Рассвет. Закат.

Рассвет. Закат.

Рассвет. Закат.

I

Девятова Алла родилась в 1932 году, в Курске. Отец её был военным, мать работала на швейной мастерской. Сразу после войны все они и младшая Нина переехали в Градный. Там Алла вышла замуж за механика Ивана, родила дочь Надежду. После ранней смерти мужа работала кладовщиком и растила Надю одна. Повзрослев, дочь ушла из дома и запила. На тридцать первом году её жизни родился Серёжка. Ещё через восемь месяцев она и Серёжкин отец уехали и больше никогда не вернулись. В том же году Нина с мужем Андреем получили квартиру неподалёку. С соседями Галей и Виктором завязалась у них крепкая дружба. Две дочери, Ольга и Наталья, рано принесли внуков – старшего Шурика, а потом и младшего Никитку. Серёжка и Шурик были погодки, росли вместе. Шурик окончил техникум по специальности сантехника и женился. Серёжка, вернувшись из армии, остался дома, и жизнь наступила обыденная, ровная и спокойная. Так прошло три года. Алле шёл восьмой десяток, ему двадцать второй год.

Тогда стал он часто пропадать из дому, а однажды уехал. Уехал, не объясняясь, но она отчего-то определенно знала, что навсегда. Поначалу боль о том не давала уснуть ей в самую тихую ночь, после вдруг сама собой переросла в слабую гнетущую тоску, от которой казалось, будто вишнёвая кость застряла глубоко в горле, а сердце отяжелили свинцом. А затем, спустя ещё месяцы, она превратилась в обыкновенную данность, и если бы кто-нибудь спросил её тогда о внуке, она бы ровно сказала: «Уехал. Больше уж не вернётся». Тогда же сотворились над ней ей самой неприметные перемены. Она так же, как прежде, подолгу глядела на заходящее солнце, только теперь о нём отчего-то не было сожаления. Встречала ясный рассвет – и не было радости. Хотя в самом движении солнца будто появилось что-то занимательное для неё, такое, как полёт птицы или падение отмершего осеннего листа. Изо дня в день она глядела на солнце, но больше не знала, зачем поднимается оно, за какой целью в лучах его рождается день. Для неё цель эта была исчерпана. Зато она знала твёрдо: умирает он оттого, что пришло время.

II

- На вот, погляди, про парад пишут… - Нина протянула ей свежую раскрытую газету.

- Нет, это всё не то… - она сложила газету и заткнула под локоть, - Ты лучше погляди, как распускаются листья… Видишь клён? Только неделю назад листочки маленькие такие были, а теперь уже вот… Совсем раскрылись…

- Да что это с тобой? Не видишь ты что ли в мире ничего, кроме своего окна?

Она удивлённо подняла глаза, какая-то мысль на момент поразила её. После снова растворилась там, за окном, среди листьев. «Ничего кроме… А есть разве в этом мире что-то ещё важное? Всё так – пыль…».

- Ну подумай, подумай, как мы хотели пойти с тобой в парк. Помнишь?

- Да, да… - и вновь взгляд её озарился, откуда-то явились силы, будто сейчас же поднимется она, вмиг сбежит по ступенькам и тут же будет в парке, где так хорошо, так вольно… Уже сейчас, сейчас… Она повернулась с тем, чтобы сказать об этом сестре, и разбивающая боль стрельнула в её спине, заломило колени, и всё тело наполнилось болезненной тяжестью. Она вся осела на стуле, поморщилась и вздохнула:

- Ещё не погода… Холодно. Слышу, как ходит ветер. Даже и здесь дует, - она поёжилась, - Да и что парк? Ну его, парк, что там?

- Неужто так и сидеть здесь и задыхаться в этой пыли? И как тебе здесь не душно?

- Да, душно. Вот помою окна, побелю потолки, решётку у вентиляции почищу… Полегчает.

- Да когда же то будет? То же ты говорила и год назад и два года.

- Будет… Сделаем…

- А Серёжку, Серёжку-то не забыла? Ну?

- Уехал. Уехал. – отозвалась она глухо.

- Известно. Звонил ведь вчера: дочка у него родилась. У Серёжки твоего дочка, слышишь? Правнучка твоя! Посмотреть-то поехать не хочешь, как хоть живут?

- Уехал. – снова повторила она зачем-то.

- Да что заладила? Уехал да уехал. У парня жизнь. Хочешь, говорю, навестить?

В голове её побежали воспоминания. Серёжка, Серёжка… Маленький такой мальчик, каким не был он уже много лет. Дочка? Да это чёрт знает что… Какая дочка? А то и правнучка…

- Не надо. Никого не надо. Уехал Серёжка. Я теперь одна.

- Да что с тобой говорить то! Совсем в хате своей дикая стала. И свет не нужен. Что это у тебя? Борщ что ли на кофте?

- Да, кажется, борщ. Неделю тому варила. Да вот и теперь стоит. Хочешь?

Нина поморщилась.

- Сама-то поела сегодня?

- Нет ещё. Ничего. Потом.

Нина смотрела на неё с таким глубоким и печальным осуждением, что ей сделалось тошно. «Парк, борщ, дочка. Что это всё? Это ли важно? Кофта… Кофта, она от ветра – вон как ходит за окном». Она посмотрела на дороги, что вились далеко под подоконником и казались совершенно неодолимыми. «Шаг, два… А что потом? Как дальше, когда оставят силы? Их и теперь-то нет. Как хорошо, что не нужно никуда идти. Что она говорит такое – парк. Ну зачем парк?».

Между тем Нина поднялась и вышла в коридор.

- Ты запрись… Алла! Запрись.

Она не ответила, но после поднялась, подошла к двери и повернула защёлку. Затем покопалась в глубоком кармане коричневых брюк, растянутых и затёртых, достала оттуда ключ и сунула его в верхний замок. Повернула зачем-то четыре раза и бросила обратно. «Запереть, запереть. Ходят всякие». И тотчас ей стало совершенно ясно, что ходят. Был только шестой час, но почему-то от воспоминания о часах, казалось, ужасно гремевших со стены, к ней пришла отрадная мысль: «Пора спать».

III

На кухне раздавался приятный задорный звон хрустальных бокалов и рюмок. Алла, Нина, Галя и Виктор громко произносили тосты и пели, пока именинник, Серёжка, с троюродным братом играли в соседней комнате, напротив комнаты квартирантов. Окрашенное деревянное окно было распахнуто в ночь, красные занавески болтались снаружи, пахло селёдкой и горячей рассыпчатой картошкой, отдавало крепким и резким запахом водки, в коридоре было накурено.

- Витя, бульбу!

- Да-да, сюда, вот так!

- Селёдка свежая!

- Наливайте!

- Да подожди ты, подожди! Подожди. Серёжке отнесите! Огурчик давай.

Снова раздался гам и торопливое шуршание жёстких тапок о стёртый линолеум.

- Сереж! На возьми…

- Ну наливаем, наливаем. Где Алла?

- За тостом ушла.

- Рано торт.

- За тостом? Каким тостом?

- Тишину! Тишину! – Галя встала, положив руку на плечо вошедшей на кухню Аллы.

- … Тишину… Я прочитаю стихотворение. Только вечером вчера написала… Буду плакать, простите. Ну, как умею…

- Витя, поставь.

Она раскрыла уставленную жирными пятнами синюю общую тетрадь и стала читать. На четвёртой строке голос её дрогнул. На предпоследней она заплакала:

«Я на руках тебя качала,

И сажей ночь была темна.

Я подоткнула одеяло,

Когда твоя родная мать ушла.

Ты рос, оставленный, со мною,

На первый твой футбольный мяч

Я собирала задолго до зноя,

Чтоб ты с другими вместе мог играть.

Теперь ты, внучек, вырос, ходишь в школу,

Но вспоминаю часто у окна,

Как я когда-то на руках тебя качала,

И, будто сажа, ночь была темна…».

- Как хорошо! Алла, как хорошо!

- Правда! И я это знаю.

- Молодец! Молодец. Подняла парня!

- А ну-ка дай, перепишу, на память. – Нина бережно подвинула к себе тетрадку, вырвала из неё листок и переписала стихотворение…

IV

Она медленно побрела к спальне. Тяжёлые тапки всё так же шаркали по линолеуму, словно она ступала по хрустящему снегу. Стоял май, и тёплый вечерний воздух заходил в дом через приоткрытую балконную дверь. Но она поёжилась, к ней подступила уверенность, что там, за окном, несносно холодно. Она захлопнула балконную дверь и запахнула кофту. Так, не раздеваясь, опустилась в кровать, взволнованная и настороженная какой-то незамечаемой мыслью. Было совсем светло, и с улицы доносились людские голоса – сон не приходил. Томная воспалённая боль свербела в позвоночнике, глаза пощипывало от света. Захламлённый дубовый шкаф с растрескавшимся лаком грозно глядел на неё из угла. Оттуда торчало лёгкое бардовое платье, которое, знала она, не наденет больше никогда. «И как можно было надевать его прежде? Было, верно, теплее раньше. Сейчас, в холод, разве наденешь его?». Отяжелевшие от пыли плотные шторы оттеняли стену, на бледных обоях которой вырисовывался неузнаваемый орнамент. Ковёр, распятый над кроватью, так же безгармонично дополнял его. Всё такое обыденное, но словно вовсе и не то, что прежде. Она натянула пуховое одеяло поверх засаленной кофты и захрапела. Но сон был беспокойным и недолгим. Слышалось ей сквозь сумрак, словно в дверь стучали, чудился Серёжкин голос, чудился он сам. Она вдруг поднялась, неохотливо, но торопливо, вышла к двери и принялась ковырять ключом. Замок поддался. Она вышла на лестницу, где старая лампочка с банкой, прикрученной вместо плафона, безжизненно темнела. Вышла и ждала, и только спутанные мысли бродили в её голове: «Серёжка приходил. Был. Слышала. Сейчас поднимется опять». Но, не дождавшись, зашла она назад, оставила незапертой дверь и вернулась в спальню. Вновь послышался голос. Засыпая, торопливо отвечала она ему: «Иду, Серёжа, иду. Известно, ждала. Иду…». После всё смолкло.

V

Лучи рассвета, разлитые по серебристой глади залива щекотали набегающие волны. Старая железная лодка, окрашенная камуфляжным зелёным цветом, карабкалась по воде. Четыре фигуры в ней казались чёрными против солнца. Ровное всхлипывание вёсел прерывалось отрывистыми голосами:

- Алла, не качай! Алла! Усядься. Вон Серёжка с Шуриком и те ровнее сидят.

- Ты, Витька, греби! Будешь много указывать – совсем скинем. Да, Санька?

- Не, дядь Витю нельзя из лодки, кто у нас рулить тогда будет?

- Ба, а ты умеешь?

- Я всё, Серёжка, умею, понятно тебе?

- Только в лодке сидеть не умеет бабка твоя, Серёжка.

- А ну дай весло, Витька! Договорился ты мне, скерин-бабай! Давай, говорю, весло!

- Подвинься, Шурик, сейчас баб Алла вылезать будет – буйных не возим!

- Ишь чего!

С берега веяло дымом костра и отрадным сытным ароматом шашлыка. За деревянным столом шумели и суетились. Галя махала рукой у воды:

- Витя! К берегу давай! К берегу! Мясо стынет!

…Полуденное солнце подпекало. Мальчишки рыбачили на берегу. Костёр погас. Высокая трава торчала из-за каменной плиты, на которой они стояли босиком и рассматривали рыбу. Витька лежал в тени. Женщины купались. Громкие всплески доносились издалека, куда уплывали они бойко и смело.

- Серёжка, смотри, я какого бычка поймал!

- Это не бычок у тебя, а ёрш такой. Мне бабка говорила, что это ерши такие большие здесь водятся. Это у дядь Вити бычок вона в ведре лежит!

- Зато плотва у меня посмотри какая! Аж пять штук поймал!

- Я зато четыре, а ершей у меня шесть!

VI

- Алла! Алла, не слышишь? Открой!

- Нина, ты?

- А кто же! Чего ты на замки-то все закрылась?

- Как же, ходят. Всю ночь ходили, дверь-то, она открыта была…

Она сгорбилась и, придерживаясь за стену, потянулась на кухню.

- Ходят? Кто ходит?

- А спроси их, кто! – с насмешкой отозвалась та, - Ладно бы так ходили, так ведь платье вынесли из шкафа. Что же я глупая совсем? Вчера только вечером другое висело, моё. А это что принесли? Откуда? Ну да Бог с ними. Что то платье… Жалко, конечно.

- Не о платье жалеть нынче… Галя, Галя-то умерла…

- Галя? – на лице её изобразилось изумлённое просветление. – Как же Галя?

- А как всё в жизни бывает. – Нина уронила голову на руки и заплакала.

Алла долго смотрела на неё, соображая, как это могло быть, чтобы Галя умерла… И в её глазах тоже задрожали слёзы… Ей что-то вспоминалось, смутно добирались к ней из глубокой памяти обрывки фраз, чей-то смех, чей-то гам. Галя умерла. В этих словах не было для неё никакой определённости, но они ранили, будто нож. Чувствовала она: это что-то ещё родное ушло и больше не вернётся. Она бесполезно и тихо спросила:

- Когда?

- Сегодня. Третьего дня хоронить будут. Приходи. Обязательно приходи…

- Как не прийти! Обязательно… Галя…

Она осталась одна, но дыхание её ещё не могло установиться. Дышала она часто, часто всхлипывала, и показалось ей, что заплакал и дождь: забарабанил по окну, каплями расплылся на листьях… Какая-то невыносимая безысходность разом вдруг навалилась на мир. Серое небо перемешалось для неё с землёй, и всё стало одинаково. «Как же мне дальше?» - пронеслось почему-то в мыслях. «Нет сил дальше…». Вспомнилось ей, что когда-то Галя дарила ей расписной графин, вспомнилось, что стоял он на третьей полке в серванте. Она поднялась со стула, прочертила длинную полосу на полу жёстким тапком, волоча за собою ногу, и пошла к серванту, чтобы непременно увидеть на своём месте графин. Помнила она, что на нём был петушок, были узорные листочки, но больше не помнила, что семилетний Серёжка ненароком разбил его, когда полез за конфетами.

- Нет! Нет… Вынесли! – изумилась она, подойдя к серванту. Беспомощная злоба и обида вспыхнули в ней, она принялась искать что-то ещё, найдя, утащила с собою в спальню, спрятала под матрас. Снова достала ключ из кармана коричневых брюк, закрыла на все обороты дверь, закрыла и спальню. И всё равно чудилось ей чьё-то присутствие, делалось страшно от шороха и ветра. «Так и убьют: что им стоит».

VII

В квартире девятиэтажки царила праздничная суета. Тарелки гремели от кухни до зала, широкий стол был заставлен до отказа, но блюда продолжали прибывать.

- Шуба плывёт, шуба!

- А Нина где?

- Салат режет.

- Алла, присядь. Давай уже, хватит. Я пойду позову. Нин!

- А ну-ка иди сюда, Шурик! Будем с тобой с балкона плевать! Мы с тёть Галей высоко живём, долго лететь будет!

- Серёжка, айда к нам!

- Ба, ба! Можно мне с дядь Витей и Санькой с балкона плевать!? Далеко, говорят, полетит!

- Сейчас дядь Витя ваш далеко полетит. Нашёл, чему детей учить! Галь!

- Да что ты в самом деле! Не позорься то на людях!

- Тёть Галь, ну пожалуйста, ну хоть по разочку!

- Чур кто дальше, тому Мишку на Севере!

- А кто учил, тому сто грамм полагается!

- А тебя сейчас научим, чему полагается, Витя! Все за стол! Слово сейчас говорить будешь, самый говорливый у нас.

- Идём, ребятня!

С минуту все толкались, слышался скрип стульев и кресел, звон приборов, изгибов пружин в старом диване. После этой паузы он продолжил:

- А я скажу. Скажу, что жизнь… она одна. И надо так её прожить, чтобы не жалко стало! Вот вы, ребята, чтобы, когда были, как дядь Витя, старенькие, сказали: вот это я прожил! Поняли?

- А я так скажу… По-настоящему жить нужно. Быть открытым! Захотелось смеяться – смейся! Петь захотелось – пой! Вот он в чём – талант! Тогда и каждый скажет – вот человек, одарённый талантом к жизни!

- Правильно, Алла!

- Ну, с языка сняла!

- Ура!!!

Настенные часы в форме ручных указывали третий час пополудни. Вскоре над столом потянулась песня, как продолжение воодушевляющего тоста. На стене у дивана висела небольшая картина: берёзовая роща на ней просыпалась от зимы. Ручеёк, пробившийся изо льда, перетёк в речушку, вдаль уводила тонкая тропка. Все смеялись.

VII

А ночью забил её жар. Силилась она подняться за чем-то и не могла. Расстегнула на груди душную кофту, разволнованная сновидениями застонала и заплакала: «Серёжа! Серёженька! Принеси воды, родимый. Умираю… Умру… Серёженька, умру, подойди!». Но никого не было. Никто не слышал. Сердце в ней трепетало и ныло, слёзы катились ручьями по испещрённым морщинами щекам. «Что же делается! Иван, Иван, погляди, как же я живу! – окликала она давно умершего мужа. – Погляди, Иван, больше ни минуты не вынесу! Ой, подойдите!».

День спустя она поднялась рано, долго копалась в шкафу. Отыскав, наконец, чёрный платок и тёмную юбку, разложила их на кровати, то и дело взволнованно поглядывала на часы. Погода была мрачной: серое небо не просветлело после ночи, крупный дождь проливался на землю, дул ветер. Она, казалось, была совсем готова одеться и идти, оставалось только дождаться времени. Она села на кухонный стул и заглянула в окно. Вдруг бурная серая картина затянула её собою: долго глядела она, не отрываясь, как ветер треплет озябшие листы клёна, как бегут по улице продрогшие мокрые люди, как ветер относит упавшие на стекло капли к краю и срывает их вниз. Шла вторая половина одиннадцатого. Она забылась. Потемневшие от дождя крыши словно приковали её взгляд, мысли её спутались. «Куда идти? Какая буря… Как качает листья... Нет, нет, никуда не нужно идти… Галя? Да разве же она умерла? Нет, не умерла. Вовсе не умерла. Галя не могла умереть. Завтра же, завтра же пойду к ней, как просветлеет. Но только не теперь…». Страшная слабость вдруг обуяла её. Чувствовала она, как сами собой захлопываются её ресницы, как дрожь пробирается по телу. Всеми силами она оперлась на стол и встала. Вдруг перед глазами слилась в единое пёстрое пятно кухня, поплыли стены, квартира её сделалась необъятной, незнакомой. Она шла, задевая руками двери, шла будто в бесконечной вьюге, проваливаясь всё глубже в неизвестность. Слабость её росла. Больше не помнила она ни Гали, ни похорон, ни дня, ни времени. Не помнила даже и саму себя. Наконец, нащупав рукой мягкую обивку дивана, она опустилась на неё и крепко заснула.

VIII

Мокрый снег валил на землю пышными хлопьями. Мальчишки бегали и катали огромные снежные шары по улицам, на которые уже спустилась ночь. Алла и Нина шли к ёлке. На меховых воротниках тоже лежал снег, и падал на сумку, и кружился над головой. Но и здесь, под ним, отчего-то было очень уютно и вовсе не холодно. Сёстры говорили. Улицы озарялись яркими новогодними огоньками, на свежем снегу оставалось то четыре, то восемь пар извитых меж собою следов. Небо было чуть затуманено снежными облаками, звёзды выглядывали из-за них, будто улыбаясь. Мимо проносились машины. Жизнь дышала…

IX

Между тем небо прояснилось, серые опустошённые тучи разбрелись прочь. В окно ударил последний закатный луч, и она проснулась. Мысли были ясны, слабость отступила. Она зевнула, как зевают дети после крепкого ночного сна, и встала. На кровати в спальне всё ещё была разложена одежда. Она принялась вешать её обратно в шкаф, не задумываясь о том, для чего когда-то достала. Мельком глянув в зеркало, прибитое к левой дверце, она заметила пятно от борща, скривила губы и пожурилась: «Совсем запустились вы, Алла Никитична. Никуда не годно». С тем она стащила с себя грязную кофту, заткнула за кровать, надела же чистую, светлую, лёгкую. Из открытого окна послышался чей-то крик:

- Алёша! Поздно! Домой!

С минуту озадаченно смотрела она туда, откуда должен был появиться мальчик, но видно его не было, должно быть, уже успел он проскочить в подъезд. Сумерки стягивались. Вдруг раздался оглушивший её звонок в дверь. От этого давно уже забытого ею звука что-то повернулось в ней, и вновь нагрянула мысль о Серёжке. «Поздно, темнеет. Пришёл домой» - подумала она и пошла к двери. Но за ней снова оказалось пусто.

- Серёжа? – окликнула она, выйдя к ступенькам.

Внизу послышался сдавленный смешок и торопливый топот детских ножек. Каждую минуту, казалось, помнила она о том, что внук её повзрослел и уехал, но надежда, пламенная надежда на обратное таилась в самом её сердце. Никто никогда не знал этого. И теперь она вновь пересилила. Преодолевая боль в ногах и странную жгучую резь в самой середине груди, она спустилась на улицу. Подходящая ночь дыхнула на неё холодом, в сумерках вновь растерялись знакомые некогда силуэты.

- Серёжа? Где ты? – позвала она громко и, не услышав ответа, принялась куда-то шагать, думая, что идёт по самым следам мальчика.

Дороги уводили её вдаль и обманывали, город этот стал для неё величиной с целый мир, с целую необъятную жизнь, и она потерялась в ней. Она не знала, куда идёт, куда нужно было идти, но продолжала двигаться дальше. Время от времени она повторяла вслух имя внука: Серёжка… Серёжа… Слабость к ней возвращалась, но за щемящей, давящей болью в груди она не замечала её. Видела только, как разлетались в разные стороны из-под тяжёлых шагов дорожные камни, как окна размытыми пятнами светились на фоне серых домов, видела вдалеке перед собой набережную, а за ней дрожащую воду. В этот самый миг позвать бы ей на помощь, так сильна была боль, но она забыла о ней. Мир исчез, она сама исчезла, но остался Серёжка. Она продолжала отчаянно искать его в полутьме: не заблудился ли, не утонул. Дойдя до набережной, она зачем-то обернулась вокруг, словно в вальсе – всё перемешалось перед глазами. Внука нигде не было. Боль взяла верх над нею, и она, подкосив колени, спустилась на землю. В небе исчез последний проблеск света – закат состоялся. В мыслях её снова мелькнуло воззвание к маленькому ли, взрослому внуку: Серёженька, подойди… В следующий миг что-то встрепенулось и больно дёрнуло в груди, на лице выступил пот. Сердце её остановилось.