Рассвет

Глава 1

Троллейбус не успел меня согреть, поэтому я шел быстро, спрятав голову в капюшон толстовки. Светало; выплывающие из уходящей тьмы незнакомые улицы как будто понимали, что я здесь совсем ненадолго и ничего не впишу в их историю. Никого не было, я убегал от раннего утра один.

Дверь подъезда показалась мне незнакомой, возможно, потому, что накануне она была гостеприимно распахнута при помощи подложенного под нее булыжника; на всякий случай я сверился со списком номеров над панелью домофона. Замерзшие пальцы не смогли удержать единственный ключ, прицепленный к кольцу с синей дверной таблеткой, и он упал к моим ногам, безразлично уставившись мне под подошву. Я нагнулся за ним и вдруг что-то ощутил. Замерев, всем телом прислушался к пространству вокруг.

Я был не один.

Обернувшись, я увидел легковую машину синего цвета, припаркованную как раз напротив двери подъезда. Рядом с машиной сидела на корточках молодая особа и рассматривала заднюю дверцу машины. Я не понял, как я не заметил ее, подходя к подъезду, возможно, она пряталась за машиной и бесшумно выбралась, когда поняла, что я сейчас исчезну и больше не покажусь. Она сидела спиной ко мне, я не видел ее лица, только волосы цвета меди или ртути и голую спину, которую не смогла скрыть полностью черная футболка, выглядывающая из-под короткой джинсовой куртки. Она не могла не услышать, как выроненный ключ ударился об асфальт, но занимало ее явно что-то другое. Я уже хотел отворить дверь и осторожно исчезнуть, но зрение будто нарочно не подвело меня, и я рассмотрел то, от чего не могла оторваться она.

Примерно в середине задней дверцы синей машины была небольшая несимметричной формы дыра. Машина была совсем не дешевой с виду, и дыра в дверце очень сильно ей не шла. Я вдруг понял, что за дверью подъезда будет так же неуютно, как снаружи, и убрал ключ обратно в карман. В небе над крышами домов напротив начинало что-то появляться, но пока неявное, неопределимое, возможно, мне просто казалось после бессонной ночи. Ее поза стала напряженной, она по-прежнему помнила, что за спиной стоит кто-то ей сейчас совсем ненужный. Сердце вдруг забилось сильнее, и я шагнул к ней и к синей машине, между нами было десять-пятнадцать таких же тихих вкрадчивых шагов; я не понимал, что будет дальше, но знал, что за дверью подъезда нет ничего. Когда я шагнул снова, она поняла, что к ней идут, и обернулась через плечо. Лицо ее показалось мне знакомым: что-то похожее я видел, когда мечтал о несбыточном. Волосы цвета меди или ртути спадали через плечо на джинсовую куртку, которая оказалась не только короткой, но и незастегнутой. В ее взгляде была тревога, но я понял, что она не винит меня за мое появление. Выждав несколько разновеликих мгновений, я ощутил, что могу сделать еще несколько шагов. Она отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Вокруг была тишина, нас было только двое. Остановившись, я снова взглянул на отверстие в дверце машины; оно было таким черным, как будто ночь не растворилась в небе, а спряталась в чреве уютной иномарки.

– Что случилось? – спросил я.

Она вспомнила, что-прежнему сидит на корточках, и встала, роста она была почти моего; когда она поднималась, я случайно заметил, что джинсы она носила как раз своего размера. Мы стали смотреть на брешь в дверце вместе.

– Здесь стреляли ночью, – ответила она, не обернувшись ко мне. Голос ее оказался под стать ее лицу и всему остальному, что было в ней. Сердце стало стучать медленнее, но тяжелее. Чтобы не молчать, я решил сказать еще что-нибудь.

– Это ваша машина? – спросил я, продолжая смотреть только в маленькую черную бездну.

– Да, – ответила она. Обреченности в ее голосе не было. Я подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть края дыры. Зыбкий сгусток тумана, оставшийся в голове после хождений в ночи, растворялся под натиском чего-то другого, с каждым мгновением все увереннее его вытеснявшего, почти незнакомого. Она тоже шагнула к машине, оказавшись в нескольких шагах от меня. Воздух стал тяжелее, как будто она оттолкнула его в мою сторону, когда встала рядом со мной. Я случайно заметил, как в небе над крышами домов напротив что-то продолжило медленно меняться – там становилось ярче, было похоже, что в небе оставили узкий надрез, чтобы не позволить ему сразу исторгнуть из себя слишком много.

По проезжей части промчалась не слишком дорогая и, очевидно, непростреленная машина. Машина быстро исчезла, и снова стало тихо.

– Что там видно? – спросил она вдруг, заметив, что я снова стал изучать дыру в дверце. Я не понял, был интересен ей ответ или нет. Я перестал изучать дыру и повернулся к ней. В ее глазах было слишком много всего, я не смог разобрать почти ничего из увиденного в них.

– Да как сказать, – ответил я. – Я не эксперт, но как будто стреляли издалека.

Она усмехнулась и указала рукой куда-то влево.

– Вон из того дома, – пояснила она. – Там, оказывается, жил какой-то престарелый биатлонист. Так в новостях, по крайней мере, написали.

– Вот как, – сказал я, обратив внимание на ее кроссовки – они были черного цвета и какого-то старомодного дизайна, ей очень это шло. Она тоже взглянула на свои ноги, и мне стало неловко.

– Так или нет, но стреляли всего два раза, один раз куда-то в никуда и один раз прямо куда надо. – Судя по ее голосу, ее умиляло такое стечение обстоятельств. Она отвернулась, чтобы еще раз оценить преобразившуюся дверцу. Я не стал отворачиваться вместе с ней и рассмотрел ее футболку, такую же черную, как и кроссовки, на ней не было никаких надписей. Пуговицы расстегнутой джинсовой куртки необычно блестели, совершенно не передавая трагизма произошедшего ночью.

– А что с биатлонистом? – осмелился спросить я.

– Полиция почти сразу приехала, забрала без лишнего шума и увезла, я сама слышала, как мигалки выли. В тех же новостях писали, что у биатлониста кто-то из родных в органах работает, потому и приехали так быстро. А судебных экспертов пока еще прислать не успели, или они в отпуске все.

Я снова посмотрел на пробоину. Она словно пыталась одновременно быть и пустой безразличной глазницей, и искривленным холодной насмешкой ртом.

– А что, если в новостях наврали? – предположил я. Она спрятала руки в карманах джинсовой куртки и развела полы в стороны, как во время обыска, но в этом жесте не было ничего вульгарного и гротескного.

– Значит, будем ждать вечерних, там уже точно не соврут. – Она вынула руки из карманов.

– А если это не случайно? – спросил я. Она усмехнулась, но только глазами, и я снова ощутил себя маленьким и несмышленым.

– Даже если – мне ведь уже ничего не грозит. Богатых родителей нет, репутации тоже, так что предупреждать меня пока не о чем. Может, престарелый биатлонист и правда отомстить кому-то решил и просто машины перепутал, или просто невзятое золото посреди ночи привиделось. – Она усмехнулась уже смелее, обнажив белые зубы и красноту, из которой они росли, она была куда ярче той, что неуверенно жалась в небе над домами. Я не стал скрывать, что шутка вышла неплохой и по моему мнению тоже.

Проехала еще одна машина. Людей все еще не было, я не мог вспомнить другого столь же раннего утра.

– Но вообще обидно, наверное? – спросил я. Она кивнула.

– Наверное. Но переживу как-нибудь, тем более все же застраховано, как всегда.

Мне вдруг захотелось задать ей всего один вопрос, снова связанный с машиной, но я все-таки не стал. Вместо этого я повернулся к противоположной стороне улицы, чтобы узнать, что там происходило с небом. Ей тоже стало интересно, что необычного было там, куда смотрел я. Надрез над крышами домов стал шире, копившиеся по ту сторону краски готовились обагрить все, что было под ними, сверху и с боков.

– А неплохо, – сказала она, на мгновение словно забыв обо мне и обо всем остальном. – Давно такого не видела.

Я украдкой посмотрел на нее. Мне показалось, что она смотрела не на весь преобразившийся участок неба, а в самый его центр, словно ей виделась какая-то брешь, не пожелавшая открываться моему взору. Потом она опомнилась и немного растерянно улыбнулась.

– Да, красиво, – согласилась она еще раз и полезла в карман куртки за мобильным телефоном, у нее он был намного лучше, чем у меня. Включив камеру, она прицелилась и аккуратно щелкнула ногтем по экрану. Оценив результат, она дала полюбоваться и мне. Как это часто бывает, снимок вобрал в себя намного больше красок, чем было на подлиннике.

– По-моему, неплохо, – сказал я честно. Мне показалось, что немного багровых красок со снимка просочилось куда-то внутрь меня.

– С фотоаппаратом еще лучше бы вышло, – сказала она, улыбаясь немного грустно. Я вдруг понял, что различил в ее глазах что-то, чем она, возможно, не собиралась делиться – и вслед за этим понял, что, скорее всего, сам поделился с ней примерно тем же, и наверняка раньше, чем она со мной. По дороге проехало еще несколько машин.

– Фотографировать любите? – поинтересовался я.

Она улыбнулась снова, посмотрев куда-то мимо меня.

– Есть такое. – Она помолчала еще немного. – У меня фотоаппарат часто на заднем сиденье лежит, когда еду куда-нибудь. И у меня первая мысль была, когда дырку эту увидела – а не на заднем ли сиденье он лежал.

– Неужто обиднее было бы, чем за машину? – удивился я, хотя не слишком сильно.

Она кивнула.

– Да. Мне его подарили. – Ее взгляд совсем ненадолго изменился, я чуть было не отвернулся. – Машину так-то тоже подарили, но там насрать вообще. – Она холодно усмехнулась, мне показалось, что я понял почти все, о чем она могла мне поведать, не прибегая к лишним комментариям. Я кивнул, не заставляя ее вспоминать о чем-либо безразличном. Мы снова стали наблюдать за внутренностями аккуратно распоротого небосвода. Она не удержалась и сделала еще несколько фотографий. Алая рана как будто прислушалась и стала понемногу раскрываться, я увидел, как струйки зазмеились по стенам домов, по застывшим деревьям. Я вдруг заметил, что мне давно не холодно, и стянул капюшон толстовки с головы. Когда она закончила фотографировать небо, мне показалось, что с ней что-то произошло, как будто съемка была ритуалом, во время которого она наполняла себя тем, что попадало в объектив. Она посмотрела на меня в ответ, очевидно, тоже что-то заметив. Потом снова стала наблюдать за небом.

– На что, по-вашему, похоже? – спросила она немного отстраненно.

Я попытался разглядеть в бархатном надрыве что-нибудь внятное, но тщетно.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Но вообще похоже на черную, то есть красную, дыру, в которую можно запихать многие вещи, чтобы больше никогда их не увидеть, когда она затянется.

– Так что ж она сама их не засосет? – спросила она.

Я помолчал.

– Наверное, чтобы кто-нибудь ее фотографировал, – сказал я. Она усмехнулась и посмотрела на меня.

– И много у вас в жизни таких вещей? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я. Она снова усмехнулась, ей это шло так же, как фотографировать небо и носить хорошо сидящие джинсы.

– А если биатлонист в суде попросит простить, простите? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, слегка сощурив один глаз. Потом краснеющее небо снова завладело ей.

– Впервые за долгое время небо фотографирую, – сказала она. – Но такое не снимала ни разу.

– Так вы фотограф? – поинтересовался я. Она изобразила печальную улыбку.

– Мама так в детстве шутила.

Я вспомнил свои собственные прозвища, придуманные когда-то близкими мне людьми. Некоторые шли мне по-прежнему, не изменив своего смысла, какие-то стали идти совсем недавно. Она продолжала наблюдать за понемногу расползавшейся краснотой. Очередная шальная змейка проползла по моей толстовке. По дороге снова проехала машина, за ней еще несколько. День все-таки собирался наступить. Она, видимо, поняла это лучше меня, и мне показалось, что ее взгляд ожесточился – она знала, что отомстила подбирающемуся дню уже только тем, что забрала с собой кусок утра, которое он собирался стереть. Откуда-то издалека послышался чей-то голос, она не обратила на него никакого внимания, я тоже. Я решил, что лучше всего будет оставить ее наедине с наливающимся небом, а самому наконец исчезнуть, но мне по-прежнему казалось, что за дверью подъезда ничего не было. Она вдруг обернулась ко мне.

– Вы, наверное, всю ночь не спали? – спросила она. Я кивнул с виноватой улыбкой. Она тоже улыбнулась.

– Но скучноватая вообще ночь вышла? – подытожила она.

– Да уж не то что у биатлониста. – Я ответил быстрее, чем на все предыдущие ее вопросы. Она улыбнулась еще шире, язык ее оказался очень мягким с виду, но таким же ярким, как и десна, глядя на которые можно было ослепнуть.

– Вам часто такие ночи выпадают, скорее всего. – заметила она. – Но вам, кстати, идет.

– Что идет?

– Потерянность ваша.

Я вспомнил, как однажды мне сделали такой же комплимент, но в этот раз я услышал правду, которой мне не хотелось стыдиться. Я растерянно улыбнулся, знал, что это хорошо у меня получается. Она снова на мгновение обнажила всю красноту своего рта. Небо не захотело отставать и оттянуло края своей раны до предела. Она снова повернула голову к разверзшемуся полотну. Я наконец понял, что волосы ее были не цвета меди или цвета ртути, а цвета чего-то, что было в небе впервые за мою жизнь. Ей снова захотелось остановить несколько мгновений, и она сделала еще несколько фотографий на мобильный телефон. С каждым щелчком камеры взгляд ее на миг становился неузнаваемым – хотя я и так ее не знал.

– Вы на память фотографируете? – спросил я.

– Да как сказать, – ответила она, изучая добытое. – Пальцы просто зудят порой, вот и щелкаю.

– И никому не показываете?

Палец, собравшийся перелистать фотографию на экране телефона, замер на долю мгновения.

– Да так, иногда, – сказала она.

Я молча понаблюдал за пальцами, листающими снимки. По дороге проехало еще несколько машин. Где-то наверху, под крышей дома зазвонил будильник, но быстро затих. Кровавый глаз в небе умиленно следил за нами, не обращая внимания на все остальное. Я вспомнил, что мы были знакомы едва ли полчаса. Утро было слишком ярким, его яркость слегка сглаживала его невозможность, позволяла мне не видеть, но хотя бы ощущать близость каких-то зыбких, обжигающих треплющимся бархатом границ. Я зажмурился и попробовал рассмотреть то, что было под закрытыми веками. Там не было тьмы и каких-либо ярких цветов тоже, только какой-то расплывчатый фон, призывавший смотреть на что-нибудь более внятное. Когда я открыл глаза, она уже убирала телефон обратно в карман. Мне казалось, она уже не помнила о том, что кто-то прострелил ее машину этой ночью.

– А чем кроме фотографий увлекаетесь? – спросил я. Она посмотрела на меня и сначала хотела сказать неправду, но потом передумала.

– Ничем, – ответила она и впервые с того момента, как я оказался у иномарки с дырявой дверью, улыбнулась растерянно, но ни за что не извиняясь.

Застывшее утро оборвал странный звук, за которым последовал такой же, за ним еще один – ей звонили. Она вынула телефон из кармана и посмотрела на экран. Я на всякий случай отвернулся, чтобы не узнать ничего лишнего, глядя на нее. Она не отвечала, я сделал вид, что снова оцениваю нанесенный ей злополучной ночью ущерб. Наконец она заставила телефон замолчать и убрала его обратно. Было понятно, что звонили не затем, чтобы узнать, не согласна ли она пойти на примирение с ночным снайпером на каких-нибудь сносных условиях. Когда я снова увидел ее лицо, мне стало понятно, что разорвавшее себя ради этих мгновений небо уже сделало больше, чем могло.

– А вы чем? – спросила она вдруг, хоть и не сумев полностью стать той, кем была перед тем, как зазвонил телефон.

Я задумался, обычно я стеснялся отвечать на подобные вопросы.

– Да разным, – сказал я, чтобы молчание не затянулось. – То одним, то другим.

Она улыбнулась жестковато изогнувшимися краями рта, чтобы я понял, что она не поверила, я и не хотел. Машины стали проезжать мимо все чаще, сильно напоминая вещи и явления, которыми была богата моя жизнь. Я вспомнил, что сегодня ночью уеду из этого места, которое посетил впервые в жизни и, возможно, в последний раз – некоторые вещи тоже были богаты мною. Она ничего не сказала, но мне показалось, что что-то заметила.

– У меня поезд сегодня ночью, – сказал я. – Поеду дальше.

Она с улыбкой кивнула, очевидно, тоже считала, что поезда – это хорошо. Снова взглянув на ее машину, я так и не понял, какой она была марки.

– А хотите еще одну фотографию? – спросил я. Она не ответила. Я посмотрел на нее, взгляд ее был немного настороженным, но ясно давал мне понять, что она по-прежнему не хотела, чтобы день наступил слишком быстро. Я подошел к машине и заглянул в салон через боковое окно. Сиденья были обтянуты кожей, вторая задняя дверца тоже была прострелена, правда, отверстие в ней было совсем маленьким и неинтересным. Я совместил дыры в дверях воображаемой линией, вспомнил какую-то глупость из школьной программы, зачем-то пришел к выводу, что сиденье и не должно было пострадать.

Повернулся к ней – она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Можете подойти к машине с той стороны? – спросил я.

Она согласилась, не сказав ни слова, взгляд у нее был примерно таким, как в тот момент, когда мы впервые посмотрели друг на друга. Мое сердце стучало все сбивчивее с каждым ее шагом. Наконец она оказалась напротив меня, нас разделяло кожаное сиденье и две простреленные двери. Какое-то время мы смотрели друг на друга поверх крыши, потом я вспомнил о скоротечности мгновений.

– Отворите дверцу, – скомандовал я вежливым тоном. Она снова молча послушалась. Я задумался.

– Теперь заберитесь на заднее сиденье и устройтесь как вам удобно. – Она с сомнением взглянула на меня, но все же послушалась и забралась в салон, дверцу за собой закрывать не стала. Сердце застучало ровно и очень сильно.

– Приготовьте камеру, – сказал я громче, чтобы она услышала. Когда она достала телефон, я опустился на корточки и, закрыв ненужный глаз, заглянул в салон через дыру в дверце. Увидел не пострадавшее от выстрела кресло, джинсы с черным ремнем, футболку без надписей, поблескивающие пуговицы по-прежнему не застегнутой джинсовой куртки, слегка подрагивающую ладонь, сжимающую телефон куда более современной модели, чем мой собственный. Все увиденное мной через маленькую рваную брешь было окутано каким-то непонятным светом, то ли брошенным сверху из краснеющей пропасти, то ли обитавшим в машине независимо от всего, что было снаружи. Я решил ничего не говорить и просто постучал по дверце пальцами. Края дыры не давали мне видеть ничего лишнего, но я понял, что она повернулась в направлении стука, не понимая, зачем я исчез. Я придвинулся ближе. Рука, сжимающая телефон, перестала дрожать. Я понял, что теперь она тоже видела меня.

Мне на мгновение показалось, что мы увидели друг друга впервые. Хоть я смотрел на ее телефон, не видя ничего из того, что было выше, мне показалось, что я знаю, каким было ее лицо, и внутри стало так горячо, как будто краснота с неба забралась под кофту и нырнула еще глубже.

Ее палец коснулся экрана и снова замер. Я понял, что та маленькая часть меня, которая теперь стала всем мной, перенеслась на экран в ее ладони, и теперь она могла сделать все что угодно – к примеру, ткнуть ногтем в самую середину меня, чтобы я вытек из экрана ей на колени.

Она немного наклонила телефон вперед, очевидно, так меня стало еще больше. Ее палец неуверенно разогнулся и снова коснулся экрана. Я услышал щелчок, который совпал с ударом моего сердца. Несколько мгновений мы провели, замерев, боясь шелохнуться, затем я заметил, как черная футболка под расстегнутой джинсовой курткой стала вздыматься сильнее. Потом она наклонила телефон вбок, взяв его двумя руками. Прежде, чем услышать щелчок, я всмотрелся в глазок камеры еще пристальнее, примерно так же, как она недавно смотрела на надорванное небо, стараясь увидеть то, чего там на самом деле не было. Вокруг было так тихо, что я всерьез поверил, будто льющаяся сверху краснота поглотила все, кроме нас, или, наоборот, что ей приглянулись только мы. Получив меня в нескольких экземплярах, она опустила телефон и снова замерла, я все еще не видел ее лица, но понял, что она изучает замершие кадры. Потом она убрала телефон в карман куртки и придвинулась ближе к дверце, я продолжал стоять на корточках, хоть и уже не мог. Оказавшись совсем рядом, она закинула ноги на сиденье и наклонилась к тому месту, где был я. Я ощутил ее дыхание, от которого все мое тело задрожало, мгновением позже ее глаз возник в дыре прямо перед моим, я чуть не опрокинулся на спину от неожиданности. Наши лица разделял не слишком толстый слой жести, перемешанной с чем-то еще, и пара сантиметров воздуха – один изнутри и один снаружи. Вглядываясь, я запоздало понял, что ей пришлось лечь на сиденье, чтобы взглянуть на меня так близко. Под ее веком появилась морщина – она улыбалась. Я немного помедлил и ответил тем же. Потом она, скорее всего, вспомнила, что вечные мгновения бывают только на снимках, я понял это по едва уловимой перемене в ее взгляде. В маленькой амбразуре снова появилась ее футболка, выглядывающая из-под куртки с блестящими пуговицами. Я повернул голову вбок и осторожно открыл второй глаз, ожидая увидеть незнакомые цвета, но все, что было вокруг, осталось таким же, как раньше. Хлопнула дверца, я поспешил встать, чтобы она не решила, что со мной что-нибудь случилось. Она стояла ко мне спиной, глядя туда, где понемногу затягивалась слепящая брешь. Я подошел к ней и тоже стал смотреть, беспечно гадая, одно и то же мы там видели или нет. Запоздало я понял, что она уже смотрит на меня, а не на небо, и тоже повернулся к ней. Она молчала, внимательно выискивая что-то в моих глазах, и, очевидно, без проблем находила.

– Хотите посмотреть? – спросила она, улыбнувшись. Вообще-то мне и правда было интересно, и именно поэтому я тоже с улыбкой помотал головой.

– Почему? – спросила она.

– Я сегодня и так много увидел, – ответил я. Она беззвучно усмехнулась, ни на чем не настаивая. Мимо нас и нависшего над нами дома проехало сразу несколько машин, за ними еще несколько. Небо становилось обычного цвета – за синим полотном, похоже, не осталось ничего лишнего. Я снова посмотрел на машину, у которой, как недавно выяснилось, было целых две простреленных двери. Машины я любил не так сильно, как поезда – в машинах меня часто укачивало. Я вообразил себя, лежащего на полке в тесном уютном вагоне, под аккомпанемент бьющих по рельсам колес удаляющегося отсюда и от всего, что здесь было этим утром. Где-то наверху снова зазвонил будильник, машин на дороге становилось все больше. Она посмотрела на меня немного виновато – очевидно, не собиралась ничего больше фотографировать и тем более не ждала, что я снова что-нибудь придумаю за нее. Я снова помотал головой, сам не понял, зачем, она тоже не поняла, и нам опять стало весело. Вдруг телефон в кармане ее куртки снова ожил, достав его, она долго смотрела на экран, потом с грустной улыбкой подняла глаза.

– Жизнь продолжается, и это радует, – сказала она. Телефон не утихал. Прежде чем ответить на звонок, она подступила на один шаг, и мне показалось, что в глазах ее появилось именно то, что было там совсем недавно, когда я не видел ее лица.

– Не путайте поезда, – сказала она, после чего тут же отвернулась от меня и подошла к машине, телефон все еще взывал к ее рассудку. Я повернулся и пошел к двери подъезда, за которой была лестница, ведущая к другой двери, за которой была спальня с кроватью. Сигнал звонка оборвался как раз в тот момент, когда я зашел в подъезд, но услышать ее голос снова я уже не успел – специально пошел быстрее, не надеясь на толщину металла, прикрывшего мне спину. Зайдя в квартиру, сразу подошел к окну, но увидел только синюю машину, рядом с которой уже никого не было. Оказавшись в спальне, лег на кровать, не раздеваясь, и почти сразу заснул. Проснулся днем, потому что позвонили хозяева квартиры, напомнили о ключе, который нужно было оставить под ковриком. Ночью я лежал уже на верхней полке в темном вагоне, полка вмещала меня не всего, приходилось сгибать ноги или свешивать с полки. За окном не было уже почти ничего, кроме выстроившихся в ряд деревьев, которые своей чернотой соревновались с темнотой ночи. Мне вдруг захотелось, чтобы где-нибудь между этих деревьев оказался какой-нибудь престарелый лесник с ружьем за спиной и чтобы вид проезжающего поезда с потухшими окнами напомнил ему тировый стенд, где мишени не стоят просто так, а постоянно перемещаются. Я бы даже помахал ему рукой в окно, но среди черноты ночного леса не было ничего. Вдруг мне показалось, что между деревьями вспыхнуло что-то розово-красное, но потом я понял, что это сердце вместе с потоком крови послало к моей голове ничего не значащий сигнал.

Я шел по набережной, изредка отходя в сторону, чтобы людям на самокатах и досках с колесами было легче проехать мимо меня. Слева был песок и немного грязный, но все равно живописный залив, справа – проезжая часть с множеством машин, в которых я по-прежнему не разбирался и различал их в основном по цвету корпуса и фар. Надписи на домах и рекламных плакатах я понимал уверенно, то, что говорили проходившие и проезжавшие мимо меня на досках и самокатах люди – не всегда. Идя по набережной, я время от времени перебирал в голове цифры, из которых состоял серийный номер моего паспорта, потом доставал из кармана телефон с сохраненным в нем билетом и в сотый раз убеждался, что ни одна цифра в билете не стала другой – от этой привычки я так и не избавился. На поездах я теперь ездил намного реже, чем раньше, в основном летал на самолете, иногда даже не за свои деньги. Телефон по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов, только теперь мне звонили чаще, иногда даже что-то предлагали. Это была моя последняя или предпоследняя запланированная прогулка вдоль берега залива, послезавтра я собирался улетать туда, где говорили и писали на домах одинаково понятно.

Запахло чем-то жареным. Отвлекшись от насущных мыслей, я заметил впереди фургон с ярко-красной вывеской, запах доносился явно оттуда; вспомнив, что в последний раз ел перед выходом на прогулку, я пошел к фургону. Когда я подошел, из единственного окна фургона выглянула немолодая женщина и устало улыбнулась. Я нечасто разговаривал с местными жителями, но знал, что словарного запаса мне должно хватить.

– Что у вас есть? – поинтересовался я, без лишних усердий пытаясь сымитировать местный акцент. Женщина молча указала на меню, приклеенное к окошку с обратной стороны. Я выбрал что-то среднее по цене и на вид и попросил еще чего-нибудь попить. Пока женщина готовила мой ужин, я осмотрелся и увидел доску объявлений, стоявшую рядом с фургоном. Чтобы не стоять перед окном просто так, я подошел к доске проверить свои языковые познания. Меня сразу привлекло одно объявление, а точнее афиша, висевшая с краю доски; в ее заголовке я различил слово «искусство», затем прочитал все остальное. Афиша сообщала о культурном мероприятии, на котором будут демонстрировать работы различных перспективных авторов, кроме того, в афише был указан адрес и время начала мероприятия. Я вынул из кармана телефон и сверился с календарем и часами. До начала мероприятия оставалось два с половиной часа. Я вспомнил, что давно не был на подобных мероприятиях. Женщина позвала меня к окошку фургона. Я забрал еду со стаканом и расплатился большой зеленой бумажкой. Из радиоприемника в фургоне донесся обрывок какой-то местной передачи, ведущий сказал, что криминогенная обстановка в близлежащих районах крайне нестабильна, люди зачастую стреляют среди ночи, иногда прямо из окон своих домов и без всякой причины. Я всмотрелся в синий каркас фургона и улыбнулся. Судя по взгляду женщины, она совсем не поняла мою улыбку, что было совсем не странно.

Через два часа я сидел в не слишком большом и потому уютном зале вместе с другими пришедшими на мероприятие людьми, которых по моим подсчетам набралось примерно около тысячи. Вход оказался бесплатным. Ведущая мероприятия, улыбчивая женщина средних лет, сидела за столом и что-то читала на экране ноутбука, за ее спиной был большой экран, на котором и собирались демонстрировать труды перспективных авторов, что нисколько меня не огорчило. Люди, сидевшие в зале вместе со мной, немного напоминали мне членов какой-нибудь безобидной секты, которые знали о происходящем больше меня, возможно, я был единственным из всех, кто оказался на таком мероприятии впервые. Наконец ведущая встала и вышла на середину сцены, к микрофону на высокой стойке; зал поприветствовал ее бодрыми аплодисментами. Ведущая сообщила, что они рады видеть всех собравшихся и что мероприятие будет состоять из двух актов: в ходе первого акта покажут наиболее выдающиеся работы из всех, которые им присылали в течение нескольких последних месяцев, во втором продемонстрируют несколько работ, которые участвовали в специальном конкурсе и по решению особой коллегии заняли первые места. Свет в зале стал медленно гаснуть, ведущая под овации зала ушла за кулисы.

В зале стало темно и совсем тихо. Ровный компьютерный голос, донесшийся из установленных на полотке динамиков, оповестил о начала показа. Когда голос стих, экран резко загорелся, явив залу первую картину. Это была вольная вариация на тему древних мифов, выполненная на компьютере с использованием недоступных моему пониманию приемов. Картина удивила меня технической изощренностью, но ничем больше. Ровный компьютерный голос назвал автора картины, страну, откуда он был родом, названия у картины, судя по всему, не было. Картина повисела на экране еще немного, затем ее сменил следующий экспонат. Это был натюрморт – автор изобразил табуретку, на которой стояла широкая ваза, а потом наполнил вазу самыми разными вещами, мне почему-то показалось, что он выбирал их, наобум открывая страницы какого-нибудь большого толкового словаря; кто-то в зале сдержанно кашлянул, я вполне его понял. Компьютерный голос сказал, что картина называется «Сотворение мира», если я правильно разобрал первое слово.

За сотворением мира последовал автопортрет, составленный из геометрических фигур и флагов различных государств, эта работа мне понравилась намного больше двух первых. После автопортрета был нарисованный акварелью распятый на ветряной мельнице человек, после человека на мельнице – многоэтажное уравнение, вместо переменных в котором были человеческие фигурки разных цветов, на этой картине зал единодушно зааплодировал. Я вдруг вспомнил свои рисунки из детского сада, на которых в основном были вымершие или сказочные чудища, и представил себе какой-нибудь из них на экране. Дальше были пейзажи, исторические зарисовки, пропагандистские полотна, портреты и панорамы, составленные из цифр или букв. Мне нравилось не все, но некоторое вызывало неподдельную гордость за автора.

Наконец экран погас, в зале медленно, чтобы не травмировать никого из зрителей, зажегся свет, на сцене снова оказалась ведущая и оповестила зал о завершении первого акта, а также предупредила о скором начале второго, заключительного. Перерывом воспользовались немногие. Вскоре ведущая вновь поприветствовала зал и объявила о начале второго акта. Суть второго акта заключалась в том, что на экране собирались продемонстрировать работы, отобранные какими-то авторитетными судьями. Ведущая торжественно объявила, что работы будут демонстрировать в случайном порядке, после демонстрации каждой работы на сцену будут вызывать ее автора для награждения грамотой, а в самом конце покажут работу, занявшую первое место, автору которой позволят продать свою работу на аукционе. Забрав со стола папку с грамотами, ведущая отошла к краю сцены, чтобы не загораживать экран. Свет снова стал гаснуть, только еще медленнее, чем в первый раз.

Экран загорелся. Мне показалось, что произошел какой-то технический сбой или кто-то из ассистентов совершил диверсию, но потом понял, что с экраном ничего не случилось и это была первая картина. Картина состояла из двух цветов – красного и белого, больше на ней не было ничего. Зал несколько мгновений выжидал в молчании, потом начал аплодировать гению творца. Ровный компьютерный голос назвал картину и объявил имя создателя. На сцену навели луч прожектора, который ловко поймал в широкий кружок вышедшего из-за кулис долговязого молодого человека, лет ему было вряд ли больше, чем мне; долговязый человек сильно волновался, поэтому улыбался изо всех сил. Прожектор довел его до вынырнувшей из темноты ведущей, ведущая поздравила человека и вручила ему грамоту, тисненую позолотой. Человек помахал грамотой залу под щедрые овации, и луч заботливо увел его обратно за кулисы.

Экран погас, и на несколько мгновений зал очутился в полной темноте, я ощутил напряжение, исходящее от каждого, кто сидел в зале, возможно, и я транслировал всем вокруг нечто похожее. Экран зажегся вновь, и на нем появился земной шар, испещренный немыслимо яркими и жгучими цветами, шар напоминал плод, готовый разродиться и прожить всю уготованную ему жизнь за одно мгновение. Автором картины оказался человек совсем юный, с косым взглядом и походкой, выдававшей какой-то нелегкий недуг. Зал растроганно зааплодировал ему, я тоже. Человек принял от ведущей грамоту и несколько мгновений подряд молча смотрел на рукоплещущих ему зрителей, после чего удалился под чутким присмотром луча прожектора.

Третья картина была как будто нарисована рукой ребенка. Посередине экрана возник дом, изображенный с помощью одной линии. Присмотревшись, я заметил мелкую рябь, сопровождавшую всю линию от начала до конца. Когда компьютерный голос объявил картину и автора, на сцену вышел улыбающийся человек, чьи руки тряслись так сильно, будто его постоянно били током. Зал зааплодировал совсем неуверенно, но человеку было все равно, он забрал грамоту и ушел за кулисы, сумев ее не порвать.

Дальше был портрет, автор которого сумел совместить на чьем-то лице черты младенца и умирающего старца. Затем – зарождение вселенной, конец времен, палитра, начинавшаяся двадцатью разными цветами, которые все сильнее сплетались и в конце превращались в один, лично мне не сильно знакомый. Люди выходили на сцену, улыбались, становились счастливее на несколько мгновений или оставались такими же, как и до появления перед сотнями горящих глаз. Сзади меня какая-то пожилая женщина, говорившая на знакомом мне языке, посетовала на несправедливую жизнь – все вышедшие на сцену участники были мужчинами. Ее спутник предположил, что иное могли не допускать правила конкурса.

Когда очередной творец ушел со сцены, экран погас, и луч прожектора резво отыскал ведущую во тьме, поглотившей сцену. Ведущая улыбнулась и снова пошла к стойке с микрофоном. Зал ждал ее слов, не шевелясь. Ведущая попросила еще раз поблагодарить всех, кто уже успел поделиться своим талантом со всеми присутствующими, потом снова стало тихо. В динамике, транслировавшем названия картин и имена людей, что-то коротко щелкнуло – очевидно, он больше не был нужен, и его отключили. Ведущая напомнила залу о том, что остается еще одна работа, которой члены жюри присудили первое место и чей автор сможет продать ее на большом аукционе какому-нибудь изданию или просто частному лицу. Прожектор погас, снова сделав почти все одинаковым. Вокруг меня стали тихо шептаться, спорить, предугадывать на самых разных языках.

Экран зажегся снова. Я взглянул на него вместе с сотнями сидевших вокруг меня людей и впервые за вечер удивился больше их всех, вместе взятых.

Удивился, потому что больше не смотрел на экран вместе со всеми. Теперь я смотрел с экрана на них всех, видел мириады их лиц, легко различимых на фоне безразличной ко всему темноты, и понимал, что они все ждали только этого момента – чтобы я их увидел. Непонятно, чего они все от меня хотели – то ли какого-нибудь молчаливого наставления, то ли чего-нибудь менее корыстного. Я смотрел и видел все, что было в темном зале и далеко за его пределами. Видел так ж легко, как недавно темноту перед своим носом.

На экране впервые за вечер появился кусок настоящей жизни – вырезанный из нее ретиво и с усмешкой, не разбавленный ничем суррогатным. На экране была фотография, а не картина. На фотографии была дыра с небрежно оборванными краями, и через дыру смотрел мой немного сощуренный глаз. И смотрел бесконечно далеко, потому что видел перед собой продолжение всего сущего.

Мое сердце застучало так громко, что несколько человек повернулись ко мне с настороженными лицами, но затем зал взорвался, и не было слышно больше ничего. Я сидел, оглушенный, чувствуя жар, разгорающийся внутри, потом мне показалось, что где-то в потолке над экраном тоже что-то вспыхнуло, но понял, что этого уже точно не может быть.

Прожектор не стал загораться, вместо этого в зале стало светло, но не как раньше – зажглись только самые слабые лампы, создав впечатление раннего предрассветного утра на сцене.

Я узнал ее сразу, хотя ни джинсовой куртки с незастегнутыми пуговицами, ни черной футболки без единой надписи, ни идеально подобранных по размеру джинсов, ни немного старомодных кроссовок на ней не было. Было только длинное черное платье и все такого же непонятного цвета волосы, собранные в узел, как у героинь фильмов про выпускные балы. Ведущая приветливо помахала ей рукой, она улыбнулась, но посмотрела не на ведущую, а куда-то выше.

Я тоже посмотрел туда – узнать, нет ли там чего-нибудь, похожего на надрез.

Глава 1

Троллейбус не успел меня согреть, поэтому я шел быстро, спрятав голову в капюшон толстовки. Светало; выплывающие из уходящей тьмы незнакомые улицы как будто понимали, что я здесь совсем ненадолго и ничего не впишу в их историю. Никого не было, я убегал от раннего утра один.

Дверь подъезда показалась мне незнакомой, возможно, потому, что накануне она была гостеприимно распахнута при помощи подложенного под нее булыжника; на всякий случай я сверился со списком номеров над панелью домофона. Замерзшие пальцы не смогли удержать единственный ключ, прицепленный к кольцу с синей дверной таблеткой, и он упал к моим ногам, безразлично уставившись мне под подошву. Я нагнулся за ним и вдруг что-то ощутил. Замерев, всем телом прислушался к пространству вокруг.

Я был не один.

Обернувшись, я увидел легковую машину синего цвета, припаркованную как раз напротив двери подъезда. Рядом с машиной сидела на корточках молодая особа и рассматривала заднюю дверцу машины. Я не понял, как я не заметил ее, подходя к подъезду, возможно, она пряталась за машиной и бесшумно выбралась, когда поняла, что я сейчас исчезну и больше не покажусь. Она сидела спиной ко мне, я не видел ее лица, только волосы цвета меди или ртути и голую спину, которую не смогла скрыть полностью черная футболка, выглядывающая из-под короткой джинсовой куртки. Она не могла не услышать, как выроненный ключ ударился об асфальт, но занимало ее явно что-то другое. Я уже хотел отворить дверь и осторожно исчезнуть, но зрение будто нарочно не подвело меня, и я рассмотрел то, от чего не могла оторваться она.

Примерно в середине задней дверцы синей машины была небольшая несимметричной формы дыра. Машина была совсем не дешевой с виду, и дыра в дверце очень сильно ей не шла. Я вдруг понял, что за дверью подъезда будет так же неуютно, как снаружи, и убрал ключ обратно в карман. В небе над крышами домов напротив начинало что-то появляться, но пока неявное, неопределимое, возможно, мне просто казалось после бессонной ночи. Ее поза стала напряженной, она по-прежнему помнила, что за спиной стоит кто-то ей сейчас совсем ненужный. Сердце вдруг забилось сильнее, и я шагнул к ней и к синей машине, между нами было десять-пятнадцать таких же тихих вкрадчивых шагов; я не понимал, что будет дальше, но знал, что за дверью подъезда нет ничего. Когда я шагнул снова, она поняла, что к ней идут, и обернулась через плечо. Лицо ее показалось мне знакомым: что-то похожее я видел, когда мечтал о несбыточном. Волосы цвета меди или ртути спадали через плечо на джинсовую куртку, которая оказалась не только короткой, но и незастегнутой. В ее взгляде была тревога, но я понял, что она не винит меня за мое появление. Выждав несколько разновеликих мгновений, я ощутил, что могу сделать еще несколько шагов. Она отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Вокруг была тишина, нас было только двое. Остановившись, я снова взглянул на отверстие в дверце машины; оно было таким черным, как будто ночь не растворилась в небе, а спряталась в чреве уютной иномарки.

– Что случилось? – спросил я.

Она вспомнила, что-прежнему сидит на корточках, и встала, роста она была почти моего; когда она поднималась, я случайно заметил, что джинсы она носила как раз своего размера. Мы стали смотреть на брешь в дверце вместе.

– Здесь стреляли ночью, – ответила она, не обернувшись ко мне. Голос ее оказался под стать ее лицу и всему остальному, что было в ней. Сердце стало стучать медленнее, но тяжелее. Чтобы не молчать, я решил сказать еще что-нибудь.

– Это ваша машина? – спросил я, продолжая смотреть только в маленькую черную бездну.

– Да, – ответила она. Обреченности в ее голосе не было. Я подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть края дыры. Зыбкий сгусток тумана, оставшийся в голове после хождений в ночи, растворялся под натиском чего-то другого, с каждым мгновением все увереннее его вытеснявшего, почти незнакомого. Она тоже шагнула к машине, оказавшись в нескольких шагах от меня. Воздух стал тяжелее, как будто она оттолкнула его в мою сторону, когда встала рядом со мной. Я случайно заметил, как в небе над крышами домов напротив что-то продолжило медленно меняться – там становилось ярче, было похоже, что в небе оставили узкий надрез, чтобы не позволить ему сразу исторгнуть из себя слишком много.

По проезжей части промчалась не слишком дорогая и, очевидно, непростреленная машина. Машина быстро исчезла, и снова стало тихо.

– Что там видно? – спросил она вдруг, заметив, что я снова стал изучать дыру в дверце. Я не понял, был интересен ей ответ или нет. Я перестал изучать дыру и повернулся к ней. В ее глазах было слишком много всего, я не смог разобрать почти ничего из увиденного в них.

– Да как сказать, – ответил я. – Я не эксперт, но как будто стреляли издалека.

Она усмехнулась и указала рукой куда-то влево.

– Вон из того дома, – пояснила она. – Там, оказывается, жил какой-то престарелый биатлонист. Так в новостях, по крайней мере, написали.

– Вот как, – сказал я, обратив внимание на ее кроссовки – они были черного цвета и какого-то старомодного дизайна, ей очень это шло. Она тоже взглянула на свои ноги, и мне стало неловко.

– Так или нет, но стреляли всего два раза, один раз куда-то в никуда и один раз прямо куда надо. – Судя по ее голосу, ее умиляло такое стечение обстоятельств. Она отвернулась, чтобы еще раз оценить преобразившуюся дверцу. Я не стал отворачиваться вместе с ней и рассмотрел ее футболку, такую же черную, как и кроссовки, на ней не было никаких надписей. Пуговицы расстегнутой джинсовой куртки необычно блестели, совершенно не передавая трагизма произошедшего ночью.

– А что с биатлонистом? – осмелился спросить я.

– Полиция почти сразу приехала, забрала без лишнего шума и увезла, я сама слышала, как мигалки выли. В тех же новостях писали, что у биатлониста кто-то из родных в органах работает, потому и приехали так быстро. А судебных экспертов пока еще прислать не успели, или они в отпуске все.

Я снова посмотрел на пробоину. Она словно пыталась одновременно быть и пустой безразличной глазницей, и искривленным холодной насмешкой ртом.

– А что, если в новостях наврали? – предположил я. Она спрятала руки в карманах джинсовой куртки и развела полы в стороны, как во время обыска, но в этом жесте не было ничего вульгарного и гротескного.

– Значит, будем ждать вечерних, там уже точно не соврут. – Она вынула руки из карманов.

– А если это не случайно? – спросил я. Она усмехнулась, но только глазами, и я снова ощутил себя маленьким и несмышленым.

– Даже если – мне ведь уже ничего не грозит. Богатых родителей нет, репутации тоже, так что предупреждать меня пока не о чем. Может, престарелый биатлонист и правда отомстить кому-то решил и просто машины перепутал, или просто невзятое золото посреди ночи привиделось. – Она усмехнулась уже смелее, обнажив белые зубы и красноту, из которой они росли, она была куда ярче той, что неуверенно жалась в небе над домами. Я не стал скрывать, что шутка вышла неплохой и по моему мнению тоже.

Проехала еще одна машина. Людей все еще не было, я не мог вспомнить другого столь же раннего утра.

– Но вообще обидно, наверное? – спросил я. Она кивнула.

– Наверное. Но переживу как-нибудь, тем более все же застраховано, как всегда.

Мне вдруг захотелось задать ей всего один вопрос, снова связанный с машиной, но я все-таки не стал. Вместо этого я повернулся к противоположной стороне улицы, чтобы узнать, что там происходило с небом. Ей тоже стало интересно, что необычного было там, куда смотрел я. Надрез над крышами домов стал шире, копившиеся по ту сторону краски готовились обагрить все, что было под ними, сверху и с боков.

– А неплохо, – сказала она, на мгновение словно забыв обо мне и обо всем остальном. – Давно такого не видела.

Я украдкой посмотрел на нее. Мне показалось, что она смотрела не на весь преобразившийся участок неба, а в самый его центр, словно ей виделась какая-то брешь, не пожелавшая открываться моему взору. Потом она опомнилась и немного растерянно улыбнулась.

– Да, красиво, – согласилась она еще раз и полезла в карман куртки за мобильным телефоном, у нее он был намного лучше, чем у меня. Включив камеру, она прицелилась и аккуратно щелкнула ногтем по экрану. Оценив результат, она дала полюбоваться и мне. Как это часто бывает, снимок вобрал в себя намного больше красок, чем было на подлиннике.

– По-моему, неплохо, – сказал я честно. Мне показалось, что немного багровых красок со снимка просочилось куда-то внутрь меня.

– С фотоаппаратом еще лучше бы вышло, – сказала она, улыбаясь немного грустно. Я вдруг понял, что различил в ее глазах что-то, чем она, возможно, не собиралась делиться – и вслед за этим понял, что, скорее всего, сам поделился с ней примерно тем же, и наверняка раньше, чем она со мной. По дороге проехало еще несколько машин.

– Фотографировать любите? – поинтересовался я.

Она улыбнулась снова, посмотрев куда-то мимо меня.

– Есть такое. – Она помолчала еще немного. – У меня фотоаппарат часто на заднем сиденье лежит, когда еду куда-нибудь. И у меня первая мысль была, когда дырку эту увидела – а не на заднем ли сиденье он лежал.

– Неужто обиднее было бы, чем за машину? – удивился я, хотя не слишком сильно.

Она кивнула.

– Да. Мне его подарили. – Ее взгляд совсем ненадолго изменился, я чуть было не отвернулся. – Машину так-то тоже подарили, но там насрать вообще. – Она холодно усмехнулась, мне показалось, что я понял почти все, о чем она могла мне поведать, не прибегая к лишним комментариям. Я кивнул, не заставляя ее вспоминать о чем-либо безразличном. Мы снова стали наблюдать за внутренностями аккуратно распоротого небосвода. Она не удержалась и сделала еще несколько фотографий. Алая рана как будто прислушалась и стала понемногу раскрываться, я увидел, как струйки зазмеились по стенам домов, по застывшим деревьям. Я вдруг заметил, что мне давно не холодно, и стянул капюшон толстовки с головы. Когда она закончила фотографировать небо, мне показалось, что с ней что-то произошло, как будто съемка была ритуалом, во время которого она наполняла себя тем, что попадало в объектив. Она посмотрела на меня в ответ, очевидно, тоже что-то заметив. Потом снова стала наблюдать за небом.

– На что, по-вашему, похоже? – спросила она немного отстраненно.

Я попытался разглядеть в бархатном надрыве что-нибудь внятное, но тщетно.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Но вообще похоже на черную, то есть красную, дыру, в которую можно запихать многие вещи, чтобы больше никогда их не увидеть, когда она затянется.

– Так что ж она сама их не засосет? – спросила она.

Я помолчал.

– Наверное, чтобы кто-нибудь ее фотографировал, – сказал я. Она усмехнулась и посмотрела на меня.

– И много у вас в жизни таких вещей? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я. Она снова усмехнулась, ей это шло так же, как фотографировать небо и носить хорошо сидящие джинсы.

– А если биатлонист в суде попросит простить, простите? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, слегка сощурив один глаз. Потом краснеющее небо снова завладело ей.

– Впервые за долгое время небо фотографирую, – сказала она. – Но такое не снимала ни разу.

– Так вы фотограф? – поинтересовался я. Она изобразила печальную улыбку.

– Мама так в детстве шутила.

Я вспомнил свои собственные прозвища, придуманные когда-то близкими мне людьми. Некоторые шли мне по-прежнему, не изменив своего смысла, какие-то стали идти совсем недавно. Она продолжала наблюдать за понемногу расползавшейся краснотой. Очередная шальная змейка проползла по моей толстовке. По дороге снова проехала машина, за ней еще несколько. День все-таки собирался наступить. Она, видимо, поняла это лучше меня, и мне показалось, что ее взгляд ожесточился – она знала, что отомстила подбирающемуся дню уже только тем, что забрала с собой кусок утра, которое он собирался стереть. Откуда-то издалека послышался чей-то голос, она не обратила на него никакого внимания, я тоже. Я решил, что лучше всего будет оставить ее наедине с наливающимся небом, а самому наконец исчезнуть, но мне по-прежнему казалось, что за дверью подъезда ничего не было. Она вдруг обернулась ко мне.

– Вы, наверное, всю ночь не спали? – спросила она. Я кивнул с виноватой улыбкой. Она тоже улыбнулась.

– Но скучноватая вообще ночь вышла? – подытожила она.

– Да уж не то что у биатлониста. – Я ответил быстрее, чем на все предыдущие ее вопросы. Она улыбнулась еще шире, язык ее оказался очень мягким с виду, но таким же ярким, как и десна, глядя на которые можно было ослепнуть.

– Вам часто такие ночи выпадают, скорее всего. – заметила она. – Но вам, кстати, идет.

– Что идет?

– Потерянность ваша.

Я вспомнил, как однажды мне сделали такой же комплимент, но в этот раз я услышал правду, которой мне не хотелось стыдиться. Я растерянно улыбнулся, знал, что это хорошо у меня получается. Она снова на мгновение обнажила всю красноту своего рта. Небо не захотело отставать и оттянуло края своей раны до предела. Она снова повернула голову к разверзшемуся полотну. Я наконец понял, что волосы ее были не цвета меди или цвета ртути, а цвета чего-то, что было в небе впервые за мою жизнь. Ей снова захотелось остановить несколько мгновений, и она сделала еще несколько фотографий на мобильный телефон. С каждым щелчком камеры взгляд ее на миг становился неузнаваемым – хотя я и так ее не знал.

– Вы на память фотографируете? – спросил я.

– Да как сказать, – ответила она, изучая добытое. – Пальцы просто зудят порой, вот и щелкаю.

– И никому не показываете?

Палец, собравшийся перелистать фотографию на экране телефона, замер на долю мгновения.

– Да так, иногда, – сказала она.

Я молча понаблюдал за пальцами, листающими снимки. По дороге проехало еще несколько машин. Где-то наверху, под крышей дома зазвонил будильник, но быстро затих. Кровавый глаз в небе умиленно следил за нами, не обращая внимания на все остальное. Я вспомнил, что мы были знакомы едва ли полчаса. Утро было слишком ярким, его яркость слегка сглаживала его невозможность, позволяла мне не видеть, но хотя бы ощущать близость каких-то зыбких, обжигающих треплющимся бархатом границ. Я зажмурился и попробовал рассмотреть то, что было под закрытыми веками. Там не было тьмы и каких-либо ярких цветов тоже, только какой-то расплывчатый фон, призывавший смотреть на что-нибудь более внятное. Когда я открыл глаза, она уже убирала телефон обратно в карман. Мне казалось, она уже не помнила о том, что кто-то прострелил ее машину этой ночью.

– А чем кроме фотографий увлекаетесь? – спросил я. Она посмотрела на меня и сначала хотела сказать неправду, но потом передумала.

– Ничем, – ответила она и впервые с того момента, как я оказался у иномарки с дырявой дверью, улыбнулась растерянно, но ни за что не извиняясь.

Застывшее утро оборвал странный звук, за которым последовал такой же, за ним еще один – ей звонили. Она вынула телефон из кармана и посмотрела на экран. Я на всякий случай отвернулся, чтобы не узнать ничего лишнего, глядя на нее. Она не отвечала, я сделал вид, что снова оцениваю нанесенный ей злополучной ночью ущерб. Наконец она заставила телефон замолчать и убрала его обратно. Было понятно, что звонили не затем, чтобы узнать, не согласна ли она пойти на примирение с ночным снайпером на каких-нибудь сносных условиях. Когда я снова увидел ее лицо, мне стало понятно, что разорвавшее себя ради этих мгновений небо уже сделало больше, чем могло.

– А вы чем? – спросила она вдруг, хоть и не сумев полностью стать той, кем была перед тем, как зазвонил телефон.

Я задумался, обычно я стеснялся отвечать на подобные вопросы.

– Да разным, – сказал я, чтобы молчание не затянулось. – То одним, то другим.

Она улыбнулась жестковато изогнувшимися краями рта, чтобы я понял, что она не поверила, я и не хотел. Машины стали проезжать мимо все чаще, сильно напоминая вещи и явления, которыми была богата моя жизнь. Я вспомнил, что сегодня ночью уеду из этого места, которое посетил впервые в жизни и, возможно, в последний раз – некоторые вещи тоже были богаты мною. Она ничего не сказала, но мне показалось, что что-то заметила.

– У меня поезд сегодня ночью, – сказал я. – Поеду дальше.

Она с улыбкой кивнула, очевидно, тоже считала, что поезда – это хорошо. Снова взглянув на ее машину, я так и не понял, какой она была марки.

– А хотите еще одну фотографию? – спросил я. Она не ответила. Я посмотрел на нее, взгляд ее был немного настороженным, но ясно давал мне понять, что она по-прежнему не хотела, чтобы день наступил слишком быстро. Я подошел к машине и заглянул в салон через боковое окно. Сиденья были обтянуты кожей, вторая задняя дверца тоже была прострелена, правда, отверстие в ней было совсем маленьким и неинтересным. Я совместил дыры в дверях воображаемой линией, вспомнил какую-то глупость из школьной программы, зачем-то пришел к выводу, что сиденье и не должно было пострадать.

Повернулся к ней – она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Можете подойти к машине с той стороны? – спросил я.

Она согласилась, не сказав ни слова, взгляд у нее был примерно таким, как в тот момент, когда мы впервые посмотрели друг на друга. Мое сердце стучало все сбивчивее с каждым ее шагом. Наконец она оказалась напротив меня, нас разделяло кожаное сиденье и две простреленные двери. Какое-то время мы смотрели друг на друга поверх крыши, потом я вспомнил о скоротечности мгновений.

– Отворите дверцу, – скомандовал я вежливым тоном. Она снова молча послушалась. Я задумался.

– Теперь заберитесь на заднее сиденье и устройтесь как вам удобно. – Она с сомнением взглянула на меня, но все же послушалась и забралась в салон, дверцу за собой закрывать не стала. Сердце застучало ровно и очень сильно.

– Приготовьте камеру, – сказал я громче, чтобы она услышала. Когда она достала телефон, я опустился на корточки и, закрыв ненужный глаз, заглянул в салон через дыру в дверце. Увидел не пострадавшее от выстрела кресло, джинсы с черным ремнем, футболку без надписей, поблескивающие пуговицы по-прежнему не застегнутой джинсовой куртки, слегка подрагивающую ладонь, сжимающую телефон куда более современной модели, чем мой собственный. Все увиденное мной через маленькую рваную брешь было окутано каким-то непонятным светом, то ли брошенным сверху из краснеющей пропасти, то ли обитавшим в машине независимо от всего, что было снаружи. Я решил ничего не говорить и просто постучал по дверце пальцами. Края дыры не давали мне видеть ничего лишнего, но я понял, что она повернулась в направлении стука, не понимая, зачем я исчез. Я придвинулся ближе. Рука, сжимающая телефон, перестала дрожать. Я понял, что теперь она тоже видела меня.

Мне на мгновение показалось, что мы увидели друг друга впервые. Хоть я смотрел на ее телефон, не видя ничего из того, что было выше, мне показалось, что я знаю, каким было ее лицо, и внутри стало так горячо, как будто краснота с неба забралась под кофту и нырнула еще глубже.

Ее палец коснулся экрана и снова замер. Я понял, что та маленькая часть меня, которая теперь стала всем мной, перенеслась на экран в ее ладони, и теперь она могла сделать все что угодно – к примеру, ткнуть ногтем в самую середину меня, чтобы я вытек из экрана ей на колени.

Она немного наклонила телефон вперед, очевидно, так меня стало еще больше. Ее палец неуверенно разогнулся и снова коснулся экрана. Я услышал щелчок, который совпал с ударом моего сердца. Несколько мгновений мы провели, замерев, боясь шелохнуться, затем я заметил, как черная футболка под расстегнутой джинсовой курткой стала вздыматься сильнее. Потом она наклонила телефон вбок, взяв его двумя руками. Прежде, чем услышать щелчок, я всмотрелся в глазок камеры еще пристальнее, примерно так же, как она недавно смотрела на надорванное небо, стараясь увидеть то, чего там на самом деле не было. Вокруг было так тихо, что я всерьез поверил, будто льющаяся сверху краснота поглотила все, кроме нас, или, наоборот, что ей приглянулись только мы. Получив меня в нескольких экземплярах, она опустила телефон и снова замерла, я все еще не видел ее лица, но понял, что она изучает замершие кадры. Потом она убрала телефон в карман куртки и придвинулась ближе к дверце, я продолжал стоять на корточках, хоть и уже не мог. Оказавшись совсем рядом, она закинула ноги на сиденье и наклонилась к тому месту, где был я. Я ощутил ее дыхание, от которого все мое тело задрожало, мгновением позже ее глаз возник в дыре прямо перед моим, я чуть не опрокинулся на спину от неожиданности. Наши лица разделял не слишком толстый слой жести, перемешанной с чем-то еще, и пара сантиметров воздуха – один изнутри и один снаружи. Вглядываясь, я запоздало понял, что ей пришлось лечь на сиденье, чтобы взглянуть на меня так близко. Под ее веком появилась морщина – она улыбалась. Я немного помедлил и ответил тем же. Потом она, скорее всего, вспомнила, что вечные мгновения бывают только на снимках, я понял это по едва уловимой перемене в ее взгляде. В маленькой амбразуре снова появилась ее футболка, выглядывающая из-под куртки с блестящими пуговицами. Я повернул голову вбок и осторожно открыл второй глаз, ожидая увидеть незнакомые цвета, но все, что было вокруг, осталось таким же, как раньше. Хлопнула дверца, я поспешил встать, чтобы она не решила, что со мной что-нибудь случилось. Она стояла ко мне спиной, глядя туда, где понемногу затягивалась слепящая брешь. Я подошел к ней и тоже стал смотреть, беспечно гадая, одно и то же мы там видели или нет. Запоздало я понял, что она уже смотрит на меня, а не на небо, и тоже повернулся к ней. Она молчала, внимательно выискивая что-то в моих глазах, и, очевидно, без проблем находила.

– Хотите посмотреть? – спросила она, улыбнувшись. Вообще-то мне и правда было интересно, и именно поэтому я тоже с улыбкой помотал головой.

– Почему? – спросила она.

– Я сегодня и так много увидел, – ответил я. Она беззвучно усмехнулась, ни на чем не настаивая. Мимо нас и нависшего над нами дома проехало сразу несколько машин, за ними еще несколько. Небо становилось обычного цвета – за синим полотном, похоже, не осталось ничего лишнего. Я снова посмотрел на машину, у которой, как недавно выяснилось, было целых две простреленных двери. Машины я любил не так сильно, как поезда – в машинах меня часто укачивало. Я вообразил себя, лежащего на полке в тесном уютном вагоне, под аккомпанемент бьющих по рельсам колес удаляющегося отсюда и от всего, что здесь было этим утром. Где-то наверху снова зазвонил будильник, машин на дороге становилось все больше. Она посмотрела на меня немного виновато – очевидно, не собиралась ничего больше фотографировать и тем более не ждала, что я снова что-нибудь придумаю за нее. Я снова помотал головой, сам не понял, зачем, она тоже не поняла, и нам опять стало весело. Вдруг телефон в кармане ее куртки снова ожил, достав его, она долго смотрела на экран, потом с грустной улыбкой подняла глаза.

– Жизнь продолжается, и это радует, – сказала она. Телефон не утихал. Прежде чем ответить на звонок, она подступила на один шаг, и мне показалось, что в глазах ее появилось именно то, что было там совсем недавно, когда я не видел ее лица.

– Не путайте поезда, – сказала она, после чего тут же отвернулась от меня и подошла к машине, телефон все еще взывал к ее рассудку. Я повернулся и пошел к двери подъезда, за которой была лестница, ведущая к другой двери, за которой была спальня с кроватью. Сигнал звонка оборвался как раз в тот момент, когда я зашел в подъезд, но услышать ее голос снова я уже не успел – специально пошел быстрее, не надеясь на толщину металла, прикрывшего мне спину. Зайдя в квартиру, сразу подошел к окну, но увидел только синюю машину, рядом с которой уже никого не было. Оказавшись в спальне, лег на кровать, не раздеваясь, и почти сразу заснул. Проснулся днем, потому что позвонили хозяева квартиры, напомнили о ключе, который нужно было оставить под ковриком. Ночью я лежал уже на верхней полке в темном вагоне, полка вмещала меня не всего, приходилось сгибать ноги или свешивать с полки. За окном не было уже почти ничего, кроме выстроившихся в ряд деревьев, которые своей чернотой соревновались с темнотой ночи. Мне вдруг захотелось, чтобы где-нибудь между этих деревьев оказался какой-нибудь престарелый лесник с ружьем за спиной и чтобы вид проезжающего поезда с потухшими окнами напомнил ему тировый стенд, где мишени не стоят просто так, а постоянно перемещаются. Я бы даже помахал ему рукой в окно, но среди черноты ночного леса не было ничего. Вдруг мне показалось, что между деревьями вспыхнуло что-то розово-красное, но потом я понял, что это сердце вместе с потоком крови послало к моей голове ничего не значащий сигнал.

Я шел по набережной, изредка отходя в сторону, чтобы людям на самокатах и досках с колесами было легче проехать мимо меня. Слева был песок и немного грязный, но все равно живописный залив, справа – проезжая часть с множеством машин, в которых я по-прежнему не разбирался и различал их в основном по цвету корпуса и фар. Надписи на домах и рекламных плакатах я понимал уверенно, то, что говорили проходившие и проезжавшие мимо меня на досках и самокатах люди – не всегда. Идя по набережной, я время от времени перебирал в голове цифры, из которых состоял серийный номер моего паспорта, потом доставал из кармана телефон с сохраненным в нем билетом и в сотый раз убеждался, что ни одна цифра в билете не стала другой – от этой привычки я так и не избавился. На поездах я теперь ездил намного реже, чем раньше, в основном летал на самолете, иногда даже не за свои деньги. Телефон по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов, только теперь мне звонили чаще, иногда даже что-то предлагали. Это была моя последняя или предпоследняя запланированная прогулка вдоль берега залива, послезавтра я собирался улетать туда, где говорили и писали на домах одинаково понятно.

Запахло чем-то жареным. Отвлекшись от насущных мыслей, я заметил впереди фургон с ярко-красной вывеской, запах доносился явно оттуда; вспомнив, что в последний раз ел перед выходом на прогулку, я пошел к фургону. Когда я подошел, из единственного окна фургона выглянула немолодая женщина и устало улыбнулась. Я нечасто разговаривал с местными жителями, но знал, что словарного запаса мне должно хватить.

– Что у вас есть? – поинтересовался я, без лишних усердий пытаясь сымитировать местный акцент. Женщина молча указала на меню, приклеенное к окошку с обратной стороны. Я выбрал что-то среднее по цене и на вид и попросил еще чего-нибудь попить. Пока женщина готовила мой ужин, я осмотрелся и увидел доску объявлений, стоявшую рядом с фургоном. Чтобы не стоять перед окном просто так, я подошел к доске проверить свои языковые познания. Меня сразу привлекло одно объявление, а точнее афиша, висевшая с краю доски; в ее заголовке я различил слово «искусство», затем прочитал все остальное. Афиша сообщала о культурном мероприятии, на котором будут демонстрировать работы различных перспективных авторов, кроме того, в афише был указан адрес и время начала мероприятия. Я вынул из кармана телефон и сверился с календарем и часами. До начала мероприятия оставалось два с половиной часа. Я вспомнил, что давно не был на подобных мероприятиях. Женщина позвала меня к окошку фургона. Я забрал еду со стаканом и расплатился большой зеленой бумажкой. Из радиоприемника в фургоне донесся обрывок какой-то местной передачи, ведущий сказал, что криминогенная обстановка в близлежащих районах крайне нестабильна, люди зачастую стреляют среди ночи, иногда прямо из окон своих домов и без всякой причины. Я всмотрелся в синий каркас фургона и улыбнулся. Судя по взгляду женщины, она совсем не поняла мою улыбку, что было совсем не странно.

Через два часа я сидел в не слишком большом и потому уютном зале вместе с другими пришедшими на мероприятие людьми, которых по моим подсчетам набралось примерно около тысячи. Вход оказался бесплатным. Ведущая мероприятия, улыбчивая женщина средних лет, сидела за столом и что-то читала на экране ноутбука, за ее спиной был большой экран, на котором и собирались демонстрировать труды перспективных авторов, что нисколько меня не огорчило. Люди, сидевшие в зале вместе со мной, немного напоминали мне членов какой-нибудь безобидной секты, которые знали о происходящем больше меня, возможно, я был единственным из всех, кто оказался на таком мероприятии впервые. Наконец ведущая встала и вышла на середину сцены, к микрофону на высокой стойке; зал поприветствовал ее бодрыми аплодисментами. Ведущая сообщила, что они рады видеть всех собравшихся и что мероприятие будет состоять из двух актов: в ходе первого акта покажут наиболее выдающиеся работы из всех, которые им присылали в течение нескольких последних месяцев, во втором продемонстрируют несколько работ, которые участвовали в специальном конкурсе и по решению особой коллегии заняли первые места. Свет в зале стал медленно гаснуть, ведущая под овации зала ушла за кулисы.

В зале стало темно и совсем тихо. Ровный компьютерный голос, донесшийся из установленных на полотке динамиков, оповестил о начала показа. Когда голос стих, экран резко загорелся, явив залу первую картину. Это была вольная вариация на тему древних мифов, выполненная на компьютере с использованием недоступных моему пониманию приемов. Картина удивила меня технической изощренностью, но ничем больше. Ровный компьютерный голос назвал автора картины, страну, откуда он был родом, названия у картины, судя по всему, не было. Картина повисела на экране еще немного, затем ее сменил следующий экспонат. Это был натюрморт – автор изобразил табуретку, на которой стояла широкая ваза, а потом наполнил вазу самыми разными вещами, мне почему-то показалось, что он выбирал их, наобум открывая страницы какого-нибудь большого толкового словаря; кто-то в зале сдержанно кашлянул, я вполне его понял. Компьютерный голос сказал, что картина называется «Сотворение мира», если я правильно разобрал первое слово.

За сотворением мира последовал автопортрет, составленный из геометрических фигур и флагов различных государств, эта работа мне понравилась намного больше двух первых. После автопортрета был нарисованный акварелью распятый на ветряной мельнице человек, после человека на мельнице – многоэтажное уравнение, вместо переменных в котором были человеческие фигурки разных цветов, на этой картине зал единодушно зааплодировал. Я вдруг вспомнил свои рисунки из детского сада, на которых в основном были вымершие или сказочные чудища, и представил себе какой-нибудь из них на экране. Дальше были пейзажи, исторические зарисовки, пропагандистские полотна, портреты и панорамы, составленные из цифр или букв. Мне нравилось не все, но некоторое вызывало неподдельную гордость за автора.

Наконец экран погас, в зале медленно, чтобы не травмировать никого из зрителей, зажегся свет, на сцене снова оказалась ведущая и оповестила зал о завершении первого акта, а также предупредила о скором начале второго, заключительного. Перерывом воспользовались немногие. Вскоре ведущая вновь поприветствовала зал и объявила о начале второго акта. Суть второго акта заключалась в том, что на экране собирались продемонстрировать работы, отобранные какими-то авторитетными судьями. Ведущая торжественно объявила, что работы будут демонстрировать в случайном порядке, после демонстрации каждой работы на сцену будут вызывать ее автора для награждения грамотой, а в самом конце покажут работу, занявшую первое место, автору которой позволят продать свою работу на аукционе. Забрав со стола папку с грамотами, ведущая отошла к краю сцены, чтобы не загораживать экран. Свет снова стал гаснуть, только еще медленнее, чем в первый раз.

Экран загорелся. Мне показалось, что произошел какой-то технический сбой или кто-то из ассистентов совершил диверсию, но потом понял, что с экраном ничего не случилось и это была первая картина. Картина состояла из двух цветов – красного и белого, больше на ней не было ничего. Зал несколько мгновений выжидал в молчании, потом начал аплодировать гению творца. Ровный компьютерный голос назвал картину и объявил имя создателя. На сцену навели луч прожектора, который ловко поймал в широкий кружок вышедшего из-за кулис долговязого молодого человека, лет ему было вряд ли больше, чем мне; долговязый человек сильно волновался, поэтому улыбался изо всех сил. Прожектор довел его до вынырнувшей из темноты ведущей, ведущая поздравила человека и вручила ему грамоту, тисненую позолотой. Человек помахал грамотой залу под щедрые овации, и луч заботливо увел его обратно за кулисы.

Экран погас, и на несколько мгновений зал очутился в полной темноте, я ощутил напряжение, исходящее от каждого, кто сидел в зале, возможно, и я транслировал всем вокруг нечто похожее. Экран зажегся вновь, и на нем появился земной шар, испещренный немыслимо яркими и жгучими цветами, шар напоминал плод, готовый разродиться и прожить всю уготованную ему жизнь за одно мгновение. Автором картины оказался человек совсем юный, с косым взглядом и походкой, выдававшей какой-то нелегкий недуг. Зал растроганно зааплодировал ему, я тоже. Человек принял от ведущей грамоту и несколько мгновений подряд молча смотрел на рукоплещущих ему зрителей, после чего удалился под чутким присмотром луча прожектора.

Третья картина была как будто нарисована рукой ребенка. Посередине экрана возник дом, изображенный с помощью одной линии. Присмотревшись, я заметил мелкую рябь, сопровождавшую всю линию от начала до конца. Когда компьютерный голос объявил картину и автора, на сцену вышел улыбающийся человек, чьи руки тряслись так сильно, будто его постоянно били током. Зал зааплодировал совсем неуверенно, но человеку было все равно, он забрал грамоту и ушел за кулисы, сумев ее не порвать.

Дальше был портрет, автор которого сумел совместить на чьем-то лице черты младенца и умирающего старца. Затем – зарождение вселенной, конец времен, палитра, начинавшаяся двадцатью разными цветами, которые все сильнее сплетались и в конце превращались в один, лично мне не сильно знакомый. Люди выходили на сцену, улыбались, становились счастливее на несколько мгновений или оставались такими же, как и до появления перед сотнями горящих глаз. Сзади меня какая-то пожилая женщина, говорившая на знакомом мне языке, посетовала на несправедливую жизнь – все вышедшие на сцену участники были мужчинами. Ее спутник предположил, что иное могли не допускать правила конкурса.

Когда очередной творец ушел со сцены, экран погас, и луч прожектора резво отыскал ведущую во тьме, поглотившей сцену. Ведущая улыбнулась и снова пошла к стойке с микрофоном. Зал ждал ее слов, не шевелясь. Ведущая попросила еще раз поблагодарить всех, кто уже успел поделиться своим талантом со всеми присутствующими, потом снова стало тихо. В динамике, транслировавшем названия картин и имена людей, что-то коротко щелкнуло – очевидно, он больше не был нужен, и его отключили. Ведущая напомнила залу о том, что остается еще одна работа, которой члены жюри присудили первое место и чей автор сможет продать ее на большом аукционе какому-нибудь изданию или просто частному лицу. Прожектор погас, снова сделав почти все одинаковым. Вокруг меня стали тихо шептаться, спорить, предугадывать на самых разных языках.

Экран зажегся снова. Я взглянул на него вместе с сотнями сидевших вокруг меня людей и впервые за вечер удивился больше их всех, вместе взятых.

Удивился, потому что больше не смотрел на экран вместе со всеми. Теперь я смотрел с экрана на них всех, видел мириады их лиц, легко различимых на фоне безразличной ко всему темноты, и понимал, что они все ждали только этого момента – чтобы я их увидел. Непонятно, чего они все от меня хотели – то ли какого-нибудь молчаливого наставления, то ли чего-нибудь менее корыстного. Я смотрел и видел все, что было в темном зале и далеко за его пределами. Видел так ж легко, как недавно темноту перед своим носом.

На экране впервые за вечер появился кусок настоящей жизни – вырезанный из нее ретиво и с усмешкой, не разбавленный ничем суррогатным. На экране была фотография, а не картина. На фотографии была дыра с небрежно оборванными краями, и через дыру смотрел мой немного сощуренный глаз. И смотрел бесконечно далеко, потому что видел перед собой продолжение всего сущего.

Мое сердце застучало так громко, что несколько человек повернулись ко мне с настороженными лицами, но затем зал взорвался, и не было слышно больше ничего. Я сидел, оглушенный, чувствуя жар, разгорающийся внутри, потом мне показалось, что где-то в потолке над экраном тоже что-то вспыхнуло, но понял, что этого уже точно не может быть.

Прожектор не стал загораться, вместо этого в зале стало светло, но не как раньше – зажглись только самые слабые лампы, создав впечатление раннего предрассветного утра на сцене.

Я узнал ее сразу, хотя ни джинсовой куртки с незастегнутыми пуговицами, ни черной футболки без единой надписи, ни идеально подобранных по размеру джинсов, ни немного старомодных кроссовок на ней не было. Было только длинное черное платье и все такого же непонятного цвета волосы, собранные в узел, как у героинь фильмов про выпускные балы. Ведущая приветливо помахала ей рукой, она улыбнулась, но посмотрела не на ведущую, а куда-то выше.

Я тоже посмотрел туда – узнать, нет ли там чего-нибудь, похожего на надрез.

Глава 1

Троллейбус не успел меня согреть, поэтому я шел быстро, спрятав голову в капюшон толстовки. Светало; выплывающие из уходящей тьмы незнакомые улицы как будто понимали, что я здесь совсем ненадолго и ничего не впишу в их историю. Никого не было, я убегал от раннего утра один.

Дверь подъезда показалась мне незнакомой, возможно, потому, что накануне она была гостеприимно распахнута при помощи подложенного под нее булыжника; на всякий случай я сверился со списком номеров над панелью домофона. Замерзшие пальцы не смогли удержать единственный ключ, прицепленный к кольцу с синей дверной таблеткой, и он упал к моим ногам, безразлично уставившись мне под подошву. Я нагнулся за ним и вдруг что-то ощутил. Замерев, всем телом прислушался к пространству вокруг.

Я был не один.

Обернувшись, я увидел легковую машину синего цвета, припаркованную как раз напротив двери подъезда. Рядом с машиной сидела на корточках молодая особа и рассматривала заднюю дверцу машины. Я не понял, как я не заметил ее, подходя к подъезду, возможно, она пряталась за машиной и бесшумно выбралась, когда поняла, что я сейчас исчезну и больше не покажусь. Она сидела спиной ко мне, я не видел ее лица, только волосы цвета меди или ртути и голую спину, которую не смогла скрыть полностью черная футболка, выглядывающая из-под короткой джинсовой куртки. Она не могла не услышать, как выроненный ключ ударился об асфальт, но занимало ее явно что-то другое. Я уже хотел отворить дверь и осторожно исчезнуть, но зрение будто нарочно не подвело меня, и я рассмотрел то, от чего не могла оторваться она.

Примерно в середине задней дверцы синей машины была небольшая несимметричной формы дыра. Машина была совсем не дешевой с виду, и дыра в дверце очень сильно ей не шла. Я вдруг понял, что за дверью подъезда будет так же неуютно, как снаружи, и убрал ключ обратно в карман. В небе над крышами домов напротив начинало что-то появляться, но пока неявное, неопределимое, возможно, мне просто казалось после бессонной ночи. Ее поза стала напряженной, она по-прежнему помнила, что за спиной стоит кто-то ей сейчас совсем ненужный. Сердце вдруг забилось сильнее, и я шагнул к ней и к синей машине, между нами было десять-пятнадцать таких же тихих вкрадчивых шагов; я не понимал, что будет дальше, но знал, что за дверью подъезда нет ничего. Когда я шагнул снова, она поняла, что к ней идут, и обернулась через плечо. Лицо ее показалось мне знакомым: что-то похожее я видел, когда мечтал о несбыточном. Волосы цвета меди или ртути спадали через плечо на джинсовую куртку, которая оказалась не только короткой, но и незастегнутой. В ее взгляде была тревога, но я понял, что она не винит меня за мое появление. Выждав несколько разновеликих мгновений, я ощутил, что могу сделать еще несколько шагов. Она отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Вокруг была тишина, нас было только двое. Остановившись, я снова взглянул на отверстие в дверце машины; оно было таким черным, как будто ночь не растворилась в небе, а спряталась в чреве уютной иномарки.

– Что случилось? – спросил я.

Она вспомнила, что-прежнему сидит на корточках, и встала, роста она была почти моего; когда она поднималась, я случайно заметил, что джинсы она носила как раз своего размера. Мы стали смотреть на брешь в дверце вместе.

– Здесь стреляли ночью, – ответила она, не обернувшись ко мне. Голос ее оказался под стать ее лицу и всему остальному, что было в ней. Сердце стало стучать медленнее, но тяжелее. Чтобы не молчать, я решил сказать еще что-нибудь.

– Это ваша машина? – спросил я, продолжая смотреть только в маленькую черную бездну.

– Да, – ответила она. Обреченности в ее голосе не было. Я подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть края дыры. Зыбкий сгусток тумана, оставшийся в голове после хождений в ночи, растворялся под натиском чего-то другого, с каждым мгновением все увереннее его вытеснявшего, почти незнакомого. Она тоже шагнула к машине, оказавшись в нескольких шагах от меня. Воздух стал тяжелее, как будто она оттолкнула его в мою сторону, когда встала рядом со мной. Я случайно заметил, как в небе над крышами домов напротив что-то продолжило медленно меняться – там становилось ярче, было похоже, что в небе оставили узкий надрез, чтобы не позволить ему сразу исторгнуть из себя слишком много.

По проезжей части промчалась не слишком дорогая и, очевидно, непростреленная машина. Машина быстро исчезла, и снова стало тихо.

– Что там видно? – спросил она вдруг, заметив, что я снова стал изучать дыру в дверце. Я не понял, был интересен ей ответ или нет. Я перестал изучать дыру и повернулся к ней. В ее глазах было слишком много всего, я не смог разобрать почти ничего из увиденного в них.

– Да как сказать, – ответил я. – Я не эксперт, но как будто стреляли издалека.

Она усмехнулась и указала рукой куда-то влево.

– Вон из того дома, – пояснила она. – Там, оказывается, жил какой-то престарелый биатлонист. Так в новостях, по крайней мере, написали.

– Вот как, – сказал я, обратив внимание на ее кроссовки – они были черного цвета и какого-то старомодного дизайна, ей очень это шло. Она тоже взглянула на свои ноги, и мне стало неловко.

– Так или нет, но стреляли всего два раза, один раз куда-то в никуда и один раз прямо куда надо. – Судя по ее голосу, ее умиляло такое стечение обстоятельств. Она отвернулась, чтобы еще раз оценить преобразившуюся дверцу. Я не стал отворачиваться вместе с ней и рассмотрел ее футболку, такую же черную, как и кроссовки, на ней не было никаких надписей. Пуговицы расстегнутой джинсовой куртки необычно блестели, совершенно не передавая трагизма произошедшего ночью.

– А что с биатлонистом? – осмелился спросить я.

– Полиция почти сразу приехала, забрала без лишнего шума и увезла, я сама слышала, как мигалки выли. В тех же новостях писали, что у биатлониста кто-то из родных в органах работает, потому и приехали так быстро. А судебных экспертов пока еще прислать не успели, или они в отпуске все.

Я снова посмотрел на пробоину. Она словно пыталась одновременно быть и пустой безразличной глазницей, и искривленным холодной насмешкой ртом.

– А что, если в новостях наврали? – предположил я. Она спрятала руки в карманах джинсовой куртки и развела полы в стороны, как во время обыска, но в этом жесте не было ничего вульгарного и гротескного.

– Значит, будем ждать вечерних, там уже точно не соврут. – Она вынула руки из карманов.

– А если это не случайно? – спросил я. Она усмехнулась, но только глазами, и я снова ощутил себя маленьким и несмышленым.

– Даже если – мне ведь уже ничего не грозит. Богатых родителей нет, репутации тоже, так что предупреждать меня пока не о чем. Может, престарелый биатлонист и правда отомстить кому-то решил и просто машины перепутал, или просто невзятое золото посреди ночи привиделось. – Она усмехнулась уже смелее, обнажив белые зубы и красноту, из которой они росли, она была куда ярче той, что неуверенно жалась в небе над домами. Я не стал скрывать, что шутка вышла неплохой и по моему мнению тоже.

Проехала еще одна машина. Людей все еще не было, я не мог вспомнить другого столь же раннего утра.

– Но вообще обидно, наверное? – спросил я. Она кивнула.

– Наверное. Но переживу как-нибудь, тем более все же застраховано, как всегда.

Мне вдруг захотелось задать ей всего один вопрос, снова связанный с машиной, но я все-таки не стал. Вместо этого я повернулся к противоположной стороне улицы, чтобы узнать, что там происходило с небом. Ей тоже стало интересно, что необычного было там, куда смотрел я. Надрез над крышами домов стал шире, копившиеся по ту сторону краски готовились обагрить все, что было под ними, сверху и с боков.

– А неплохо, – сказала она, на мгновение словно забыв обо мне и обо всем остальном. – Давно такого не видела.

Я украдкой посмотрел на нее. Мне показалось, что она смотрела не на весь преобразившийся участок неба, а в самый его центр, словно ей виделась какая-то брешь, не пожелавшая открываться моему взору. Потом она опомнилась и немного растерянно улыбнулась.

– Да, красиво, – согласилась она еще раз и полезла в карман куртки за мобильным телефоном, у нее он был намного лучше, чем у меня. Включив камеру, она прицелилась и аккуратно щелкнула ногтем по экрану. Оценив результат, она дала полюбоваться и мне. Как это часто бывает, снимок вобрал в себя намного больше красок, чем было на подлиннике.

– По-моему, неплохо, – сказал я честно. Мне показалось, что немного багровых красок со снимка просочилось куда-то внутрь меня.

– С фотоаппаратом еще лучше бы вышло, – сказала она, улыбаясь немного грустно. Я вдруг понял, что различил в ее глазах что-то, чем она, возможно, не собиралась делиться – и вслед за этим понял, что, скорее всего, сам поделился с ней примерно тем же, и наверняка раньше, чем она со мной. По дороге проехало еще несколько машин.

– Фотографировать любите? – поинтересовался я.

Она улыбнулась снова, посмотрев куда-то мимо меня.

– Есть такое. – Она помолчала еще немного. – У меня фотоаппарат часто на заднем сиденье лежит, когда еду куда-нибудь. И у меня первая мысль была, когда дырку эту увидела – а не на заднем ли сиденье он лежал.

– Неужто обиднее было бы, чем за машину? – удивился я, хотя не слишком сильно.

Она кивнула.

– Да. Мне его подарили. – Ее взгляд совсем ненадолго изменился, я чуть было не отвернулся. – Машину так-то тоже подарили, но там насрать вообще. – Она холодно усмехнулась, мне показалось, что я понял почти все, о чем она могла мне поведать, не прибегая к лишним комментариям. Я кивнул, не заставляя ее вспоминать о чем-либо безразличном. Мы снова стали наблюдать за внутренностями аккуратно распоротого небосвода. Она не удержалась и сделала еще несколько фотографий. Алая рана как будто прислушалась и стала понемногу раскрываться, я увидел, как струйки зазмеились по стенам домов, по застывшим деревьям. Я вдруг заметил, что мне давно не холодно, и стянул капюшон толстовки с головы. Когда она закончила фотографировать небо, мне показалось, что с ней что-то произошло, как будто съемка была ритуалом, во время которого она наполняла себя тем, что попадало в объектив. Она посмотрела на меня в ответ, очевидно, тоже что-то заметив. Потом снова стала наблюдать за небом.

– На что, по-вашему, похоже? – спросила она немного отстраненно.

Я попытался разглядеть в бархатном надрыве что-нибудь внятное, но тщетно.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Но вообще похоже на черную, то есть красную, дыру, в которую можно запихать многие вещи, чтобы больше никогда их не увидеть, когда она затянется.

– Так что ж она сама их не засосет? – спросила она.

Я помолчал.

– Наверное, чтобы кто-нибудь ее фотографировал, – сказал я. Она усмехнулась и посмотрела на меня.

– И много у вас в жизни таких вещей? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я. Она снова усмехнулась, ей это шло так же, как фотографировать небо и носить хорошо сидящие джинсы.

– А если биатлонист в суде попросит простить, простите? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, слегка сощурив один глаз. Потом краснеющее небо снова завладело ей.

– Впервые за долгое время небо фотографирую, – сказала она. – Но такое не снимала ни разу.

– Так вы фотограф? – поинтересовался я. Она изобразила печальную улыбку.

– Мама так в детстве шутила.

Я вспомнил свои собственные прозвища, придуманные когда-то близкими мне людьми. Некоторые шли мне по-прежнему, не изменив своего смысла, какие-то стали идти совсем недавно. Она продолжала наблюдать за понемногу расползавшейся краснотой. Очередная шальная змейка проползла по моей толстовке. По дороге снова проехала машина, за ней еще несколько. День все-таки собирался наступить. Она, видимо, поняла это лучше меня, и мне показалось, что ее взгляд ожесточился – она знала, что отомстила подбирающемуся дню уже только тем, что забрала с собой кусок утра, которое он собирался стереть. Откуда-то издалека послышался чей-то голос, она не обратила на него никакого внимания, я тоже. Я решил, что лучше всего будет оставить ее наедине с наливающимся небом, а самому наконец исчезнуть, но мне по-прежнему казалось, что за дверью подъезда ничего не было. Она вдруг обернулась ко мне.

– Вы, наверное, всю ночь не спали? – спросила она. Я кивнул с виноватой улыбкой. Она тоже улыбнулась.

– Но скучноватая вообще ночь вышла? – подытожила она.

– Да уж не то что у биатлониста. – Я ответил быстрее, чем на все предыдущие ее вопросы. Она улыбнулась еще шире, язык ее оказался очень мягким с виду, но таким же ярким, как и десна, глядя на которые можно было ослепнуть.

– Вам часто такие ночи выпадают, скорее всего. – заметила она. – Но вам, кстати, идет.

– Что идет?

– Потерянность ваша.

Я вспомнил, как однажды мне сделали такой же комплимент, но в этот раз я услышал правду, которой мне не хотелось стыдиться. Я растерянно улыбнулся, знал, что это хорошо у меня получается. Она снова на мгновение обнажила всю красноту своего рта. Небо не захотело отставать и оттянуло края своей раны до предела. Она снова повернула голову к разверзшемуся полотну. Я наконец понял, что волосы ее были не цвета меди или цвета ртути, а цвета чего-то, что было в небе впервые за мою жизнь. Ей снова захотелось остановить несколько мгновений, и она сделала еще несколько фотографий на мобильный телефон. С каждым щелчком камеры взгляд ее на миг становился неузнаваемым – хотя я и так ее не знал.

– Вы на память фотографируете? – спросил я.

– Да как сказать, – ответила она, изучая добытое. – Пальцы просто зудят порой, вот и щелкаю.

– И никому не показываете?

Палец, собравшийся перелистать фотографию на экране телефона, замер на долю мгновения.

– Да так, иногда, – сказала она.

Я молча понаблюдал за пальцами, листающими снимки. По дороге проехало еще несколько машин. Где-то наверху, под крышей дома зазвонил будильник, но быстро затих. Кровавый глаз в небе умиленно следил за нами, не обращая внимания на все остальное. Я вспомнил, что мы были знакомы едва ли полчаса. Утро было слишком ярким, его яркость слегка сглаживала его невозможность, позволяла мне не видеть, но хотя бы ощущать близость каких-то зыбких, обжигающих треплющимся бархатом границ. Я зажмурился и попробовал рассмотреть то, что было под закрытыми веками. Там не было тьмы и каких-либо ярких цветов тоже, только какой-то расплывчатый фон, призывавший смотреть на что-нибудь более внятное. Когда я открыл глаза, она уже убирала телефон обратно в карман. Мне казалось, она уже не помнила о том, что кто-то прострелил ее машину этой ночью.

– А чем кроме фотографий увлекаетесь? – спросил я. Она посмотрела на меня и сначала хотела сказать неправду, но потом передумала.

– Ничем, – ответила она и впервые с того момента, как я оказался у иномарки с дырявой дверью, улыбнулась растерянно, но ни за что не извиняясь.

Застывшее утро оборвал странный звук, за которым последовал такой же, за ним еще один – ей звонили. Она вынула телефон из кармана и посмотрела на экран. Я на всякий случай отвернулся, чтобы не узнать ничего лишнего, глядя на нее. Она не отвечала, я сделал вид, что снова оцениваю нанесенный ей злополучной ночью ущерб. Наконец она заставила телефон замолчать и убрала его обратно. Было понятно, что звонили не затем, чтобы узнать, не согласна ли она пойти на примирение с ночным снайпером на каких-нибудь сносных условиях. Когда я снова увидел ее лицо, мне стало понятно, что разорвавшее себя ради этих мгновений небо уже сделало больше, чем могло.

– А вы чем? – спросила она вдруг, хоть и не сумев полностью стать той, кем была перед тем, как зазвонил телефон.

Я задумался, обычно я стеснялся отвечать на подобные вопросы.

– Да разным, – сказал я, чтобы молчание не затянулось. – То одним, то другим.

Она улыбнулась жестковато изогнувшимися краями рта, чтобы я понял, что она не поверила, я и не хотел. Машины стали проезжать мимо все чаще, сильно напоминая вещи и явления, которыми была богата моя жизнь. Я вспомнил, что сегодня ночью уеду из этого места, которое посетил впервые в жизни и, возможно, в последний раз – некоторые вещи тоже были богаты мною. Она ничего не сказала, но мне показалось, что что-то заметила.

– У меня поезд сегодня ночью, – сказал я. – Поеду дальше.

Она с улыбкой кивнула, очевидно, тоже считала, что поезда – это хорошо. Снова взглянув на ее машину, я так и не понял, какой она была марки.

– А хотите еще одну фотографию? – спросил я. Она не ответила. Я посмотрел на нее, взгляд ее был немного настороженным, но ясно давал мне понять, что она по-прежнему не хотела, чтобы день наступил слишком быстро. Я подошел к машине и заглянул в салон через боковое окно. Сиденья были обтянуты кожей, вторая задняя дверца тоже была прострелена, правда, отверстие в ней было совсем маленьким и неинтересным. Я совместил дыры в дверях воображаемой линией, вспомнил какую-то глупость из школьной программы, зачем-то пришел к выводу, что сиденье и не должно было пострадать.

Повернулся к ней – она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Можете подойти к машине с той стороны? – спросил я.

Она согласилась, не сказав ни слова, взгляд у нее был примерно таким, как в тот момент, когда мы впервые посмотрели друг на друга. Мое сердце стучало все сбивчивее с каждым ее шагом. Наконец она оказалась напротив меня, нас разделяло кожаное сиденье и две простреленные двери. Какое-то время мы смотрели друг на друга поверх крыши, потом я вспомнил о скоротечности мгновений.

– Отворите дверцу, – скомандовал я вежливым тоном. Она снова молча послушалась. Я задумался.

– Теперь заберитесь на заднее сиденье и устройтесь как вам удобно. – Она с сомнением взглянула на меня, но все же послушалась и забралась в салон, дверцу за собой закрывать не стала. Сердце застучало ровно и очень сильно.

– Приготовьте камеру, – сказал я громче, чтобы она услышала. Когда она достала телефон, я опустился на корточки и, закрыв ненужный глаз, заглянул в салон через дыру в дверце. Увидел не пострадавшее от выстрела кресло, джинсы с черным ремнем, футболку без надписей, поблескивающие пуговицы по-прежнему не застегнутой джинсовой куртки, слегка подрагивающую ладонь, сжимающую телефон куда более современной модели, чем мой собственный. Все увиденное мной через маленькую рваную брешь было окутано каким-то непонятным светом, то ли брошенным сверху из краснеющей пропасти, то ли обитавшим в машине независимо от всего, что было снаружи. Я решил ничего не говорить и просто постучал по дверце пальцами. Края дыры не давали мне видеть ничего лишнего, но я понял, что она повернулась в направлении стука, не понимая, зачем я исчез. Я придвинулся ближе. Рука, сжимающая телефон, перестала дрожать. Я понял, что теперь она тоже видела меня.

Мне на мгновение показалось, что мы увидели друг друга впервые. Хоть я смотрел на ее телефон, не видя ничего из того, что было выше, мне показалось, что я знаю, каким было ее лицо, и внутри стало так горячо, как будто краснота с неба забралась под кофту и нырнула еще глубже.

Ее палец коснулся экрана и снова замер. Я понял, что та маленькая часть меня, которая теперь стала всем мной, перенеслась на экран в ее ладони, и теперь она могла сделать все что угодно – к примеру, ткнуть ногтем в самую середину меня, чтобы я вытек из экрана ей на колени.

Она немного наклонила телефон вперед, очевидно, так меня стало еще больше. Ее палец неуверенно разогнулся и снова коснулся экрана. Я услышал щелчок, который совпал с ударом моего сердца. Несколько мгновений мы провели, замерев, боясь шелохнуться, затем я заметил, как черная футболка под расстегнутой джинсовой курткой стала вздыматься сильнее. Потом она наклонила телефон вбок, взяв его двумя руками. Прежде, чем услышать щелчок, я всмотрелся в глазок камеры еще пристальнее, примерно так же, как она недавно смотрела на надорванное небо, стараясь увидеть то, чего там на самом деле не было. Вокруг было так тихо, что я всерьез поверил, будто льющаяся сверху краснота поглотила все, кроме нас, или, наоборот, что ей приглянулись только мы. Получив меня в нескольких экземплярах, она опустила телефон и снова замерла, я все еще не видел ее лица, но понял, что она изучает замершие кадры. Потом она убрала телефон в карман куртки и придвинулась ближе к дверце, я продолжал стоять на корточках, хоть и уже не мог. Оказавшись совсем рядом, она закинула ноги на сиденье и наклонилась к тому месту, где был я. Я ощутил ее дыхание, от которого все мое тело задрожало, мгновением позже ее глаз возник в дыре прямо перед моим, я чуть не опрокинулся на спину от неожиданности. Наши лица разделял не слишком толстый слой жести, перемешанной с чем-то еще, и пара сантиметров воздуха – один изнутри и один снаружи. Вглядываясь, я запоздало понял, что ей пришлось лечь на сиденье, чтобы взглянуть на меня так близко. Под ее веком появилась морщина – она улыбалась. Я немного помедлил и ответил тем же. Потом она, скорее всего, вспомнила, что вечные мгновения бывают только на снимках, я понял это по едва уловимой перемене в ее взгляде. В маленькой амбразуре снова появилась ее футболка, выглядывающая из-под куртки с блестящими пуговицами. Я повернул голову вбок и осторожно открыл второй глаз, ожидая увидеть незнакомые цвета, но все, что было вокруг, осталось таким же, как раньше. Хлопнула дверца, я поспешил встать, чтобы она не решила, что со мной что-нибудь случилось. Она стояла ко мне спиной, глядя туда, где понемногу затягивалась слепящая брешь. Я подошел к ней и тоже стал смотреть, беспечно гадая, одно и то же мы там видели или нет. Запоздало я понял, что она уже смотрит на меня, а не на небо, и тоже повернулся к ней. Она молчала, внимательно выискивая что-то в моих глазах, и, очевидно, без проблем находила.

– Хотите посмотреть? – спросила она, улыбнувшись. Вообще-то мне и правда было интересно, и именно поэтому я тоже с улыбкой помотал головой.

– Почему? – спросила она.

– Я сегодня и так много увидел, – ответил я. Она беззвучно усмехнулась, ни на чем не настаивая. Мимо нас и нависшего над нами дома проехало сразу несколько машин, за ними еще несколько. Небо становилось обычного цвета – за синим полотном, похоже, не осталось ничего лишнего. Я снова посмотрел на машину, у которой, как недавно выяснилось, было целых две простреленных двери. Машины я любил не так сильно, как поезда – в машинах меня часто укачивало. Я вообразил себя, лежащего на полке в тесном уютном вагоне, под аккомпанемент бьющих по рельсам колес удаляющегося отсюда и от всего, что здесь было этим утром. Где-то наверху снова зазвонил будильник, машин на дороге становилось все больше. Она посмотрела на меня немного виновато – очевидно, не собиралась ничего больше фотографировать и тем более не ждала, что я снова что-нибудь придумаю за нее. Я снова помотал головой, сам не понял, зачем, она тоже не поняла, и нам опять стало весело. Вдруг телефон в кармане ее куртки снова ожил, достав его, она долго смотрела на экран, потом с грустной улыбкой подняла глаза.

– Жизнь продолжается, и это радует, – сказала она. Телефон не утихал. Прежде чем ответить на звонок, она подступила на один шаг, и мне показалось, что в глазах ее появилось именно то, что было там совсем недавно, когда я не видел ее лица.

– Не путайте поезда, – сказала она, после чего тут же отвернулась от меня и подошла к машине, телефон все еще взывал к ее рассудку. Я повернулся и пошел к двери подъезда, за которой была лестница, ведущая к другой двери, за которой была спальня с кроватью. Сигнал звонка оборвался как раз в тот момент, когда я зашел в подъезд, но услышать ее голос снова я уже не успел – специально пошел быстрее, не надеясь на толщину металла, прикрывшего мне спину. Зайдя в квартиру, сразу подошел к окну, но увидел только синюю машину, рядом с которой уже никого не было. Оказавшись в спальне, лег на кровать, не раздеваясь, и почти сразу заснул. Проснулся днем, потому что позвонили хозяева квартиры, напомнили о ключе, который нужно было оставить под ковриком. Ночью я лежал уже на верхней полке в темном вагоне, полка вмещала меня не всего, приходилось сгибать ноги или свешивать с полки. За окном не было уже почти ничего, кроме выстроившихся в ряд деревьев, которые своей чернотой соревновались с темнотой ночи. Мне вдруг захотелось, чтобы где-нибудь между этих деревьев оказался какой-нибудь престарелый лесник с ружьем за спиной и чтобы вид проезжающего поезда с потухшими окнами напомнил ему тировый стенд, где мишени не стоят просто так, а постоянно перемещаются. Я бы даже помахал ему рукой в окно, но среди черноты ночного леса не было ничего. Вдруг мне показалось, что между деревьями вспыхнуло что-то розово-красное, но потом я понял, что это сердце вместе с потоком крови послало к моей голове ничего не значащий сигнал.

Я шел по набережной, изредка отходя в сторону, чтобы людям на самокатах и досках с колесами было легче проехать мимо меня. Слева был песок и немного грязный, но все равно живописный залив, справа – проезжая часть с множеством машин, в которых я по-прежнему не разбирался и различал их в основном по цвету корпуса и фар. Надписи на домах и рекламных плакатах я понимал уверенно, то, что говорили проходившие и проезжавшие мимо меня на досках и самокатах люди – не всегда. Идя по набережной, я время от времени перебирал в голове цифры, из которых состоял серийный номер моего паспорта, потом доставал из кармана телефон с сохраненным в нем билетом и в сотый раз убеждался, что ни одна цифра в билете не стала другой – от этой привычки я так и не избавился. На поездах я теперь ездил намного реже, чем раньше, в основном летал на самолете, иногда даже не за свои деньги. Телефон по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов, только теперь мне звонили чаще, иногда даже что-то предлагали. Это была моя последняя или предпоследняя запланированная прогулка вдоль берега залива, послезавтра я собирался улетать туда, где говорили и писали на домах одинаково понятно.

Запахло чем-то жареным. Отвлекшись от насущных мыслей, я заметил впереди фургон с ярко-красной вывеской, запах доносился явно оттуда; вспомнив, что в последний раз ел перед выходом на прогулку, я пошел к фургону. Когда я подошел, из единственного окна фургона выглянула немолодая женщина и устало улыбнулась. Я нечасто разговаривал с местными жителями, но знал, что словарного запаса мне должно хватить.

– Что у вас есть? – поинтересовался я, без лишних усердий пытаясь сымитировать местный акцент. Женщина молча указала на меню, приклеенное к окошку с обратной стороны. Я выбрал что-то среднее по цене и на вид и попросил еще чего-нибудь попить. Пока женщина готовила мой ужин, я осмотрелся и увидел доску объявлений, стоявшую рядом с фургоном. Чтобы не стоять перед окном просто так, я подошел к доске проверить свои языковые познания. Меня сразу привлекло одно объявление, а точнее афиша, висевшая с краю доски; в ее заголовке я различил слово «искусство», затем прочитал все остальное. Афиша сообщала о культурном мероприятии, на котором будут демонстрировать работы различных перспективных авторов, кроме того, в афише был указан адрес и время начала мероприятия. Я вынул из кармана телефон и сверился с календарем и часами. До начала мероприятия оставалось два с половиной часа. Я вспомнил, что давно не был на подобных мероприятиях. Женщина позвала меня к окошку фургона. Я забрал еду со стаканом и расплатился большой зеленой бумажкой. Из радиоприемника в фургоне донесся обрывок какой-то местной передачи, ведущий сказал, что криминогенная обстановка в близлежащих районах крайне нестабильна, люди зачастую стреляют среди ночи, иногда прямо из окон своих домов и без всякой причины. Я всмотрелся в синий каркас фургона и улыбнулся. Судя по взгляду женщины, она совсем не поняла мою улыбку, что было совсем не странно.

Через два часа я сидел в не слишком большом и потому уютном зале вместе с другими пришедшими на мероприятие людьми, которых по моим подсчетам набралось примерно около тысячи. Вход оказался бесплатным. Ведущая мероприятия, улыбчивая женщина средних лет, сидела за столом и что-то читала на экране ноутбука, за ее спиной был большой экран, на котором и собирались демонстрировать труды перспективных авторов, что нисколько меня не огорчило. Люди, сидевшие в зале вместе со мной, немного напоминали мне членов какой-нибудь безобидной секты, которые знали о происходящем больше меня, возможно, я был единственным из всех, кто оказался на таком мероприятии впервые. Наконец ведущая встала и вышла на середину сцены, к микрофону на высокой стойке; зал поприветствовал ее бодрыми аплодисментами. Ведущая сообщила, что они рады видеть всех собравшихся и что мероприятие будет состоять из двух актов: в ходе первого акта покажут наиболее выдающиеся работы из всех, которые им присылали в течение нескольких последних месяцев, во втором продемонстрируют несколько работ, которые участвовали в специальном конкурсе и по решению особой коллегии заняли первые места. Свет в зале стал медленно гаснуть, ведущая под овации зала ушла за кулисы.

В зале стало темно и совсем тихо. Ровный компьютерный голос, донесшийся из установленных на полотке динамиков, оповестил о начала показа. Когда голос стих, экран резко загорелся, явив залу первую картину. Это была вольная вариация на тему древних мифов, выполненная на компьютере с использованием недоступных моему пониманию приемов. Картина удивила меня технической изощренностью, но ничем больше. Ровный компьютерный голос назвал автора картины, страну, откуда он был родом, названия у картины, судя по всему, не было. Картина повисела на экране еще немного, затем ее сменил следующий экспонат. Это был натюрморт – автор изобразил табуретку, на которой стояла широкая ваза, а потом наполнил вазу самыми разными вещами, мне почему-то показалось, что он выбирал их, наобум открывая страницы какого-нибудь большого толкового словаря; кто-то в зале сдержанно кашлянул, я вполне его понял. Компьютерный голос сказал, что картина называется «Сотворение мира», если я правильно разобрал первое слово.

За сотворением мира последовал автопортрет, составленный из геометрических фигур и флагов различных государств, эта работа мне понравилась намного больше двух первых. После автопортрета был нарисованный акварелью распятый на ветряной мельнице человек, после человека на мельнице – многоэтажное уравнение, вместо переменных в котором были человеческие фигурки разных цветов, на этой картине зал единодушно зааплодировал. Я вдруг вспомнил свои рисунки из детского сада, на которых в основном были вымершие или сказочные чудища, и представил себе какой-нибудь из них на экране. Дальше были пейзажи, исторические зарисовки, пропагандистские полотна, портреты и панорамы, составленные из цифр или букв. Мне нравилось не все, но некоторое вызывало неподдельную гордость за автора.

Наконец экран погас, в зале медленно, чтобы не травмировать никого из зрителей, зажегся свет, на сцене снова оказалась ведущая и оповестила зал о завершении первого акта, а также предупредила о скором начале второго, заключительного. Перерывом воспользовались немногие. Вскоре ведущая вновь поприветствовала зал и объявила о начале второго акта. Суть второго акта заключалась в том, что на экране собирались продемонстрировать работы, отобранные какими-то авторитетными судьями. Ведущая торжественно объявила, что работы будут демонстрировать в случайном порядке, после демонстрации каждой работы на сцену будут вызывать ее автора для награждения грамотой, а в самом конце покажут работу, занявшую первое место, автору которой позволят продать свою работу на аукционе. Забрав со стола папку с грамотами, ведущая отошла к краю сцены, чтобы не загораживать экран. Свет снова стал гаснуть, только еще медленнее, чем в первый раз.

Экран загорелся. Мне показалось, что произошел какой-то технический сбой или кто-то из ассистентов совершил диверсию, но потом понял, что с экраном ничего не случилось и это была первая картина. Картина состояла из двух цветов – красного и белого, больше на ней не было ничего. Зал несколько мгновений выжидал в молчании, потом начал аплодировать гению творца. Ровный компьютерный голос назвал картину и объявил имя создателя. На сцену навели луч прожектора, который ловко поймал в широкий кружок вышедшего из-за кулис долговязого молодого человека, лет ему было вряд ли больше, чем мне; долговязый человек сильно волновался, поэтому улыбался изо всех сил. Прожектор довел его до вынырнувшей из темноты ведущей, ведущая поздравила человека и вручила ему грамоту, тисненую позолотой. Человек помахал грамотой залу под щедрые овации, и луч заботливо увел его обратно за кулисы.

Экран погас, и на несколько мгновений зал очутился в полной темноте, я ощутил напряжение, исходящее от каждого, кто сидел в зале, возможно, и я транслировал всем вокруг нечто похожее. Экран зажегся вновь, и на нем появился земной шар, испещренный немыслимо яркими и жгучими цветами, шар напоминал плод, готовый разродиться и прожить всю уготованную ему жизнь за одно мгновение. Автором картины оказался человек совсем юный, с косым взглядом и походкой, выдававшей какой-то нелегкий недуг. Зал растроганно зааплодировал ему, я тоже. Человек принял от ведущей грамоту и несколько мгновений подряд молча смотрел на рукоплещущих ему зрителей, после чего удалился под чутким присмотром луча прожектора.

Третья картина была как будто нарисована рукой ребенка. Посередине экрана возник дом, изображенный с помощью одной линии. Присмотревшись, я заметил мелкую рябь, сопровождавшую всю линию от начала до конца. Когда компьютерный голос объявил картину и автора, на сцену вышел улыбающийся человек, чьи руки тряслись так сильно, будто его постоянно били током. Зал зааплодировал совсем неуверенно, но человеку было все равно, он забрал грамоту и ушел за кулисы, сумев ее не порвать.

Дальше был портрет, автор которого сумел совместить на чьем-то лице черты младенца и умирающего старца. Затем – зарождение вселенной, конец времен, палитра, начинавшаяся двадцатью разными цветами, которые все сильнее сплетались и в конце превращались в один, лично мне не сильно знакомый. Люди выходили на сцену, улыбались, становились счастливее на несколько мгновений или оставались такими же, как и до появления перед сотнями горящих глаз. Сзади меня какая-то пожилая женщина, говорившая на знакомом мне языке, посетовала на несправедливую жизнь – все вышедшие на сцену участники были мужчинами. Ее спутник предположил, что иное могли не допускать правила конкурса.

Когда очередной творец ушел со сцены, экран погас, и луч прожектора резво отыскал ведущую во тьме, поглотившей сцену. Ведущая улыбнулась и снова пошла к стойке с микрофоном. Зал ждал ее слов, не шевелясь. Ведущая попросила еще раз поблагодарить всех, кто уже успел поделиться своим талантом со всеми присутствующими, потом снова стало тихо. В динамике, транслировавшем названия картин и имена людей, что-то коротко щелкнуло – очевидно, он больше не был нужен, и его отключили. Ведущая напомнила залу о том, что остается еще одна работа, которой члены жюри присудили первое место и чей автор сможет продать ее на большом аукционе какому-нибудь изданию или просто частному лицу. Прожектор погас, снова сделав почти все одинаковым. Вокруг меня стали тихо шептаться, спорить, предугадывать на самых разных языках.

Экран зажегся снова. Я взглянул на него вместе с сотнями сидевших вокруг меня людей и впервые за вечер удивился больше их всех, вместе взятых.

Удивился, потому что больше не смотрел на экран вместе со всеми. Теперь я смотрел с экрана на них всех, видел мириады их лиц, легко различимых на фоне безразличной ко всему темноты, и понимал, что они все ждали только этого момента – чтобы я их увидел. Непонятно, чего они все от меня хотели – то ли какого-нибудь молчаливого наставления, то ли чего-нибудь менее корыстного. Я смотрел и видел все, что было в темном зале и далеко за его пределами. Видел так ж легко, как недавно темноту перед своим носом.

На экране впервые за вечер появился кусок настоящей жизни – вырезанный из нее ретиво и с усмешкой, не разбавленный ничем суррогатным. На экране была фотография, а не картина. На фотографии была дыра с небрежно оборванными краями, и через дыру смотрел мой немного сощуренный глаз. И смотрел бесконечно далеко, потому что видел перед собой продолжение всего сущего.

Мое сердце застучало так громко, что несколько человек повернулись ко мне с настороженными лицами, но затем зал взорвался, и не было слышно больше ничего. Я сидел, оглушенный, чувствуя жар, разгорающийся внутри, потом мне показалось, что где-то в потолке над экраном тоже что-то вспыхнуло, но понял, что этого уже точно не может быть.

Прожектор не стал загораться, вместо этого в зале стало светло, но не как раньше – зажглись только самые слабые лампы, создав впечатление раннего предрассветного утра на сцене.

Я узнал ее сразу, хотя ни джинсовой куртки с незастегнутыми пуговицами, ни черной футболки без единой надписи, ни идеально подобранных по размеру джинсов, ни немного старомодных кроссовок на ней не было. Было только длинное черное платье и все такого же непонятного цвета волосы, собранные в узел, как у героинь фильмов про выпускные балы. Ведущая приветливо помахала ей рукой, она улыбнулась, но посмотрела не на ведущую, а куда-то выше.

Я тоже посмотрел туда – узнать, нет ли там чего-нибудь, похожего на надрез.

Глава 1

Троллейбус не успел меня согреть, поэтому я шел быстро, спрятав голову в капюшон толстовки. Светало; выплывающие из уходящей тьмы незнакомые улицы как будто понимали, что я здесь совсем ненадолго и ничего не впишу в их историю. Никого не было, я убегал от раннего утра один.

Дверь подъезда показалась мне незнакомой, возможно, потому, что накануне она была гостеприимно распахнута при помощи подложенного под нее булыжника; на всякий случай я сверился со списком номеров над панелью домофона. Замерзшие пальцы не смогли удержать единственный ключ, прицепленный к кольцу с синей дверной таблеткой, и он упал к моим ногам, безразлично уставившись мне под подошву. Я нагнулся за ним и вдруг что-то ощутил. Замерев, всем телом прислушался к пространству вокруг.

Я был не один.

Обернувшись, я увидел легковую машину синего цвета, припаркованную как раз напротив двери подъезда. Рядом с машиной сидела на корточках молодая особа и рассматривала заднюю дверцу машины. Я не понял, как я не заметил ее, подходя к подъезду, возможно, она пряталась за машиной и бесшумно выбралась, когда поняла, что я сейчас исчезну и больше не покажусь. Она сидела спиной ко мне, я не видел ее лица, только волосы цвета меди или ртути и голую спину, которую не смогла скрыть полностью черная футболка, выглядывающая из-под короткой джинсовой куртки. Она не могла не услышать, как выроненный ключ ударился об асфальт, но занимало ее явно что-то другое. Я уже хотел отворить дверь и осторожно исчезнуть, но зрение будто нарочно не подвело меня, и я рассмотрел то, от чего не могла оторваться она.

Примерно в середине задней дверцы синей машины была небольшая несимметричной формы дыра. Машина была совсем не дешевой с виду, и дыра в дверце очень сильно ей не шла. Я вдруг понял, что за дверью подъезда будет так же неуютно, как снаружи, и убрал ключ обратно в карман. В небе над крышами домов напротив начинало что-то появляться, но пока неявное, неопределимое, возможно, мне просто казалось после бессонной ночи. Ее поза стала напряженной, она по-прежнему помнила, что за спиной стоит кто-то ей сейчас совсем ненужный. Сердце вдруг забилось сильнее, и я шагнул к ней и к синей машине, между нами было десять-пятнадцать таких же тихих вкрадчивых шагов; я не понимал, что будет дальше, но знал, что за дверью подъезда нет ничего. Когда я шагнул снова, она поняла, что к ней идут, и обернулась через плечо. Лицо ее показалось мне знакомым: что-то похожее я видел, когда мечтал о несбыточном. Волосы цвета меди или ртути спадали через плечо на джинсовую куртку, которая оказалась не только короткой, но и незастегнутой. В ее взгляде была тревога, но я понял, что она не винит меня за мое появление. Выждав несколько разновеликих мгновений, я ощутил, что могу сделать еще несколько шагов. Она отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Вокруг была тишина, нас было только двое. Остановившись, я снова взглянул на отверстие в дверце машины; оно было таким черным, как будто ночь не растворилась в небе, а спряталась в чреве уютной иномарки.

– Что случилось? – спросил я.

Она вспомнила, что-прежнему сидит на корточках, и встала, роста она была почти моего; когда она поднималась, я случайно заметил, что джинсы она носила как раз своего размера. Мы стали смотреть на брешь в дверце вместе.

– Здесь стреляли ночью, – ответила она, не обернувшись ко мне. Голос ее оказался под стать ее лицу и всему остальному, что было в ней. Сердце стало стучать медленнее, но тяжелее. Чтобы не молчать, я решил сказать еще что-нибудь.

– Это ваша машина? – спросил я, продолжая смотреть только в маленькую черную бездну.

– Да, – ответила она. Обреченности в ее голосе не было. Я подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть края дыры. Зыбкий сгусток тумана, оставшийся в голове после хождений в ночи, растворялся под натиском чего-то другого, с каждым мгновением все увереннее его вытеснявшего, почти незнакомого. Она тоже шагнула к машине, оказавшись в нескольких шагах от меня. Воздух стал тяжелее, как будто она оттолкнула его в мою сторону, когда встала рядом со мной. Я случайно заметил, как в небе над крышами домов напротив что-то продолжило медленно меняться – там становилось ярче, было похоже, что в небе оставили узкий надрез, чтобы не позволить ему сразу исторгнуть из себя слишком много.

По проезжей части промчалась не слишком дорогая и, очевидно, непростреленная машина. Машина быстро исчезла, и снова стало тихо.

– Что там видно? – спросил она вдруг, заметив, что я снова стал изучать дыру в дверце. Я не понял, был интересен ей ответ или нет. Я перестал изучать дыру и повернулся к ней. В ее глазах было слишком много всего, я не смог разобрать почти ничего из увиденного в них.

– Да как сказать, – ответил я. – Я не эксперт, но как будто стреляли издалека.

Она усмехнулась и указала рукой куда-то влево.

– Вон из того дома, – пояснила она. – Там, оказывается, жил какой-то престарелый биатлонист. Так в новостях, по крайней мере, написали.

– Вот как, – сказал я, обратив внимание на ее кроссовки – они были черного цвета и какого-то старомодного дизайна, ей очень это шло. Она тоже взглянула на свои ноги, и мне стало неловко.

– Так или нет, но стреляли всего два раза, один раз куда-то в никуда и один раз прямо куда надо. – Судя по ее голосу, ее умиляло такое стечение обстоятельств. Она отвернулась, чтобы еще раз оценить преобразившуюся дверцу. Я не стал отворачиваться вместе с ней и рассмотрел ее футболку, такую же черную, как и кроссовки, на ней не было никаких надписей. Пуговицы расстегнутой джинсовой куртки необычно блестели, совершенно не передавая трагизма произошедшего ночью.

– А что с биатлонистом? – осмелился спросить я.

– Полиция почти сразу приехала, забрала без лишнего шума и увезла, я сама слышала, как мигалки выли. В тех же новостях писали, что у биатлониста кто-то из родных в органах работает, потому и приехали так быстро. А судебных экспертов пока еще прислать не успели, или они в отпуске все.

Я снова посмотрел на пробоину. Она словно пыталась одновременно быть и пустой безразличной глазницей, и искривленным холодной насмешкой ртом.

– А что, если в новостях наврали? – предположил я. Она спрятала руки в карманах джинсовой куртки и развела полы в стороны, как во время обыска, но в этом жесте не было ничего вульгарного и гротескного.

– Значит, будем ждать вечерних, там уже точно не соврут. – Она вынула руки из карманов.

– А если это не случайно? – спросил я. Она усмехнулась, но только глазами, и я снова ощутил себя маленьким и несмышленым.

– Даже если – мне ведь уже ничего не грозит. Богатых родителей нет, репутации тоже, так что предупреждать меня пока не о чем. Может, престарелый биатлонист и правда отомстить кому-то решил и просто машины перепутал, или просто невзятое золото посреди ночи привиделось. – Она усмехнулась уже смелее, обнажив белые зубы и красноту, из которой они росли, она была куда ярче той, что неуверенно жалась в небе над домами. Я не стал скрывать, что шутка вышла неплохой и по моему мнению тоже.

Проехала еще одна машина. Людей все еще не было, я не мог вспомнить другого столь же раннего утра.

– Но вообще обидно, наверное? – спросил я. Она кивнула.

– Наверное. Но переживу как-нибудь, тем более все же застраховано, как всегда.

Мне вдруг захотелось задать ей всего один вопрос, снова связанный с машиной, но я все-таки не стал. Вместо этого я повернулся к противоположной стороне улицы, чтобы узнать, что там происходило с небом. Ей тоже стало интересно, что необычного было там, куда смотрел я. Надрез над крышами домов стал шире, копившиеся по ту сторону краски готовились обагрить все, что было под ними, сверху и с боков.

– А неплохо, – сказала она, на мгновение словно забыв обо мне и обо всем остальном. – Давно такого не видела.

Я украдкой посмотрел на нее. Мне показалось, что она смотрела не на весь преобразившийся участок неба, а в самый его центр, словно ей виделась какая-то брешь, не пожелавшая открываться моему взору. Потом она опомнилась и немного растерянно улыбнулась.

– Да, красиво, – согласилась она еще раз и полезла в карман куртки за мобильным телефоном, у нее он был намного лучше, чем у меня. Включив камеру, она прицелилась и аккуратно щелкнула ногтем по экрану. Оценив результат, она дала полюбоваться и мне. Как это часто бывает, снимок вобрал в себя намного больше красок, чем было на подлиннике.

– По-моему, неплохо, – сказал я честно. Мне показалось, что немного багровых красок со снимка просочилось куда-то внутрь меня.

– С фотоаппаратом еще лучше бы вышло, – сказала она, улыбаясь немного грустно. Я вдруг понял, что различил в ее глазах что-то, чем она, возможно, не собиралась делиться – и вслед за этим понял, что, скорее всего, сам поделился с ней примерно тем же, и наверняка раньше, чем она со мной. По дороге проехало еще несколько машин.

– Фотографировать любите? – поинтересовался я.

Она улыбнулась снова, посмотрев куда-то мимо меня.

– Есть такое. – Она помолчала еще немного. – У меня фотоаппарат часто на заднем сиденье лежит, когда еду куда-нибудь. И у меня первая мысль была, когда дырку эту увидела – а не на заднем ли сиденье он лежал.

– Неужто обиднее было бы, чем за машину? – удивился я, хотя не слишком сильно.

Она кивнула.

– Да. Мне его подарили. – Ее взгляд совсем ненадолго изменился, я чуть было не отвернулся. – Машину так-то тоже подарили, но там насрать вообще. – Она холодно усмехнулась, мне показалось, что я понял почти все, о чем она могла мне поведать, не прибегая к лишним комментариям. Я кивнул, не заставляя ее вспоминать о чем-либо безразличном. Мы снова стали наблюдать за внутренностями аккуратно распоротого небосвода. Она не удержалась и сделала еще несколько фотографий. Алая рана как будто прислушалась и стала понемногу раскрываться, я увидел, как струйки зазмеились по стенам домов, по застывшим деревьям. Я вдруг заметил, что мне давно не холодно, и стянул капюшон толстовки с головы. Когда она закончила фотографировать небо, мне показалось, что с ней что-то произошло, как будто съемка была ритуалом, во время которого она наполняла себя тем, что попадало в объектив. Она посмотрела на меня в ответ, очевидно, тоже что-то заметив. Потом снова стала наблюдать за небом.

– На что, по-вашему, похоже? – спросила она немного отстраненно.

Я попытался разглядеть в бархатном надрыве что-нибудь внятное, но тщетно.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Но вообще похоже на черную, то есть красную, дыру, в которую можно запихать многие вещи, чтобы больше никогда их не увидеть, когда она затянется.

– Так что ж она сама их не засосет? – спросила она.

Я помолчал.

– Наверное, чтобы кто-нибудь ее фотографировал, – сказал я. Она усмехнулась и посмотрела на меня.

– И много у вас в жизни таких вещей? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я. Она снова усмехнулась, ей это шло так же, как фотографировать небо и носить хорошо сидящие джинсы.

– А если биатлонист в суде попросит простить, простите? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, слегка сощурив один глаз. Потом краснеющее небо снова завладело ей.

– Впервые за долгое время небо фотографирую, – сказала она. – Но такое не снимала ни разу.

– Так вы фотограф? – поинтересовался я. Она изобразила печальную улыбку.

– Мама так в детстве шутила.

Я вспомнил свои собственные прозвища, придуманные когда-то близкими мне людьми. Некоторые шли мне по-прежнему, не изменив своего смысла, какие-то стали идти совсем недавно. Она продолжала наблюдать за понемногу расползавшейся краснотой. Очередная шальная змейка проползла по моей толстовке. По дороге снова проехала машина, за ней еще несколько. День все-таки собирался наступить. Она, видимо, поняла это лучше меня, и мне показалось, что ее взгляд ожесточился – она знала, что отомстила подбирающемуся дню уже только тем, что забрала с собой кусок утра, которое он собирался стереть. Откуда-то издалека послышался чей-то голос, она не обратила на него никакого внимания, я тоже. Я решил, что лучше всего будет оставить ее наедине с наливающимся небом, а самому наконец исчезнуть, но мне по-прежнему казалось, что за дверью подъезда ничего не было. Она вдруг обернулась ко мне.

– Вы, наверное, всю ночь не спали? – спросила она. Я кивнул с виноватой улыбкой. Она тоже улыбнулась.

– Но скучноватая вообще ночь вышла? – подытожила она.

– Да уж не то что у биатлониста. – Я ответил быстрее, чем на все предыдущие ее вопросы. Она улыбнулась еще шире, язык ее оказался очень мягким с виду, но таким же ярким, как и десна, глядя на которые можно было ослепнуть.

– Вам часто такие ночи выпадают, скорее всего. – заметила она. – Но вам, кстати, идет.

– Что идет?

– Потерянность ваша.

Я вспомнил, как однажды мне сделали такой же комплимент, но в этот раз я услышал правду, которой мне не хотелось стыдиться. Я растерянно улыбнулся, знал, что это хорошо у меня получается. Она снова на мгновение обнажила всю красноту своего рта. Небо не захотело отставать и оттянуло края своей раны до предела. Она снова повернула голову к разверзшемуся полотну. Я наконец понял, что волосы ее были не цвета меди или цвета ртути, а цвета чего-то, что было в небе впервые за мою жизнь. Ей снова захотелось остановить несколько мгновений, и она сделала еще несколько фотографий на мобильный телефон. С каждым щелчком камеры взгляд ее на миг становился неузнаваемым – хотя я и так ее не знал.

– Вы на память фотографируете? – спросил я.

– Да как сказать, – ответила она, изучая добытое. – Пальцы просто зудят порой, вот и щелкаю.

– И никому не показываете?

Палец, собравшийся перелистать фотографию на экране телефона, замер на долю мгновения.

– Да так, иногда, – сказала она.

Я молча понаблюдал за пальцами, листающими снимки. По дороге проехало еще несколько машин. Где-то наверху, под крышей дома зазвонил будильник, но быстро затих. Кровавый глаз в небе умиленно следил за нами, не обращая внимания на все остальное. Я вспомнил, что мы были знакомы едва ли полчаса. Утро было слишком ярким, его яркость слегка сглаживала его невозможность, позволяла мне не видеть, но хотя бы ощущать близость каких-то зыбких, обжигающих треплющимся бархатом границ. Я зажмурился и попробовал рассмотреть то, что было под закрытыми веками. Там не было тьмы и каких-либо ярких цветов тоже, только какой-то расплывчатый фон, призывавший смотреть на что-нибудь более внятное. Когда я открыл глаза, она уже убирала телефон обратно в карман. Мне казалось, она уже не помнила о том, что кто-то прострелил ее машину этой ночью.

– А чем кроме фотографий увлекаетесь? – спросил я. Она посмотрела на меня и сначала хотела сказать неправду, но потом передумала.

– Ничем, – ответила она и впервые с того момента, как я оказался у иномарки с дырявой дверью, улыбнулась растерянно, но ни за что не извиняясь.

Застывшее утро оборвал странный звук, за которым последовал такой же, за ним еще один – ей звонили. Она вынула телефон из кармана и посмотрела на экран. Я на всякий случай отвернулся, чтобы не узнать ничего лишнего, глядя на нее. Она не отвечала, я сделал вид, что снова оцениваю нанесенный ей злополучной ночью ущерб. Наконец она заставила телефон замолчать и убрала его обратно. Было понятно, что звонили не затем, чтобы узнать, не согласна ли она пойти на примирение с ночным снайпером на каких-нибудь сносных условиях. Когда я снова увидел ее лицо, мне стало понятно, что разорвавшее себя ради этих мгновений небо уже сделало больше, чем могло.

– А вы чем? – спросила она вдруг, хоть и не сумев полностью стать той, кем была перед тем, как зазвонил телефон.

Я задумался, обычно я стеснялся отвечать на подобные вопросы.

– Да разным, – сказал я, чтобы молчание не затянулось. – То одним, то другим.

Она улыбнулась жестковато изогнувшимися краями рта, чтобы я понял, что она не поверила, я и не хотел. Машины стали проезжать мимо все чаще, сильно напоминая вещи и явления, которыми была богата моя жизнь. Я вспомнил, что сегодня ночью уеду из этого места, которое посетил впервые в жизни и, возможно, в последний раз – некоторые вещи тоже были богаты мною. Она ничего не сказала, но мне показалось, что что-то заметила.

– У меня поезд сегодня ночью, – сказал я. – Поеду дальше.

Она с улыбкой кивнула, очевидно, тоже считала, что поезда – это хорошо. Снова взглянув на ее машину, я так и не понял, какой она была марки.

– А хотите еще одну фотографию? – спросил я. Она не ответила. Я посмотрел на нее, взгляд ее был немного настороженным, но ясно давал мне понять, что она по-прежнему не хотела, чтобы день наступил слишком быстро. Я подошел к машине и заглянул в салон через боковое окно. Сиденья были обтянуты кожей, вторая задняя дверца тоже была прострелена, правда, отверстие в ней было совсем маленьким и неинтересным. Я совместил дыры в дверях воображаемой линией, вспомнил какую-то глупость из школьной программы, зачем-то пришел к выводу, что сиденье и не должно было пострадать.

Повернулся к ней – она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Можете подойти к машине с той стороны? – спросил я.

Она согласилась, не сказав ни слова, взгляд у нее был примерно таким, как в тот момент, когда мы впервые посмотрели друг на друга. Мое сердце стучало все сбивчивее с каждым ее шагом. Наконец она оказалась напротив меня, нас разделяло кожаное сиденье и две простреленные двери. Какое-то время мы смотрели друг на друга поверх крыши, потом я вспомнил о скоротечности мгновений.

– Отворите дверцу, – скомандовал я вежливым тоном. Она снова молча послушалась. Я задумался.

– Теперь заберитесь на заднее сиденье и устройтесь как вам удобно. – Она с сомнением взглянула на меня, но все же послушалась и забралась в салон, дверцу за собой закрывать не стала. Сердце застучало ровно и очень сильно.

– Приготовьте камеру, – сказал я громче, чтобы она услышала. Когда она достала телефон, я опустился на корточки и, закрыв ненужный глаз, заглянул в салон через дыру в дверце. Увидел не пострадавшее от выстрела кресло, джинсы с черным ремнем, футболку без надписей, поблескивающие пуговицы по-прежнему не застегнутой джинсовой куртки, слегка подрагивающую ладонь, сжимающую телефон куда более современной модели, чем мой собственный. Все увиденное мной через маленькую рваную брешь было окутано каким-то непонятным светом, то ли брошенным сверху из краснеющей пропасти, то ли обитавшим в машине независимо от всего, что было снаружи. Я решил ничего не говорить и просто постучал по дверце пальцами. Края дыры не давали мне видеть ничего лишнего, но я понял, что она повернулась в направлении стука, не понимая, зачем я исчез. Я придвинулся ближе. Рука, сжимающая телефон, перестала дрожать. Я понял, что теперь она тоже видела меня.

Мне на мгновение показалось, что мы увидели друг друга впервые. Хоть я смотрел на ее телефон, не видя ничего из того, что было выше, мне показалось, что я знаю, каким было ее лицо, и внутри стало так горячо, как будто краснота с неба забралась под кофту и нырнула еще глубже.

Ее палец коснулся экрана и снова замер. Я понял, что та маленькая часть меня, которая теперь стала всем мной, перенеслась на экран в ее ладони, и теперь она могла сделать все что угодно – к примеру, ткнуть ногтем в самую середину меня, чтобы я вытек из экрана ей на колени.

Она немного наклонила телефон вперед, очевидно, так меня стало еще больше. Ее палец неуверенно разогнулся и снова коснулся экрана. Я услышал щелчок, который совпал с ударом моего сердца. Несколько мгновений мы провели, замерев, боясь шелохнуться, затем я заметил, как черная футболка под расстегнутой джинсовой курткой стала вздыматься сильнее. Потом она наклонила телефон вбок, взяв его двумя руками. Прежде, чем услышать щелчок, я всмотрелся в глазок камеры еще пристальнее, примерно так же, как она недавно смотрела на надорванное небо, стараясь увидеть то, чего там на самом деле не было. Вокруг было так тихо, что я всерьез поверил, будто льющаяся сверху краснота поглотила все, кроме нас, или, наоборот, что ей приглянулись только мы. Получив меня в нескольких экземплярах, она опустила телефон и снова замерла, я все еще не видел ее лица, но понял, что она изучает замершие кадры. Потом она убрала телефон в карман куртки и придвинулась ближе к дверце, я продолжал стоять на корточках, хоть и уже не мог. Оказавшись совсем рядом, она закинула ноги на сиденье и наклонилась к тому месту, где был я. Я ощутил ее дыхание, от которого все мое тело задрожало, мгновением позже ее глаз возник в дыре прямо перед моим, я чуть не опрокинулся на спину от неожиданности. Наши лица разделял не слишком толстый слой жести, перемешанной с чем-то еще, и пара сантиметров воздуха – один изнутри и один снаружи. Вглядываясь, я запоздало понял, что ей пришлось лечь на сиденье, чтобы взглянуть на меня так близко. Под ее веком появилась морщина – она улыбалась. Я немного помедлил и ответил тем же. Потом она, скорее всего, вспомнила, что вечные мгновения бывают только на снимках, я понял это по едва уловимой перемене в ее взгляде. В маленькой амбразуре снова появилась ее футболка, выглядывающая из-под куртки с блестящими пуговицами. Я повернул голову вбок и осторожно открыл второй глаз, ожидая увидеть незнакомые цвета, но все, что было вокруг, осталось таким же, как раньше. Хлопнула дверца, я поспешил встать, чтобы она не решила, что со мной что-нибудь случилось. Она стояла ко мне спиной, глядя туда, где понемногу затягивалась слепящая брешь. Я подошел к ней и тоже стал смотреть, беспечно гадая, одно и то же мы там видели или нет. Запоздало я понял, что она уже смотрит на меня, а не на небо, и тоже повернулся к ней. Она молчала, внимательно выискивая что-то в моих глазах, и, очевидно, без проблем находила.

– Хотите посмотреть? – спросила она, улыбнувшись. Вообще-то мне и правда было интересно, и именно поэтому я тоже с улыбкой помотал головой.

– Почему? – спросила она.

– Я сегодня и так много увидел, – ответил я. Она беззвучно усмехнулась, ни на чем не настаивая. Мимо нас и нависшего над нами дома проехало сразу несколько машин, за ними еще несколько. Небо становилось обычного цвета – за синим полотном, похоже, не осталось ничего лишнего. Я снова посмотрел на машину, у которой, как недавно выяснилось, было целых две простреленных двери. Машины я любил не так сильно, как поезда – в машинах меня часто укачивало. Я вообразил себя, лежащего на полке в тесном уютном вагоне, под аккомпанемент бьющих по рельсам колес удаляющегося отсюда и от всего, что здесь было этим утром. Где-то наверху снова зазвонил будильник, машин на дороге становилось все больше. Она посмотрела на меня немного виновато – очевидно, не собиралась ничего больше фотографировать и тем более не ждала, что я снова что-нибудь придумаю за нее. Я снова помотал головой, сам не понял, зачем, она тоже не поняла, и нам опять стало весело. Вдруг телефон в кармане ее куртки снова ожил, достав его, она долго смотрела на экран, потом с грустной улыбкой подняла глаза.

– Жизнь продолжается, и это радует, – сказала она. Телефон не утихал. Прежде чем ответить на звонок, она подступила на один шаг, и мне показалось, что в глазах ее появилось именно то, что было там совсем недавно, когда я не видел ее лица.

– Не путайте поезда, – сказала она, после чего тут же отвернулась от меня и подошла к машине, телефон все еще взывал к ее рассудку. Я повернулся и пошел к двери подъезда, за которой была лестница, ведущая к другой двери, за которой была спальня с кроватью. Сигнал звонка оборвался как раз в тот момент, когда я зашел в подъезд, но услышать ее голос снова я уже не успел – специально пошел быстрее, не надеясь на толщину металла, прикрывшего мне спину. Зайдя в квартиру, сразу подошел к окну, но увидел только синюю машину, рядом с которой уже никого не было. Оказавшись в спальне, лег на кровать, не раздеваясь, и почти сразу заснул. Проснулся днем, потому что позвонили хозяева квартиры, напомнили о ключе, который нужно было оставить под ковриком. Ночью я лежал уже на верхней полке в темном вагоне, полка вмещала меня не всего, приходилось сгибать ноги или свешивать с полки. За окном не было уже почти ничего, кроме выстроившихся в ряд деревьев, которые своей чернотой соревновались с темнотой ночи. Мне вдруг захотелось, чтобы где-нибудь между этих деревьев оказался какой-нибудь престарелый лесник с ружьем за спиной и чтобы вид проезжающего поезда с потухшими окнами напомнил ему тировый стенд, где мишени не стоят просто так, а постоянно перемещаются. Я бы даже помахал ему рукой в окно, но среди черноты ночного леса не было ничего. Вдруг мне показалось, что между деревьями вспыхнуло что-то розово-красное, но потом я понял, что это сердце вместе с потоком крови послало к моей голове ничего не значащий сигнал.

Я шел по набережной, изредка отходя в сторону, чтобы людям на самокатах и досках с колесами было легче проехать мимо меня. Слева был песок и немного грязный, но все равно живописный залив, справа – проезжая часть с множеством машин, в которых я по-прежнему не разбирался и различал их в основном по цвету корпуса и фар. Надписи на домах и рекламных плакатах я понимал уверенно, то, что говорили проходившие и проезжавшие мимо меня на досках и самокатах люди – не всегда. Идя по набережной, я время от времени перебирал в голове цифры, из которых состоял серийный номер моего паспорта, потом доставал из кармана телефон с сохраненным в нем билетом и в сотый раз убеждался, что ни одна цифра в билете не стала другой – от этой привычки я так и не избавился. На поездах я теперь ездил намного реже, чем раньше, в основном летал на самолете, иногда даже не за свои деньги. Телефон по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов, только теперь мне звонили чаще, иногда даже что-то предлагали. Это была моя последняя или предпоследняя запланированная прогулка вдоль берега залива, послезавтра я собирался улетать туда, где говорили и писали на домах одинаково понятно.

Запахло чем-то жареным. Отвлекшись от насущных мыслей, я заметил впереди фургон с ярко-красной вывеской, запах доносился явно оттуда; вспомнив, что в последний раз ел перед выходом на прогулку, я пошел к фургону. Когда я подошел, из единственного окна фургона выглянула немолодая женщина и устало улыбнулась. Я нечасто разговаривал с местными жителями, но знал, что словарного запаса мне должно хватить.

– Что у вас есть? – поинтересовался я, без лишних усердий пытаясь сымитировать местный акцент. Женщина молча указала на меню, приклеенное к окошку с обратной стороны. Я выбрал что-то среднее по цене и на вид и попросил еще чего-нибудь попить. Пока женщина готовила мой ужин, я осмотрелся и увидел доску объявлений, стоявшую рядом с фургоном. Чтобы не стоять перед окном просто так, я подошел к доске проверить свои языковые познания. Меня сразу привлекло одно объявление, а точнее афиша, висевшая с краю доски; в ее заголовке я различил слово «искусство», затем прочитал все остальное. Афиша сообщала о культурном мероприятии, на котором будут демонстрировать работы различных перспективных авторов, кроме того, в афише был указан адрес и время начала мероприятия. Я вынул из кармана телефон и сверился с календарем и часами. До начала мероприятия оставалось два с половиной часа. Я вспомнил, что давно не был на подобных мероприятиях. Женщина позвала меня к окошку фургона. Я забрал еду со стаканом и расплатился большой зеленой бумажкой. Из радиоприемника в фургоне донесся обрывок какой-то местной передачи, ведущий сказал, что криминогенная обстановка в близлежащих районах крайне нестабильна, люди зачастую стреляют среди ночи, иногда прямо из окон своих домов и без всякой причины. Я всмотрелся в синий каркас фургона и улыбнулся. Судя по взгляду женщины, она совсем не поняла мою улыбку, что было совсем не странно.

Через два часа я сидел в не слишком большом и потому уютном зале вместе с другими пришедшими на мероприятие людьми, которых по моим подсчетам набралось примерно около тысячи. Вход оказался бесплатным. Ведущая мероприятия, улыбчивая женщина средних лет, сидела за столом и что-то читала на экране ноутбука, за ее спиной был большой экран, на котором и собирались демонстрировать труды перспективных авторов, что нисколько меня не огорчило. Люди, сидевшие в зале вместе со мной, немного напоминали мне членов какой-нибудь безобидной секты, которые знали о происходящем больше меня, возможно, я был единственным из всех, кто оказался на таком мероприятии впервые. Наконец ведущая встала и вышла на середину сцены, к микрофону на высокой стойке; зал поприветствовал ее бодрыми аплодисментами. Ведущая сообщила, что они рады видеть всех собравшихся и что мероприятие будет состоять из двух актов: в ходе первого акта покажут наиболее выдающиеся работы из всех, которые им присылали в течение нескольких последних месяцев, во втором продемонстрируют несколько работ, которые участвовали в специальном конкурсе и по решению особой коллегии заняли первые места. Свет в зале стал медленно гаснуть, ведущая под овации зала ушла за кулисы.

В зале стало темно и совсем тихо. Ровный компьютерный голос, донесшийся из установленных на полотке динамиков, оповестил о начала показа. Когда голос стих, экран резко загорелся, явив залу первую картину. Это была вольная вариация на тему древних мифов, выполненная на компьютере с использованием недоступных моему пониманию приемов. Картина удивила меня технической изощренностью, но ничем больше. Ровный компьютерный голос назвал автора картины, страну, откуда он был родом, названия у картины, судя по всему, не было. Картина повисела на экране еще немного, затем ее сменил следующий экспонат. Это был натюрморт – автор изобразил табуретку, на которой стояла широкая ваза, а потом наполнил вазу самыми разными вещами, мне почему-то показалось, что он выбирал их, наобум открывая страницы какого-нибудь большого толкового словаря; кто-то в зале сдержанно кашлянул, я вполне его понял. Компьютерный голос сказал, что картина называется «Сотворение мира», если я правильно разобрал первое слово.

За сотворением мира последовал автопортрет, составленный из геометрических фигур и флагов различных государств, эта работа мне понравилась намного больше двух первых. После автопортрета был нарисованный акварелью распятый на ветряной мельнице человек, после человека на мельнице – многоэтажное уравнение, вместо переменных в котором были человеческие фигурки разных цветов, на этой картине зал единодушно зааплодировал. Я вдруг вспомнил свои рисунки из детского сада, на которых в основном были вымершие или сказочные чудища, и представил себе какой-нибудь из них на экране. Дальше были пейзажи, исторические зарисовки, пропагандистские полотна, портреты и панорамы, составленные из цифр или букв. Мне нравилось не все, но некоторое вызывало неподдельную гордость за автора.

Наконец экран погас, в зале медленно, чтобы не травмировать никого из зрителей, зажегся свет, на сцене снова оказалась ведущая и оповестила зал о завершении первого акта, а также предупредила о скором начале второго, заключительного. Перерывом воспользовались немногие. Вскоре ведущая вновь поприветствовала зал и объявила о начале второго акта. Суть второго акта заключалась в том, что на экране собирались продемонстрировать работы, отобранные какими-то авторитетными судьями. Ведущая торжественно объявила, что работы будут демонстрировать в случайном порядке, после демонстрации каждой работы на сцену будут вызывать ее автора для награждения грамотой, а в самом конце покажут работу, занявшую первое место, автору которой позволят продать свою работу на аукционе. Забрав со стола папку с грамотами, ведущая отошла к краю сцены, чтобы не загораживать экран. Свет снова стал гаснуть, только еще медленнее, чем в первый раз.

Экран загорелся. Мне показалось, что произошел какой-то технический сбой или кто-то из ассистентов совершил диверсию, но потом понял, что с экраном ничего не случилось и это была первая картина. Картина состояла из двух цветов – красного и белого, больше на ней не было ничего. Зал несколько мгновений выжидал в молчании, потом начал аплодировать гению творца. Ровный компьютерный голос назвал картину и объявил имя создателя. На сцену навели луч прожектора, который ловко поймал в широкий кружок вышедшего из-за кулис долговязого молодого человека, лет ему было вряд ли больше, чем мне; долговязый человек сильно волновался, поэтому улыбался изо всех сил. Прожектор довел его до вынырнувшей из темноты ведущей, ведущая поздравила человека и вручила ему грамоту, тисненую позолотой. Человек помахал грамотой залу под щедрые овации, и луч заботливо увел его обратно за кулисы.

Экран погас, и на несколько мгновений зал очутился в полной темноте, я ощутил напряжение, исходящее от каждого, кто сидел в зале, возможно, и я транслировал всем вокруг нечто похожее. Экран зажегся вновь, и на нем появился земной шар, испещренный немыслимо яркими и жгучими цветами, шар напоминал плод, готовый разродиться и прожить всю уготованную ему жизнь за одно мгновение. Автором картины оказался человек совсем юный, с косым взглядом и походкой, выдававшей какой-то нелегкий недуг. Зал растроганно зааплодировал ему, я тоже. Человек принял от ведущей грамоту и несколько мгновений подряд молча смотрел на рукоплещущих ему зрителей, после чего удалился под чутким присмотром луча прожектора.

Третья картина была как будто нарисована рукой ребенка. Посередине экрана возник дом, изображенный с помощью одной линии. Присмотревшись, я заметил мелкую рябь, сопровождавшую всю линию от начала до конца. Когда компьютерный голос объявил картину и автора, на сцену вышел улыбающийся человек, чьи руки тряслись так сильно, будто его постоянно били током. Зал зааплодировал совсем неуверенно, но человеку было все равно, он забрал грамоту и ушел за кулисы, сумев ее не порвать.

Дальше был портрет, автор которого сумел совместить на чьем-то лице черты младенца и умирающего старца. Затем – зарождение вселенной, конец времен, палитра, начинавшаяся двадцатью разными цветами, которые все сильнее сплетались и в конце превращались в один, лично мне не сильно знакомый. Люди выходили на сцену, улыбались, становились счастливее на несколько мгновений или оставались такими же, как и до появления перед сотнями горящих глаз. Сзади меня какая-то пожилая женщина, говорившая на знакомом мне языке, посетовала на несправедливую жизнь – все вышедшие на сцену участники были мужчинами. Ее спутник предположил, что иное могли не допускать правила конкурса.

Когда очередной творец ушел со сцены, экран погас, и луч прожектора резво отыскал ведущую во тьме, поглотившей сцену. Ведущая улыбнулась и снова пошла к стойке с микрофоном. Зал ждал ее слов, не шевелясь. Ведущая попросила еще раз поблагодарить всех, кто уже успел поделиться своим талантом со всеми присутствующими, потом снова стало тихо. В динамике, транслировавшем названия картин и имена людей, что-то коротко щелкнуло – очевидно, он больше не был нужен, и его отключили. Ведущая напомнила залу о том, что остается еще одна работа, которой члены жюри присудили первое место и чей автор сможет продать ее на большом аукционе какому-нибудь изданию или просто частному лицу. Прожектор погас, снова сделав почти все одинаковым. Вокруг меня стали тихо шептаться, спорить, предугадывать на самых разных языках.

Экран зажегся снова. Я взглянул на него вместе с сотнями сидевших вокруг меня людей и впервые за вечер удивился больше их всех, вместе взятых.

Удивился, потому что больше не смотрел на экран вместе со всеми. Теперь я смотрел с экрана на них всех, видел мириады их лиц, легко различимых на фоне безразличной ко всему темноты, и понимал, что они все ждали только этого момента – чтобы я их увидел. Непонятно, чего они все от меня хотели – то ли какого-нибудь молчаливого наставления, то ли чего-нибудь менее корыстного. Я смотрел и видел все, что было в темном зале и далеко за его пределами. Видел так ж легко, как недавно темноту перед своим носом.

На экране впервые за вечер появился кусок настоящей жизни – вырезанный из нее ретиво и с усмешкой, не разбавленный ничем суррогатным. На экране была фотография, а не картина. На фотографии была дыра с небрежно оборванными краями, и через дыру смотрел мой немного сощуренный глаз. И смотрел бесконечно далеко, потому что видел перед собой продолжение всего сущего.

Мое сердце застучало так громко, что несколько человек повернулись ко мне с настороженными лицами, но затем зал взорвался, и не было слышно больше ничего. Я сидел, оглушенный, чувствуя жар, разгорающийся внутри, потом мне показалось, что где-то в потолке над экраном тоже что-то вспыхнуло, но понял, что этого уже точно не может быть.

Прожектор не стал загораться, вместо этого в зале стало светло, но не как раньше – зажглись только самые слабые лампы, создав впечатление раннего предрассветного утра на сцене.

Я узнал ее сразу, хотя ни джинсовой куртки с незастегнутыми пуговицами, ни черной футболки без единой надписи, ни идеально подобранных по размеру джинсов, ни немного старомодных кроссовок на ней не было. Было только длинное черное платье и все такого же непонятного цвета волосы, собранные в узел, как у героинь фильмов про выпускные балы. Ведущая приветливо помахала ей рукой, она улыбнулась, но посмотрела не на ведущую, а куда-то выше.

Я тоже посмотрел туда – узнать, нет ли там чего-нибудь, похожего на надрез.

Глава 1

Троллейбус не успел меня согреть, поэтому я шел быстро, спрятав голову в капюшон толстовки. Светало; выплывающие из уходящей тьмы незнакомые улицы как будто понимали, что я здесь совсем ненадолго и ничего не впишу в их историю. Никого не было, я убегал от раннего утра один.

Дверь подъезда показалась мне незнакомой, возможно, потому, что накануне она была гостеприимно распахнута при помощи подложенного под нее булыжника; на всякий случай я сверился со списком номеров над панелью домофона. Замерзшие пальцы не смогли удержать единственный ключ, прицепленный к кольцу с синей дверной таблеткой, и он упал к моим ногам, безразлично уставившись мне под подошву. Я нагнулся за ним и вдруг что-то ощутил. Замерев, всем телом прислушался к пространству вокруг.

Я был не один.

Обернувшись, я увидел легковую машину синего цвета, припаркованную как раз напротив двери подъезда. Рядом с машиной сидела на корточках молодая особа и рассматривала заднюю дверцу машины. Я не понял, как я не заметил ее, подходя к подъезду, возможно, она пряталась за машиной и бесшумно выбралась, когда поняла, что я сейчас исчезну и больше не покажусь. Она сидела спиной ко мне, я не видел ее лица, только волосы цвета меди или ртути и голую спину, которую не смогла скрыть полностью черная футболка, выглядывающая из-под короткой джинсовой куртки. Она не могла не услышать, как выроненный ключ ударился об асфальт, но занимало ее явно что-то другое. Я уже хотел отворить дверь и осторожно исчезнуть, но зрение будто нарочно не подвело меня, и я рассмотрел то, от чего не могла оторваться она.

Примерно в середине задней дверцы синей машины была небольшая несимметричной формы дыра. Машина была совсем не дешевой с виду, и дыра в дверце очень сильно ей не шла. Я вдруг понял, что за дверью подъезда будет так же неуютно, как снаружи, и убрал ключ обратно в карман. В небе над крышами домов напротив начинало что-то появляться, но пока неявное, неопределимое, возможно, мне просто казалось после бессонной ночи. Ее поза стала напряженной, она по-прежнему помнила, что за спиной стоит кто-то ей сейчас совсем ненужный. Сердце вдруг забилось сильнее, и я шагнул к ней и к синей машине, между нами было десять-пятнадцать таких же тихих вкрадчивых шагов; я не понимал, что будет дальше, но знал, что за дверью подъезда нет ничего. Когда я шагнул снова, она поняла, что к ней идут, и обернулась через плечо. Лицо ее показалось мне знакомым: что-то похожее я видел, когда мечтал о несбыточном. Волосы цвета меди или ртути спадали через плечо на джинсовую куртку, которая оказалась не только короткой, но и незастегнутой. В ее взгляде была тревога, но я понял, что она не винит меня за мое появление. Выждав несколько разновеликих мгновений, я ощутил, что могу сделать еще несколько шагов. Она отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Вокруг была тишина, нас было только двое. Остановившись, я снова взглянул на отверстие в дверце машины; оно было таким черным, как будто ночь не растворилась в небе, а спряталась в чреве уютной иномарки.

– Что случилось? – спросил я.

Она вспомнила, что-прежнему сидит на корточках, и встала, роста она была почти моего; когда она поднималась, я случайно заметил, что джинсы она носила как раз своего размера. Мы стали смотреть на брешь в дверце вместе.

– Здесь стреляли ночью, – ответила она, не обернувшись ко мне. Голос ее оказался под стать ее лицу и всему остальному, что было в ней. Сердце стало стучать медленнее, но тяжелее. Чтобы не молчать, я решил сказать еще что-нибудь.

– Это ваша машина? – спросил я, продолжая смотреть только в маленькую черную бездну.

– Да, – ответила она. Обреченности в ее голосе не было. Я подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть края дыры. Зыбкий сгусток тумана, оставшийся в голове после хождений в ночи, растворялся под натиском чего-то другого, с каждым мгновением все увереннее его вытеснявшего, почти незнакомого. Она тоже шагнула к машине, оказавшись в нескольких шагах от меня. Воздух стал тяжелее, как будто она оттолкнула его в мою сторону, когда встала рядом со мной. Я случайно заметил, как в небе над крышами домов напротив что-то продолжило медленно меняться – там становилось ярче, было похоже, что в небе оставили узкий надрез, чтобы не позволить ему сразу исторгнуть из себя слишком много.

По проезжей части промчалась не слишком дорогая и, очевидно, непростреленная машина. Машина быстро исчезла, и снова стало тихо.

– Что там видно? – спросил она вдруг, заметив, что я снова стал изучать дыру в дверце. Я не понял, был интересен ей ответ или нет. Я перестал изучать дыру и повернулся к ней. В ее глазах было слишком много всего, я не смог разобрать почти ничего из увиденного в них.

– Да как сказать, – ответил я. – Я не эксперт, но как будто стреляли издалека.

Она усмехнулась и указала рукой куда-то влево.

– Вон из того дома, – пояснила она. – Там, оказывается, жил какой-то престарелый биатлонист. Так в новостях, по крайней мере, написали.

– Вот как, – сказал я, обратив внимание на ее кроссовки – они были черного цвета и какого-то старомодного дизайна, ей очень это шло. Она тоже взглянула на свои ноги, и мне стало неловко.

– Так или нет, но стреляли всего два раза, один раз куда-то в никуда и один раз прямо куда надо. – Судя по ее голосу, ее умиляло такое стечение обстоятельств. Она отвернулась, чтобы еще раз оценить преобразившуюся дверцу. Я не стал отворачиваться вместе с ней и рассмотрел ее футболку, такую же черную, как и кроссовки, на ней не было никаких надписей. Пуговицы расстегнутой джинсовой куртки необычно блестели, совершенно не передавая трагизма произошедшего ночью.

– А что с биатлонистом? – осмелился спросить я.

– Полиция почти сразу приехала, забрала без лишнего шума и увезла, я сама слышала, как мигалки выли. В тех же новостях писали, что у биатлониста кто-то из родных в органах работает, потому и приехали так быстро. А судебных экспертов пока еще прислать не успели, или они в отпуске все.

Я снова посмотрел на пробоину. Она словно пыталась одновременно быть и пустой безразличной глазницей, и искривленным холодной насмешкой ртом.

– А что, если в новостях наврали? – предположил я. Она спрятала руки в карманах джинсовой куртки и развела полы в стороны, как во время обыска, но в этом жесте не было ничего вульгарного и гротескного.

– Значит, будем ждать вечерних, там уже точно не соврут. – Она вынула руки из карманов.

– А если это не случайно? – спросил я. Она усмехнулась, но только глазами, и я снова ощутил себя маленьким и несмышленым.

– Даже если – мне ведь уже ничего не грозит. Богатых родителей нет, репутации тоже, так что предупреждать меня пока не о чем. Может, престарелый биатлонист и правда отомстить кому-то решил и просто машины перепутал, или просто невзятое золото посреди ночи привиделось. – Она усмехнулась уже смелее, обнажив белые зубы и красноту, из которой они росли, она была куда ярче той, что неуверенно жалась в небе над домами. Я не стал скрывать, что шутка вышла неплохой и по моему мнению тоже.

Проехала еще одна машина. Людей все еще не было, я не мог вспомнить другого столь же раннего утра.

– Но вообще обидно, наверное? – спросил я. Она кивнула.

– Наверное. Но переживу как-нибудь, тем более все же застраховано, как всегда.

Мне вдруг захотелось задать ей всего один вопрос, снова связанный с машиной, но я все-таки не стал. Вместо этого я повернулся к противоположной стороне улицы, чтобы узнать, что там происходило с небом. Ей тоже стало интересно, что необычного было там, куда смотрел я. Надрез над крышами домов стал шире, копившиеся по ту сторону краски готовились обагрить все, что было под ними, сверху и с боков.

– А неплохо, – сказала она, на мгновение словно забыв обо мне и обо всем остальном. – Давно такого не видела.

Я украдкой посмотрел на нее. Мне показалось, что она смотрела не на весь преобразившийся участок неба, а в самый его центр, словно ей виделась какая-то брешь, не пожелавшая открываться моему взору. Потом она опомнилась и немного растерянно улыбнулась.

– Да, красиво, – согласилась она еще раз и полезла в карман куртки за мобильным телефоном, у нее он был намного лучше, чем у меня. Включив камеру, она прицелилась и аккуратно щелкнула ногтем по экрану. Оценив результат, она дала полюбоваться и мне. Как это часто бывает, снимок вобрал в себя намного больше красок, чем было на подлиннике.

– По-моему, неплохо, – сказал я честно. Мне показалось, что немного багровых красок со снимка просочилось куда-то внутрь меня.

– С фотоаппаратом еще лучше бы вышло, – сказала она, улыбаясь немного грустно. Я вдруг понял, что различил в ее глазах что-то, чем она, возможно, не собиралась делиться – и вслед за этим понял, что, скорее всего, сам поделился с ней примерно тем же, и наверняка раньше, чем она со мной. По дороге проехало еще несколько машин.

– Фотографировать любите? – поинтересовался я.

Она улыбнулась снова, посмотрев куда-то мимо меня.

– Есть такое. – Она помолчала еще немного. – У меня фотоаппарат часто на заднем сиденье лежит, когда еду куда-нибудь. И у меня первая мысль была, когда дырку эту увидела – а не на заднем ли сиденье он лежал.

– Неужто обиднее было бы, чем за машину? – удивился я, хотя не слишком сильно.

Она кивнула.

– Да. Мне его подарили. – Ее взгляд совсем ненадолго изменился, я чуть было не отвернулся. – Машину так-то тоже подарили, но там насрать вообще. – Она холодно усмехнулась, мне показалось, что я понял почти все, о чем она могла мне поведать, не прибегая к лишним комментариям. Я кивнул, не заставляя ее вспоминать о чем-либо безразличном. Мы снова стали наблюдать за внутренностями аккуратно распоротого небосвода. Она не удержалась и сделала еще несколько фотографий. Алая рана как будто прислушалась и стала понемногу раскрываться, я увидел, как струйки зазмеились по стенам домов, по застывшим деревьям. Я вдруг заметил, что мне давно не холодно, и стянул капюшон толстовки с головы. Когда она закончила фотографировать небо, мне показалось, что с ней что-то произошло, как будто съемка была ритуалом, во время которого она наполняла себя тем, что попадало в объектив. Она посмотрела на меня в ответ, очевидно, тоже что-то заметив. Потом снова стала наблюдать за небом.

– На что, по-вашему, похоже? – спросила она немного отстраненно.

Я попытался разглядеть в бархатном надрыве что-нибудь внятное, но тщетно.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Но вообще похоже на черную, то есть красную, дыру, в которую можно запихать многие вещи, чтобы больше никогда их не увидеть, когда она затянется.

– Так что ж она сама их не засосет? – спросила она.

Я помолчал.

– Наверное, чтобы кто-нибудь ее фотографировал, – сказал я. Она усмехнулась и посмотрела на меня.

– И много у вас в жизни таких вещей? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я. Она снова усмехнулась, ей это шло так же, как фотографировать небо и носить хорошо сидящие джинсы.

– А если биатлонист в суде попросит простить, простите? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, слегка сощурив один глаз. Потом краснеющее небо снова завладело ей.

– Впервые за долгое время небо фотографирую, – сказала она. – Но такое не снимала ни разу.

– Так вы фотограф? – поинтересовался я. Она изобразила печальную улыбку.

– Мама так в детстве шутила.

Я вспомнил свои собственные прозвища, придуманные когда-то близкими мне людьми. Некоторые шли мне по-прежнему, не изменив своего смысла, какие-то стали идти совсем недавно. Она продолжала наблюдать за понемногу расползавшейся краснотой. Очередная шальная змейка проползла по моей толстовке. По дороге снова проехала машина, за ней еще несколько. День все-таки собирался наступить. Она, видимо, поняла это лучше меня, и мне показалось, что ее взгляд ожесточился – она знала, что отомстила подбирающемуся дню уже только тем, что забрала с собой кусок утра, которое он собирался стереть. Откуда-то издалека послышался чей-то голос, она не обратила на него никакого внимания, я тоже. Я решил, что лучше всего будет оставить ее наедине с наливающимся небом, а самому наконец исчезнуть, но мне по-прежнему казалось, что за дверью подъезда ничего не было. Она вдруг обернулась ко мне.

– Вы, наверное, всю ночь не спали? – спросила она. Я кивнул с виноватой улыбкой. Она тоже улыбнулась.

– Но скучноватая вообще ночь вышла? – подытожила она.

– Да уж не то что у биатлониста. – Я ответил быстрее, чем на все предыдущие ее вопросы. Она улыбнулась еще шире, язык ее оказался очень мягким с виду, но таким же ярким, как и десна, глядя на которые можно было ослепнуть.

– Вам часто такие ночи выпадают, скорее всего. – заметила она. – Но вам, кстати, идет.

– Что идет?

– Потерянность ваша.

Я вспомнил, как однажды мне сделали такой же комплимент, но в этот раз я услышал правду, которой мне не хотелось стыдиться. Я растерянно улыбнулся, знал, что это хорошо у меня получается. Она снова на мгновение обнажила всю красноту своего рта. Небо не захотело отставать и оттянуло края своей раны до предела. Она снова повернула голову к разверзшемуся полотну. Я наконец понял, что волосы ее были не цвета меди или цвета ртути, а цвета чего-то, что было в небе впервые за мою жизнь. Ей снова захотелось остановить несколько мгновений, и она сделала еще несколько фотографий на мобильный телефон. С каждым щелчком камеры взгляд ее на миг становился неузнаваемым – хотя я и так ее не знал.

– Вы на память фотографируете? – спросил я.

– Да как сказать, – ответила она, изучая добытое. – Пальцы просто зудят порой, вот и щелкаю.

– И никому не показываете?

Палец, собравшийся перелистать фотографию на экране телефона, замер на долю мгновения.

– Да так, иногда, – сказала она.

Я молча понаблюдал за пальцами, листающими снимки. По дороге проехало еще несколько машин. Где-то наверху, под крышей дома зазвонил будильник, но быстро затих. Кровавый глаз в небе умиленно следил за нами, не обращая внимания на все остальное. Я вспомнил, что мы были знакомы едва ли полчаса. Утро было слишком ярким, его яркость слегка сглаживала его невозможность, позволяла мне не видеть, но хотя бы ощущать близость каких-то зыбких, обжигающих треплющимся бархатом границ. Я зажмурился и попробовал рассмотреть то, что было под закрытыми веками. Там не было тьмы и каких-либо ярких цветов тоже, только какой-то расплывчатый фон, призывавший смотреть на что-нибудь более внятное. Когда я открыл глаза, она уже убирала телефон обратно в карман. Мне казалось, она уже не помнила о том, что кто-то прострелил ее машину этой ночью.

– А чем кроме фотографий увлекаетесь? – спросил я. Она посмотрела на меня и сначала хотела сказать неправду, но потом передумала.

– Ничем, – ответила она и впервые с того момента, как я оказался у иномарки с дырявой дверью, улыбнулась растерянно, но ни за что не извиняясь.

Застывшее утро оборвал странный звук, за которым последовал такой же, за ним еще один – ей звонили. Она вынула телефон из кармана и посмотрела на экран. Я на всякий случай отвернулся, чтобы не узнать ничего лишнего, глядя на нее. Она не отвечала, я сделал вид, что снова оцениваю нанесенный ей злополучной ночью ущерб. Наконец она заставила телефон замолчать и убрала его обратно. Было понятно, что звонили не затем, чтобы узнать, не согласна ли она пойти на примирение с ночным снайпером на каких-нибудь сносных условиях. Когда я снова увидел ее лицо, мне стало понятно, что разорвавшее себя ради этих мгновений небо уже сделало больше, чем могло.

– А вы чем? – спросила она вдруг, хоть и не сумев полностью стать той, кем была перед тем, как зазвонил телефон.

Я задумался, обычно я стеснялся отвечать на подобные вопросы.

– Да разным, – сказал я, чтобы молчание не затянулось. – То одним, то другим.

Она улыбнулась жестковато изогнувшимися краями рта, чтобы я понял, что она не поверила, я и не хотел. Машины стали проезжать мимо все чаще, сильно напоминая вещи и явления, которыми была богата моя жизнь. Я вспомнил, что сегодня ночью уеду из этого места, которое посетил впервые в жизни и, возможно, в последний раз – некоторые вещи тоже были богаты мною. Она ничего не сказала, но мне показалось, что что-то заметила.

– У меня поезд сегодня ночью, – сказал я. – Поеду дальше.

Она с улыбкой кивнула, очевидно, тоже считала, что поезда – это хорошо. Снова взглянув на ее машину, я так и не понял, какой она была марки.

– А хотите еще одну фотографию? – спросил я. Она не ответила. Я посмотрел на нее, взгляд ее был немного настороженным, но ясно давал мне понять, что она по-прежнему не хотела, чтобы день наступил слишком быстро. Я подошел к машине и заглянул в салон через боковое окно. Сиденья были обтянуты кожей, вторая задняя дверца тоже была прострелена, правда, отверстие в ней было совсем маленьким и неинтересным. Я совместил дыры в дверях воображаемой линией, вспомнил какую-то глупость из школьной программы, зачем-то пришел к выводу, что сиденье и не должно было пострадать.

Повернулся к ней – она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Можете подойти к машине с той стороны? – спросил я.

Она согласилась, не сказав ни слова, взгляд у нее был примерно таким, как в тот момент, когда мы впервые посмотрели друг на друга. Мое сердце стучало все сбивчивее с каждым ее шагом. Наконец она оказалась напротив меня, нас разделяло кожаное сиденье и две простреленные двери. Какое-то время мы смотрели друг на друга поверх крыши, потом я вспомнил о скоротечности мгновений.

– Отворите дверцу, – скомандовал я вежливым тоном. Она снова молча послушалась. Я задумался.

– Теперь заберитесь на заднее сиденье и устройтесь как вам удобно. – Она с сомнением взглянула на меня, но все же послушалась и забралась в салон, дверцу за собой закрывать не стала. Сердце застучало ровно и очень сильно.

– Приготовьте камеру, – сказал я громче, чтобы она услышала. Когда она достала телефон, я опустился на корточки и, закрыв ненужный глаз, заглянул в салон через дыру в дверце. Увидел не пострадавшее от выстрела кресло, джинсы с черным ремнем, футболку без надписей, поблескивающие пуговицы по-прежнему не застегнутой джинсовой куртки, слегка подрагивающую ладонь, сжимающую телефон куда более современной модели, чем мой собственный. Все увиденное мной через маленькую рваную брешь было окутано каким-то непонятным светом, то ли брошенным сверху из краснеющей пропасти, то ли обитавшим в машине независимо от всего, что было снаружи. Я решил ничего не говорить и просто постучал по дверце пальцами. Края дыры не давали мне видеть ничего лишнего, но я понял, что она повернулась в направлении стука, не понимая, зачем я исчез. Я придвинулся ближе. Рука, сжимающая телефон, перестала дрожать. Я понял, что теперь она тоже видела меня.

Мне на мгновение показалось, что мы увидели друг друга впервые. Хоть я смотрел на ее телефон, не видя ничего из того, что было выше, мне показалось, что я знаю, каким было ее лицо, и внутри стало так горячо, как будто краснота с неба забралась под кофту и нырнула еще глубже.

Ее палец коснулся экрана и снова замер. Я понял, что та маленькая часть меня, которая теперь стала всем мной, перенеслась на экран в ее ладони, и теперь она могла сделать все что угодно – к примеру, ткнуть ногтем в самую середину меня, чтобы я вытек из экрана ей на колени.

Она немного наклонила телефон вперед, очевидно, так меня стало еще больше. Ее палец неуверенно разогнулся и снова коснулся экрана. Я услышал щелчок, который совпал с ударом моего сердца. Несколько мгновений мы провели, замерев, боясь шелохнуться, затем я заметил, как черная футболка под расстегнутой джинсовой курткой стала вздыматься сильнее. Потом она наклонила телефон вбок, взяв его двумя руками. Прежде, чем услышать щелчок, я всмотрелся в глазок камеры еще пристальнее, примерно так же, как она недавно смотрела на надорванное небо, стараясь увидеть то, чего там на самом деле не было. Вокруг было так тихо, что я всерьез поверил, будто льющаяся сверху краснота поглотила все, кроме нас, или, наоборот, что ей приглянулись только мы. Получив меня в нескольких экземплярах, она опустила телефон и снова замерла, я все еще не видел ее лица, но понял, что она изучает замершие кадры. Потом она убрала телефон в карман куртки и придвинулась ближе к дверце, я продолжал стоять на корточках, хоть и уже не мог. Оказавшись совсем рядом, она закинула ноги на сиденье и наклонилась к тому месту, где был я. Я ощутил ее дыхание, от которого все мое тело задрожало, мгновением позже ее глаз возник в дыре прямо перед моим, я чуть не опрокинулся на спину от неожиданности. Наши лица разделял не слишком толстый слой жести, перемешанной с чем-то еще, и пара сантиметров воздуха – один изнутри и один снаружи. Вглядываясь, я запоздало понял, что ей пришлось лечь на сиденье, чтобы взглянуть на меня так близко. Под ее веком появилась морщина – она улыбалась. Я немного помедлил и ответил тем же. Потом она, скорее всего, вспомнила, что вечные мгновения бывают только на снимках, я понял это по едва уловимой перемене в ее взгляде. В маленькой амбразуре снова появилась ее футболка, выглядывающая из-под куртки с блестящими пуговицами. Я повернул голову вбок и осторожно открыл второй глаз, ожидая увидеть незнакомые цвета, но все, что было вокруг, осталось таким же, как раньше. Хлопнула дверца, я поспешил встать, чтобы она не решила, что со мной что-нибудь случилось. Она стояла ко мне спиной, глядя туда, где понемногу затягивалась слепящая брешь. Я подошел к ней и тоже стал смотреть, беспечно гадая, одно и то же мы там видели или нет. Запоздало я понял, что она уже смотрит на меня, а не на небо, и тоже повернулся к ней. Она молчала, внимательно выискивая что-то в моих глазах, и, очевидно, без проблем находила.

– Хотите посмотреть? – спросила она, улыбнувшись. Вообще-то мне и правда было интересно, и именно поэтому я тоже с улыбкой помотал головой.

– Почему? – спросила она.

– Я сегодня и так много увидел, – ответил я. Она беззвучно усмехнулась, ни на чем не настаивая. Мимо нас и нависшего над нами дома проехало сразу несколько машин, за ними еще несколько. Небо становилось обычного цвета – за синим полотном, похоже, не осталось ничего лишнего. Я снова посмотрел на машину, у которой, как недавно выяснилось, было целых две простреленных двери. Машины я любил не так сильно, как поезда – в машинах меня часто укачивало. Я вообразил себя, лежащего на полке в тесном уютном вагоне, под аккомпанемент бьющих по рельсам колес удаляющегося отсюда и от всего, что здесь было этим утром. Где-то наверху снова зазвонил будильник, машин на дороге становилось все больше. Она посмотрела на меня немного виновато – очевидно, не собиралась ничего больше фотографировать и тем более не ждала, что я снова что-нибудь придумаю за нее. Я снова помотал головой, сам не понял, зачем, она тоже не поняла, и нам опять стало весело. Вдруг телефон в кармане ее куртки снова ожил, достав его, она долго смотрела на экран, потом с грустной улыбкой подняла глаза.

– Жизнь продолжается, и это радует, – сказала она. Телефон не утихал. Прежде чем ответить на звонок, она подступила на один шаг, и мне показалось, что в глазах ее появилось именно то, что было там совсем недавно, когда я не видел ее лица.

– Не путайте поезда, – сказала она, после чего тут же отвернулась от меня и подошла к машине, телефон все еще взывал к ее рассудку. Я повернулся и пошел к двери подъезда, за которой была лестница, ведущая к другой двери, за которой была спальня с кроватью. Сигнал звонка оборвался как раз в тот момент, когда я зашел в подъезд, но услышать ее голос снова я уже не успел – специально пошел быстрее, не надеясь на толщину металла, прикрывшего мне спину. Зайдя в квартиру, сразу подошел к окну, но увидел только синюю машину, рядом с которой уже никого не было. Оказавшись в спальне, лег на кровать, не раздеваясь, и почти сразу заснул. Проснулся днем, потому что позвонили хозяева квартиры, напомнили о ключе, который нужно было оставить под ковриком. Ночью я лежал уже на верхней полке в темном вагоне, полка вмещала меня не всего, приходилось сгибать ноги или свешивать с полки. За окном не было уже почти ничего, кроме выстроившихся в ряд деревьев, которые своей чернотой соревновались с темнотой ночи. Мне вдруг захотелось, чтобы где-нибудь между этих деревьев оказался какой-нибудь престарелый лесник с ружьем за спиной и чтобы вид проезжающего поезда с потухшими окнами напомнил ему тировый стенд, где мишени не стоят просто так, а постоянно перемещаются. Я бы даже помахал ему рукой в окно, но среди черноты ночного леса не было ничего. Вдруг мне показалось, что между деревьями вспыхнуло что-то розово-красное, но потом я понял, что это сердце вместе с потоком крови послало к моей голове ничего не значащий сигнал.

Я шел по набережной, изредка отходя в сторону, чтобы людям на самокатах и досках с колесами было легче проехать мимо меня. Слева был песок и немного грязный, но все равно живописный залив, справа – проезжая часть с множеством машин, в которых я по-прежнему не разбирался и различал их в основном по цвету корпуса и фар. Надписи на домах и рекламных плакатах я понимал уверенно, то, что говорили проходившие и проезжавшие мимо меня на досках и самокатах люди – не всегда. Идя по набережной, я время от времени перебирал в голове цифры, из которых состоял серийный номер моего паспорта, потом доставал из кармана телефон с сохраненным в нем билетом и в сотый раз убеждался, что ни одна цифра в билете не стала другой – от этой привычки я так и не избавился. На поездах я теперь ездил намного реже, чем раньше, в основном летал на самолете, иногда даже не за свои деньги. Телефон по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов, только теперь мне звонили чаще, иногда даже что-то предлагали. Это была моя последняя или предпоследняя запланированная прогулка вдоль берега залива, послезавтра я собирался улетать туда, где говорили и писали на домах одинаково понятно.

Запахло чем-то жареным. Отвлекшись от насущных мыслей, я заметил впереди фургон с ярко-красной вывеской, запах доносился явно оттуда; вспомнив, что в последний раз ел перед выходом на прогулку, я пошел к фургону. Когда я подошел, из единственного окна фургона выглянула немолодая женщина и устало улыбнулась. Я нечасто разговаривал с местными жителями, но знал, что словарного запаса мне должно хватить.

– Что у вас есть? – поинтересовался я, без лишних усердий пытаясь сымитировать местный акцент. Женщина молча указала на меню, приклеенное к окошку с обратной стороны. Я выбрал что-то среднее по цене и на вид и попросил еще чего-нибудь попить. Пока женщина готовила мой ужин, я осмотрелся и увидел доску объявлений, стоявшую рядом с фургоном. Чтобы не стоять перед окном просто так, я подошел к доске проверить свои языковые познания. Меня сразу привлекло одно объявление, а точнее афиша, висевшая с краю доски; в ее заголовке я различил слово «искусство», затем прочитал все остальное. Афиша сообщала о культурном мероприятии, на котором будут демонстрировать работы различных перспективных авторов, кроме того, в афише был указан адрес и время начала мероприятия. Я вынул из кармана телефон и сверился с календарем и часами. До начала мероприятия оставалось два с половиной часа. Я вспомнил, что давно не был на подобных мероприятиях. Женщина позвала меня к окошку фургона. Я забрал еду со стаканом и расплатился большой зеленой бумажкой. Из радиоприемника в фургоне донесся обрывок какой-то местной передачи, ведущий сказал, что криминогенная обстановка в близлежащих районах крайне нестабильна, люди зачастую стреляют среди ночи, иногда прямо из окон своих домов и без всякой причины. Я всмотрелся в синий каркас фургона и улыбнулся. Судя по взгляду женщины, она совсем не поняла мою улыбку, что было совсем не странно.

Через два часа я сидел в не слишком большом и потому уютном зале вместе с другими пришедшими на мероприятие людьми, которых по моим подсчетам набралось примерно около тысячи. Вход оказался бесплатным. Ведущая мероприятия, улыбчивая женщина средних лет, сидела за столом и что-то читала на экране ноутбука, за ее спиной был большой экран, на котором и собирались демонстрировать труды перспективных авторов, что нисколько меня не огорчило. Люди, сидевшие в зале вместе со мной, немного напоминали мне членов какой-нибудь безобидной секты, которые знали о происходящем больше меня, возможно, я был единственным из всех, кто оказался на таком мероприятии впервые. Наконец ведущая встала и вышла на середину сцены, к микрофону на высокой стойке; зал поприветствовал ее бодрыми аплодисментами. Ведущая сообщила, что они рады видеть всех собравшихся и что мероприятие будет состоять из двух актов: в ходе первого акта покажут наиболее выдающиеся работы из всех, которые им присылали в течение нескольких последних месяцев, во втором продемонстрируют несколько работ, которые участвовали в специальном конкурсе и по решению особой коллегии заняли первые места. Свет в зале стал медленно гаснуть, ведущая под овации зала ушла за кулисы.

В зале стало темно и совсем тихо. Ровный компьютерный голос, донесшийся из установленных на полотке динамиков, оповестил о начала показа. Когда голос стих, экран резко загорелся, явив залу первую картину. Это была вольная вариация на тему древних мифов, выполненная на компьютере с использованием недоступных моему пониманию приемов. Картина удивила меня технической изощренностью, но ничем больше. Ровный компьютерный голос назвал автора картины, страну, откуда он был родом, названия у картины, судя по всему, не было. Картина повисела на экране еще немного, затем ее сменил следующий экспонат. Это был натюрморт – автор изобразил табуретку, на которой стояла широкая ваза, а потом наполнил вазу самыми разными вещами, мне почему-то показалось, что он выбирал их, наобум открывая страницы какого-нибудь большого толкового словаря; кто-то в зале сдержанно кашлянул, я вполне его понял. Компьютерный голос сказал, что картина называется «Сотворение мира», если я правильно разобрал первое слово.

За сотворением мира последовал автопортрет, составленный из геометрических фигур и флагов различных государств, эта работа мне понравилась намного больше двух первых. После автопортрета был нарисованный акварелью распятый на ветряной мельнице человек, после человека на мельнице – многоэтажное уравнение, вместо переменных в котором были человеческие фигурки разных цветов, на этой картине зал единодушно зааплодировал. Я вдруг вспомнил свои рисунки из детского сада, на которых в основном были вымершие или сказочные чудища, и представил себе какой-нибудь из них на экране. Дальше были пейзажи, исторические зарисовки, пропагандистские полотна, портреты и панорамы, составленные из цифр или букв. Мне нравилось не все, но некоторое вызывало неподдельную гордость за автора.

Наконец экран погас, в зале медленно, чтобы не травмировать никого из зрителей, зажегся свет, на сцене снова оказалась ведущая и оповестила зал о завершении первого акта, а также предупредила о скором начале второго, заключительного. Перерывом воспользовались немногие. Вскоре ведущая вновь поприветствовала зал и объявила о начале второго акта. Суть второго акта заключалась в том, что на экране собирались продемонстрировать работы, отобранные какими-то авторитетными судьями. Ведущая торжественно объявила, что работы будут демонстрировать в случайном порядке, после демонстрации каждой работы на сцену будут вызывать ее автора для награждения грамотой, а в самом конце покажут работу, занявшую первое место, автору которой позволят продать свою работу на аукционе. Забрав со стола папку с грамотами, ведущая отошла к краю сцены, чтобы не загораживать экран. Свет снова стал гаснуть, только еще медленнее, чем в первый раз.

Экран загорелся. Мне показалось, что произошел какой-то технический сбой или кто-то из ассистентов совершил диверсию, но потом понял, что с экраном ничего не случилось и это была первая картина. Картина состояла из двух цветов – красного и белого, больше на ней не было ничего. Зал несколько мгновений выжидал в молчании, потом начал аплодировать гению творца. Ровный компьютерный голос назвал картину и объявил имя создателя. На сцену навели луч прожектора, который ловко поймал в широкий кружок вышедшего из-за кулис долговязого молодого человека, лет ему было вряд ли больше, чем мне; долговязый человек сильно волновался, поэтому улыбался изо всех сил. Прожектор довел его до вынырнувшей из темноты ведущей, ведущая поздравила человека и вручила ему грамоту, тисненую позолотой. Человек помахал грамотой залу под щедрые овации, и луч заботливо увел его обратно за кулисы.

Экран погас, и на несколько мгновений зал очутился в полной темноте, я ощутил напряжение, исходящее от каждого, кто сидел в зале, возможно, и я транслировал всем вокруг нечто похожее. Экран зажегся вновь, и на нем появился земной шар, испещренный немыслимо яркими и жгучими цветами, шар напоминал плод, готовый разродиться и прожить всю уготованную ему жизнь за одно мгновение. Автором картины оказался человек совсем юный, с косым взглядом и походкой, выдававшей какой-то нелегкий недуг. Зал растроганно зааплодировал ему, я тоже. Человек принял от ведущей грамоту и несколько мгновений подряд молча смотрел на рукоплещущих ему зрителей, после чего удалился под чутким присмотром луча прожектора.

Третья картина была как будто нарисована рукой ребенка. Посередине экрана возник дом, изображенный с помощью одной линии. Присмотревшись, я заметил мелкую рябь, сопровождавшую всю линию от начала до конца. Когда компьютерный голос объявил картину и автора, на сцену вышел улыбающийся человек, чьи руки тряслись так сильно, будто его постоянно били током. Зал зааплодировал совсем неуверенно, но человеку было все равно, он забрал грамоту и ушел за кулисы, сумев ее не порвать.

Дальше был портрет, автор которого сумел совместить на чьем-то лице черты младенца и умирающего старца. Затем – зарождение вселенной, конец времен, палитра, начинавшаяся двадцатью разными цветами, которые все сильнее сплетались и в конце превращались в один, лично мне не сильно знакомый. Люди выходили на сцену, улыбались, становились счастливее на несколько мгновений или оставались такими же, как и до появления перед сотнями горящих глаз. Сзади меня какая-то пожилая женщина, говорившая на знакомом мне языке, посетовала на несправедливую жизнь – все вышедшие на сцену участники были мужчинами. Ее спутник предположил, что иное могли не допускать правила конкурса.

Когда очередной творец ушел со сцены, экран погас, и луч прожектора резво отыскал ведущую во тьме, поглотившей сцену. Ведущая улыбнулась и снова пошла к стойке с микрофоном. Зал ждал ее слов, не шевелясь. Ведущая попросила еще раз поблагодарить всех, кто уже успел поделиться своим талантом со всеми присутствующими, потом снова стало тихо. В динамике, транслировавшем названия картин и имена людей, что-то коротко щелкнуло – очевидно, он больше не был нужен, и его отключили. Ведущая напомнила залу о том, что остается еще одна работа, которой члены жюри присудили первое место и чей автор сможет продать ее на большом аукционе какому-нибудь изданию или просто частному лицу. Прожектор погас, снова сделав почти все одинаковым. Вокруг меня стали тихо шептаться, спорить, предугадывать на самых разных языках.

Экран зажегся снова. Я взглянул на него вместе с сотнями сидевших вокруг меня людей и впервые за вечер удивился больше их всех, вместе взятых.

Удивился, потому что больше не смотрел на экран вместе со всеми. Теперь я смотрел с экрана на них всех, видел мириады их лиц, легко различимых на фоне безразличной ко всему темноты, и понимал, что они все ждали только этого момента – чтобы я их увидел. Непонятно, чего они все от меня хотели – то ли какого-нибудь молчаливого наставления, то ли чего-нибудь менее корыстного. Я смотрел и видел все, что было в темном зале и далеко за его пределами. Видел так ж легко, как недавно темноту перед своим носом.

На экране впервые за вечер появился кусок настоящей жизни – вырезанный из нее ретиво и с усмешкой, не разбавленный ничем суррогатным. На экране была фотография, а не картина. На фотографии была дыра с небрежно оборванными краями, и через дыру смотрел мой немного сощуренный глаз. И смотрел бесконечно далеко, потому что видел перед собой продолжение всего сущего.

Мое сердце застучало так громко, что несколько человек повернулись ко мне с настороженными лицами, но затем зал взорвался, и не было слышно больше ничего. Я сидел, оглушенный, чувствуя жар, разгорающийся внутри, потом мне показалось, что где-то в потолке над экраном тоже что-то вспыхнуло, но понял, что этого уже точно не может быть.

Прожектор не стал загораться, вместо этого в зале стало светло, но не как раньше – зажглись только самые слабые лампы, создав впечатление раннего предрассветного утра на сцене.

Я узнал ее сразу, хотя ни джинсовой куртки с незастегнутыми пуговицами, ни черной футболки без единой надписи, ни идеально подобранных по размеру джинсов, ни немного старомодных кроссовок на ней не было. Было только длинное черное платье и все такого же непонятного цвета волосы, собранные в узел, как у героинь фильмов про выпускные балы. Ведущая приветливо помахала ей рукой, она улыбнулась, но посмотрела не на ведущую, а куда-то выше.

Я тоже посмотрел туда – узнать, нет ли там чего-нибудь, похожего на надрез.

Глава 1

Троллейбус не успел меня согреть, поэтому я шел быстро, спрятав голову в капюшон толстовки. Светало; выплывающие из уходящей тьмы незнакомые улицы как будто понимали, что я здесь совсем ненадолго и ничего не впишу в их историю. Никого не было, я убегал от раннего утра один.

Дверь подъезда показалась мне незнакомой, возможно, потому, что накануне она была гостеприимно распахнута при помощи подложенного под нее булыжника; на всякий случай я сверился со списком номеров над панелью домофона. Замерзшие пальцы не смогли удержать единственный ключ, прицепленный к кольцу с синей дверной таблеткой, и он упал к моим ногам, безразлично уставившись мне под подошву. Я нагнулся за ним и вдруг что-то ощутил. Замерев, всем телом прислушался к пространству вокруг.

Я был не один.

Обернувшись, я увидел легковую машину синего цвета, припаркованную как раз напротив двери подъезда. Рядом с машиной сидела на корточках молодая особа и рассматривала заднюю дверцу машины. Я не понял, как я не заметил ее, подходя к подъезду, возможно, она пряталась за машиной и бесшумно выбралась, когда поняла, что я сейчас исчезну и больше не покажусь. Она сидела спиной ко мне, я не видел ее лица, только волосы цвета меди или ртути и голую спину, которую не смогла скрыть полностью черная футболка, выглядывающая из-под короткой джинсовой куртки. Она не могла не услышать, как выроненный ключ ударился об асфальт, но занимало ее явно что-то другое. Я уже хотел отворить дверь и осторожно исчезнуть, но зрение будто нарочно не подвело меня, и я рассмотрел то, от чего не могла оторваться она.

Примерно в середине задней дверцы синей машины была небольшая несимметричной формы дыра. Машина была совсем не дешевой с виду, и дыра в дверце очень сильно ей не шла. Я вдруг понял, что за дверью подъезда будет так же неуютно, как снаружи, и убрал ключ обратно в карман. В небе над крышами домов напротив начинало что-то появляться, но пока неявное, неопределимое, возможно, мне просто казалось после бессонной ночи. Ее поза стала напряженной, она по-прежнему помнила, что за спиной стоит кто-то ей сейчас совсем ненужный. Сердце вдруг забилось сильнее, и я шагнул к ней и к синей машине, между нами было десять-пятнадцать таких же тихих вкрадчивых шагов; я не понимал, что будет дальше, но знал, что за дверью подъезда нет ничего. Когда я шагнул снова, она поняла, что к ней идут, и обернулась через плечо. Лицо ее показалось мне знакомым: что-то похожее я видел, когда мечтал о несбыточном. Волосы цвета меди или ртути спадали через плечо на джинсовую куртку, которая оказалась не только короткой, но и незастегнутой. В ее взгляде была тревога, но я понял, что она не винит меня за мое появление. Выждав несколько разновеликих мгновений, я ощутил, что могу сделать еще несколько шагов. Она отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Вокруг была тишина, нас было только двое. Остановившись, я снова взглянул на отверстие в дверце машины; оно было таким черным, как будто ночь не растворилась в небе, а спряталась в чреве уютной иномарки.

– Что случилось? – спросил я.

Она вспомнила, что-прежнему сидит на корточках, и встала, роста она была почти моего; когда она поднималась, я случайно заметил, что джинсы она носила как раз своего размера. Мы стали смотреть на брешь в дверце вместе.

– Здесь стреляли ночью, – ответила она, не обернувшись ко мне. Голос ее оказался под стать ее лицу и всему остальному, что было в ней. Сердце стало стучать медленнее, но тяжелее. Чтобы не молчать, я решил сказать еще что-нибудь.

– Это ваша машина? – спросил я, продолжая смотреть только в маленькую черную бездну.

– Да, – ответила она. Обреченности в ее голосе не было. Я подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть края дыры. Зыбкий сгусток тумана, оставшийся в голове после хождений в ночи, растворялся под натиском чего-то другого, с каждым мгновением все увереннее его вытеснявшего, почти незнакомого. Она тоже шагнула к машине, оказавшись в нескольких шагах от меня. Воздух стал тяжелее, как будто она оттолкнула его в мою сторону, когда встала рядом со мной. Я случайно заметил, как в небе над крышами домов напротив что-то продолжило медленно меняться – там становилось ярче, было похоже, что в небе оставили узкий надрез, чтобы не позволить ему сразу исторгнуть из себя слишком много.

По проезжей части промчалась не слишком дорогая и, очевидно, непростреленная машина. Машина быстро исчезла, и снова стало тихо.

– Что там видно? – спросил она вдруг, заметив, что я снова стал изучать дыру в дверце. Я не понял, был интересен ей ответ или нет. Я перестал изучать дыру и повернулся к ней. В ее глазах было слишком много всего, я не смог разобрать почти ничего из увиденного в них.

– Да как сказать, – ответил я. – Я не эксперт, но как будто стреляли издалека.

Она усмехнулась и указала рукой куда-то влево.

– Вон из того дома, – пояснила она. – Там, оказывается, жил какой-то престарелый биатлонист. Так в новостях, по крайней мере, написали.

– Вот как, – сказал я, обратив внимание на ее кроссовки – они были черного цвета и какого-то старомодного дизайна, ей очень это шло. Она тоже взглянула на свои ноги, и мне стало неловко.

– Так или нет, но стреляли всего два раза, один раз куда-то в никуда и один раз прямо куда надо. – Судя по ее голосу, ее умиляло такое стечение обстоятельств. Она отвернулась, чтобы еще раз оценить преобразившуюся дверцу. Я не стал отворачиваться вместе с ней и рассмотрел ее футболку, такую же черную, как и кроссовки, на ней не было никаких надписей. Пуговицы расстегнутой джинсовой куртки необычно блестели, совершенно не передавая трагизма произошедшего ночью.

– А что с биатлонистом? – осмелился спросить я.

– Полиция почти сразу приехала, забрала без лишнего шума и увезла, я сама слышала, как мигалки выли. В тех же новостях писали, что у биатлониста кто-то из родных в органах работает, потому и приехали так быстро. А судебных экспертов пока еще прислать не успели, или они в отпуске все.

Я снова посмотрел на пробоину. Она словно пыталась одновременно быть и пустой безразличной глазницей, и искривленным холодной насмешкой ртом.

– А что, если в новостях наврали? – предположил я. Она спрятала руки в карманах джинсовой куртки и развела полы в стороны, как во время обыска, но в этом жесте не было ничего вульгарного и гротескного.

– Значит, будем ждать вечерних, там уже точно не соврут. – Она вынула руки из карманов.

– А если это не случайно? – спросил я. Она усмехнулась, но только глазами, и я снова ощутил себя маленьким и несмышленым.

– Даже если – мне ведь уже ничего не грозит. Богатых родителей нет, репутации тоже, так что предупреждать меня пока не о чем. Может, престарелый биатлонист и правда отомстить кому-то решил и просто машины перепутал, или просто невзятое золото посреди ночи привиделось. – Она усмехнулась уже смелее, обнажив белые зубы и красноту, из которой они росли, она была куда ярче той, что неуверенно жалась в небе над домами. Я не стал скрывать, что шутка вышла неплохой и по моему мнению тоже.

Проехала еще одна машина. Людей все еще не было, я не мог вспомнить другого столь же раннего утра.

– Но вообще обидно, наверное? – спросил я. Она кивнула.

– Наверное. Но переживу как-нибудь, тем более все же застраховано, как всегда.

Мне вдруг захотелось задать ей всего один вопрос, снова связанный с машиной, но я все-таки не стал. Вместо этого я повернулся к противоположной стороне улицы, чтобы узнать, что там происходило с небом. Ей тоже стало интересно, что необычного было там, куда смотрел я. Надрез над крышами домов стал шире, копившиеся по ту сторону краски готовились обагрить все, что было под ними, сверху и с боков.

– А неплохо, – сказала она, на мгновение словно забыв обо мне и обо всем остальном. – Давно такого не видела.

Я украдкой посмотрел на нее. Мне показалось, что она смотрела не на весь преобразившийся участок неба, а в самый его центр, словно ей виделась какая-то брешь, не пожелавшая открываться моему взору. Потом она опомнилась и немного растерянно улыбнулась.

– Да, красиво, – согласилась она еще раз и полезла в карман куртки за мобильным телефоном, у нее он был намного лучше, чем у меня. Включив камеру, она прицелилась и аккуратно щелкнула ногтем по экрану. Оценив результат, она дала полюбоваться и мне. Как это часто бывает, снимок вобрал в себя намного больше красок, чем было на подлиннике.

– По-моему, неплохо, – сказал я честно. Мне показалось, что немного багровых красок со снимка просочилось куда-то внутрь меня.

– С фотоаппаратом еще лучше бы вышло, – сказала она, улыбаясь немного грустно. Я вдруг понял, что различил в ее глазах что-то, чем она, возможно, не собиралась делиться – и вслед за этим понял, что, скорее всего, сам поделился с ней примерно тем же, и наверняка раньше, чем она со мной. По дороге проехало еще несколько машин.

– Фотографировать любите? – поинтересовался я.

Она улыбнулась снова, посмотрев куда-то мимо меня.

– Есть такое. – Она помолчала еще немного. – У меня фотоаппарат часто на заднем сиденье лежит, когда еду куда-нибудь. И у меня первая мысль была, когда дырку эту увидела – а не на заднем ли сиденье он лежал.

– Неужто обиднее было бы, чем за машину? – удивился я, хотя не слишком сильно.

Она кивнула.

– Да. Мне его подарили. – Ее взгляд совсем ненадолго изменился, я чуть было не отвернулся. – Машину так-то тоже подарили, но там насрать вообще. – Она холодно усмехнулась, мне показалось, что я понял почти все, о чем она могла мне поведать, не прибегая к лишним комментариям. Я кивнул, не заставляя ее вспоминать о чем-либо безразличном. Мы снова стали наблюдать за внутренностями аккуратно распоротого небосвода. Она не удержалась и сделала еще несколько фотографий. Алая рана как будто прислушалась и стала понемногу раскрываться, я увидел, как струйки зазмеились по стенам домов, по застывшим деревьям. Я вдруг заметил, что мне давно не холодно, и стянул капюшон толстовки с головы. Когда она закончила фотографировать небо, мне показалось, что с ней что-то произошло, как будто съемка была ритуалом, во время которого она наполняла себя тем, что попадало в объектив. Она посмотрела на меня в ответ, очевидно, тоже что-то заметив. Потом снова стала наблюдать за небом.

– На что, по-вашему, похоже? – спросила она немного отстраненно.

Я попытался разглядеть в бархатном надрыве что-нибудь внятное, но тщетно.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Но вообще похоже на черную, то есть красную, дыру, в которую можно запихать многие вещи, чтобы больше никогда их не увидеть, когда она затянется.

– Так что ж она сама их не засосет? – спросила она.

Я помолчал.

– Наверное, чтобы кто-нибудь ее фотографировал, – сказал я. Она усмехнулась и посмотрела на меня.

– И много у вас в жизни таких вещей? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я. Она снова усмехнулась, ей это шло так же, как фотографировать небо и носить хорошо сидящие джинсы.

– А если биатлонист в суде попросит простить, простите? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, слегка сощурив один глаз. Потом краснеющее небо снова завладело ей.

– Впервые за долгое время небо фотографирую, – сказала она. – Но такое не снимала ни разу.

– Так вы фотограф? – поинтересовался я. Она изобразила печальную улыбку.

– Мама так в детстве шутила.

Я вспомнил свои собственные прозвища, придуманные когда-то близкими мне людьми. Некоторые шли мне по-прежнему, не изменив своего смысла, какие-то стали идти совсем недавно. Она продолжала наблюдать за понемногу расползавшейся краснотой. Очередная шальная змейка проползла по моей толстовке. По дороге снова проехала машина, за ней еще несколько. День все-таки собирался наступить. Она, видимо, поняла это лучше меня, и мне показалось, что ее взгляд ожесточился – она знала, что отомстила подбирающемуся дню уже только тем, что забрала с собой кусок утра, которое он собирался стереть. Откуда-то издалека послышался чей-то голос, она не обратила на него никакого внимания, я тоже. Я решил, что лучше всего будет оставить ее наедине с наливающимся небом, а самому наконец исчезнуть, но мне по-прежнему казалось, что за дверью подъезда ничего не было. Она вдруг обернулась ко мне.

– Вы, наверное, всю ночь не спали? – спросила она. Я кивнул с виноватой улыбкой. Она тоже улыбнулась.

– Но скучноватая вообще ночь вышла? – подытожила она.

– Да уж не то что у биатлониста. – Я ответил быстрее, чем на все предыдущие ее вопросы. Она улыбнулась еще шире, язык ее оказался очень мягким с виду, но таким же ярким, как и десна, глядя на которые можно было ослепнуть.

– Вам часто такие ночи выпадают, скорее всего. – заметила она. – Но вам, кстати, идет.

– Что идет?

– Потерянность ваша.

Я вспомнил, как однажды мне сделали такой же комплимент, но в этот раз я услышал правду, которой мне не хотелось стыдиться. Я растерянно улыбнулся, знал, что это хорошо у меня получается. Она снова на мгновение обнажила всю красноту своего рта. Небо не захотело отставать и оттянуло края своей раны до предела. Она снова повернула голову к разверзшемуся полотну. Я наконец понял, что волосы ее были не цвета меди или цвета ртути, а цвета чего-то, что было в небе впервые за мою жизнь. Ей снова захотелось остановить несколько мгновений, и она сделала еще несколько фотографий на мобильный телефон. С каждым щелчком камеры взгляд ее на миг становился неузнаваемым – хотя я и так ее не знал.

– Вы на память фотографируете? – спросил я.

– Да как сказать, – ответила она, изучая добытое. – Пальцы просто зудят порой, вот и щелкаю.

– И никому не показываете?

Палец, собравшийся перелистать фотографию на экране телефона, замер на долю мгновения.

– Да так, иногда, – сказала она.

Я молча понаблюдал за пальцами, листающими снимки. По дороге проехало еще несколько машин. Где-то наверху, под крышей дома зазвонил будильник, но быстро затих. Кровавый глаз в небе умиленно следил за нами, не обращая внимания на все остальное. Я вспомнил, что мы были знакомы едва ли полчаса. Утро было слишком ярким, его яркость слегка сглаживала его невозможность, позволяла мне не видеть, но хотя бы ощущать близость каких-то зыбких, обжигающих треплющимся бархатом границ. Я зажмурился и попробовал рассмотреть то, что было под закрытыми веками. Там не было тьмы и каких-либо ярких цветов тоже, только какой-то расплывчатый фон, призывавший смотреть на что-нибудь более внятное. Когда я открыл глаза, она уже убирала телефон обратно в карман. Мне казалось, она уже не помнила о том, что кто-то прострелил ее машину этой ночью.

– А чем кроме фотографий увлекаетесь? – спросил я. Она посмотрела на меня и сначала хотела сказать неправду, но потом передумала.

– Ничем, – ответила она и впервые с того момента, как я оказался у иномарки с дырявой дверью, улыбнулась растерянно, но ни за что не извиняясь.

Застывшее утро оборвал странный звук, за которым последовал такой же, за ним еще один – ей звонили. Она вынула телефон из кармана и посмотрела на экран. Я на всякий случай отвернулся, чтобы не узнать ничего лишнего, глядя на нее. Она не отвечала, я сделал вид, что снова оцениваю нанесенный ей злополучной ночью ущерб. Наконец она заставила телефон замолчать и убрала его обратно. Было понятно, что звонили не затем, чтобы узнать, не согласна ли она пойти на примирение с ночным снайпером на каких-нибудь сносных условиях. Когда я снова увидел ее лицо, мне стало понятно, что разорвавшее себя ради этих мгновений небо уже сделало больше, чем могло.

– А вы чем? – спросила она вдруг, хоть и не сумев полностью стать той, кем была перед тем, как зазвонил телефон.

Я задумался, обычно я стеснялся отвечать на подобные вопросы.

– Да разным, – сказал я, чтобы молчание не затянулось. – То одним, то другим.

Она улыбнулась жестковато изогнувшимися краями рта, чтобы я понял, что она не поверила, я и не хотел. Машины стали проезжать мимо все чаще, сильно напоминая вещи и явления, которыми была богата моя жизнь. Я вспомнил, что сегодня ночью уеду из этого места, которое посетил впервые в жизни и, возможно, в последний раз – некоторые вещи тоже были богаты мною. Она ничего не сказала, но мне показалось, что что-то заметила.

– У меня поезд сегодня ночью, – сказал я. – Поеду дальше.

Она с улыбкой кивнула, очевидно, тоже считала, что поезда – это хорошо. Снова взглянув на ее машину, я так и не понял, какой она была марки.

– А хотите еще одну фотографию? – спросил я. Она не ответила. Я посмотрел на нее, взгляд ее был немного настороженным, но ясно давал мне понять, что она по-прежнему не хотела, чтобы день наступил слишком быстро. Я подошел к машине и заглянул в салон через боковое окно. Сиденья были обтянуты кожей, вторая задняя дверца тоже была прострелена, правда, отверстие в ней было совсем маленьким и неинтересным. Я совместил дыры в дверях воображаемой линией, вспомнил какую-то глупость из школьной программы, зачем-то пришел к выводу, что сиденье и не должно было пострадать.

Повернулся к ней – она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Можете подойти к машине с той стороны? – спросил я.

Она согласилась, не сказав ни слова, взгляд у нее был примерно таким, как в тот момент, когда мы впервые посмотрели друг на друга. Мое сердце стучало все сбивчивее с каждым ее шагом. Наконец она оказалась напротив меня, нас разделяло кожаное сиденье и две простреленные двери. Какое-то время мы смотрели друг на друга поверх крыши, потом я вспомнил о скоротечности мгновений.

– Отворите дверцу, – скомандовал я вежливым тоном. Она снова молча послушалась. Я задумался.

– Теперь заберитесь на заднее сиденье и устройтесь как вам удобно. – Она с сомнением взглянула на меня, но все же послушалась и забралась в салон, дверцу за собой закрывать не стала. Сердце застучало ровно и очень сильно.

– Приготовьте камеру, – сказал я громче, чтобы она услышала. Когда она достала телефон, я опустился на корточки и, закрыв ненужный глаз, заглянул в салон через дыру в дверце. Увидел не пострадавшее от выстрела кресло, джинсы с черным ремнем, футболку без надписей, поблескивающие пуговицы по-прежнему не застегнутой джинсовой куртки, слегка подрагивающую ладонь, сжимающую телефон куда более современной модели, чем мой собственный. Все увиденное мной через маленькую рваную брешь было окутано каким-то непонятным светом, то ли брошенным сверху из краснеющей пропасти, то ли обитавшим в машине независимо от всего, что было снаружи. Я решил ничего не говорить и просто постучал по дверце пальцами. Края дыры не давали мне видеть ничего лишнего, но я понял, что она повернулась в направлении стука, не понимая, зачем я исчез. Я придвинулся ближе. Рука, сжимающая телефон, перестала дрожать. Я понял, что теперь она тоже видела меня.

Мне на мгновение показалось, что мы увидели друг друга впервые. Хоть я смотрел на ее телефон, не видя ничего из того, что было выше, мне показалось, что я знаю, каким было ее лицо, и внутри стало так горячо, как будто краснота с неба забралась под кофту и нырнула еще глубже.

Ее палец коснулся экрана и снова замер. Я понял, что та маленькая часть меня, которая теперь стала всем мной, перенеслась на экран в ее ладони, и теперь она могла сделать все что угодно – к примеру, ткнуть ногтем в самую середину меня, чтобы я вытек из экрана ей на колени.

Она немного наклонила телефон вперед, очевидно, так меня стало еще больше. Ее палец неуверенно разогнулся и снова коснулся экрана. Я услышал щелчок, который совпал с ударом моего сердца. Несколько мгновений мы провели, замерев, боясь шелохнуться, затем я заметил, как черная футболка под расстегнутой джинсовой курткой стала вздыматься сильнее. Потом она наклонила телефон вбок, взяв его двумя руками. Прежде, чем услышать щелчок, я всмотрелся в глазок камеры еще пристальнее, примерно так же, как она недавно смотрела на надорванное небо, стараясь увидеть то, чего там на самом деле не было. Вокруг было так тихо, что я всерьез поверил, будто льющаяся сверху краснота поглотила все, кроме нас, или, наоборот, что ей приглянулись только мы. Получив меня в нескольких экземплярах, она опустила телефон и снова замерла, я все еще не видел ее лица, но понял, что она изучает замершие кадры. Потом она убрала телефон в карман куртки и придвинулась ближе к дверце, я продолжал стоять на корточках, хоть и уже не мог. Оказавшись совсем рядом, она закинула ноги на сиденье и наклонилась к тому месту, где был я. Я ощутил ее дыхание, от которого все мое тело задрожало, мгновением позже ее глаз возник в дыре прямо перед моим, я чуть не опрокинулся на спину от неожиданности. Наши лица разделял не слишком толстый слой жести, перемешанной с чем-то еще, и пара сантиметров воздуха – один изнутри и один снаружи. Вглядываясь, я запоздало понял, что ей пришлось лечь на сиденье, чтобы взглянуть на меня так близко. Под ее веком появилась морщина – она улыбалась. Я немного помедлил и ответил тем же. Потом она, скорее всего, вспомнила, что вечные мгновения бывают только на снимках, я понял это по едва уловимой перемене в ее взгляде. В маленькой амбразуре снова появилась ее футболка, выглядывающая из-под куртки с блестящими пуговицами. Я повернул голову вбок и осторожно открыл второй глаз, ожидая увидеть незнакомые цвета, но все, что было вокруг, осталось таким же, как раньше. Хлопнула дверца, я поспешил встать, чтобы она не решила, что со мной что-нибудь случилось. Она стояла ко мне спиной, глядя туда, где понемногу затягивалась слепящая брешь. Я подошел к ней и тоже стал смотреть, беспечно гадая, одно и то же мы там видели или нет. Запоздало я понял, что она уже смотрит на меня, а не на небо, и тоже повернулся к ней. Она молчала, внимательно выискивая что-то в моих глазах, и, очевидно, без проблем находила.

– Хотите посмотреть? – спросила она, улыбнувшись. Вообще-то мне и правда было интересно, и именно поэтому я тоже с улыбкой помотал головой.

– Почему? – спросила она.

– Я сегодня и так много увидел, – ответил я. Она беззвучно усмехнулась, ни на чем не настаивая. Мимо нас и нависшего над нами дома проехало сразу несколько машин, за ними еще несколько. Небо становилось обычного цвета – за синим полотном, похоже, не осталось ничего лишнего. Я снова посмотрел на машину, у которой, как недавно выяснилось, было целых две простреленных двери. Машины я любил не так сильно, как поезда – в машинах меня часто укачивало. Я вообразил себя, лежащего на полке в тесном уютном вагоне, под аккомпанемент бьющих по рельсам колес удаляющегося отсюда и от всего, что здесь было этим утром. Где-то наверху снова зазвонил будильник, машин на дороге становилось все больше. Она посмотрела на меня немного виновато – очевидно, не собиралась ничего больше фотографировать и тем более не ждала, что я снова что-нибудь придумаю за нее. Я снова помотал головой, сам не понял, зачем, она тоже не поняла, и нам опять стало весело. Вдруг телефон в кармане ее куртки снова ожил, достав его, она долго смотрела на экран, потом с грустной улыбкой подняла глаза.

– Жизнь продолжается, и это радует, – сказала она. Телефон не утихал. Прежде чем ответить на звонок, она подступила на один шаг, и мне показалось, что в глазах ее появилось именно то, что было там совсем недавно, когда я не видел ее лица.

– Не путайте поезда, – сказала она, после чего тут же отвернулась от меня и подошла к машине, телефон все еще взывал к ее рассудку. Я повернулся и пошел к двери подъезда, за которой была лестница, ведущая к другой двери, за которой была спальня с кроватью. Сигнал звонка оборвался как раз в тот момент, когда я зашел в подъезд, но услышать ее голос снова я уже не успел – специально пошел быстрее, не надеясь на толщину металла, прикрывшего мне спину. Зайдя в квартиру, сразу подошел к окну, но увидел только синюю машину, рядом с которой уже никого не было. Оказавшись в спальне, лег на кровать, не раздеваясь, и почти сразу заснул. Проснулся днем, потому что позвонили хозяева квартиры, напомнили о ключе, который нужно было оставить под ковриком. Ночью я лежал уже на верхней полке в темном вагоне, полка вмещала меня не всего, приходилось сгибать ноги или свешивать с полки. За окном не было уже почти ничего, кроме выстроившихся в ряд деревьев, которые своей чернотой соревновались с темнотой ночи. Мне вдруг захотелось, чтобы где-нибудь между этих деревьев оказался какой-нибудь престарелый лесник с ружьем за спиной и чтобы вид проезжающего поезда с потухшими окнами напомнил ему тировый стенд, где мишени не стоят просто так, а постоянно перемещаются. Я бы даже помахал ему рукой в окно, но среди черноты ночного леса не было ничего. Вдруг мне показалось, что между деревьями вспыхнуло что-то розово-красное, но потом я понял, что это сердце вместе с потоком крови послало к моей голове ничего не значащий сигнал.

Я шел по набережной, изредка отходя в сторону, чтобы людям на самокатах и досках с колесами было легче проехать мимо меня. Слева был песок и немного грязный, но все равно живописный залив, справа – проезжая часть с множеством машин, в которых я по-прежнему не разбирался и различал их в основном по цвету корпуса и фар. Надписи на домах и рекламных плакатах я понимал уверенно, то, что говорили проходившие и проезжавшие мимо меня на досках и самокатах люди – не всегда. Идя по набережной, я время от времени перебирал в голове цифры, из которых состоял серийный номер моего паспорта, потом доставал из кармана телефон с сохраненным в нем билетом и в сотый раз убеждался, что ни одна цифра в билете не стала другой – от этой привычки я так и не избавился. На поездах я теперь ездил намного реже, чем раньше, в основном летал на самолете, иногда даже не за свои деньги. Телефон по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов, только теперь мне звонили чаще, иногда даже что-то предлагали. Это была моя последняя или предпоследняя запланированная прогулка вдоль берега залива, послезавтра я собирался улетать туда, где говорили и писали на домах одинаково понятно.

Запахло чем-то жареным. Отвлекшись от насущных мыслей, я заметил впереди фургон с ярко-красной вывеской, запах доносился явно оттуда; вспомнив, что в последний раз ел перед выходом на прогулку, я пошел к фургону. Когда я подошел, из единственного окна фургона выглянула немолодая женщина и устало улыбнулась. Я нечасто разговаривал с местными жителями, но знал, что словарного запаса мне должно хватить.

– Что у вас есть? – поинтересовался я, без лишних усердий пытаясь сымитировать местный акцент. Женщина молча указала на меню, приклеенное к окошку с обратной стороны. Я выбрал что-то среднее по цене и на вид и попросил еще чего-нибудь попить. Пока женщина готовила мой ужин, я осмотрелся и увидел доску объявлений, стоявшую рядом с фургоном. Чтобы не стоять перед окном просто так, я подошел к доске проверить свои языковые познания. Меня сразу привлекло одно объявление, а точнее афиша, висевшая с краю доски; в ее заголовке я различил слово «искусство», затем прочитал все остальное. Афиша сообщала о культурном мероприятии, на котором будут демонстрировать работы различных перспективных авторов, кроме того, в афише был указан адрес и время начала мероприятия. Я вынул из кармана телефон и сверился с календарем и часами. До начала мероприятия оставалось два с половиной часа. Я вспомнил, что давно не был на подобных мероприятиях. Женщина позвала меня к окошку фургона. Я забрал еду со стаканом и расплатился большой зеленой бумажкой. Из радиоприемника в фургоне донесся обрывок какой-то местной передачи, ведущий сказал, что криминогенная обстановка в близлежащих районах крайне нестабильна, люди зачастую стреляют среди ночи, иногда прямо из окон своих домов и без всякой причины. Я всмотрелся в синий каркас фургона и улыбнулся. Судя по взгляду женщины, она совсем не поняла мою улыбку, что было совсем не странно.

Через два часа я сидел в не слишком большом и потому уютном зале вместе с другими пришедшими на мероприятие людьми, которых по моим подсчетам набралось примерно около тысячи. Вход оказался бесплатным. Ведущая мероприятия, улыбчивая женщина средних лет, сидела за столом и что-то читала на экране ноутбука, за ее спиной был большой экран, на котором и собирались демонстрировать труды перспективных авторов, что нисколько меня не огорчило. Люди, сидевшие в зале вместе со мной, немного напоминали мне членов какой-нибудь безобидной секты, которые знали о происходящем больше меня, возможно, я был единственным из всех, кто оказался на таком мероприятии впервые. Наконец ведущая встала и вышла на середину сцены, к микрофону на высокой стойке; зал поприветствовал ее бодрыми аплодисментами. Ведущая сообщила, что они рады видеть всех собравшихся и что мероприятие будет состоять из двух актов: в ходе первого акта покажут наиболее выдающиеся работы из всех, которые им присылали в течение нескольких последних месяцев, во втором продемонстрируют несколько работ, которые участвовали в специальном конкурсе и по решению особой коллегии заняли первые места. Свет в зале стал медленно гаснуть, ведущая под овации зала ушла за кулисы.

В зале стало темно и совсем тихо. Ровный компьютерный голос, донесшийся из установленных на полотке динамиков, оповестил о начала показа. Когда голос стих, экран резко загорелся, явив залу первую картину. Это была вольная вариация на тему древних мифов, выполненная на компьютере с использованием недоступных моему пониманию приемов. Картина удивила меня технической изощренностью, но ничем больше. Ровный компьютерный голос назвал автора картины, страну, откуда он был родом, названия у картины, судя по всему, не было. Картина повисела на экране еще немного, затем ее сменил следующий экспонат. Это был натюрморт – автор изобразил табуретку, на которой стояла широкая ваза, а потом наполнил вазу самыми разными вещами, мне почему-то показалось, что он выбирал их, наобум открывая страницы какого-нибудь большого толкового словаря; кто-то в зале сдержанно кашлянул, я вполне его понял. Компьютерный голос сказал, что картина называется «Сотворение мира», если я правильно разобрал первое слово.

За сотворением мира последовал автопортрет, составленный из геометрических фигур и флагов различных государств, эта работа мне понравилась намного больше двух первых. После автопортрета был нарисованный акварелью распятый на ветряной мельнице человек, после человека на мельнице – многоэтажное уравнение, вместо переменных в котором были человеческие фигурки разных цветов, на этой картине зал единодушно зааплодировал. Я вдруг вспомнил свои рисунки из детского сада, на которых в основном были вымершие или сказочные чудища, и представил себе какой-нибудь из них на экране. Дальше были пейзажи, исторические зарисовки, пропагандистские полотна, портреты и панорамы, составленные из цифр или букв. Мне нравилось не все, но некоторое вызывало неподдельную гордость за автора.

Наконец экран погас, в зале медленно, чтобы не травмировать никого из зрителей, зажегся свет, на сцене снова оказалась ведущая и оповестила зал о завершении первого акта, а также предупредила о скором начале второго, заключительного. Перерывом воспользовались немногие. Вскоре ведущая вновь поприветствовала зал и объявила о начале второго акта. Суть второго акта заключалась в том, что на экране собирались продемонстрировать работы, отобранные какими-то авторитетными судьями. Ведущая торжественно объявила, что работы будут демонстрировать в случайном порядке, после демонстрации каждой работы на сцену будут вызывать ее автора для награждения грамотой, а в самом конце покажут работу, занявшую первое место, автору которой позволят продать свою работу на аукционе. Забрав со стола папку с грамотами, ведущая отошла к краю сцены, чтобы не загораживать экран. Свет снова стал гаснуть, только еще медленнее, чем в первый раз.

Экран загорелся. Мне показалось, что произошел какой-то технический сбой или кто-то из ассистентов совершил диверсию, но потом понял, что с экраном ничего не случилось и это была первая картина. Картина состояла из двух цветов – красного и белого, больше на ней не было ничего. Зал несколько мгновений выжидал в молчании, потом начал аплодировать гению творца. Ровный компьютерный голос назвал картину и объявил имя создателя. На сцену навели луч прожектора, который ловко поймал в широкий кружок вышедшего из-за кулис долговязого молодого человека, лет ему было вряд ли больше, чем мне; долговязый человек сильно волновался, поэтому улыбался изо всех сил. Прожектор довел его до вынырнувшей из темноты ведущей, ведущая поздравила человека и вручила ему грамоту, тисненую позолотой. Человек помахал грамотой залу под щедрые овации, и луч заботливо увел его обратно за кулисы.

Экран погас, и на несколько мгновений зал очутился в полной темноте, я ощутил напряжение, исходящее от каждого, кто сидел в зале, возможно, и я транслировал всем вокруг нечто похожее. Экран зажегся вновь, и на нем появился земной шар, испещренный немыслимо яркими и жгучими цветами, шар напоминал плод, готовый разродиться и прожить всю уготованную ему жизнь за одно мгновение. Автором картины оказался человек совсем юный, с косым взглядом и походкой, выдававшей какой-то нелегкий недуг. Зал растроганно зааплодировал ему, я тоже. Человек принял от ведущей грамоту и несколько мгновений подряд молча смотрел на рукоплещущих ему зрителей, после чего удалился под чутким присмотром луча прожектора.

Третья картина была как будто нарисована рукой ребенка. Посередине экрана возник дом, изображенный с помощью одной линии. Присмотревшись, я заметил мелкую рябь, сопровождавшую всю линию от начала до конца. Когда компьютерный голос объявил картину и автора, на сцену вышел улыбающийся человек, чьи руки тряслись так сильно, будто его постоянно били током. Зал зааплодировал совсем неуверенно, но человеку было все равно, он забрал грамоту и ушел за кулисы, сумев ее не порвать.

Дальше был портрет, автор которого сумел совместить на чьем-то лице черты младенца и умирающего старца. Затем – зарождение вселенной, конец времен, палитра, начинавшаяся двадцатью разными цветами, которые все сильнее сплетались и в конце превращались в один, лично мне не сильно знакомый. Люди выходили на сцену, улыбались, становились счастливее на несколько мгновений или оставались такими же, как и до появления перед сотнями горящих глаз. Сзади меня какая-то пожилая женщина, говорившая на знакомом мне языке, посетовала на несправедливую жизнь – все вышедшие на сцену участники были мужчинами. Ее спутник предположил, что иное могли не допускать правила конкурса.

Когда очередной творец ушел со сцены, экран погас, и луч прожектора резво отыскал ведущую во тьме, поглотившей сцену. Ведущая улыбнулась и снова пошла к стойке с микрофоном. Зал ждал ее слов, не шевелясь. Ведущая попросила еще раз поблагодарить всех, кто уже успел поделиться своим талантом со всеми присутствующими, потом снова стало тихо. В динамике, транслировавшем названия картин и имена людей, что-то коротко щелкнуло – очевидно, он больше не был нужен, и его отключили. Ведущая напомнила залу о том, что остается еще одна работа, которой члены жюри присудили первое место и чей автор сможет продать ее на большом аукционе какому-нибудь изданию или просто частному лицу. Прожектор погас, снова сделав почти все одинаковым. Вокруг меня стали тихо шептаться, спорить, предугадывать на самых разных языках.

Экран зажегся снова. Я взглянул на него вместе с сотнями сидевших вокруг меня людей и впервые за вечер удивился больше их всех, вместе взятых.

Удивился, потому что больше не смотрел на экран вместе со всеми. Теперь я смотрел с экрана на них всех, видел мириады их лиц, легко различимых на фоне безразличной ко всему темноты, и понимал, что они все ждали только этого момента – чтобы я их увидел. Непонятно, чего они все от меня хотели – то ли какого-нибудь молчаливого наставления, то ли чего-нибудь менее корыстного. Я смотрел и видел все, что было в темном зале и далеко за его пределами. Видел так ж легко, как недавно темноту перед своим носом.

На экране впервые за вечер появился кусок настоящей жизни – вырезанный из нее ретиво и с усмешкой, не разбавленный ничем суррогатным. На экране была фотография, а не картина. На фотографии была дыра с небрежно оборванными краями, и через дыру смотрел мой немного сощуренный глаз. И смотрел бесконечно далеко, потому что видел перед собой продолжение всего сущего.

Мое сердце застучало так громко, что несколько человек повернулись ко мне с настороженными лицами, но затем зал взорвался, и не было слышно больше ничего. Я сидел, оглушенный, чувствуя жар, разгорающийся внутри, потом мне показалось, что где-то в потолке над экраном тоже что-то вспыхнуло, но понял, что этого уже точно не может быть.

Прожектор не стал загораться, вместо этого в зале стало светло, но не как раньше – зажглись только самые слабые лампы, создав впечатление раннего предрассветного утра на сцене.

Я узнал ее сразу, хотя ни джинсовой куртки с незастегнутыми пуговицами, ни черной футболки без единой надписи, ни идеально подобранных по размеру джинсов, ни немного старомодных кроссовок на ней не было. Было только длинное черное платье и все такого же непонятного цвета волосы, собранные в узел, как у героинь фильмов про выпускные балы. Ведущая приветливо помахала ей рукой, она улыбнулась, но посмотрела не на ведущую, а куда-то выше.

Я тоже посмотрел туда – узнать, нет ли там чего-нибудь, похожего на надрез.

Глава 1

Троллейбус не успел меня согреть, поэтому я шел быстро, спрятав голову в капюшон толстовки. Светало; выплывающие из уходящей тьмы незнакомые улицы как будто понимали, что я здесь совсем ненадолго и ничего не впишу в их историю. Никого не было, я убегал от раннего утра один.

Дверь подъезда показалась мне незнакомой, возможно, потому, что накануне она была гостеприимно распахнута при помощи подложенного под нее булыжника; на всякий случай я сверился со списком номеров над панелью домофона. Замерзшие пальцы не смогли удержать единственный ключ, прицепленный к кольцу с синей дверной таблеткой, и он упал к моим ногам, безразлично уставившись мне под подошву. Я нагнулся за ним и вдруг что-то ощутил. Замерев, всем телом прислушался к пространству вокруг.

Я был не один.

Обернувшись, я увидел легковую машину синего цвета, припаркованную как раз напротив двери подъезда. Рядом с машиной сидела на корточках молодая особа и рассматривала заднюю дверцу машины. Я не понял, как я не заметил ее, подходя к подъезду, возможно, она пряталась за машиной и бесшумно выбралась, когда поняла, что я сейчас исчезну и больше не покажусь. Она сидела спиной ко мне, я не видел ее лица, только волосы цвета меди или ртути и голую спину, которую не смогла скрыть полностью черная футболка, выглядывающая из-под короткой джинсовой куртки. Она не могла не услышать, как выроненный ключ ударился об асфальт, но занимало ее явно что-то другое. Я уже хотел отворить дверь и осторожно исчезнуть, но зрение будто нарочно не подвело меня, и я рассмотрел то, от чего не могла оторваться она.

Примерно в середине задней дверцы синей машины была небольшая несимметричной формы дыра. Машина была совсем не дешевой с виду, и дыра в дверце очень сильно ей не шла. Я вдруг понял, что за дверью подъезда будет так же неуютно, как снаружи, и убрал ключ обратно в карман. В небе над крышами домов напротив начинало что-то появляться, но пока неявное, неопределимое, возможно, мне просто казалось после бессонной ночи. Ее поза стала напряженной, она по-прежнему помнила, что за спиной стоит кто-то ей сейчас совсем ненужный. Сердце вдруг забилось сильнее, и я шагнул к ней и к синей машине, между нами было десять-пятнадцать таких же тихих вкрадчивых шагов; я не понимал, что будет дальше, но знал, что за дверью подъезда нет ничего. Когда я шагнул снова, она поняла, что к ней идут, и обернулась через плечо. Лицо ее показалось мне знакомым: что-то похожее я видел, когда мечтал о несбыточном. Волосы цвета меди или ртути спадали через плечо на джинсовую куртку, которая оказалась не только короткой, но и незастегнутой. В ее взгляде была тревога, но я понял, что она не винит меня за мое появление. Выждав несколько разновеликих мгновений, я ощутил, что могу сделать еще несколько шагов. Она отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Вокруг была тишина, нас было только двое. Остановившись, я снова взглянул на отверстие в дверце машины; оно было таким черным, как будто ночь не растворилась в небе, а спряталась в чреве уютной иномарки.

– Что случилось? – спросил я.

Она вспомнила, что-прежнему сидит на корточках, и встала, роста она была почти моего; когда она поднималась, я случайно заметил, что джинсы она носила как раз своего размера. Мы стали смотреть на брешь в дверце вместе.

– Здесь стреляли ночью, – ответила она, не обернувшись ко мне. Голос ее оказался под стать ее лицу и всему остальному, что было в ней. Сердце стало стучать медленнее, но тяжелее. Чтобы не молчать, я решил сказать еще что-нибудь.

– Это ваша машина? – спросил я, продолжая смотреть только в маленькую черную бездну.

– Да, – ответила она. Обреченности в ее голосе не было. Я подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть края дыры. Зыбкий сгусток тумана, оставшийся в голове после хождений в ночи, растворялся под натиском чего-то другого, с каждым мгновением все увереннее его вытеснявшего, почти незнакомого. Она тоже шагнула к машине, оказавшись в нескольких шагах от меня. Воздух стал тяжелее, как будто она оттолкнула его в мою сторону, когда встала рядом со мной. Я случайно заметил, как в небе над крышами домов напротив что-то продолжило медленно меняться – там становилось ярче, было похоже, что в небе оставили узкий надрез, чтобы не позволить ему сразу исторгнуть из себя слишком много.

По проезжей части промчалась не слишком дорогая и, очевидно, непростреленная машина. Машина быстро исчезла, и снова стало тихо.

– Что там видно? – спросил она вдруг, заметив, что я снова стал изучать дыру в дверце. Я не понял, был интересен ей ответ или нет. Я перестал изучать дыру и повернулся к ней. В ее глазах было слишком много всего, я не смог разобрать почти ничего из увиденного в них.

– Да как сказать, – ответил я. – Я не эксперт, но как будто стреляли издалека.

Она усмехнулась и указала рукой куда-то влево.

– Вон из того дома, – пояснила она. – Там, оказывается, жил какой-то престарелый биатлонист. Так в новостях, по крайней мере, написали.

– Вот как, – сказал я, обратив внимание на ее кроссовки – они были черного цвета и какого-то старомодного дизайна, ей очень это шло. Она тоже взглянула на свои ноги, и мне стало неловко.

– Так или нет, но стреляли всего два раза, один раз куда-то в никуда и один раз прямо куда надо. – Судя по ее голосу, ее умиляло такое стечение обстоятельств. Она отвернулась, чтобы еще раз оценить преобразившуюся дверцу. Я не стал отворачиваться вместе с ней и рассмотрел ее футболку, такую же черную, как и кроссовки, на ней не было никаких надписей. Пуговицы расстегнутой джинсовой куртки необычно блестели, совершенно не передавая трагизма произошедшего ночью.

– А что с биатлонистом? – осмелился спросить я.

– Полиция почти сразу приехала, забрала без лишнего шума и увезла, я сама слышала, как мигалки выли. В тех же новостях писали, что у биатлониста кто-то из родных в органах работает, потому и приехали так быстро. А судебных экспертов пока еще прислать не успели, или они в отпуске все.

Я снова посмотрел на пробоину. Она словно пыталась одновременно быть и пустой безразличной глазницей, и искривленным холодной насмешкой ртом.

– А что, если в новостях наврали? – предположил я. Она спрятала руки в карманах джинсовой куртки и развела полы в стороны, как во время обыска, но в этом жесте не было ничего вульгарного и гротескного.

– Значит, будем ждать вечерних, там уже точно не соврут. – Она вынула руки из карманов.

– А если это не случайно? – спросил я. Она усмехнулась, но только глазами, и я снова ощутил себя маленьким и несмышленым.

– Даже если – мне ведь уже ничего не грозит. Богатых родителей нет, репутации тоже, так что предупреждать меня пока не о чем. Может, престарелый биатлонист и правда отомстить кому-то решил и просто машины перепутал, или просто невзятое золото посреди ночи привиделось. – Она усмехнулась уже смелее, обнажив белые зубы и красноту, из которой они росли, она была куда ярче той, что неуверенно жалась в небе над домами. Я не стал скрывать, что шутка вышла неплохой и по моему мнению тоже.

Проехала еще одна машина. Людей все еще не было, я не мог вспомнить другого столь же раннего утра.

– Но вообще обидно, наверное? – спросил я. Она кивнула.

– Наверное. Но переживу как-нибудь, тем более все же застраховано, как всегда.

Мне вдруг захотелось задать ей всего один вопрос, снова связанный с машиной, но я все-таки не стал. Вместо этого я повернулся к противоположной стороне улицы, чтобы узнать, что там происходило с небом. Ей тоже стало интересно, что необычного было там, куда смотрел я. Надрез над крышами домов стал шире, копившиеся по ту сторону краски готовились обагрить все, что было под ними, сверху и с боков.

– А неплохо, – сказала она, на мгновение словно забыв обо мне и обо всем остальном. – Давно такого не видела.

Я украдкой посмотрел на нее. Мне показалось, что она смотрела не на весь преобразившийся участок неба, а в самый его центр, словно ей виделась какая-то брешь, не пожелавшая открываться моему взору. Потом она опомнилась и немного растерянно улыбнулась.

– Да, красиво, – согласилась она еще раз и полезла в карман куртки за мобильным телефоном, у нее он был намного лучше, чем у меня. Включив камеру, она прицелилась и аккуратно щелкнула ногтем по экрану. Оценив результат, она дала полюбоваться и мне. Как это часто бывает, снимок вобрал в себя намного больше красок, чем было на подлиннике.

– По-моему, неплохо, – сказал я честно. Мне показалось, что немного багровых красок со снимка просочилось куда-то внутрь меня.

– С фотоаппаратом еще лучше бы вышло, – сказала она, улыбаясь немного грустно. Я вдруг понял, что различил в ее глазах что-то, чем она, возможно, не собиралась делиться – и вслед за этим понял, что, скорее всего, сам поделился с ней примерно тем же, и наверняка раньше, чем она со мной. По дороге проехало еще несколько машин.

– Фотографировать любите? – поинтересовался я.

Она улыбнулась снова, посмотрев куда-то мимо меня.

– Есть такое. – Она помолчала еще немного. – У меня фотоаппарат часто на заднем сиденье лежит, когда еду куда-нибудь. И у меня первая мысль была, когда дырку эту увидела – а не на заднем ли сиденье он лежал.

– Неужто обиднее было бы, чем за машину? – удивился я, хотя не слишком сильно.

Она кивнула.

– Да. Мне его подарили. – Ее взгляд совсем ненадолго изменился, я чуть было не отвернулся. – Машину так-то тоже подарили, но там насрать вообще. – Она холодно усмехнулась, мне показалось, что я понял почти все, о чем она могла мне поведать, не прибегая к лишним комментариям. Я кивнул, не заставляя ее вспоминать о чем-либо безразличном. Мы снова стали наблюдать за внутренностями аккуратно распоротого небосвода. Она не удержалась и сделала еще несколько фотографий. Алая рана как будто прислушалась и стала понемногу раскрываться, я увидел, как струйки зазмеились по стенам домов, по застывшим деревьям. Я вдруг заметил, что мне давно не холодно, и стянул капюшон толстовки с головы. Когда она закончила фотографировать небо, мне показалось, что с ней что-то произошло, как будто съемка была ритуалом, во время которого она наполняла себя тем, что попадало в объектив. Она посмотрела на меня в ответ, очевидно, тоже что-то заметив. Потом снова стала наблюдать за небом.

– На что, по-вашему, похоже? – спросила она немного отстраненно.

Я попытался разглядеть в бархатном надрыве что-нибудь внятное, но тщетно.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Но вообще похоже на черную, то есть красную, дыру, в которую можно запихать многие вещи, чтобы больше никогда их не увидеть, когда она затянется.

– Так что ж она сама их не засосет? – спросила она.

Я помолчал.

– Наверное, чтобы кто-нибудь ее фотографировал, – сказал я. Она усмехнулась и посмотрела на меня.

– И много у вас в жизни таких вещей? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я. Она снова усмехнулась, ей это шло так же, как фотографировать небо и носить хорошо сидящие джинсы.

– А если биатлонист в суде попросит простить, простите? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, слегка сощурив один глаз. Потом краснеющее небо снова завладело ей.

– Впервые за долгое время небо фотографирую, – сказала она. – Но такое не снимала ни разу.

– Так вы фотограф? – поинтересовался я. Она изобразила печальную улыбку.

– Мама так в детстве шутила.

Я вспомнил свои собственные прозвища, придуманные когда-то близкими мне людьми. Некоторые шли мне по-прежнему, не изменив своего смысла, какие-то стали идти совсем недавно. Она продолжала наблюдать за понемногу расползавшейся краснотой. Очередная шальная змейка проползла по моей толстовке. По дороге снова проехала машина, за ней еще несколько. День все-таки собирался наступить. Она, видимо, поняла это лучше меня, и мне показалось, что ее взгляд ожесточился – она знала, что отомстила подбирающемуся дню уже только тем, что забрала с собой кусок утра, которое он собирался стереть. Откуда-то издалека послышался чей-то голос, она не обратила на него никакого внимания, я тоже. Я решил, что лучше всего будет оставить ее наедине с наливающимся небом, а самому наконец исчезнуть, но мне по-прежнему казалось, что за дверью подъезда ничего не было. Она вдруг обернулась ко мне.

– Вы, наверное, всю ночь не спали? – спросила она. Я кивнул с виноватой улыбкой. Она тоже улыбнулась.

– Но скучноватая вообще ночь вышла? – подытожила она.

– Да уж не то что у биатлониста. – Я ответил быстрее, чем на все предыдущие ее вопросы. Она улыбнулась еще шире, язык ее оказался очень мягким с виду, но таким же ярким, как и десна, глядя на которые можно было ослепнуть.

– Вам часто такие ночи выпадают, скорее всего. – заметила она. – Но вам, кстати, идет.

– Что идет?

– Потерянность ваша.

Я вспомнил, как однажды мне сделали такой же комплимент, но в этот раз я услышал правду, которой мне не хотелось стыдиться. Я растерянно улыбнулся, знал, что это хорошо у меня получается. Она снова на мгновение обнажила всю красноту своего рта. Небо не захотело отставать и оттянуло края своей раны до предела. Она снова повернула голову к разверзшемуся полотну. Я наконец понял, что волосы ее были не цвета меди или цвета ртути, а цвета чего-то, что было в небе впервые за мою жизнь. Ей снова захотелось остановить несколько мгновений, и она сделала еще несколько фотографий на мобильный телефон. С каждым щелчком камеры взгляд ее на миг становился неузнаваемым – хотя я и так ее не знал.

– Вы на память фотографируете? – спросил я.

– Да как сказать, – ответила она, изучая добытое. – Пальцы просто зудят порой, вот и щелкаю.

– И никому не показываете?

Палец, собравшийся перелистать фотографию на экране телефона, замер на долю мгновения.

– Да так, иногда, – сказала она.

Я молча понаблюдал за пальцами, листающими снимки. По дороге проехало еще несколько машин. Где-то наверху, под крышей дома зазвонил будильник, но быстро затих. Кровавый глаз в небе умиленно следил за нами, не обращая внимания на все остальное. Я вспомнил, что мы были знакомы едва ли полчаса. Утро было слишком ярким, его яркость слегка сглаживала его невозможность, позволяла мне не видеть, но хотя бы ощущать близость каких-то зыбких, обжигающих треплющимся бархатом границ. Я зажмурился и попробовал рассмотреть то, что было под закрытыми веками. Там не было тьмы и каких-либо ярких цветов тоже, только какой-то расплывчатый фон, призывавший смотреть на что-нибудь более внятное. Когда я открыл глаза, она уже убирала телефон обратно в карман. Мне казалось, она уже не помнила о том, что кто-то прострелил ее машину этой ночью.

– А чем кроме фотографий увлекаетесь? – спросил я. Она посмотрела на меня и сначала хотела сказать неправду, но потом передумала.

– Ничем, – ответила она и впервые с того момента, как я оказался у иномарки с дырявой дверью, улыбнулась растерянно, но ни за что не извиняясь.

Застывшее утро оборвал странный звук, за которым последовал такой же, за ним еще один – ей звонили. Она вынула телефон из кармана и посмотрела на экран. Я на всякий случай отвернулся, чтобы не узнать ничего лишнего, глядя на нее. Она не отвечала, я сделал вид, что снова оцениваю нанесенный ей злополучной ночью ущерб. Наконец она заставила телефон замолчать и убрала его обратно. Было понятно, что звонили не затем, чтобы узнать, не согласна ли она пойти на примирение с ночным снайпером на каких-нибудь сносных условиях. Когда я снова увидел ее лицо, мне стало понятно, что разорвавшее себя ради этих мгновений небо уже сделало больше, чем могло.

– А вы чем? – спросила она вдруг, хоть и не сумев полностью стать той, кем была перед тем, как зазвонил телефон.

Я задумался, обычно я стеснялся отвечать на подобные вопросы.

– Да разным, – сказал я, чтобы молчание не затянулось. – То одним, то другим.

Она улыбнулась жестковато изогнувшимися краями рта, чтобы я понял, что она не поверила, я и не хотел. Машины стали проезжать мимо все чаще, сильно напоминая вещи и явления, которыми была богата моя жизнь. Я вспомнил, что сегодня ночью уеду из этого места, которое посетил впервые в жизни и, возможно, в последний раз – некоторые вещи тоже были богаты мною. Она ничего не сказала, но мне показалось, что что-то заметила.

– У меня поезд сегодня ночью, – сказал я. – Поеду дальше.

Она с улыбкой кивнула, очевидно, тоже считала, что поезда – это хорошо. Снова взглянув на ее машину, я так и не понял, какой она была марки.

– А хотите еще одну фотографию? – спросил я. Она не ответила. Я посмотрел на нее, взгляд ее был немного настороженным, но ясно давал мне понять, что она по-прежнему не хотела, чтобы день наступил слишком быстро. Я подошел к машине и заглянул в салон через боковое окно. Сиденья были обтянуты кожей, вторая задняя дверца тоже была прострелена, правда, отверстие в ней было совсем маленьким и неинтересным. Я совместил дыры в дверях воображаемой линией, вспомнил какую-то глупость из школьной программы, зачем-то пришел к выводу, что сиденье и не должно было пострадать.

Повернулся к ней – она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Можете подойти к машине с той стороны? – спросил я.

Она согласилась, не сказав ни слова, взгляд у нее был примерно таким, как в тот момент, когда мы впервые посмотрели друг на друга. Мое сердце стучало все сбивчивее с каждым ее шагом. Наконец она оказалась напротив меня, нас разделяло кожаное сиденье и две простреленные двери. Какое-то время мы смотрели друг на друга поверх крыши, потом я вспомнил о скоротечности мгновений.

– Отворите дверцу, – скомандовал я вежливым тоном. Она снова молча послушалась. Я задумался.

– Теперь заберитесь на заднее сиденье и устройтесь как вам удобно. – Она с сомнением взглянула на меня, но все же послушалась и забралась в салон, дверцу за собой закрывать не стала. Сердце застучало ровно и очень сильно.

– Приготовьте камеру, – сказал я громче, чтобы она услышала. Когда она достала телефон, я опустился на корточки и, закрыв ненужный глаз, заглянул в салон через дыру в дверце. Увидел не пострадавшее от выстрела кресло, джинсы с черным ремнем, футболку без надписей, поблескивающие пуговицы по-прежнему не застегнутой джинсовой куртки, слегка подрагивающую ладонь, сжимающую телефон куда более современной модели, чем мой собственный. Все увиденное мной через маленькую рваную брешь было окутано каким-то непонятным светом, то ли брошенным сверху из краснеющей пропасти, то ли обитавшим в машине независимо от всего, что было снаружи. Я решил ничего не говорить и просто постучал по дверце пальцами. Края дыры не давали мне видеть ничего лишнего, но я понял, что она повернулась в направлении стука, не понимая, зачем я исчез. Я придвинулся ближе. Рука, сжимающая телефон, перестала дрожать. Я понял, что теперь она тоже видела меня.

Мне на мгновение показалось, что мы увидели друг друга впервые. Хоть я смотрел на ее телефон, не видя ничего из того, что было выше, мне показалось, что я знаю, каким было ее лицо, и внутри стало так горячо, как будто краснота с неба забралась под кофту и нырнула еще глубже.

Ее палец коснулся экрана и снова замер. Я понял, что та маленькая часть меня, которая теперь стала всем мной, перенеслась на экран в ее ладони, и теперь она могла сделать все что угодно – к примеру, ткнуть ногтем в самую середину меня, чтобы я вытек из экрана ей на колени.

Она немного наклонила телефон вперед, очевидно, так меня стало еще больше. Ее палец неуверенно разогнулся и снова коснулся экрана. Я услышал щелчок, который совпал с ударом моего сердца. Несколько мгновений мы провели, замерев, боясь шелохнуться, затем я заметил, как черная футболка под расстегнутой джинсовой курткой стала вздыматься сильнее. Потом она наклонила телефон вбок, взяв его двумя руками. Прежде, чем услышать щелчок, я всмотрелся в глазок камеры еще пристальнее, примерно так же, как она недавно смотрела на надорванное небо, стараясь увидеть то, чего там на самом деле не было. Вокруг было так тихо, что я всерьез поверил, будто льющаяся сверху краснота поглотила все, кроме нас, или, наоборот, что ей приглянулись только мы. Получив меня в нескольких экземплярах, она опустила телефон и снова замерла, я все еще не видел ее лица, но понял, что она изучает замершие кадры. Потом она убрала телефон в карман куртки и придвинулась ближе к дверце, я продолжал стоять на корточках, хоть и уже не мог. Оказавшись совсем рядом, она закинула ноги на сиденье и наклонилась к тому месту, где был я. Я ощутил ее дыхание, от которого все мое тело задрожало, мгновением позже ее глаз возник в дыре прямо перед моим, я чуть не опрокинулся на спину от неожиданности. Наши лица разделял не слишком толстый слой жести, перемешанной с чем-то еще, и пара сантиметров воздуха – один изнутри и один снаружи. Вглядываясь, я запоздало понял, что ей пришлось лечь на сиденье, чтобы взглянуть на меня так близко. Под ее веком появилась морщина – она улыбалась. Я немного помедлил и ответил тем же. Потом она, скорее всего, вспомнила, что вечные мгновения бывают только на снимках, я понял это по едва уловимой перемене в ее взгляде. В маленькой амбразуре снова появилась ее футболка, выглядывающая из-под куртки с блестящими пуговицами. Я повернул голову вбок и осторожно открыл второй глаз, ожидая увидеть незнакомые цвета, но все, что было вокруг, осталось таким же, как раньше. Хлопнула дверца, я поспешил встать, чтобы она не решила, что со мной что-нибудь случилось. Она стояла ко мне спиной, глядя туда, где понемногу затягивалась слепящая брешь. Я подошел к ней и тоже стал смотреть, беспечно гадая, одно и то же мы там видели или нет. Запоздало я понял, что она уже смотрит на меня, а не на небо, и тоже повернулся к ней. Она молчала, внимательно выискивая что-то в моих глазах, и, очевидно, без проблем находила.

– Хотите посмотреть? – спросила она, улыбнувшись. Вообще-то мне и правда было интересно, и именно поэтому я тоже с улыбкой помотал головой.

– Почему? – спросила она.

– Я сегодня и так много увидел, – ответил я. Она беззвучно усмехнулась, ни на чем не настаивая. Мимо нас и нависшего над нами дома проехало сразу несколько машин, за ними еще несколько. Небо становилось обычного цвета – за синим полотном, похоже, не осталось ничего лишнего. Я снова посмотрел на машину, у которой, как недавно выяснилось, было целых две простреленных двери. Машины я любил не так сильно, как поезда – в машинах меня часто укачивало. Я вообразил себя, лежащего на полке в тесном уютном вагоне, под аккомпанемент бьющих по рельсам колес удаляющегося отсюда и от всего, что здесь было этим утром. Где-то наверху снова зазвонил будильник, машин на дороге становилось все больше. Она посмотрела на меня немного виновато – очевидно, не собиралась ничего больше фотографировать и тем более не ждала, что я снова что-нибудь придумаю за нее. Я снова помотал головой, сам не понял, зачем, она тоже не поняла, и нам опять стало весело. Вдруг телефон в кармане ее куртки снова ожил, достав его, она долго смотрела на экран, потом с грустной улыбкой подняла глаза.

– Жизнь продолжается, и это радует, – сказала она. Телефон не утихал. Прежде чем ответить на звонок, она подступила на один шаг, и мне показалось, что в глазах ее появилось именно то, что было там совсем недавно, когда я не видел ее лица.

– Не путайте поезда, – сказала она, после чего тут же отвернулась от меня и подошла к машине, телефон все еще взывал к ее рассудку. Я повернулся и пошел к двери подъезда, за которой была лестница, ведущая к другой двери, за которой была спальня с кроватью. Сигнал звонка оборвался как раз в тот момент, когда я зашел в подъезд, но услышать ее голос снова я уже не успел – специально пошел быстрее, не надеясь на толщину металла, прикрывшего мне спину. Зайдя в квартиру, сразу подошел к окну, но увидел только синюю машину, рядом с которой уже никого не было. Оказавшись в спальне, лег на кровать, не раздеваясь, и почти сразу заснул. Проснулся днем, потому что позвонили хозяева квартиры, напомнили о ключе, который нужно было оставить под ковриком. Ночью я лежал уже на верхней полке в темном вагоне, полка вмещала меня не всего, приходилось сгибать ноги или свешивать с полки. За окном не было уже почти ничего, кроме выстроившихся в ряд деревьев, которые своей чернотой соревновались с темнотой ночи. Мне вдруг захотелось, чтобы где-нибудь между этих деревьев оказался какой-нибудь престарелый лесник с ружьем за спиной и чтобы вид проезжающего поезда с потухшими окнами напомнил ему тировый стенд, где мишени не стоят просто так, а постоянно перемещаются. Я бы даже помахал ему рукой в окно, но среди черноты ночного леса не было ничего. Вдруг мне показалось, что между деревьями вспыхнуло что-то розово-красное, но потом я понял, что это сердце вместе с потоком крови послало к моей голове ничего не значащий сигнал.

Я шел по набережной, изредка отходя в сторону, чтобы людям на самокатах и досках с колесами было легче проехать мимо меня. Слева был песок и немного грязный, но все равно живописный залив, справа – проезжая часть с множеством машин, в которых я по-прежнему не разбирался и различал их в основном по цвету корпуса и фар. Надписи на домах и рекламных плакатах я понимал уверенно, то, что говорили проходившие и проезжавшие мимо меня на досках и самокатах люди – не всегда. Идя по набережной, я время от времени перебирал в голове цифры, из которых состоял серийный номер моего паспорта, потом доставал из кармана телефон с сохраненным в нем билетом и в сотый раз убеждался, что ни одна цифра в билете не стала другой – от этой привычки я так и не избавился. На поездах я теперь ездил намного реже, чем раньше, в основном летал на самолете, иногда даже не за свои деньги. Телефон по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов, только теперь мне звонили чаще, иногда даже что-то предлагали. Это была моя последняя или предпоследняя запланированная прогулка вдоль берега залива, послезавтра я собирался улетать туда, где говорили и писали на домах одинаково понятно.

Запахло чем-то жареным. Отвлекшись от насущных мыслей, я заметил впереди фургон с ярко-красной вывеской, запах доносился явно оттуда; вспомнив, что в последний раз ел перед выходом на прогулку, я пошел к фургону. Когда я подошел, из единственного окна фургона выглянула немолодая женщина и устало улыбнулась. Я нечасто разговаривал с местными жителями, но знал, что словарного запаса мне должно хватить.

– Что у вас есть? – поинтересовался я, без лишних усердий пытаясь сымитировать местный акцент. Женщина молча указала на меню, приклеенное к окошку с обратной стороны. Я выбрал что-то среднее по цене и на вид и попросил еще чего-нибудь попить. Пока женщина готовила мой ужин, я осмотрелся и увидел доску объявлений, стоявшую рядом с фургоном. Чтобы не стоять перед окном просто так, я подошел к доске проверить свои языковые познания. Меня сразу привлекло одно объявление, а точнее афиша, висевшая с краю доски; в ее заголовке я различил слово «искусство», затем прочитал все остальное. Афиша сообщала о культурном мероприятии, на котором будут демонстрировать работы различных перспективных авторов, кроме того, в афише был указан адрес и время начала мероприятия. Я вынул из кармана телефон и сверился с календарем и часами. До начала мероприятия оставалось два с половиной часа. Я вспомнил, что давно не был на подобных мероприятиях. Женщина позвала меня к окошку фургона. Я забрал еду со стаканом и расплатился большой зеленой бумажкой. Из радиоприемника в фургоне донесся обрывок какой-то местной передачи, ведущий сказал, что криминогенная обстановка в близлежащих районах крайне нестабильна, люди зачастую стреляют среди ночи, иногда прямо из окон своих домов и без всякой причины. Я всмотрелся в синий каркас фургона и улыбнулся. Судя по взгляду женщины, она совсем не поняла мою улыбку, что было совсем не странно.

Через два часа я сидел в не слишком большом и потому уютном зале вместе с другими пришедшими на мероприятие людьми, которых по моим подсчетам набралось примерно около тысячи. Вход оказался бесплатным. Ведущая мероприятия, улыбчивая женщина средних лет, сидела за столом и что-то читала на экране ноутбука, за ее спиной был большой экран, на котором и собирались демонстрировать труды перспективных авторов, что нисколько меня не огорчило. Люди, сидевшие в зале вместе со мной, немного напоминали мне членов какой-нибудь безобидной секты, которые знали о происходящем больше меня, возможно, я был единственным из всех, кто оказался на таком мероприятии впервые. Наконец ведущая встала и вышла на середину сцены, к микрофону на высокой стойке; зал поприветствовал ее бодрыми аплодисментами. Ведущая сообщила, что они рады видеть всех собравшихся и что мероприятие будет состоять из двух актов: в ходе первого акта покажут наиболее выдающиеся работы из всех, которые им присылали в течение нескольких последних месяцев, во втором продемонстрируют несколько работ, которые участвовали в специальном конкурсе и по решению особой коллегии заняли первые места. Свет в зале стал медленно гаснуть, ведущая под овации зала ушла за кулисы.

В зале стало темно и совсем тихо. Ровный компьютерный голос, донесшийся из установленных на полотке динамиков, оповестил о начала показа. Когда голос стих, экран резко загорелся, явив залу первую картину. Это была вольная вариация на тему древних мифов, выполненная на компьютере с использованием недоступных моему пониманию приемов. Картина удивила меня технической изощренностью, но ничем больше. Ровный компьютерный голос назвал автора картины, страну, откуда он был родом, названия у картины, судя по всему, не было. Картина повисела на экране еще немного, затем ее сменил следующий экспонат. Это был натюрморт – автор изобразил табуретку, на которой стояла широкая ваза, а потом наполнил вазу самыми разными вещами, мне почему-то показалось, что он выбирал их, наобум открывая страницы какого-нибудь большого толкового словаря; кто-то в зале сдержанно кашлянул, я вполне его понял. Компьютерный голос сказал, что картина называется «Сотворение мира», если я правильно разобрал первое слово.

За сотворением мира последовал автопортрет, составленный из геометрических фигур и флагов различных государств, эта работа мне понравилась намного больше двух первых. После автопортрета был нарисованный акварелью распятый на ветряной мельнице человек, после человека на мельнице – многоэтажное уравнение, вместо переменных в котором были человеческие фигурки разных цветов, на этой картине зал единодушно зааплодировал. Я вдруг вспомнил свои рисунки из детского сада, на которых в основном были вымершие или сказочные чудища, и представил себе какой-нибудь из них на экране. Дальше были пейзажи, исторические зарисовки, пропагандистские полотна, портреты и панорамы, составленные из цифр или букв. Мне нравилось не все, но некоторое вызывало неподдельную гордость за автора.

Наконец экран погас, в зале медленно, чтобы не травмировать никого из зрителей, зажегся свет, на сцене снова оказалась ведущая и оповестила зал о завершении первого акта, а также предупредила о скором начале второго, заключительного. Перерывом воспользовались немногие. Вскоре ведущая вновь поприветствовала зал и объявила о начале второго акта. Суть второго акта заключалась в том, что на экране собирались продемонстрировать работы, отобранные какими-то авторитетными судьями. Ведущая торжественно объявила, что работы будут демонстрировать в случайном порядке, после демонстрации каждой работы на сцену будут вызывать ее автора для награждения грамотой, а в самом конце покажут работу, занявшую первое место, автору которой позволят продать свою работу на аукционе. Забрав со стола папку с грамотами, ведущая отошла к краю сцены, чтобы не загораживать экран. Свет снова стал гаснуть, только еще медленнее, чем в первый раз.

Экран загорелся. Мне показалось, что произошел какой-то технический сбой или кто-то из ассистентов совершил диверсию, но потом понял, что с экраном ничего не случилось и это была первая картина. Картина состояла из двух цветов – красного и белого, больше на ней не было ничего. Зал несколько мгновений выжидал в молчании, потом начал аплодировать гению творца. Ровный компьютерный голос назвал картину и объявил имя создателя. На сцену навели луч прожектора, который ловко поймал в широкий кружок вышедшего из-за кулис долговязого молодого человека, лет ему было вряд ли больше, чем мне; долговязый человек сильно волновался, поэтому улыбался изо всех сил. Прожектор довел его до вынырнувшей из темноты ведущей, ведущая поздравила человека и вручила ему грамоту, тисненую позолотой. Человек помахал грамотой залу под щедрые овации, и луч заботливо увел его обратно за кулисы.

Экран погас, и на несколько мгновений зал очутился в полной темноте, я ощутил напряжение, исходящее от каждого, кто сидел в зале, возможно, и я транслировал всем вокруг нечто похожее. Экран зажегся вновь, и на нем появился земной шар, испещренный немыслимо яркими и жгучими цветами, шар напоминал плод, готовый разродиться и прожить всю уготованную ему жизнь за одно мгновение. Автором картины оказался человек совсем юный, с косым взглядом и походкой, выдававшей какой-то нелегкий недуг. Зал растроганно зааплодировал ему, я тоже. Человек принял от ведущей грамоту и несколько мгновений подряд молча смотрел на рукоплещущих ему зрителей, после чего удалился под чутким присмотром луча прожектора.

Третья картина была как будто нарисована рукой ребенка. Посередине экрана возник дом, изображенный с помощью одной линии. Присмотревшись, я заметил мелкую рябь, сопровождавшую всю линию от начала до конца. Когда компьютерный голос объявил картину и автора, на сцену вышел улыбающийся человек, чьи руки тряслись так сильно, будто его постоянно били током. Зал зааплодировал совсем неуверенно, но человеку было все равно, он забрал грамоту и ушел за кулисы, сумев ее не порвать.

Дальше был портрет, автор которого сумел совместить на чьем-то лице черты младенца и умирающего старца. Затем – зарождение вселенной, конец времен, палитра, начинавшаяся двадцатью разными цветами, которые все сильнее сплетались и в конце превращались в один, лично мне не сильно знакомый. Люди выходили на сцену, улыбались, становились счастливее на несколько мгновений или оставались такими же, как и до появления перед сотнями горящих глаз. Сзади меня какая-то пожилая женщина, говорившая на знакомом мне языке, посетовала на несправедливую жизнь – все вышедшие на сцену участники были мужчинами. Ее спутник предположил, что иное могли не допускать правила конкурса.

Когда очередной творец ушел со сцены, экран погас, и луч прожектора резво отыскал ведущую во тьме, поглотившей сцену. Ведущая улыбнулась и снова пошла к стойке с микрофоном. Зал ждал ее слов, не шевелясь. Ведущая попросила еще раз поблагодарить всех, кто уже успел поделиться своим талантом со всеми присутствующими, потом снова стало тихо. В динамике, транслировавшем названия картин и имена людей, что-то коротко щелкнуло – очевидно, он больше не был нужен, и его отключили. Ведущая напомнила залу о том, что остается еще одна работа, которой члены жюри присудили первое место и чей автор сможет продать ее на большом аукционе какому-нибудь изданию или просто частному лицу. Прожектор погас, снова сделав почти все одинаковым. Вокруг меня стали тихо шептаться, спорить, предугадывать на самых разных языках.

Экран зажегся снова. Я взглянул на него вместе с сотнями сидевших вокруг меня людей и впервые за вечер удивился больше их всех, вместе взятых.

Удивился, потому что больше не смотрел на экран вместе со всеми. Теперь я смотрел с экрана на них всех, видел мириады их лиц, легко различимых на фоне безразличной ко всему темноты, и понимал, что они все ждали только этого момента – чтобы я их увидел. Непонятно, чего они все от меня хотели – то ли какого-нибудь молчаливого наставления, то ли чего-нибудь менее корыстного. Я смотрел и видел все, что было в темном зале и далеко за его пределами. Видел так ж легко, как недавно темноту перед своим носом.

На экране впервые за вечер появился кусок настоящей жизни – вырезанный из нее ретиво и с усмешкой, не разбавленный ничем суррогатным. На экране была фотография, а не картина. На фотографии была дыра с небрежно оборванными краями, и через дыру смотрел мой немного сощуренный глаз. И смотрел бесконечно далеко, потому что видел перед собой продолжение всего сущего.

Мое сердце застучало так громко, что несколько человек повернулись ко мне с настороженными лицами, но затем зал взорвался, и не было слышно больше ничего. Я сидел, оглушенный, чувствуя жар, разгорающийся внутри, потом мне показалось, что где-то в потолке над экраном тоже что-то вспыхнуло, но понял, что этого уже точно не может быть.

Прожектор не стал загораться, вместо этого в зале стало светло, но не как раньше – зажглись только самые слабые лампы, создав впечатление раннего предрассветного утра на сцене.

Я узнал ее сразу, хотя ни джинсовой куртки с незастегнутыми пуговицами, ни черной футболки без единой надписи, ни идеально подобранных по размеру джинсов, ни немного старомодных кроссовок на ней не было. Было только длинное черное платье и все такого же непонятного цвета волосы, собранные в узел, как у героинь фильмов про выпускные балы. Ведущая приветливо помахала ей рукой, она улыбнулась, но посмотрела не на ведущую, а куда-то выше.

Я тоже посмотрел туда – узнать, нет ли там чего-нибудь, похожего на надрез.

Глава 1

Троллейбус не успел меня согреть, поэтому я шел быстро, спрятав голову в капюшон толстовки. Светало; выплывающие из уходящей тьмы незнакомые улицы как будто понимали, что я здесь совсем ненадолго и ничего не впишу в их историю. Никого не было, я убегал от раннего утра один.

Дверь подъезда показалась мне незнакомой, возможно, потому, что накануне она была гостеприимно распахнута при помощи подложенного под нее булыжника; на всякий случай я сверился со списком номеров над панелью домофона. Замерзшие пальцы не смогли удержать единственный ключ, прицепленный к кольцу с синей дверной таблеткой, и он упал к моим ногам, безразлично уставившись мне под подошву. Я нагнулся за ним и вдруг что-то ощутил. Замерев, всем телом прислушался к пространству вокруг.

Я был не один.

Обернувшись, я увидел легковую машину синего цвета, припаркованную как раз напротив двери подъезда. Рядом с машиной сидела на корточках молодая особа и рассматривала заднюю дверцу машины. Я не понял, как я не заметил ее, подходя к подъезду, возможно, она пряталась за машиной и бесшумно выбралась, когда поняла, что я сейчас исчезну и больше не покажусь. Она сидела спиной ко мне, я не видел ее лица, только волосы цвета меди или ртути и голую спину, которую не смогла скрыть полностью черная футболка, выглядывающая из-под короткой джинсовой куртки. Она не могла не услышать, как выроненный ключ ударился об асфальт, но занимало ее явно что-то другое. Я уже хотел отворить дверь и осторожно исчезнуть, но зрение будто нарочно не подвело меня, и я рассмотрел то, от чего не могла оторваться она.

Примерно в середине задней дверцы синей машины была небольшая несимметричной формы дыра. Машина была совсем не дешевой с виду, и дыра в дверце очень сильно ей не шла. Я вдруг понял, что за дверью подъезда будет так же неуютно, как снаружи, и убрал ключ обратно в карман. В небе над крышами домов напротив начинало что-то появляться, но пока неявное, неопределимое, возможно, мне просто казалось после бессонной ночи. Ее поза стала напряженной, она по-прежнему помнила, что за спиной стоит кто-то ей сейчас совсем ненужный. Сердце вдруг забилось сильнее, и я шагнул к ней и к синей машине, между нами было десять-пятнадцать таких же тихих вкрадчивых шагов; я не понимал, что будет дальше, но знал, что за дверью подъезда нет ничего. Когда я шагнул снова, она поняла, что к ней идут, и обернулась через плечо. Лицо ее показалось мне знакомым: что-то похожее я видел, когда мечтал о несбыточном. Волосы цвета меди или ртути спадали через плечо на джинсовую куртку, которая оказалась не только короткой, но и незастегнутой. В ее взгляде была тревога, но я понял, что она не винит меня за мое появление. Выждав несколько разновеликих мгновений, я ощутил, что могу сделать еще несколько шагов. Она отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Вокруг была тишина, нас было только двое. Остановившись, я снова взглянул на отверстие в дверце машины; оно было таким черным, как будто ночь не растворилась в небе, а спряталась в чреве уютной иномарки.

– Что случилось? – спросил я.

Она вспомнила, что-прежнему сидит на корточках, и встала, роста она была почти моего; когда она поднималась, я случайно заметил, что джинсы она носила как раз своего размера. Мы стали смотреть на брешь в дверце вместе.

– Здесь стреляли ночью, – ответила она, не обернувшись ко мне. Голос ее оказался под стать ее лицу и всему остальному, что было в ней. Сердце стало стучать медленнее, но тяжелее. Чтобы не молчать, я решил сказать еще что-нибудь.

– Это ваша машина? – спросил я, продолжая смотреть только в маленькую черную бездну.

– Да, – ответила она. Обреченности в ее голосе не было. Я подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть края дыры. Зыбкий сгусток тумана, оставшийся в голове после хождений в ночи, растворялся под натиском чего-то другого, с каждым мгновением все увереннее его вытеснявшего, почти незнакомого. Она тоже шагнула к машине, оказавшись в нескольких шагах от меня. Воздух стал тяжелее, как будто она оттолкнула его в мою сторону, когда встала рядом со мной. Я случайно заметил, как в небе над крышами домов напротив что-то продолжило медленно меняться – там становилось ярче, было похоже, что в небе оставили узкий надрез, чтобы не позволить ему сразу исторгнуть из себя слишком много.

По проезжей части промчалась не слишком дорогая и, очевидно, непростреленная машина. Машина быстро исчезла, и снова стало тихо.

– Что там видно? – спросил она вдруг, заметив, что я снова стал изучать дыру в дверце. Я не понял, был интересен ей ответ или нет. Я перестал изучать дыру и повернулся к ней. В ее глазах было слишком много всего, я не смог разобрать почти ничего из увиденного в них.

– Да как сказать, – ответил я. – Я не эксперт, но как будто стреляли издалека.

Она усмехнулась и указала рукой куда-то влево.

– Вон из того дома, – пояснила она. – Там, оказывается, жил какой-то престарелый биатлонист. Так в новостях, по крайней мере, написали.

– Вот как, – сказал я, обратив внимание на ее кроссовки – они были черного цвета и какого-то старомодного дизайна, ей очень это шло. Она тоже взглянула на свои ноги, и мне стало неловко.

– Так или нет, но стреляли всего два раза, один раз куда-то в никуда и один раз прямо куда надо. – Судя по ее голосу, ее умиляло такое стечение обстоятельств. Она отвернулась, чтобы еще раз оценить преобразившуюся дверцу. Я не стал отворачиваться вместе с ней и рассмотрел ее футболку, такую же черную, как и кроссовки, на ней не было никаких надписей. Пуговицы расстегнутой джинсовой куртки необычно блестели, совершенно не передавая трагизма произошедшего ночью.

– А что с биатлонистом? – осмелился спросить я.

– Полиция почти сразу приехала, забрала без лишнего шума и увезла, я сама слышала, как мигалки выли. В тех же новостях писали, что у биатлониста кто-то из родных в органах работает, потому и приехали так быстро. А судебных экспертов пока еще прислать не успели, или они в отпуске все.

Я снова посмотрел на пробоину. Она словно пыталась одновременно быть и пустой безразличной глазницей, и искривленным холодной насмешкой ртом.

– А что, если в новостях наврали? – предположил я. Она спрятала руки в карманах джинсовой куртки и развела полы в стороны, как во время обыска, но в этом жесте не было ничего вульгарного и гротескного.

– Значит, будем ждать вечерних, там уже точно не соврут. – Она вынула руки из карманов.

– А если это не случайно? – спросил я. Она усмехнулась, но только глазами, и я снова ощутил себя маленьким и несмышленым.

– Даже если – мне ведь уже ничего не грозит. Богатых родителей нет, репутации тоже, так что предупреждать меня пока не о чем. Может, престарелый биатлонист и правда отомстить кому-то решил и просто машины перепутал, или просто невзятое золото посреди ночи привиделось. – Она усмехнулась уже смелее, обнажив белые зубы и красноту, из которой они росли, она была куда ярче той, что неуверенно жалась в небе над домами. Я не стал скрывать, что шутка вышла неплохой и по моему мнению тоже.

Проехала еще одна машина. Людей все еще не было, я не мог вспомнить другого столь же раннего утра.

– Но вообще обидно, наверное? – спросил я. Она кивнула.

– Наверное. Но переживу как-нибудь, тем более все же застраховано, как всегда.

Мне вдруг захотелось задать ей всего один вопрос, снова связанный с машиной, но я все-таки не стал. Вместо этого я повернулся к противоположной стороне улицы, чтобы узнать, что там происходило с небом. Ей тоже стало интересно, что необычного было там, куда смотрел я. Надрез над крышами домов стал шире, копившиеся по ту сторону краски готовились обагрить все, что было под ними, сверху и с боков.

– А неплохо, – сказала она, на мгновение словно забыв обо мне и обо всем остальном. – Давно такого не видела.

Я украдкой посмотрел на нее. Мне показалось, что она смотрела не на весь преобразившийся участок неба, а в самый его центр, словно ей виделась какая-то брешь, не пожелавшая открываться моему взору. Потом она опомнилась и немного растерянно улыбнулась.

– Да, красиво, – согласилась она еще раз и полезла в карман куртки за мобильным телефоном, у нее он был намного лучше, чем у меня. Включив камеру, она прицелилась и аккуратно щелкнула ногтем по экрану. Оценив результат, она дала полюбоваться и мне. Как это часто бывает, снимок вобрал в себя намного больше красок, чем было на подлиннике.

– По-моему, неплохо, – сказал я честно. Мне показалось, что немного багровых красок со снимка просочилось куда-то внутрь меня.

– С фотоаппаратом еще лучше бы вышло, – сказала она, улыбаясь немного грустно. Я вдруг понял, что различил в ее глазах что-то, чем она, возможно, не собиралась делиться – и вслед за этим понял, что, скорее всего, сам поделился с ней примерно тем же, и наверняка раньше, чем она со мной. По дороге проехало еще несколько машин.

– Фотографировать любите? – поинтересовался я.

Она улыбнулась снова, посмотрев куда-то мимо меня.

– Есть такое. – Она помолчала еще немного. – У меня фотоаппарат часто на заднем сиденье лежит, когда еду куда-нибудь. И у меня первая мысль была, когда дырку эту увидела – а не на заднем ли сиденье он лежал.

– Неужто обиднее было бы, чем за машину? – удивился я, хотя не слишком сильно.

Она кивнула.

– Да. Мне его подарили. – Ее взгляд совсем ненадолго изменился, я чуть было не отвернулся. – Машину так-то тоже подарили, но там насрать вообще. – Она холодно усмехнулась, мне показалось, что я понял почти все, о чем она могла мне поведать, не прибегая к лишним комментариям. Я кивнул, не заставляя ее вспоминать о чем-либо безразличном. Мы снова стали наблюдать за внутренностями аккуратно распоротого небосвода. Она не удержалась и сделала еще несколько фотографий. Алая рана как будто прислушалась и стала понемногу раскрываться, я увидел, как струйки зазмеились по стенам домов, по застывшим деревьям. Я вдруг заметил, что мне давно не холодно, и стянул капюшон толстовки с головы. Когда она закончила фотографировать небо, мне показалось, что с ней что-то произошло, как будто съемка была ритуалом, во время которого она наполняла себя тем, что попадало в объектив. Она посмотрела на меня в ответ, очевидно, тоже что-то заметив. Потом снова стала наблюдать за небом.

– На что, по-вашему, похоже? – спросила она немного отстраненно.

Я попытался разглядеть в бархатном надрыве что-нибудь внятное, но тщетно.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Но вообще похоже на черную, то есть красную, дыру, в которую можно запихать многие вещи, чтобы больше никогда их не увидеть, когда она затянется.

– Так что ж она сама их не засосет? – спросила она.

Я помолчал.

– Наверное, чтобы кто-нибудь ее фотографировал, – сказал я. Она усмехнулась и посмотрела на меня.

– И много у вас в жизни таких вещей? – спросила она.

– Терпимо, – ответил я. Она снова усмехнулась, ей это шло так же, как фотографировать небо и носить хорошо сидящие джинсы.

– А если биатлонист в суде попросит простить, простите? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, слегка сощурив один глаз. Потом краснеющее небо снова завладело ей.

– Впервые за долгое время небо фотографирую, – сказала она. – Но такое не снимала ни разу.

– Так вы фотограф? – поинтересовался я. Она изобразила печальную улыбку.

– Мама так в детстве шутила.

Я вспомнил свои собственные прозвища, придуманные когда-то близкими мне людьми. Некоторые шли мне по-прежнему, не изменив своего смысла, какие-то стали идти совсем недавно. Она продолжала наблюдать за понемногу расползавшейся краснотой. Очередная шальная змейка проползла по моей толстовке. По дороге снова проехала машина, за ней еще несколько. День все-таки собирался наступить. Она, видимо, поняла это лучше меня, и мне показалось, что ее взгляд ожесточился – она знала, что отомстила подбирающемуся дню уже только тем, что забрала с собой кусок утра, которое он собирался стереть. Откуда-то издалека послышался чей-то голос, она не обратила на него никакого внимания, я тоже. Я решил, что лучше всего будет оставить ее наедине с наливающимся небом, а самому наконец исчезнуть, но мне по-прежнему казалось, что за дверью подъезда ничего не было. Она вдруг обернулась ко мне.

– Вы, наверное, всю ночь не спали? – спросила она. Я кивнул с виноватой улыбкой. Она тоже улыбнулась.

– Но скучноватая вообще ночь вышла? – подытожила она.

– Да уж не то что у биатлониста. – Я ответил быстрее, чем на все предыдущие ее вопросы. Она улыбнулась еще шире, язык ее оказался очень мягким с виду, но таким же ярким, как и десна, глядя на которые можно было ослепнуть.

– Вам часто такие ночи выпадают, скорее всего. – заметила она. – Но вам, кстати, идет.

– Что идет?

– Потерянность ваша.

Я вспомнил, как однажды мне сделали такой же комплимент, но в этот раз я услышал правду, которой мне не хотелось стыдиться. Я растерянно улыбнулся, знал, что это хорошо у меня получается. Она снова на мгновение обнажила всю красноту своего рта. Небо не захотело отставать и оттянуло края своей раны до предела. Она снова повернула голову к разверзшемуся полотну. Я наконец понял, что волосы ее были не цвета меди или цвета ртути, а цвета чего-то, что было в небе впервые за мою жизнь. Ей снова захотелось остановить несколько мгновений, и она сделала еще несколько фотографий на мобильный телефон. С каждым щелчком камеры взгляд ее на миг становился неузнаваемым – хотя я и так ее не знал.

– Вы на память фотографируете? – спросил я.

– Да как сказать, – ответила она, изучая добытое. – Пальцы просто зудят порой, вот и щелкаю.

– И никому не показываете?

Палец, собравшийся перелистать фотографию на экране телефона, замер на долю мгновения.

– Да так, иногда, – сказала она.

Я молча понаблюдал за пальцами, листающими снимки. По дороге проехало еще несколько машин. Где-то наверху, под крышей дома зазвонил будильник, но быстро затих. Кровавый глаз в небе умиленно следил за нами, не обращая внимания на все остальное. Я вспомнил, что мы были знакомы едва ли полчаса. Утро было слишком ярким, его яркость слегка сглаживала его невозможность, позволяла мне не видеть, но хотя бы ощущать близость каких-то зыбких, обжигающих треплющимся бархатом границ. Я зажмурился и попробовал рассмотреть то, что было под закрытыми веками. Там не было тьмы и каких-либо ярких цветов тоже, только какой-то расплывчатый фон, призывавший смотреть на что-нибудь более внятное. Когда я открыл глаза, она уже убирала телефон обратно в карман. Мне казалось, она уже не помнила о том, что кто-то прострелил ее машину этой ночью.

– А чем кроме фотографий увлекаетесь? – спросил я. Она посмотрела на меня и сначала хотела сказать неправду, но потом передумала.

– Ничем, – ответила она и впервые с того момента, как я оказался у иномарки с дырявой дверью, улыбнулась растерянно, но ни за что не извиняясь.

Застывшее утро оборвал странный звук, за которым последовал такой же, за ним еще один – ей звонили. Она вынула телефон из кармана и посмотрела на экран. Я на всякий случай отвернулся, чтобы не узнать ничего лишнего, глядя на нее. Она не отвечала, я сделал вид, что снова оцениваю нанесенный ей злополучной ночью ущерб. Наконец она заставила телефон замолчать и убрала его обратно. Было понятно, что звонили не затем, чтобы узнать, не согласна ли она пойти на примирение с ночным снайпером на каких-нибудь сносных условиях. Когда я снова увидел ее лицо, мне стало понятно, что разорвавшее себя ради этих мгновений небо уже сделало больше, чем могло.

– А вы чем? – спросила она вдруг, хоть и не сумев полностью стать той, кем была перед тем, как зазвонил телефон.

Я задумался, обычно я стеснялся отвечать на подобные вопросы.

– Да разным, – сказал я, чтобы молчание не затянулось. – То одним, то другим.

Она улыбнулась жестковато изогнувшимися краями рта, чтобы я понял, что она не поверила, я и не хотел. Машины стали проезжать мимо все чаще, сильно напоминая вещи и явления, которыми была богата моя жизнь. Я вспомнил, что сегодня ночью уеду из этого места, которое посетил впервые в жизни и, возможно, в последний раз – некоторые вещи тоже были богаты мною. Она ничего не сказала, но мне показалось, что что-то заметила.

– У меня поезд сегодня ночью, – сказал я. – Поеду дальше.

Она с улыбкой кивнула, очевидно, тоже считала, что поезда – это хорошо. Снова взглянув на ее машину, я так и не понял, какой она была марки.

– А хотите еще одну фотографию? – спросил я. Она не ответила. Я посмотрел на нее, взгляд ее был немного настороженным, но ясно давал мне понять, что она по-прежнему не хотела, чтобы день наступил слишком быстро. Я подошел к машине и заглянул в салон через боковое окно. Сиденья были обтянуты кожей, вторая задняя дверца тоже была прострелена, правда, отверстие в ней было совсем маленьким и неинтересным. Я совместил дыры в дверях воображаемой линией, вспомнил какую-то глупость из школьной программы, зачем-то пришел к выводу, что сиденье и не должно было пострадать.

Повернулся к ней – она смотрела на меня, ничего не понимая.

– Можете подойти к машине с той стороны? – спросил я.

Она согласилась, не сказав ни слова, взгляд у нее был примерно таким, как в тот момент, когда мы впервые посмотрели друг на друга. Мое сердце стучало все сбивчивее с каждым ее шагом. Наконец она оказалась напротив меня, нас разделяло кожаное сиденье и две простреленные двери. Какое-то время мы смотрели друг на друга поверх крыши, потом я вспомнил о скоротечности мгновений.

– Отворите дверцу, – скомандовал я вежливым тоном. Она снова молча послушалась. Я задумался.

– Теперь заберитесь на заднее сиденье и устройтесь как вам удобно. – Она с сомнением взглянула на меня, но все же послушалась и забралась в салон, дверцу за собой закрывать не стала. Сердце застучало ровно и очень сильно.

– Приготовьте камеру, – сказал я громче, чтобы она услышала. Когда она достала телефон, я опустился на корточки и, закрыв ненужный глаз, заглянул в салон через дыру в дверце. Увидел не пострадавшее от выстрела кресло, джинсы с черным ремнем, футболку без надписей, поблескивающие пуговицы по-прежнему не застегнутой джинсовой куртки, слегка подрагивающую ладонь, сжимающую телефон куда более современной модели, чем мой собственный. Все увиденное мной через маленькую рваную брешь было окутано каким-то непонятным светом, то ли брошенным сверху из краснеющей пропасти, то ли обитавшим в машине независимо от всего, что было снаружи. Я решил ничего не говорить и просто постучал по дверце пальцами. Края дыры не давали мне видеть ничего лишнего, но я понял, что она повернулась в направлении стука, не понимая, зачем я исчез. Я придвинулся ближе. Рука, сжимающая телефон, перестала дрожать. Я понял, что теперь она тоже видела меня.

Мне на мгновение показалось, что мы увидели друг друга впервые. Хоть я смотрел на ее телефон, не видя ничего из того, что было выше, мне показалось, что я знаю, каким было ее лицо, и внутри стало так горячо, как будто краснота с неба забралась под кофту и нырнула еще глубже.

Ее палец коснулся экрана и снова замер. Я понял, что та маленькая часть меня, которая теперь стала всем мной, перенеслась на экран в ее ладони, и теперь она могла сделать все что угодно – к примеру, ткнуть ногтем в самую середину меня, чтобы я вытек из экрана ей на колени.

Она немного наклонила телефон вперед, очевидно, так меня стало еще больше. Ее палец неуверенно разогнулся и снова коснулся экрана. Я услышал щелчок, который совпал с ударом моего сердца. Несколько мгновений мы провели, замерев, боясь шелохнуться, затем я заметил, как черная футболка под расстегнутой джинсовой курткой стала вздыматься сильнее. Потом она наклонила телефон вбок, взяв его двумя руками. Прежде, чем услышать щелчок, я всмотрелся в глазок камеры еще пристальнее, примерно так же, как она недавно смотрела на надорванное небо, стараясь увидеть то, чего там на самом деле не было. Вокруг было так тихо, что я всерьез поверил, будто льющаяся сверху краснота поглотила все, кроме нас, или, наоборот, что ей приглянулись только мы. Получив меня в нескольких экземплярах, она опустила телефон и снова замерла, я все еще не видел ее лица, но понял, что она изучает замершие кадры. Потом она убрала телефон в карман куртки и придвинулась ближе к дверце, я продолжал стоять на корточках, хоть и уже не мог. Оказавшись совсем рядом, она закинула ноги на сиденье и наклонилась к тому месту, где был я. Я ощутил ее дыхание, от которого все мое тело задрожало, мгновением позже ее глаз возник в дыре прямо перед моим, я чуть не опрокинулся на спину от неожиданности. Наши лица разделял не слишком толстый слой жести, перемешанной с чем-то еще, и пара сантиметров воздуха – один изнутри и один снаружи. Вглядываясь, я запоздало понял, что ей пришлось лечь на сиденье, чтобы взглянуть на меня так близко. Под ее веком появилась морщина – она улыбалась. Я немного помедлил и ответил тем же. Потом она, скорее всего, вспомнила, что вечные мгновения бывают только на снимках, я понял это по едва уловимой перемене в ее взгляде. В маленькой амбразуре снова появилась ее футболка, выглядывающая из-под куртки с блестящими пуговицами. Я повернул голову вбок и осторожно открыл второй глаз, ожидая увидеть незнакомые цвета, но все, что было вокруг, осталось таким же, как раньше. Хлопнула дверца, я поспешил встать, чтобы она не решила, что со мной что-нибудь случилось. Она стояла ко мне спиной, глядя туда, где понемногу затягивалась слепящая брешь. Я подошел к ней и тоже стал смотреть, беспечно гадая, одно и то же мы там видели или нет. Запоздало я понял, что она уже смотрит на меня, а не на небо, и тоже повернулся к ней. Она молчала, внимательно выискивая что-то в моих глазах, и, очевидно, без проблем находила.

– Хотите посмотреть? – спросила она, улыбнувшись. Вообще-то мне и правда было интересно, и именно поэтому я тоже с улыбкой помотал головой.

– Почему? – спросила она.

– Я сегодня и так много увидел, – ответил я. Она беззвучно усмехнулась, ни на чем не настаивая. Мимо нас и нависшего над нами дома проехало сразу несколько машин, за ними еще несколько. Небо становилось обычного цвета – за синим полотном, похоже, не осталось ничего лишнего. Я снова посмотрел на машину, у которой, как недавно выяснилось, было целых две простреленных двери. Машины я любил не так сильно, как поезда – в машинах меня часто укачивало. Я вообразил себя, лежащего на полке в тесном уютном вагоне, под аккомпанемент бьющих по рельсам колес удаляющегося отсюда и от всего, что здесь было этим утром. Где-то наверху снова зазвонил будильник, машин на дороге становилось все больше. Она посмотрела на меня немного виновато – очевидно, не собиралась ничего больше фотографировать и тем более не ждала, что я снова что-нибудь придумаю за нее. Я снова помотал головой, сам не понял, зачем, она тоже не поняла, и нам опять стало весело. Вдруг телефон в кармане ее куртки снова ожил, достав его, она долго смотрела на экран, потом с грустной улыбкой подняла глаза.

– Жизнь продолжается, и это радует, – сказала она. Телефон не утихал. Прежде чем ответить на звонок, она подступила на один шаг, и мне показалось, что в глазах ее появилось именно то, что было там совсем недавно, когда я не видел ее лица.

– Не путайте поезда, – сказала она, после чего тут же отвернулась от меня и подошла к машине, телефон все еще взывал к ее рассудку. Я повернулся и пошел к двери подъезда, за которой была лестница, ведущая к другой двери, за которой была спальня с кроватью. Сигнал звонка оборвался как раз в тот момент, когда я зашел в подъезд, но услышать ее голос снова я уже не успел – специально пошел быстрее, не надеясь на толщину металла, прикрывшего мне спину. Зайдя в квартиру, сразу подошел к окну, но увидел только синюю машину, рядом с которой уже никого не было. Оказавшись в спальне, лег на кровать, не раздеваясь, и почти сразу заснул. Проснулся днем, потому что позвонили хозяева квартиры, напомнили о ключе, который нужно было оставить под ковриком. Ночью я лежал уже на верхней полке в темном вагоне, полка вмещала меня не всего, приходилось сгибать ноги или свешивать с полки. За окном не было уже почти ничего, кроме выстроившихся в ряд деревьев, которые своей чернотой соревновались с темнотой ночи. Мне вдруг захотелось, чтобы где-нибудь между этих деревьев оказался какой-нибудь престарелый лесник с ружьем за спиной и чтобы вид проезжающего поезда с потухшими окнами напомнил ему тировый стенд, где мишени не стоят просто так, а постоянно перемещаются. Я бы даже помахал ему рукой в окно, но среди черноты ночного леса не было ничего. Вдруг мне показалось, что между деревьями вспыхнуло что-то розово-красное, но потом я понял, что это сердце вместе с потоком крови послало к моей голове ничего не значащий сигнал.

Я шел по набережной, изредка отходя в сторону, чтобы людям на самокатах и досках с колесами было легче проехать мимо меня. Слева был песок и немного грязный, но все равно живописный залив, справа – проезжая часть с множеством машин, в которых я по-прежнему не разбирался и различал их в основном по цвету корпуса и фар. Надписи на домах и рекламных плакатах я понимал уверенно, то, что говорили проходившие и проезжавшие мимо меня на досках и самокатах люди – не всегда. Идя по набережной, я время от времени перебирал в голове цифры, из которых состоял серийный номер моего паспорта, потом доставал из кармана телефон с сохраненным в нем билетом и в сотый раз убеждался, что ни одна цифра в билете не стала другой – от этой привычки я так и не избавился. На поездах я теперь ездил намного реже, чем раньше, в основном летал на самолете, иногда даже не за свои деньги. Телефон по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов, только теперь мне звонили чаще, иногда даже что-то предлагали. Это была моя последняя или предпоследняя запланированная прогулка вдоль берега залива, послезавтра я собирался улетать туда, где говорили и писали на домах одинаково понятно.

Запахло чем-то жареным. Отвлекшись от насущных мыслей, я заметил впереди фургон с ярко-красной вывеской, запах доносился явно оттуда; вспомнив, что в последний раз ел перед выходом на прогулку, я пошел к фургону. Когда я подошел, из единственного окна фургона выглянула немолодая женщина и устало улыбнулась. Я нечасто разговаривал с местными жителями, но знал, что словарного запаса мне должно хватить.

– Что у вас есть? – поинтересовался я, без лишних усердий пытаясь сымитировать местный акцент. Женщина молча указала на меню, приклеенное к окошку с обратной стороны. Я выбрал что-то среднее по цене и на вид и попросил еще чего-нибудь попить. Пока женщина готовила мой ужин, я осмотрелся и увидел доску объявлений, стоявшую рядом с фургоном. Чтобы не стоять перед окном просто так, я подошел к доске проверить свои языковые познания. Меня сразу привлекло одно объявление, а точнее афиша, висевшая с краю доски; в ее заголовке я различил слово «искусство», затем прочитал все остальное. Афиша сообщала о культурном мероприятии, на котором будут демонстрировать работы различных перспективных авторов, кроме того, в афише был указан адрес и время начала мероприятия. Я вынул из кармана телефон и сверился с календарем и часами. До начала мероприятия оставалось два с половиной часа. Я вспомнил, что давно не был на подобных мероприятиях. Женщина позвала меня к окошку фургона. Я забрал еду со стаканом и расплатился большой зеленой бумажкой. Из радиоприемника в фургоне донесся обрывок какой-то местной передачи, ведущий сказал, что криминогенная обстановка в близлежащих районах крайне нестабильна, люди зачастую стреляют среди ночи, иногда прямо из окон своих домов и без всякой причины. Я всмотрелся в синий каркас фургона и улыбнулся. Судя по взгляду женщины, она совсем не поняла мою улыбку, что было совсем не странно.

Через два часа я сидел в не слишком большом и потому уютном зале вместе с другими пришедшими на мероприятие людьми, которых по моим подсчетам набралось примерно около тысячи. Вход оказался бесплатным. Ведущая мероприятия, улыбчивая женщина средних лет, сидела за столом и что-то читала на экране ноутбука, за ее спиной был большой экран, на котором и собирались демонстрировать труды перспективных авторов, что нисколько меня не огорчило. Люди, сидевшие в зале вместе со мной, немного напоминали мне членов какой-нибудь безобидной секты, которые знали о происходящем больше меня, возможно, я был единственным из всех, кто оказался на таком мероприятии впервые. Наконец ведущая встала и вышла на середину сцены, к микрофону на высокой стойке; зал поприветствовал ее бодрыми аплодисментами. Ведущая сообщила, что они рады видеть всех собравшихся и что мероприятие будет состоять из двух актов: в ходе первого акта покажут наиболее выдающиеся работы из всех, которые им присылали в течение нескольких последних месяцев, во втором продемонстрируют несколько работ, которые участвовали в специальном конкурсе и по решению особой коллегии заняли первые места. Свет в зале стал медленно гаснуть, ведущая под овации зала ушла за кулисы.

В зале стало темно и совсем тихо. Ровный компьютерный голос, донесшийся из установленных на полотке динамиков, оповестил о начала показа. Когда голос стих, экран резко загорелся, явив залу первую картину. Это была вольная вариация на тему древних мифов, выполненная на компьютере с использованием недоступных моему пониманию приемов. Картина удивила меня технической изощренностью, но ничем больше. Ровный компьютерный голос назвал автора картины, страну, откуда он был родом, названия у картины, судя по всему, не было. Картина повисела на экране еще немного, затем ее сменил следующий экспонат. Это был натюрморт – автор изобразил табуретку, на которой стояла широкая ваза, а потом наполнил вазу самыми разными вещами, мне почему-то показалось, что он выбирал их, наобум открывая страницы какого-нибудь большого толкового словаря; кто-то в зале сдержанно кашлянул, я вполне его понял. Компьютерный голос сказал, что картина называется «Сотворение мира», если я правильно разобрал первое слово.

За сотворением мира последовал автопортрет, составленный из геометрических фигур и флагов различных государств, эта работа мне понравилась намного больше двух первых. После автопортрета был нарисованный акварелью распятый на ветряной мельнице человек, после человека на мельнице – многоэтажное уравнение, вместо переменных в котором были человеческие фигурки разных цветов, на этой картине зал единодушно зааплодировал. Я вдруг вспомнил свои рисунки из детского сада, на которых в основном были вымершие или сказочные чудища, и представил себе какой-нибудь из них на экране. Дальше были пейзажи, исторические зарисовки, пропагандистские полотна, портреты и панорамы, составленные из цифр или букв. Мне нравилось не все, но некоторое вызывало неподдельную гордость за автора.

Наконец экран погас, в зале медленно, чтобы не травмировать никого из зрителей, зажегся свет, на сцене снова оказалась ведущая и оповестила зал о завершении первого акта, а также предупредила о скором начале второго, заключительного. Перерывом воспользовались немногие. Вскоре ведущая вновь поприветствовала зал и объявила о начале второго акта. Суть второго акта заключалась в том, что на экране собирались продемонстрировать работы, отобранные какими-то авторитетными судьями. Ведущая торжественно объявила, что работы будут демонстрировать в случайном порядке, после демонстрации каждой работы на сцену будут вызывать ее автора для награждения грамотой, а в самом конце покажут работу, занявшую первое место, автору которой позволят продать свою работу на аукционе. Забрав со стола папку с грамотами, ведущая отошла к краю сцены, чтобы не загораживать экран. Свет снова стал гаснуть, только еще медленнее, чем в первый раз.

Экран загорелся. Мне показалось, что произошел какой-то технический сбой или кто-то из ассистентов совершил диверсию, но потом понял, что с экраном ничего не случилось и это была первая картина. Картина состояла из двух цветов – красного и белого, больше на ней не было ничего. Зал несколько мгновений выжидал в молчании, потом начал аплодировать гению творца. Ровный компьютерный голос назвал картину и объявил имя создателя. На сцену навели луч прожектора, который ловко поймал в широкий кружок вышедшего из-за кулис долговязого молодого человека, лет ему было вряд ли больше, чем мне; долговязый человек сильно волновался, поэтому улыбался изо всех сил. Прожектор довел его до вынырнувшей из темноты ведущей, ведущая поздравила человека и вручила ему грамоту, тисненую позолотой. Человек помахал грамотой залу под щедрые овации, и луч заботливо увел его обратно за кулисы.

Экран погас, и на несколько мгновений зал очутился в полной темноте, я ощутил напряжение, исходящее от каждого, кто сидел в зале, возможно, и я транслировал всем вокруг нечто похожее. Экран зажегся вновь, и на нем появился земной шар, испещренный немыслимо яркими и жгучими цветами, шар напоминал плод, готовый разродиться и прожить всю уготованную ему жизнь за одно мгновение. Автором картины оказался человек совсем юный, с косым взглядом и походкой, выдававшей какой-то нелегкий недуг. Зал растроганно зааплодировал ему, я тоже. Человек принял от ведущей грамоту и несколько мгновений подряд молча смотрел на рукоплещущих ему зрителей, после чего удалился под чутким присмотром луча прожектора.

Третья картина была как будто нарисована рукой ребенка. Посередине экрана возник дом, изображенный с помощью одной линии. Присмотревшись, я заметил мелкую рябь, сопровождавшую всю линию от начала до конца. Когда компьютерный голос объявил картину и автора, на сцену вышел улыбающийся человек, чьи руки тряслись так сильно, будто его постоянно били током. Зал зааплодировал совсем неуверенно, но человеку было все равно, он забрал грамоту и ушел за кулисы, сумев ее не порвать.

Дальше был портрет, автор которого сумел совместить на чьем-то лице черты младенца и умирающего старца. Затем – зарождение вселенной, конец времен, палитра, начинавшаяся двадцатью разными цветами, которые все сильнее сплетались и в конце превращались в один, лично мне не сильно знакомый. Люди выходили на сцену, улыбались, становились счастливее на несколько мгновений или оставались такими же, как и до появления перед сотнями горящих глаз. Сзади меня какая-то пожилая женщина, говорившая на знакомом мне языке, посетовала на несправедливую жизнь – все вышедшие на сцену участники были мужчинами. Ее спутник предположил, что иное могли не допускать правила конкурса.

Когда очередной творец ушел со сцены, экран погас, и луч прожектора резво отыскал ведущую во тьме, поглотившей сцену. Ведущая улыбнулась и снова пошла к стойке с микрофоном. Зал ждал ее слов, не шевелясь. Ведущая попросила еще раз поблагодарить всех, кто уже успел поделиться своим талантом со всеми присутствующими, потом снова стало тихо. В динамике, транслировавшем названия картин и имена людей, что-то коротко щелкнуло – очевидно, он больше не был нужен, и его отключили. Ведущая напомнила залу о том, что остается еще одна работа, которой члены жюри присудили первое место и чей автор сможет продать ее на большом аукционе какому-нибудь изданию или просто частному лицу. Прожектор погас, снова сделав почти все одинаковым. Вокруг меня стали тихо шептаться, спорить, предугадывать на самых разных языках.

Экран зажегся снова. Я взглянул на него вместе с сотнями сидевших вокруг меня людей и впервые за вечер удивился больше их всех, вместе взятых.

Удивился, потому что больше не смотрел на экран вместе со всеми. Теперь я смотрел с экрана на них всех, видел мириады их лиц, легко различимых на фоне безразличной ко всему темноты, и понимал, что они все ждали только этого момента – чтобы я их увидел. Непонятно, чего они все от меня хотели – то ли какого-нибудь молчаливого наставления, то ли чего-нибудь менее корыстного. Я смотрел и видел все, что было в темном зале и далеко за его пределами. Видел так ж легко, как недавно темноту перед своим носом.

На экране впервые за вечер появился кусок настоящей жизни – вырезанный из нее ретиво и с усмешкой, не разбавленный ничем суррогатным. На экране была фотография, а не картина. На фотографии была дыра с небрежно оборванными краями, и через дыру смотрел мой немного сощуренный глаз. И смотрел бесконечно далеко, потому что видел перед собой продолжение всего сущего.

Мое сердце застучало так громко, что несколько человек повернулись ко мне с настороженными лицами, но затем зал взорвался, и не было слышно больше ничего. Я сидел, оглушенный, чувствуя жар, разгорающийся внутри, потом мне показалось, что где-то в потолке над экраном тоже что-то вспыхнуло, но понял, что этого уже точно не может быть.

Прожектор не стал загораться, вместо этого в зале стало светло, но не как раньше – зажглись только самые слабые лампы, создав впечатление раннего предрассветного утра на сцене.

Я узнал ее сразу, хотя ни джинсовой куртки с незастегнутыми пуговицами, ни черной футболки без единой надписи, ни идеально подобранных по размеру джинсов, ни немного старомодных кроссовок на ней не было. Было только длинное черное платье и все такого же непонятного цвета волосы, собранные в узел, как у героинь фильмов про выпускные балы. Ведущая приветливо помахала ей рукой, она улыбнулась, но посмотрела не на ведущую, а куда-то выше.

Я тоже посмотрел туда – узнать, нет ли там чего-нибудь, похожего на надрез.