Равнодушие

Глава 1

28 августа 1988 года.

Р. открыл дверь, прошел в квартиру, не разуваясь, кинул пальто на рядом стоящий стул, поставил пластинку в проигрыватель и грохнулся на диван, закинув голову назад. На часах было 4 часа дня, в Нью-Йорке можно было наблюдать золотой час. Солнце красиво заливало деревья, небоскребы и комнату Р. Он любил это время, поэтому посвящал его отдыху и наслаждению, слушал джаз и пил декаф американо.

Р. работал редактором в новостной конторе к востоку от Центрального парка. Он убеждал себя, что любит эту работу. Ему нравилось не содержание, а сама идея: быть проводником информации, невидимым архитектором смыслов. Р. ценил возможность применять на практике все, что изучал в университете – ямб от хорея он, конечно, в сводках погоды не искал, но ему льстило думать, что его литературный вкус и чутье незаметно возвышают даже самый банальный текст. Недавно Р. увидел на полке в книжном магазине около кофейни, куда он обычно ходит перед работой, книгу французского философа и писателя Альбера Камю; книга называлась “Посторонний”. Как любитель всего иностранного и противоречиво-философского, Р. купил ее и прочитал за один вечер.

Произведение, несмотря на свою короткость, зацепило ум молодого редактора. Не то чтобы оно заставило, что-то переосмыслить, скорее обратить внимание на те вещи, что казались непонятными в жизни. Р. возненавидел Мерсо, за все его равнодушие, нежелание хоть как-то изменить собственную жизнь и за позорную сдачу перед смертью.

Но чем дольше Р. лежал на диване, чем дольше в его уши попадали веселые нотки джаза, тем сильнее он начал понимать, что не просто так ненавидит Мерсо, и Камю намеренно создал своего персонажа таким, чтобы читателю было противно и он захотел устроить бунт, ведь жизнь сама по себе – это бунт против ее абсурда. Однако, если же человек симпатизировал Мерсо и сравнивал себя с ним, то, наверное, такому человеку можно просто лечь и умереть от скуки.

Эти мысли навели Р. на мысль, что он не просто так резко думает о герое произведения французского философа. Что-то было в этой злости, что-то до прочтения закрытое от сознательных глаз амбициозного юноши, который сам метил в писатели.

Глава 2

На следующий день Р., как обычно, вышел на работу, в то же время, что он выходил и всегда в 8 утра, ни минутой раньше, ни минутой позже, Р. очень нравилось круглое время, и казалось, что если он выйдет хоть на минуту позже, то день не задастся. По дороге на работу, проходя Центральный парк, он решил взять себе американо и бейгл – очень бодрящий завтрак, настраивающий молодого редактора на работу с огромным количеством репортажей с разных частей города, да не только города, но и в целом со всей страны, ведь каждый йоркерец должен знать, что в Монтане сошел снег, а в Юте опять засуха.

Прибыв на работу, Р. со всеми поздоровался и сел к себе в кресло, готовясь писать о том, о чем он писал обычно. Но к нему подошел Кристофер – глава отделения, в котором работал Р., и попросил его и его коллегу Мэттью, подойти к нему в офис. Р. был удивлен: это первый раз за все его время работы, а работал он уже год в этой компании, чтобы ему нужно было в офис к главному редактору, так еще и так рано.

Р. и Мэттью встали и последовали за Кристофером. Они шли молча, все боялись сказать хоть что-то, несмотря на обычную общительность.

– Компании нужно, чтобы вы съездили на место преступления и сделали детальное описание окружения и всего, что вы там увидите. Отнеситесь серьезно, было тяжело договориться с полицией, чтобы они нам разрешили, но уверяю, мы по горячим следам сделаем лучший репортаж и продажи наших газет должны вырасти.

Было успешно совершено покушение на семью одного очень влиятельного бизнесмена, так, что возможно мы сможем создать целую детективную историю, основанную на реальных событиях, – с некоторым воодушевлением сказал Кристофер.

Р. и Мэттью согласились: это была необычная работа, для обычных редакторов и возможность проявить себя как писателя, что казалось очень важным для Р.

Что приятно, компания сама оплатила поездку двум юношам, ведь место преступления было не близко: это был чуть ли не самый восток Лонг-Айленда, так что можно было лишь быть благодарным судьбе за предоставленную возможность бесплатно посмотреть красоты острова.

В машине Мэттью спросил Р.:

– Ты готов увидеть настоящее место преступления? А то мы все пишем и пишем, но никогда не видели, о чем пишем. Настолько ли все плохо, как мы иногда пишем? Ты главное себя в руках держи, а то помню видел, как ты вырезал описание сцены ДТП. Я понимаю это неприятно, но это наша работа и сегодня мы можем урвать такой материал, что остальные статьи померкнут.

Мэтт говорил очень быстро, практически скороговоркой, а Р. пытался себя подготовить к будущей работе. В животе стало неспокойно, но он не подал виду, просто смотрел в окно, на побережье.

Автомобиль компании плавно остановился у полицейского кордона. Восток Лонг-Айленда встретил их не обещанными "красотами", а тяжелым запахом морской соли, смешанным с чем-то металлическим и сладковатым – запахом, от которого Р. невольно сморщил нос. За особняком, скрытым высоким забором, маячили огни полицейских машин, их синие вспышки резали яркое утро, как ножницы по глянцу.

Р. и Мэтт вышли из машины и достаточно резво подошли к офицерам. Мэттью достал микрофон и попросил их рассказать, что известно об убийстве на данную минуту. В этот момент Р. решил пройтись вокруг дома и описать, что он видит, для создания резкой и нагнетающей атмосферы своего репортажа. Он увидел детские качели на дереве. На них было написано имя дочки, ныне покойного ее отца. Р. стало не по себе, он представил, как раньше отец катал свою дочь на этих качелях, сколько радости было, а теперь мертвая во всех смыслах тишина. Р. поспешил дальше, прошел вместе с офицером в дом. Но как только редактор увидел картину перед ним, он замер. То, что он увидел, не было местом преступления из репортажей, что он обычно писал. Все было наяву. Все было в красках. Все имело запах, и он видел ужасную историю. Он видел кровь на полу, на стенах, разбитая посуда и порванная одежда, а самое ужасное изуродованные люди. Он видел, как на лице жены еще остались эмоции от мучений, что она переживала в последние мгновения своей жизни. Это была не абстрактная "трагедия в Юте". Не статистика. Не строчки на экране. Это был детский плюшевый мишка, валявшийся в засохшей малиновой луже у двери в детскую. Р. как будто бы уже не мог думать ни о чем, кроме как о той боли, что пришлось пережить людям в этом доме.

Но подошел Мэтт вместе с офицерами, один из них похлопал Р. по плечу и с усмешкой спросил:

– Что малыш, первый раз на месте преступления? Ничего привыкнешь, это обычное дело, просто тела и красные очертания, скоро здесь все уберут, и ты даже не вспомнишь о том, что видел.

Р. посмотрел на офицера испуганными глазами. Он не проронил ни слова.

– Ты много успел запечатлеть? – Спросил Мэттью коллегу.

– Нет, только садик вокруг дома, здесь пока ничего, ждал тебя, – ответил Р.

– Ну тогда записывай, пока голова хорошо работает запишем все что можно, – С воодушевлением сказал Мэттью.

И он начал очень активно называть самые отвратительные слова, которые только могло представить себе ухо молодого человека. Р. затошнило, он не мог смотреть на эту ужасную картину и писать, как ни в чем не бывало, добавляя жесткие эпитеты в описании этого преступления. Он видел и чувствовал боль в этом доме, боль, которую нельзя упаковать в колонку новостей.

Через два часа они закончили. Вышли из дома и пошли к машине компании. Р. наблюдал офицеров, которые что-то обсуждали и смеялись, закусывая свою радость жирными пончиками. Мэттью рассказывал какая получится у них невероятная статья и он ждет возвращения в офис, чтобы начать уже писать.

Р. молчал, он пытался переварить, то, что он увидел. И больше всего, наверное, его беспокоило, то, что всем вокруг все равно. Они смотрят на смерть людей, на их изуродованные жестокостью тела с равнодушием. Но он не мог с собою справиться, он чувствовал боль во всем теле, ему было невыносимо.

Вернувшись в офис, Р. и Мэттью все рассказали и передали материалы Кристоферу, тот сказал, что пусть настраиваются писать небольшое расследование, фантазию он поощряет. Еще сказал готовиться, ведь как только настоящее расследование найдет следы, их вызовут снова, возможно на допрос, а может, на новое место преступления. После этих слов Кристофер даже немного посмеялся, ведь чем дольше идет расследование, тем больше саспенса можно нагнать в репортажи и тем сильнее страх от их прочтения зацепит читателей.

Новоиспеченные репортеры вернулись к своим рабочим местам, будто это был обычный день, ничем не отличающийся от других. Но Р. уже не мог смотреть ни на газеты, ни на какие трагедии, описанные в них. Он не мог переварить в своей голове увиденное. Оно слишком сильно впилось в его сознание, он будто никуда и не уезжал, а все еще стоит в доме, состоящим из крови и ужаса.

Через несколько часов Р. был свободен от работы и пошел домой. Но улица, по которой он обычно ходил стала для него необычной. Он понял, что никогда не смотрел на нее, она казалась просто обычным бетоном, окруженным стеклянными домами, но нет, улица была совершенно не такой. Она была наполнена жизнью, жизнью, которой уже нет в доме убитого бизнесмена. Тогда Р. и подумал, что равнодушие, оно лишь накапливается, сначала ты не замечаешь улицу, по которой ходишь, потом людей с кем общаешься, а так и равнодушен к своей жизни. Каждый день одинаковый, улицы одинаковые, люди и так далее по кругу. Жизнь ощущается бессмысленной.

Мысли и болезненные образы пролетали у Р. в голове снова и снова. Он зашел в Центральный парк и сел на самую ближнюю скамейку. Ноги в пол, глубокий вдох. Р. пытался бороться с тревогой, что напала на него. Нигилистические мысли были основой его личности в старшей школе, но потом на первом курсе университета, он узнал о Ницше. Больше такие глупости как мысли о бессмысленности его не волновали, ему было неважно, он был сильнее. Но сильнее чего? Только что он столкнулся лицом к лицу со смертью, ужасной и кровавой, и с еще более жестоким и леденящим кровь равнодушием.

Р. осмотрелся, парк был таким же зеленым и полным людей, как и раньше, ничего не изменилось. А ведь в каждом проходящем человеке есть своя история, свой ответ на вопрос зачем он живет. В каждом человеке есть своя трагедия. Но только не в каждом есть смелость принять жизнь и желать ее прожить, будто боль и страдания ее такая же неотъемлемая часть, как и радость.

– А может я ошибаюсь? – подумал Р. – Может все-таки есть люди, которые равнодушны от природы, которых не особо то и интересует есть ли там смысл у жизни, а все жизненные невзгоды они принимают, просто пожимая плечами. Может и есть, но я все же не такой. А раз я чувствую, я буду чувствовать. Я обречен на боль, но волен выбирать, что делать дальше.

Несмотря, на, казалось бы, очень светлые мысли, у Р. все сжималось внутри, он не знал, что с этим сделать. Никакие размышления и выводы, не помогали организму справиться со стрессом.

Р. встал и пошел быстрым шагом домой, он не знал, что будет делать дальше, однако тщетно пытался заглушить эту боль. Оставалось не ясно, отчего же так больно молодому человеку.

Придя домой, Р. быстро скинул верхнюю одежду и обувь, и пошел на кухню. Там он открыл шкафчик над раковиной, где он хранил разные масла, но посреди большой коллекции оливкового масла, стояла бутылка бурбона, виски, которое ему подарила однокурсница за помощь по учебе во время второго курса. Р. пил всего пару раз и не испытывал любви к алкоголю, но подарок очень ценил, просто как напоминание о девушке. Сегодня, он решил попробовать запить боль. Он видел это в фильмах, и искренне думал, что в дорогом алкоголе может прятаться лекарство от душевной боли. Он налил себе полстакана колы и столько же виски и попытался это выпить. Его чуть не стошнило, однако внутренне он уже отвлекся, теперь его только интересовало, как люди могут пить настолько отвратительные коктейли. Но он все же решил допить и послевкусие ему даже понравилось. Он налил себе еще один стакан, только в этот раз поменьше виски. Он прошел в комнату, смакуя маленькими глотками, новый напиток, поставил пластинку Франка Синатры и развалился на диване в гостиной. Ноты прилетали в уши, и Р. чувствовал, как мир становится дальше от него, и он тонет в мягком диване как в болоте, это было очень необычно для тревожного парня, впервые он почувствовал, что контролирует свою жизнь и только в таком расслабленном состоянии он – это он.

Выпив еще несколько стаканов виски-колы, Р. стал засыпать. Сны в эту ночь были яркие и оборванные. То за ним кто-то гнался, то ему приходилось прятаться в темных комнатах, чтобы кто-то его не увидел. Потом ему приснился убийца, который жестоко убивает семью и самого бизнесмена. Через мгновение кровь была уже на руках Р.

Молодой человек проснулся раньше обычного, голова трещала от боли, а в голове были сцены из снов. Р. всегда придавал снам большое значение, однако он и не думал, что после алкоголя сны становятся настолько яркими и пугающими. Он записал, все что видел во сне к себе в блокнот и это помогло ему немного прийти в себя после сна. Он выпил воды и сел на краю дивана. Ему было очень паршиво, тело совсем не отдохнуло, самого парня очень тошнило, и он пытался запить это все чистой водой. Но кое-что изменилось, голова стала чище, казалось, что события вчерашнего дня были непереживаемыми, но Р. сменил фокус с моральной боли на физическое недомогание и чувство контроля. Он собрался на работу, однако не знал, что будет писать и делать дальше.

Глава 3

На работе все, как всегда. Без изменений. Ничего. Он проходит к своему столу, собирает листы с материалом и включает компьютер. Собирается с мыслями и начинает писать. Сначала просто описывает, все что помнит, все что сам видел. Потом останавливается. Он хочет, что-то добавить от себя, добавить в эту историю немного эмоций, чтобы каждый читатель, мог почувствовать боль, которую испытали люди в этом доме. Р. это ценил больше всего в работе редактором. Будто хорошо подобранное слово излечивает раны души лучше, чем любое лекарство. Он писал, писал и писал. Но взглянув, на текст, его чуть не вырвало на клавиатуру. Текст был отвратителен, он выглядел как случайно выбранные слова для описания чего-то плохого. Это не выглядело как реальная боль, а скорее мысли убитого плохой оценкой подростка, что хочет показать всем, какой он особенный. Текст ни капли не резонировал с тем, что думал Р., слова выглядели неестественно и сам молодой редактор не мог понять, как так вышло, всегда же он мог подобрать слово, которое будто ключ, идеально подходило к замку сердца читателя, но то, что он сейчас написал, было настолько ужасно, что даже он сам не мог смотреть на свой текст дольше нескольких секунд.

Р. все стер. Сидел и смотрел на мигающую палку в начале печатной строки.

К нему подошел Мэттью. Тот сказал, что написал уже предварительную статью и он может не волноваться на этот счет, он может ее прочесть у него в офисе, если, конечно, этого хочет. Р. немного заступорился, но все же решил посмотреть, что написал его коллега. На удивление, он не описывал события как психопат, которым он его представлял вчера. Он написал сухую сводку фактов и немного слов для создания саспенса, ведь “жестокий убийца, маньяк” еще не найден и гуляет на свободе по Нью-Йорку.

Р. вернулся к себе за стол. Он решил, что сегодня просто отредактирует отправленные ему статьи на разные нейтральные темы, чтобы немного отвлечься и не думать о его основном деле.

Рабочий день закончился достаточно быстро и Р. двинулся домой, он решил не заходить в Центральный парк как обычно, а сразу пойти домой. Однако по дороге решил зайти в супермаркет. В магазине он взял холодного пива и начос. Это был необычный набор, но Р. хотел еще раз ощутить то, что было вчера, он хочет контролировать то, что он чувствует. Дома он разлегся на диване и стал потягивать Budweiser и заедать его Doritos. Через время его начинает опять тошнить и он решает попить воды и ложится спать.

Наутро, Р. уже не чувствовал себя так плохо как вчера, но голова казалась мутной. Он снова идет на работу. На работе, он опять занимается тем, что подравнивает колонки и исправляет грамматические ошибки молодых поэтов, что без конца шлют свои стихи в редакцию. Дни становятся очень спокойными и монотонными для Р. Ему это нравится, он чувствует, что мир стал понятным и не таким резким как раньше.

Коллеги позвали Р. сходить с ними в бар, отпраздновать пятницу. Тот немного подумал и согласился. В баре все обсуждали рабочий день, Р. просто сидел, ему было нечего обсуждать, и он просто слушал, что говорят другие. Сначала принесли пиво, он его выпил вместе с остальными. Развеселев, Р. подключился к обсуждению всего на свете вместе с коллегами. Потом принесли шоты и закуски. Р. пил на спор, на брудершафт и просто без остановки, ему нравилось, как попсовая музыка заливает его уши, а разговоры с коллегами становятся самыми интересными рассказами, что он слышал в своей жизни.

После бара, он все-таки отбивается от коллег и идет в припрыжку домой. Он не помнит, какую жизнь он вел до этого, сейчас его интересует только, почему лужи не такие глубокие какими они кажутся со стороны, и прыгнув в очередную лужу, он испачкал себе окончательно костюм и туфли.

– Ну и что! Куплю потом новые туфли, как у тех копов с Лонг-Айленда! – Крикнул на весь проспект Р.

Он пришел домой, разделся и уснул сладким сном, в самой мягкой кровати.

Утром, он заметил, что совсем перестал следить за собой, лицо кажется убитым, хуже, чем у трупов, что он видел в том доме. Но желания бриться и привести себя в порядок не было. Р. нехотя помылся и сел завтракать. Он и не заметил, как вместо к яичнице, он взял Budweiser, такой же освежающий, поэтому он принял это как способ развеселить себя в начале дня. На субботу Р. планировал сходить на представление джазовой музыки в 5 часов, а пока до этого времени он решил, что будет писать. Он взял в руки блокнот и ручку и сел за стол. Он просидел так минут десять, не найдя ни одного слова, чтобы начать писать, голова его была пуста, как и лист перед ним. Р. включил радио, чтобы как-то расшевелиться. Теперь он сидел под попсу с пустым блокнотом за столом, ничего не изменилось. Он решил добавить немного искры и налил себе бурбон с , он назвал этот коктейль “лекарством от скуки”. Вот наконец мысли стали приходить к нему в голову, и он стал писать, и писать с такой страстью, что казалось стены сотрясаются от движений его руки по листу бумаги. Не читая, что он написал, Р. оделся, чтобы успеть на концерт, выскочил на улицу и сел в такси. Прибыл на место он вовремя.

– Талант всегда быть пунктуальным не пропьешь, – подумал Р. Он занял место и стал ждать начала.

Все начинают хлопать. Р. просыпается, он проспал весь концерт, уснул до его начала, пропустил абсолютно все. Р. нервно начинает хлопать и чувствовать невероятную тревогу, как он мог проспать то, что так сильно любит.

Р. забирает жакет в гардеробе и расстроенный идет домой. Он не понимает, как он мог допустить такое, как он мог уснуть. Погруженный в свои мысли Р. подходит к краю тротуара и его обливает быстро проезжающая машина. Еще один костюм молодого человека был испорчен, как и туфли, не отмытые со вчерашнего похода в бар.

Р. пришел домой опустошенный и расстроенный.

Ставит пластинку в проигрыватель.

– Хотя бы дома, могу насладиться музыкой, – сказал пустой комнате Р.

Он снял мокрую одежду и лег на диван, смотрел в потолок и думал, вспоминал время в университете. Полный амбиций он хотел стать писателем как Эдгар Аллан По или Джек Лондон, но у него никогда не получалось придумать оригинальный сюжет, он мог лишь пересказать красивыми словами чужую историю, поэтому он и пошел работать редактором в новостное агентство. Как бы он не старался писать, дальше одной главы он продвинуться не мог, он чувствовал себя ничтожно бесталанным, хоть и отличал ямб от хорея и знал все литературные приемы. Р. все же решил посмотреть, что он написал в блокноте.

«Девочка на качелях смеётся. Её зовут Алиса. Она не знает, что папа не придёт. Но её медведь уже мокнет в луже.

Лужи – это рты, которые глотают луну. А я – перо, которое пишет кровью, но чернила закончились вчера. Джесс, если ты меня помнишь, верни мою собаку».

Р. откинулся на диване. Он глубоко вздохнул и сначала просто смотрел в блокнот, а потом вперед на стену. В голове кружили мысли, он вспоминал начало учебы в университете, выпуск, а потом первые дни работы в новостной конторе. Он чувствовал зияющую пустоту внутри. За эти несколько дней он начал путь саморазрушения. Саморазрушения из страха стать таким же равнодушным как Мерсо, как офицеры, как коллеги. По крайней мере такими их видел Р. Он всегда стремился стать хорошим писателем, он хотел, чтобы его слова доходили до самой глубокой части человеческой души. Наверное, он не столько хотел быть писателем, сколько хорошим человеком, который хочет помочь людям прожить жизнь с максимальным удовольствием.

– Какой же я наивный идиот. «Хороший человек». «Помочь людям». Звучит как слоган из дешевой рекламы. Ты просто испугался, что твое хрупкое мироощущение не выдерживает столкновения с реальностью, и решил, что все вокруг – роботы. Так проще. Конечно, они не роботы. Они просто по-другому сходят с ума. Тот офицер не беспокоился о тебе. Он беспокоился о порядке на месте преступления. О том, чтобы очередной впечатлительный репортер не упал в обморок им под ноги. Его долг – сохранять спокойствие, а не быть твоим духовным наставником. Но в этом и есть ужас, да? Не в том, что они бесчувственны, а в том, что их чувства давно перемололи в мелкий, серый порошок рутины. И мой святой ужас для них – всего лишь вторник. – Думал про себя Р.

Ком подкатил к горлу – горячий, плотный, как будто его пытались вырвать наружу. Р. сглотнул, но ком не исчез, а застрял ниже, где-то в груди, превратившись в тяжелый камень. Он повалился на диван, закрыл глаза и увидел себя со стороны: человек в мятой рубашке, с пустым стаканом в руке, который осуждает весь мир за равнодушие, а сам не может написать ни одной честной строки. Он не придумал ничего лучше, как встать и налить себе целый стакан бурбона, подаренной ему Джесс, которую он невольно вспомнил, когда писал мысли в блокнот. Залив быстро в рот горький напиток, он его с трудом проглотил, что кажется ком ушел вместе с виски к нему в желудок. Р. опирался на кухонный стол и смотрел в окно. Из окна не было ничего видно кроме отражения луны в окнах соседнего дома.

– Какой паршивый вид, отвратительный кирпичный дом, зачем мне видеть, чем занимаются соседи, – сказал, сжимая зубы Р. в пустоту собственной кухни.

Он налил еще один стакан обжигающего напитка, но выпил его он неспеша, стараясь почувствовать каждый глоток.

Р. пошел обратно в гостиную, сел за письменный столик, взял блокнот, ручку и стал писать.

Он писал исповедь.

“ Я судил их за равнодушие. Я презирал Мерсо. Но Мерсо хотя бы был честен в своем равнодушии, он так жил и никогда не врал. А я? Я лишь притворяюсь, что борюсь, что бунтую, что чувствую, а на деле создаю дешевую драму, заливаюсь алкоголем и чувствую себя абсолютно ничтожно.

Я не По, Я не Лондон, не потому что я хуже, а потому что я не могу признать себя настоящего и не могу принять реальность вокруг себя. Я боюсь быть равнодушным, но мне все равно на чувства других людей, что я обезличил.

Когда я писал о том доме, о крови на полу, о девочке, которая больше не покачается на качелях – я думал не о них. Я думал о том, как бы сделать текст «глубоким». Как бы заставить читателя рыдать. Как бы доказать, что я не такой, как эти копы с их пончиками и шутками. Но разве это не то же самое? Я использовал их смерть, как использовал бы декорации для пьесы. Разница лишь в том, что я притворялся, будто мне больно.

А потом был алкоголь. Грязный, липкий, обжигающий. Я пил не чтобы забыть – я пил, чтобы чувствовать себя героем. «Вот он, страдающий художник, который не может вынести ужасов мира!» Какая ложь. На самом деле, я боялся. Боялся, что если перестану пить, то окажусь пустым. Что под всем этим – ничего нет. Ни боли, ни гнева, ни даже того равнодушия, которое я так ненавидел. Просто... тишина.

Я хотел быть писателем, который меняет людей. Но единственное, что я изменил – это себя. И то – в карикатуру. В пародию на того, кем мечтал стать. Теперь, когда я смотрю в зеркало, я вижу лицо, которое мне не принадлежит. Глаза, которые избегают контакта. Улыбку, которая кривится, будто просит прощения за свое существование.

Может, я и не Мерсо. Мерсо не испытывал стыда. А я? Я тону в нем. Каждый день. Каждый час. Он заполняет меня, как бурбон заполняет стакан – до краёв, до тошноты, до потери себя.

И теперь этот блокнот – моя последняя попытка быть честным. Хотя... кто знает?”

Руки Р. задрожали. Он и не мог подумать, что такие слова могу вылиться из него на бумагу. Тело горело, кровь прильнула к голове, ему стало стыдно за все, он испытал вину перед всем человечеством. Казалось, что, соврав себе, он невольно врал всем вокруг.

“Самозванец. Вот кто я. Не писатель, не посторонний, не хороший человек, а самозванец. Я обманывал своих читателей, выдумывал истории, менял слова, придумывал броские заголовки и врал себе, что я хороший писатель. Писатель без единого произведения, только диплом и переписанный чужой текст, я не писатель, я пишущая машинка” – этими строчками он закончил свою исповедь. Тело стало ватным, ручка стала казаться неподъемно тяжелой, Р. клонило в сон. Он встал из-за стола, и не раздеваясь, лег на кровать. На глазах Р. появились капли слез. Он уснул.

Глава 4

9:50. За окном бушевала метель, и даже в девять утра казалось, что ночь не кончалась. Р. заходит в большую лекционную аудиторию. Он находит глазами Джесс, поднимается и садится к ней за стол. Преподавателя не было, и кафедра пустовала. На доске было написано: “liaR”

– Профессор, как всегда, опаздывает, могла бы успеть зайти за кофе, – сказала Джесс, не поворачиваясь к Р. лицом.

– Да, он всегда в своем репертуаре, но мы можем гордиться тем, что всегда пунктуальны, ведь кто вовремя придет, тому Бог подает, так ведь говорится? – с глупой улыбкой сказал Р.

Дверь распахнулась, в нее быстрым тяжелым шагом зашел мужчина в очень изношенном шерстяном костюме. Взгляд был очень уставшим, а лицо измученным. От него несло дешевой выпивкой и пылью. Но Р. не мог вспомнить, что это за профессор, этот человек никогда не преподавал ему.

Но всмотревшись в глаза, Р. понял, что это он сам.

Профессор достал желтый лист бумаги и начал слово в слово цитировать исповедь, которую Р. написал перед сном.

Все смотрели на юношу, пока профессор зачитывал слова. Р. стало стыдно. Он покраснел. Но студенты аудитории стали громко хлопать, а профессор на доске дописал: “pecu…”.

Р. проснулся. Руки его сильно сжались, но тревоги не было. На кончиках его пальцев были чернила, во рту привкус мела. Комната была необыкновенно пустой. Ее заливал слабый фонарный свет. Все тело болело, спина еле сгибалась, а локти дрожали. Но Р. чувствовал легкость, он чувствовал, что теперь он может что-то изменить. Он закрыл глаза, зная, что утром всё начнётся заново. Но на этот раз – иначе.

Утром, Р. не спешил вставать с кровати, было воскресенье, планов не было, а значит некуда было торопиться. Р. думал, старался структурировать поток мыслей и воспоминаний, что так и рвались к нему. Прошла всего неделя, а по ощущениям намного больше. Р. вел очень спокойную жизнь, и поездка на Лонг-Айленд очень сильно на него повлияла. Р. в голову пробралась очень интересная мысль. Он встал с кровати воодушевленный, умылся, не завтракая, собрался и вылетел из квартиры. С собой Р. взял “Постороннего”, блокнот, ручку и сумку. Р. быстро шел в сторону вокзала. На вокзале он купил билет до Трой Хиллз, штат Нью-Джерси, там, в окрестностях находился дом, в котором он вырос. Он захотел навестить своих родителей. В вагоне он взахлеб перечитывал историю Мерсо, подчеркивая вещи, которые ему нравились и не нравились в этом французе, а также его мысли и реакция на разные события. Р. полагал, что ошибается, что рано он судил человека и великий философ, создал своего героя даже в таком маленьком рассказе очень многогранным.

И его предположение оказалось верным. Мерсо не равнодушный психопат, каким его представили на суде и сам представлял Р. Он открыл блокнот и стал писать: “Мерсо человек, который отказывается играть по правилам. Ни по чужим, ни по своим, в принципе по правилам. Он не плачет на похоронах матери, не потому что равнодушен к ней, а потому что ему просто не хочется плакать, и он не планирует подобать остальным, которые возможно выдавливают из себя слезы, чтобы не выделяться. Он не врет Мари, что любит ее, он абсолютно честен и раз Мари это устраивает и его тоже, то зачем что-то менять? Зачем играть по правилам классической романтики, если ее просто нет? Мерсо не бездушный, как раз наоборот, он проявляет чувства, когда чувствует, а когда ничего нет, то зачем притворяться?”

С таким воодушевлением Р. это писал, что чуть не пропустил свою остановку, и поставив точку, скорее походящую на огромный минус, он вылетел из поезда и пошел в сторону своего старого дома.

Р. шел неспеша, разглядывая невероятно большие и красивые деревья, старался слушать щебетание птиц, которое то и дело перебивал городской шум. Все было таким родным, он очень давно не был в этих краях, как окончил университет сразу устремился осуществить мечту переехать в Нью-Йорк, поэтому с родителями он не виделся порядка трех лет, однако регулярно раз в месяц созванивался, хоть говорить было особо не о чем.

Вот он подошел к знакомому крыльцу и позвонил в дверь. Сначала ему никто не открыл, он простоял еще несколько минут и позвонил еще раз. Дверь неспешно открылась и его встретила мама, явно не ожидавшая увидеть своего сына. На глазах читалась радость, Р. подошел и приобнял маму, а затем молча вошел внутрь. Она начала его расспрашивать о жизни и зачем он приехал, Р. не хотел делиться подробностями минувшей недели и просто сказал:

– Работа как работа, что там буковки подправляю, запятые расставляю, убираю повторы, да стараюсь читать много, сам что-то понемногу пишу, потом как-нибудь тебе покажу.

– Это хорошо, главное, чтобы тебе нравилось и денег приносило достаточно, ты не голодаешь? – Поинтересовалась мама. – Не хочешь пообедать со мной и папой, я приготовила шепардс пай.

– С радостью, – с улыбкой сказал Р. – Только я бы хотел посмотреть свои тетради с конспектами и другие вещи в комнате и гараже, хорошо? Как найду, что хочу приду ко столу.

И Р. пошел к своей комнате, родители решили ее не трогать, вдруг Р. захочет вернуться, да и вспоминать сына приятнее, ничего не меняется, время в комнате застыло.

Пройдя в комнату, Р. подошел к своему столу, на нем лежала стопка книг, множество тетрадей и листков с рисунками. Он стал разбирать и искать свои конспекты по английскому языку, американской и английской литературе, анализы текста и всему тому подобные вещи, которым обучают всех, кто встал на академический путь филолога-литературоведа. Образовалась достаточная стопка тетрадей, полностью исписанных детальными конспектами лекций, а иногда странными рисунками Р., которые он рисовал машинально пока слушал лектора. Р. с удовольствием перечитывал конспекты, вспоминал, как пытался успеть за преподавателем, который казалось вещал для себя. Он перечитывал разборы произведений и какие приемы там использовались, а дальше он заметил, что и сам писал сочинения используя эти приемы. Р. посмеялся, какие все-таки смешные вещи он писал, пытаясь выделиться среди остальных. “Философский смысл комиксов о Железном человеке” или “Влияние жаркого климата на писателей с юга страны, на примере Харпера Ли”. Это все забавляло Р., но стоит отметить, что писал он очень хорошо и на всех сочинениях виднелась большая красная буква “А”.

Дальше Р. стал смотреть, какая литература у него завалялась. Он нашел много классики американской литературы.

– О, “Мартин Иден”, ты точно отправляешься со мной в Нью-Йорк, – подумал Р., когда увидел книгу, из-за которой он и решил поступать в литературный университет.

Еще примерно час, он копался в тетрадках и книжках, вспоминал университетские годы. Р. сел по середине комнаты и посмотрел в окно. На него падали слабые лучи солнца, еле проходившие через листья деревьев напротив. Как было хорошо! Он достал блокнот и стал описывать, что видит и что чувствует.

“Окно. Окно моей комнаты, как же много оно для меня значит. Через него я вижу окружающий меня мир, пейзаж никак не изменился за годы, но он этим и прекрасен. Не очень высокий клен. Как же прекрасны его листы! Этот клен прошел со мной через года, каждый сезон он адаптируется к новой погоде, а я всегда смотрю на него из теплой комнаты. Солнечные лучи пробиваются через его листья и заливают всю комнату. Свет неяркий, желто-белый, и такой…такой родной? Кажется, будто свет напоминает мне о детстве, когда я совсем маленький играл в игрушки, и солнце подыгрывало мне, красиво отражаясь в стеклышках машинок.”

Р. собрал все, что ему приглянулось и положил в рюкзак. Потом он пошел обедать со своими родителями. На кухне, мама и папа уже сидели, пили чай и о чем-то разговаривали. Р. отрезал себе кусок пирога, налил чаю и стал медленно есть, слушая, о чем говорят его родители. Они обсуждали налоговый вопрос. Через несколько минут, родители к своему мальчику, и папа спросил:

– Как тебе в Нью-Йорке, сынок? Не устал от суматохи большого города?

– Да нет, – ответил Р. – Знаешь, со временем привыкаешь к шуму и спешке, да и сам становишься суетливым, все время куда-то торопишься, и только у себя дома можно наконец перестать куда-то бежать и просто насладиться музыкой, в Нью-Йорке очень любят джаз! – С радостью сказал Р.

И вот они стали обсуждать все подряд, ведь Р. давно хорошо не общался с родителями и как оказалось сильно соскучился, и они тоже. Они много смеялись, спорили, в общем хорошо проводили время. Через пару часов Р. собрался, ему нужно было ехать обратно в город. Родители с тоской стояли у двери и смотрели как их сын неторопливо идет на выход из их райончика. Он шел и думал, улыбка на его лице не спадала. Р. решил звонить своим родителям чаще, не отчитаться, как он считал раньше, а просто хорошо поговорить, вспомнить голос матери и послушать отцовские шутки, так ему этого не хватало в его обычной жизни.

Глава 5

В 7 утра Р. позвонил Кристоферу и сказал, что поедет брать интервью у следователей и полицейских, которые ведут дело. Кристофер был приятно удивлен такому решению от Р. и дал ему добро.

Р. сел в такси и отправился в сторону полицейского департамента. В машине он готовил себя к будущему разговору со стражами порядка. В голове были воспоминания из детства: Фильмы, где полицейские убивают преступников и героически спасают людей, но Р, никогда не понимал, что хорошего в этой жестокости, в оправданных убийствах, почему просто не арестовать? Дрожь пробежала по телу молодого человека, он всегда убегал, когда другие мальчики начинали обсуждать новый блокбастер, где у всех вылетают кишки. Но теперь ему нужно быть сильнее, он должен с ними поговорить, хотя бы просто послушать, что они скажут, не из-за желания жестокости же они пошли на службу.

– О чем я вообще их спрошу? – Подумал Р.

Но тут такси затормозило, и таксист с ярким южным акцентом сказал:

– Хэй, fella, приехали! У тебя все хорошо? В полицию? Так рано?

– Все хорошо, не переживайте, – Немного дрожа, но с улыбкой сказал Р. – Спасибо, доброго дня!

Р. стоял у входа, смотрел на огромное стеклянное здание, в котором кипела работа. Он так и не придумал, что будет спрашивать, поэтому решил действовать интуитивно. Пройдя внутрь здания, Р. стал искать информационную стойку. Он осматривался вокруг себя. Вокруг кипела жизнь. Люди в синих и черных рубашках суетливо ходили, переносили документы, пили кофе, разговаривали, но никогда не стояли без дела. В этой суете он заметил постовую, где сидела девушка в голубой рубашке с галстуком, и он решил спросить ее.

– Добрый день, я Р. из новостного агентства New York Daily Post, я бы хотел провести интервью с офицерами, что ведут дело по убийству на Лонг-Айленде. Офицер Бейкер и детектив Хэмилтон, насколько я помню.

– Да, одну секунду. Вообще обычно такое не очень приветствуется до конца дела, но насколько я помню, вам предоставили особую роль в обозрении этого дела, поэтому проблем быть не должно. Я свяжусь с главным по их отделу, если они свободны, то вам разрешат с ними поговорить. А пока можете присесть справа от стойки у автомата с кофе, я вас подзову.

– Хорошо, понял, спасибо, буду ждать.

И Р. сел на мягкий диванчик около автомата. Сердце бешено билось, а кончики пальцев стали неметь, скоро он должен был встретиться с полицейскими и разговаривать с ними о происшествии. Он вдавил ноги в пол и сделал глубокий вдох. Организм стал понемногу успокаиваться, но в животе был целый рой пчел, который заставлял правую ногу Р. подергиваться.

Р. достал блокнот и решил начать писать вопросы.

“1) На какой стадии сейчас идет расследование?

2) Как думаете, вы скоро поймаете убийцу?

3) …”

Р. стал все быстро и нервно зачеркивать.

– Как это банально, как это неинтересно, зачем мне вмешиваться в их работу, у них и так должно быть все под контролем, – нервно думал Р.

Девушка с информбюро подозвала Р. и сказала:

– Мистер Р., можете проходить в кабинет 41F, на 4-ом этаже, лифт находится по вашу левую руку, всего доброго.

– Спасибо, всего хорошего, – ответил Р. и пошел к лифту.

Он поднялся на этаж, прошел к кабинету. Дверь была стеклянная, поэтому он решил не стучаться, а просто войти внутрь.

– Добрый день, извините за беспокойство, я Р., репортер из New York Daily Post, хотел бы вас немного поспрашивать.

– А, да, конечно, проходи, у нас сейчас все равно работы нет, - ответил офицер. Р. его видел впервые, но он узнал лица рядом с ним, там был и детектив Хэмилтон, и офицер Бейкер.

К Р. накатил ком к горлу, и он не мог произнести ни слова, офицеры смотрели на него и ждали, пока молодой человек произнесет хоть слово.

Р. сильно выдохнул и наконец сказал.

– Возможно, вы помните меня с места преступления. Я очень ярко воспринял увиденное и хотел бы вас поспрашивать, чтобы побороть этот страх, вы не против? – Сказал уже спокойно Р., но в его словах была доля лукавства, его интересовало не желание победить свою чувствительность, а понять офицеров и почему им все равно, но признаться он в этом боялся. Он боялся, что его искренность встретят тем же равнодушием, что и на месте преступления.

– Да, конечно, спрашивай что угодно, в рамках уголовного кодекса, конечно, – сказал, посмеявшись, Бейкер.

– В общем, офицер, я бы хотел спросить вас, а почему вы решили стать полицейским вообще? Вам нравится жестокость?

Бейкер, изменился в лице, он не ожидал такого вопроса, но потом спокойно ответил:

– Наоборот, я ненавижу жестокость. Я, goddammit, ненавижу жестокость! Я пошел сюда, чтобы пытаться побороть ее. Я хотел стать полицейским еще с детства, я вырос в неблагоприятном районе в Бронксе и мне хотелось нести справедливость.

– Понятно… – ответил Р., его одолел стыд, зачем он так нагло спросил офицера.

– Ну…Еще я смотрел в детстве фильмы про полицейских. Мне они казались очень крутыми, и я хотел быть как они. Я не знал во что это выльется, но я определенно чувствую свою причастность, хотя у меня не всегда удается помочь.

– А что насчет сцен убийств, вы так холодно отреагировали тогда и сделали упрек в мою сторону.

– Понимаешь, по-другому никак. Когда я только закончил академию и получил свое первое дело, я… – офицер будто подавился словом и замолчал.

Р. молча смотрел на него и ждал, когда же тот продолжит.

– В общем парень, у нас тут что, психологический сеанс, – рассмеялся Бейкер, но никто не отреагировал.

Р. понял, что тот скрывает что-то, что-то, что ему очень больно вспоминать. Р. не знал, что делать дальше, пытаться расспросить или отпустить бедного офицера. Тут в дело вмешался детектив Хэмилтон.

– Что ж... – Хэмилтон медленно повернулся к Р., его голос был низким, монотонным, словно скрип несмазанной двери. – Дела. Одно за другим. Ты едешь. Смотришь. Вроде бы люди... а уже нет. Просто... объекты. Со временем все они на одно лицо. И те, кого достали из шкафа, и те, кто их туда запихнул.

Он помолчал, уставившись в стену где-то за спиной Р.

– А мотивы? Один и тот же бред. Жажда, злоба, скука. Люди просто сами по себе жестоки, не все, большинство, во всяком случае. Из того, что я видел.

Он безучастно махнул рукой в сторону стопки папок.

– Моя задача? Осмотреть. Зафиксировать. Заполнить бумаги. Криминалисты приносят улики. Мы собираем паззл. Находим того, кто решил, что чужая жизнь стоит пачки денег, или порции дряни, или просто плохого настроения. – Его голос окончательно оборвался, став тише и безразличнее. – Цикл. Бесконечный. Я уже даже не помню, когда это... надоело. Просто... фон. Как шум от кондиционера.

В его глазах не было ни злобы, ни сожаления – только плоская, выцветшая пустота. Словно он рассказывал не о человеческих жизнях, а о процессе сортировки макулатуры, который длится уже вечность.

Р. был удивлен, он не ожидал такого ответа. Он чувствовал пустоту, идущую от детектива. Сам детектив был средних лет, голубоглазый, высокий человек, одетый с иголочки, но только сейчас Р. заметил, что в этих голубых глазах есть только пустота. Ему было в тягость заниматься этим, он стал равнодушным уже от опыта, может когда-то, смолоду, он был как офицер Бейкер, который пытался помочь людям, чтобы справедливость победила. Но он устал, и жестокость уже стала частью его жизни, он перестал в ней что-то видеть. Р. понял, что их холодность следствие долгой, изнурительной работы, это профессионализм, они такие же, как и все другие люди, но они вынуждены хранить все при себе иначе они сломаются и не смогут работать, но каждый это освоил по-своему. Бейкер через свои идеалы, а Хэмилтон через опыт и повторяющийся сценарий. На душе стало совсем тяжко и в кабинете повисла гробовая тишина, все смотрели друг на друга, а Р. перестал писать.

Тут Бейкер встал и сказал:

– Пойдемте возьмем кофе и пончиков, а то без вкусненького морока делами заниматься.

– Да, давай, – ответил ему Хэмилтон и посмотрел на Р., невербально подзывая его пойти с ними, но Р. отказался.

– Ладно, я поеду к себе в офис, буду обрабатывать материалы, вы не против, если что-то из ваших слов я опубликую?

– Да, но без имен, – ответил ему Бейкер.

– Хорошо, тогда доброго вам дня, – сказал Р., накинул тренч и вышел из кабинета.

Р. тяжело вздохнул и пошел к лифту, а там на выход.

Он решил пойти до офиса пешком, хотя было не близко. Р. размышлял о статье, что он будет сейчас писать. “Человечность в бесчеловечной среде”, “Вынужденная жестокость и хладнокровие” или “Профессиональное равнодушие”. Эти заголовки мелькали у Р. в голове, он хотел написать статью, в которой бы рассказал, как тяжело полицейским, которые каждый день сталкиваются с нечеловеческими картинами ужаса, и как они с этим борются. Р. хотел показать чувственность тех, в котором, казалось, не осталось эмоций, только несмешные шутки и желание есть сладкое.

Р. уже почти бежал до своего офиса, ему нужно было преодолеть расстояние в десяток кварталов. Глаза его горели, бетонная стена из обид и непонимания упала, Р. хотел писать, ему было о чем писать. Его облила быстро проезжающая машина, испортив ему тренч, но Р. было уже все равно, тренч можно отмыть, а вот потерять идею – это куда большая проблема. Единственное, что заставляло Р. беспокоится был Кристофер, он не знал, как тот может отреагировать на его интервью, он ничего не узнал про расследование, про убийцу или что-то подобное.

Р. добежал до своего офиса, поднялся на этаж, сбросил мокрый тренч и стал писать. Он писал быстро, почти не задумываясь, иногда поглядывая в блокнот, в котором он написал слова офицеров и некоторые свои мысли. Р. не подбирал слова, они сами выходили из него и так складно, что Р. стал писать с еще большим воодушевлением.

“Мы приходим на место, где остановилась жизнь. Видим кровь, разбросанные вещи, игрушки в лужах. Мы пишем о «зверском убийстве», «хладнокровном маньяке», «шокирующих подробностях». Мы продаем вам ужас, упакованный в колонки газет. А потом уезжаем. Нам нет дела до тех, кто остается. Кто должен прийти на это место завтра, послезавтра, через месяц.

Я был одним из вас. Я ненавидел их равнодушие. Их шутки над телом. Их пончики в машине с мигалками. Я думал, что они – монстры, которые привыкли к смерти.

Я ошибался.

Есть два вида брони. Одна – из идеализма. Тот, кто пришел в эту работу, чтобы бороться со злом, которое видел в детстве. Он носит свою веру в справедливость как каменный панцирь. Он верит, что его работа имеет смысл. Он еще может замолчать посреди фразы, потому что за ней – дыра, в которую страшно смотреть.

Вторая броня – из пепла. Ее носят те, кто слишком долго смотрел в эту дыру. Для них смерть – это не трагедия. Это – дело. Работа. Бесконечный поток одинаковых сцен с одинаковыми людьми, совершающими одни и те же ошибки по одним и тем же низменным причинам. Они не шутят над смертью. Они шутят над абсурдом, который иначе невозможно пережить. Их равнодушие – это профессиональный навык. Как у хирурга – не падать в обморок при виде крови. Иначе сломаешься. Иначе не сможешь делать свою работу, которая кому-то все-таки нужна.

Их жестокость – не в том, что они едят пончики. Их жестокость в том, что они вынуждены выбирать: либо съесть этот пончик, сохранив хоть каплю нормальности, либо сойти с ума от осознания того, что зло – банально, привычно и бесконечно.

Мы требуем от них быть героями. Но мы не хотим знать, какую цену платит человек за то, чтобы день за днем быть тенью на месте чужой трагедии. Мы хотим, чтобы они ловили злодеев, но, чтобы при этом сохраняли хрупкость и чувствительность. Это невозможно.

Они не бесчувственные роботы. Они – живые люди, которые добровольно согласились стать стеной между нами и хаосом. И их главная жертва – не риск для жизни, а их собственное человеческое нутро, которое они вынуждены замораживать, чтобы мы могли спокойно пить утренний кофе, читая про «зверское убийство».

Я не узнал ничего о деле. Но я узнал все о цене, которую платят те, кто его ведет.”

Р. напечатал статью и отнес ее Кристоферу на одобрение.

– Что ж… Очень неожиданно было увидеть это от тебя сегодня. Я ничего не имею против самой идеи, которую ты хочешь преподнести, но тебе не кажется, что это слишком сухо и как бы ни о чем? Читатель не готов в сводке новостей увидеть психологический разбор, все и так в курсе про полицейский долг, да многие не до конца осознают, насколько это тяжело, ведь сами никогда с этим не сталкивались, но все же ничем ты меня, к сожалению, не удивил, – Сказал спокойно Кристофер Р.

– Понял, сэр… – тихо протянул в ответ Р. – Может, я тогда перепишу, и мы сможем вставить это в окончание новостного блока по расследованию?

– Да, это неплохая идея, но сделай текст покороче, и меньше сильных эпитетов, ты не роман пишешь, а статью в газету, ты бы сам стал такое читать в метро?

– Вы правы, хорошо, пойду перепишу. – Сказал Р. и медленно вышел из кабинета своего руководителя.

Р. сел за свой компьютер, открыл файл и стал думать, как ему его отредактировать. Он не хотел его менять, он казался ему слишком искренним, это был его текст. Текст не для публикации.

Р. посмотрел на распечатанную статью, быстро пробежался по ней глазами, поставил дату и расписался. Он положил ее к себе в стол, где уже лежал блокнот. Блокнот с исповедью.

Р. решил не редактировать статью, он просто ее удалил. Он начал писать абзац про украденный велосипед в Куинсе. Пальцы его стучали быстро по клавиатуре. За окном начало темнеть, зажглись уличные фонари. Блеклые, безжизненные и вечные.