Рассказы старого опера

Предисловие

С Павлом Семеновичем Дуровым судьба свела меня в псковской деревне. В начале нулевых мы с женой купили желтую избенку вместе с землицей в живописном уголке Печорского района и за десять лет обустроили симпатичную современную усадьбу на «аглицкий» манер с лужайками, розами, жасминами и гортензиями. На перголах заструились изумрудные пряди виноградников. Из исконной псковской земли вымахали вдруг невиданные деревья с огромными листьями, похожие на пальмы — маньчжурский орех, а этажом ниже к августу вспыхивали красными свечками кусты сумаха. Наш сад быстро стал местной диковинкой. В ту пору в моду только входили декоративные хвойники и на видном месте перед домом у каждого «прогрессивного» хозяина торчали с пяток «северных кипарисов» — туи: это был предел садоводческого новаторства. У «ретроградов» же ничего не торчало вовсе, а стояла какая-нибудь бочка кверху дном, а на ней сидел хмурый кот или дрозд, осоловевший от дармовой смородины.

Дуровы были приезжими, как и мы, следовательно, «прогрессистами». Супруга Павла Семеновича буквально влюбилась в наш сад и с энтузиазмом пыталась сделать его копию на своем участке, ну а мы с Пашей любили вечерком посидеть на скамеечке. Дяде Паше было что рассказать, а мне послушать.

Павел Семенович был мент. Начинал участковым, потом стал классным сыскарем и на пенсию вышел полковником. К своим семидесяти с гаком прекрасно сохранился. Мне особенно нравилась в нем неторопливость, столь редкая среди моих нервных соотечественников — нравилось наблюдать, как неторопливо доставал он портсигар из кармана брюк, прежде чем ответить на вопрос, как тщательно выбирал тонкими пальцами сигарету… В эту минуту каждый понимал, что слова на ветер мужик не бросает. Главная же его симпатичная черта заключалась в том, что он не был тщеславным. За этим угадывался огромный житейский опыт. Достаточно сказать, что он носил в своем теле осколок от гранаты. Он прекрасно понимал, сколь пусты потуги человека выказаться значительной фигурой, как тонка нить, на которой висит жизнь человека и как глупо дергать ее в судорожном желании прославиться.

Рассказы записаны от первого лица. Так ближе к оригиналу.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Нина

Начинал я участковым в Невском районе Ленинграда, где сам родился и вырос. Начинал так, словно обо мне снимали кино «Повесть о настоящем участковом» и кинокамера отслеживала меня с утра до вечера, причем крупным планом. Тогда я улыбался до боли в скулах и мучал подотчетный контингент задушевными разговорами. Режиссер требовал поступков, по сценарию впереди маячил подвиг, ну, а в реале — дутые отчеты, изнурительные совещания, опухшие хари моих подопечных, устойчивый сивушный перегар, мат и феня, и постоянный, душу выматывающий, детский плач.

Особенно докучала меня одна квартира. Глава семейства, Толя, был просто неспособен долго находиться на воле, супруга Нина пьянствовала с каким-то истерическим ожесточением; была еще девочка лет семи с голубыми глазами, глядя в которые каждый начинал вздыхать и мяться, как булка в жопе. Ее звали Наташей. Соседи жалели ее и вызывали меня, когда «пахан» начинал чудить. А чудил он так, что мне дважды приходилось отправлять его в глубокий нокаут. Толя не обижался и даже благодарил меня за ученье. Ведь я спасал его от верной статьи.

Однажды он пришел домой с разбитым лицом и прямо с порога ударил жену в висок. Я прибыл по вызову, когда Нина еще приходила в себя, сидя на полу и бессмысленно поводя глазами. Увидев меня Толя взревел. Честно говоря, осточертел он мне до смерти. Проклятый неандерталец, зачатый пьяной обезьяной! Мутант! Жертва аборта, мать его! Доколе терпеть его?! Увидев все эти чувства в моем лице, Толик присмирел, но как только я склонился на Нинкой, набросился сзади и пребольно укусил в шею…. Во мне тоже проснулся гамадрил. Бил я его с наслаждением. Рычал и постанывал. Несколько раз Толя пытался уползти на кухню, но я возвращал его за ноги и мутузил пока он не затих, поскуливая. Только тогда я увидел, что Нина смотрит на меня с возмущением.

— Ментяра поганый! Что творишь?! Я прокурору жаловаться буду!

Я помнил Нину с юности. Это была сильная, белокурая девушка скандинавского типа, на которую поглядывали с вожделением многие пацаны нашего микрорайона. И надо же было ей отдать свое сердце матерому гопнику, бесстрашному драчуну, лихому мотоциклисту без прав и без чувства самосохранения, который умел играть на гитаре три аккорда и пел перед пацанами хриплым голосом блатные сентиментальные песни… На свадьбе он побил ее первый раз. За то, что переглядывалась с Петькой за столом; народная молва вынесла вердикт — бьет значит любит. Действительно любил. Как мог. Бил и ее, и мужиков, которые на нее «не так посмотрели». Сел. Опять бил. Опять сел. Вышел вконец осатаневший от ревности. Думаю, поводы были. Нинка не сразу потеряла свою привлекательность, а либидо у нее всегда было не слабым. Дочка родилась по ходу дела и почти не изменила образ жизни. Сколько их на моей памяти — красивых, здоровых, неглупых девчонок — которые отдались по юности откровенным хулиганам, хвастунам, самоуверенным дуракам, самовлюбленным павлинам! «Ботаникам» оставалось лишь уныло и покорно наблюдать за триумфом чужого счастья и терпеливо ждать, когда жизнь справедливо расставит все на свои места.

Может быть, тут действует какой-то закон? Может быть семя хулигана драгоценнее для потомства, чем вялый сперматозоид рефлексирующего интеллектуала? Не берусь судить

…На следующий день после драки я обнаружил в квартире Нинки мужика. То есть на этот раз мужчину. К моему изумлению, это был интеллигент в очках — самый презираемый в глазах Толика субъект. Лет ему было за тридцать. С ранней залысиной, сутуловатый, худой… в костюме! Хорошо еще что без галстука. Рядом с ним Нинка выглядела как бандерша из мультика про Снежную королеву. Она была пунцовой от смущения и все время пыталась прикрыть синяк под правым глазом ладошкой. Мужчину звали Вадимом, и я сразу понял, что они давно знакомы.

Я пришел с твердым намерением сообщить мамаше, что начинаю процедуру лишения родительских прав, но тут отчего-то смешался. Мы все смешались.

Нина спросила, откашлявшись:

— Извините… мой то… как?

— Пятнадцать суток вы свободны, а потом, думаю, скоро увидимся….

Я подождал Вадима на скамейке у парадной. Окликнул, он присел рядом.

— Хочу вас предупредить, Вадим: Толик, муж Нины, ревнует ее даже к Штирлицу, когда его показывают по телевизору. Лучше будет вам держаться подальше от этого семейства.

Вадим снял очки, помял глаза пальцами, опять надел, вздохнул.

— Вы не поверите, но я десять лет ждал этой встречи. Я ведь влюблен в Нину с пятого класса. Стишки ей писал… и не показывал. В десятом она стала красавицей, на которую засматривались все мальчишки. Высокая, стройная… Заносчивая. Но ведь такой и должна быть снежная королева, не так ли? А кто я? Щуплый очкарик с болезненным самолюбием, слабак… Она гуляла тогда уже с этим отморозком, Толей. Он катал ее на мотоцикле…, а у самого прав не было. И без шлемов! Ведь могли разбиться!

На выпускном я выпил изрядно для храбрости с ребятами и пригласил ее на танец. Отказ ее был настолько оскорбительным, что даже подружки смутились. Я был уничтожен. В ноль! Напился вдрызг, плакал у классной руководительницы на плече. До сих пор помню, как она сказала.

— Вадик, мужчина может покорить любую женщину.

— Как?!

— Все очень просто — соверши подвиг!

Десять лет я совершал подвиг. Окончил университет, стал самым молодым доцентом на факультете, я автор дюжины научных работ, которые получили хорошие отзывы, у меня впереди вершины, от которых захватывает дух, черт побери! И знаете, что я услышал только что? Когда вы ушли? Что я как был лошаком, так им и остался.

— Вадим, ты же только что ее видел. Какого черта?! В смысле, что ты в ней нашел?

— Скажите, Павел, а что она нашла в этом Толике? Только честно?

— Кстати, о Толике. Хочу предупредить — честно, как ты просишь. Толик — натуральный псих. Он патологический ревнивец и может наломать таких дров, что расхлебывать придется уже не мне, а убойному отделу главка. Вали ты отсюда. Найдешь себе аспирантку из приличной семьи, женишься, детишки пойдут…

— Слово в слово, как говорит моя мать… Ну, раз уж мы перешли на ты… пробовал я. И невеста была. Самое смешное, что действительно аспирантка: Люся. Мы с ней все музеи Ленинграда обошли, все выставки! Дело к ЗАГСУ, а чувств нет! Ладно! Скажу точнее — нет того самого… не знаю, как сказать… Влечения, желания, похоти… Эрекции нет, одним словом! Понятно?!

Бедняга сидел мокрый и красный, как преступник, который только что признался в измене Родины.

— А чего тут не понять? Не стоит на Люську? Догадываюсь, что ты просто переборщил с музеями. Ты в следующий раз поменьше о Рафаэле и Корреджо, а побольше о Мопассане. Так мол и так, люблю, когда баба сверху!

— А она мне по морде!

— А ты ей — бей еще! Возьми меня, как паршивую суку!

— Убежит.

— Вернется. Доценты на дороге не валяются.

— Папа ее строгий.

— Папа поймет. Ему самому хочется того же самого. Он всю жизнь притворялся строгим, а сам мазохист.

Вадим смотрел н меня широко распахнув глаза. Очки его съехали набок, щеки пылали.

— Павел, я хочу тебе сказать… Если бы сейчас Нина предложила мне…остаться, я бы… хочу ее, суку!

— Браво! Мужаешь на глазах! Только вот Толик… боюсь, не поймет!

— У меня отдельная квартира на Ваське!

— Найдет.

— Посадить его лет на десять! Можно? Я заплачу.

В эту минуту я стал догадываться, почему Нинка предпочла в свое время Вадиму Толика. Видимо, Вадим что-то прочитал в моем лице.

— Я сам не знаю, что говорю, прости! — он обхватил голову руками, закачался.

…Толик отмахал метлой на Каляева от звонка до звонка. Все пятнадцать суток. Мы встретились в участковом пункте для профилактической беседы. Он похудел, осунулся, озлился; сидел, сгорбившись. Я только что толкнул пламенную речь о пользе здорового образа жизни и меня слегка подташнивало от собственного слабоумия.

— Слушай, Толян, я вот давно хочу тебя спросить — а чем ты взял в свое время Нину? За ней ведь табуном парни бегали? А вышла она за тебя.

Толик выпрямился, посмотрел на меня с усмешкой.

— И ты бегал? Бегал, бегал, я помню. Чем взял? Да просто взял! Домой пригласил, уже не помню зачем. Что-то придумал… Она звонит в дверь, я открываю… голый. Совсем. В одних тапках.

— Она в крик? Или по роже тебя — хвать!

— Она засмеялась. И когда я раздевал ее на кровати — все хихикала. А потом сказала, что знала, чем все кончится, что давно сама хотела. «Хотела, чтоб скорее кто-нибудь продырявил» — так она это называла. Как тебе? И еще сказала, что надо наказать одного козла: Сашку Назаренко. Потому что он ее обидел. Сашка — нормальный пацан, вместе в футбол с ним играли. Спрашиваю, за что, мол? А она посмотрела, как ножом по сердцу полоснула: «Трусишь?!» Ну, короче, возле парадной подкараулил я Сашку и навесил пару раз по харе, так что он на карачках ползал, сопли красные пускал и в школу неделю не ходил. А Нинке понравилось. Пожаловалась она еще на одного фраера. Я ему чуть глаз не выбил. Тогда на меня заявление написали его предки. Еле отмазался. Ну и понеслось… Летом она уже брюхатая была, свадьбу сыграли, а осенью я свой первый срок заработал. И опять за мордобой.

Внезапно Толя понял, что разговорился и упрямо боднул головой:

— Начальник, чего в душу лезешь?!

— Не бери на бас. Понять хочу. Утомил ты меня, Толя. Сильно. Вот решаю, может освободить общество от тебя лет на пять? Запросто могу устроить. И Нина от тебя отдохнет. Она еще может найти хорошего человека. Семью создаст. Нормальную…

— Ты про этого хлюста в очках? Да ладно тебе, все я знаю… Он еще в школе за ней приглядывал. Упырок. Захаживал к Нинке, я слышал, пока я с метелкой бегал. Ну-ну… Гостям мы рады.

— Обдумываешь план, как заработать десяточку? Или пятнашку? А может быть, учитывая заслуги, и вовсе лоб зеленкой намажут? Только предупреждаю, могила будет безымянная. Вдова плакать у холмика не будет.

— Утомил ты меня, начальник. Кончаем этот базар.

Такой вот образовался треугольник. Предчувствовал я, что добром дело не кончится, но остановить эту ядерную реакцию уже не мог. Развязка наступила недели через две.

Я возвращался домой в летних сумерках, когда во дворе ко мне подбежала зареванная Наташка и, схватив за руку, потащила за собой. Мы почти бегом ворвались в квартиру на первом этаже и в коридоре я встал, как вкопанный. На полу в луже крови лежал Толя. Белый как простыня Вадим сидел на корточках и тихо скулил. Нина в белой ночной рубашке запачканной красным, стояла в проеме двери в комнату и прижимала к себе плачущую дочку. Толя был еще жив, но без сознания. Когда приехала скорая и оперативно-следственная группа, он уже не дышал.

— Нет, ты подумай, этот очкарик один раз только ткнул его! Перочинным ножиком! — возмущался опер Максим, в отдел к которому я мечтал со временем перейти работать. — И все! Кирдык! Сонная артерия! Ну, повезло мужику, ничего не скажешь. Десятку заработал одним движением руки!

Выяснилось, что в тот вечер Вадим заявился в гости то ли пьяный, то ли перевозбужденный. Уже с порога он начал что-то лепетать про «роковой узел», который надо было немедленно разрубить. Толик, открывший дверь, был так изумлен, что даже не успел надеть брюки (его так и отвезли в морг в трусах и майке).

Нина была в этот вечер трезва и рассказала подробности.

Вадим, как мокрый цыпленок стоял перед ошеломленным Толиком и потрясал кулачками.

— Ты думаешь, я дрожу от страха?

— Думаю, — угрюмо подтвердил Толя.

— Если ты еще раз тронешь ее хоть пальцем…

— То что? Наложишь кучу под моей дверью ночью? Или пукнешь в замочную скважину?

И тут Нина совсем некстати проявила женскую жалость.

— Вадик, уходи! Ведь он тебя покалечит.

— Да?! — крикнул Вадим и достал ножик из кармана. — Смотря кто кого!

Толик, похоже, даже не успел отреагировать. Слишком нелепо все это выглядело.

На суде я выступал свидетелем. У Толика родственников не было, в зале сидела Нина в черном платке, убитая горем мать обвиняемого и несколько человек с факультета.

-Зачем? Ну зачем вы сделали это? — уже в который раз спрашивал обвиняемого «кивала» — простой рабочий-слесарь, который искренне пытался разгадать эту загадку.

Вадим не отвечал, повесив голову.

Приговор огласила пожилая женщина-судья — двенадцать лет колонии строгого режима. Когда Вадима выводили из зала, он обернулся ко мне и сказал с какой-то кривой, жутковатой ухмылкой.

— Подвиг! Помнишь, что сказала классная руководительница? Я совершил подвиг!

Лицо его исказила гримаса. То ли торжества, то ли отчаянья. Я почему-то ждал, что Нина крикнет, как поется в блатных песнях, ему в след: «Вадик! Не забуду до могилы!» Но услышал: «Господи, ну какой же ты дурак!»

Что еще тут добавить? Насколько я помню, Вадим вышел по УДО лет через шесть, но дальнейшую его судьбу я не знаю. А Нинка с Народной исчезла. Поменялась. Если честно — я вздохнул с облегчением… Почему-то каждый раз при встрече она укоряла мою совесть.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Страшная месть

Его звали Абрам и он был похож на еврея, которых изображают на карикатурах антисемиты: старенький, сгорбленный, с крючковатым носом, который нависал над толстой губой. Из-под мохнатых седых бровей выглядывали колючие черные глазки, которые ощупывали вас, как руки матерого опера, обыскивающие преступника при задержании. «Колись — говорил этот взгляд, — с чем пришел? Только не надо мне врать, что просто так».

Всю сознательную жизнь свою Абрам был ортодоксальным коммунистом. В партию большевиков он вступил в конце двадцатых, когда Троцкий уже был в опале, что помогло ему уцелеть в тридцатые… Сталину Абрам верил, и боготворил его даже после хрущевских разоблачений. Мысленно я прозвал его честным коммунистическим фарисеем. Религиозная упертость вообще не поддается разгадке. Самое мудрое — обходить ее стороной.

Я заходил к Абраму по просьбе начальства, как к старому большевику — узнать, в чем он нуждается

— В здоровье, — простодушно признавался он. — У вас нет случайно, юноша? Тогда могу предложить чашечку чая без сахара. Но вы должны обещать мне, что будете слушать и не перебивать.

Слушать приходилось его размышления на тему, почему коммунизм, не к ночи будь помянут, так и не наступил. Это была пытка. Я терпел, потому что у старика была племянница по имени… Юдифь. Но это по паспорту. В миру — Юлиана. Девушка была вполне в моем вкусе: смешливая, пухленькая, с крупным носом, с завиточками рыжих волос на височках, с темно-карими глазами, которые глядели всегда смело, внимательно, с трогательным детским любопытством. Еще она была абсолютно чистосердечна и верила каждому слову. Я любил разыгрывать ее, как ребенка.

— Юля, я вчера видел инопланетянина.

— Где?!

— На малине у Толика Выбей Глаз. Росту среднего, руки-ноги, как у нас, человеков, но лицо черничного цвета, а уши лилового. Потребляет исключительно политуру. И знает тридцать слов на русском языке, правда, половина — матерные.

— Павел, какой же вы циник.

Трудно было ей объяснить, что без цинизма в нашей работе не выжить. Что реальность состоит из множества параллельных миров, где обитают персонажи из кошмарных снов. Заглянув в очи Толика Выбей Глаз, надолго пропадало желание слушать музыку. Разве что «Блэк Саббот».

От Юлианы исходило столько тепла, что мне всякий раз хотелось замурлыкать и примоститься у нее на коленях, уткнувшись носом в живот. Вместо этого мы сидели за круглым столом в крохотной комнатке и покорно слушали рассказы про бравые похождения молодого Абрама Шустера на трудовых фронтах первой пятилетки. Абрам Яковлевич был свято уверен, что коммунизм не случился исключительно потому, что большевики невнимательно читали труды Маркса и не поняли глубины его идей. Он чем-то напоминал мне апостола Павла, когда доставал из тумбочки толстый том «Капитала»: благоговейно оттирал с него невидимую пыль и почти церковным речитативом зачитывал священные тексты Торы, сопровождая их христианскими комментариями.

Зато как хорошо становилось, когда пытка кончалась и мы с Юлей оставались одни. Оба свободны, оба молоды, оба верят, что завтра будет лучше, чем сегодня — здравствуй любовь! Любовь — советская, целомудренная, со стихами Цветаевой, с премьерами в самодеятельном, студенческомтеатре, с диспутами физиков и лириков; с внезапной грустью, которую непременно надо было разгадать, с клятвами, в которые нужно было поверить, с загадочным молчанием, нелепой обидчивостью… Советская любовь была немножко манерна, подражательна, немножко театрально напыщенна — думаю, всему виной были талантливые фильмы про любовь, которые владели тогда нашими сердцами и умами. Когда-то давно я подсмеивался над этим, сейчас лишь грустно вздохну.

Старик быстро разгадал, что является причиной моих частых визитов, и был со мной подчеркнуто суров.

— Я не могу оставить вас наедине с племянницей не потому, что ставлю под сомнение вашу порядочность, но потому, что половые инстинкты были, есть и будут сильнее здравого смысла.

— Я офицер, Абрам Яковлевич!

— Откуда же мне знать, каковы ваши понятия о чести?

— Они — безупречны! Юлиана для меня — символ чистоты и непорочности.

— Ах, оставьте! Непорочность для того и существует, чтобы стать приманкой для порочности. Вы непохожи на развратника, вы не дурак. Но ведь и умный человек может наделать глупостей. Вы обещали к осени прочитать «Капитал». И как успехи?

Как… Да пробовал я! Честно осилил первую главу. Дальше мне открылась истина, против которой был бессилен сам Маркс — а за каким чертом я себя мучаю? И я перестал читать.

…Наверное, это было неизбежно. Прошло три месяца, как мы познакомились с Юдифью. Прошел месяц, как мы начали целоваться. Первый поцелуй был робким и торопливым, перед входной дверью на лестничной площадке. Но нам понравилось. Второй был долгим, губы в губы, тоже на лестничной площадке, и прервался шумом у соседей. А вот в третий раз мы целовались на последнем этаже, и никто нам не мешал. Рот Юльки впервые раскрылся и наши языки встретились, и бурно совокупились, и не хотели расставаться: мы сопели, схватившись за плечи, чмокали, и мычали, словно хотели высосать друг у друга внутренности…

Тут уж торкнуло обоих на все сто. Ясно стало, что на этом остановиться мы не сможем. Но и сделать последний шаг было страшно. Целовались мы уже везде, где можно и когда можно: на лестнице, на кухне, когда старик выходил в свою комнату, в прихожей. Поцелуи становились все бесстыдней. Скрывать страсть становилось все трудней.

Все произошло вечером, в их квартире, по воле случая. Старого большевика вызвал обком партии на встречу с молодыми коммунистами. Прислали машину, обещали вернуть на ней же. Для дяди Абрама это был триумф! Счастье! Жизнь прожита не зря! Надо было видеть, как важно он садился в черную «Волгу»! Как махал нам с Юлей рукой! Как бежали за машиной детишки, крича: «Ура!» Ну а мы с Юлей вернулись домой, сели на диван, и я стал непослушными пальцами расстегивать ее кофту. Юля помогала мне вышелушивать пуговички из петелек, сама сняла розовый лифчик…

— Только не торопись, — прошептала она, ложась на спину.

Я был бы и рад не торопиться, но кто слушал в эти минуты голос здравого смысла? В моем рычании едва слышно прозвучал ее испуганный вскрик.

— Так вот ты какой, — сказала она, когда мы очнулись от потрясения. — Ты знаешь, я много гадала — кто будет моим первым. И вот уж никогда бы не подумала, что это будет участковый. Правда, молодой и симпатичный. Откуда ты взялся? Ворвался в мою жизнь, как хулиган. Ты меня просто изнасиловал, вот…

— Статья 117, часть первая, семь лет…

— Какие семь лет? Я собираюсь жить долго, до глубокой старости. Вместе с тобой. В брачных узах строгого режима. Амнистия исключена. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Вы поняли, подсудимый?

— Ваша честь, потерпевшая коварно соблазнила меня, она все время строила мне глазки и оголяла колени во время чаепитий.

— Чего-чего?! В карцер! А ну-ка срочно поцелуй мою грудь!

Удивительно, как быстро вошла она во вкус плотских наслаждений. В постели у Юдифи начисто отсутствовал стыд, но при этом ее никак нельзя было назвать бесстыжей. Бесстыжим был я, потому что всегда считал секс запретным и постыдным занятием. Грехопадением. Но каким же, черт возьми, сладким!

Абрам понял, что его обманули, довольно скоро. Я узнал об этом по телефону. Юля взяла трубку и торопливо сказала.

— Павел, я сейчас не могу говорить. Да, это кричит дядюшка Абрам. Не беспокойся. Я в полном порядке. Но тебе лучше пока не появляться в нашем доме.

Так я надолго сделался персоной нон-грата в их доме. Осенью, после долгих и изнурительных споров, Юлиана сделала аборт. Дядя Абрам после этого резко сдал: еще больше сгорбился, стал сильно прихрамывать, обзавелся палочкой… Но главное — иссяк его бунтарский революционный дух. Он уже не повторял любимое: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики». Оказалось — есть! Старость, например. Вместе с ней приходят и мысли о смерти. О воздаянии… Все трудней становиться погрузить себя в наркотический бред пустых фраз и фальшивых лозунгов. Вдруг выясняется, что кумир твоей жизни Маркс к старости признавался своему другу Энгельсу, как пуста и жестока в своей бессмысленности жизнь. Глядя в телевизоре на главного коммуниста страны, трудно поверить, что эволюция человека и общества идет правильным путем… Теперь дядя Абрам вновь впустил меня в свой дом, теперь он нуждался во мне, как в источнике силы, как в доказательстве, что красное знамя будет передано в надежные руки.

Чем я мог ему ответить? Верить в коммунизм я не мог и не хотел, даже ради его душевного спокойствия. Тогда что? А ничего! Иногда я пытался встать на точку зрения дяди Абрама, чтоб найти ответ на главный вопрос каждого человека — «в чем смысл жизни». Абрам всю жизнь прожил так, словно ответ для него был очевиден. Оказалось — нет! Настоящий, итоговый ответ был ужасен: ни в чем! Свергли царя? Ну, и что? Победили капиталистов? Ну, и что? Построили социализм? Ну, и что? Построим коммунизм? Да мне-то какое до этого дело? Одно дело мусолить эту дурь с кафедры научного атеизма перед студентами, и другое — лежа в полной темноте у себя в постели. Да пусть строят хоть башню до Луны — мне-то какое дело?! Какое мне дело до пра-пра-пра-внука, который доживет до полного изобилия и в этом же изобилии сдохнет, истлеет навсегда!

Чтоб не соскочить в полное отчаянье и пустоту бессмысленности, Абраму нужен был собеседник. Юлиана своей мягкой податливостью выводила его из себя. Нужен был спарринг-партнер покрепче, поупрямей — одним словом, я. На мне можно было проверить прочность догм его религии, которую он по привычке именовал наукой.

Мы не щадили друг друга. Кричали. Юля не раз испуганно заглядывала в дверь.

Однажды спор вышел особенно жарким.

— Вы философией прикрываете человеческие трагедии! Умничаете там, где надо плакать! Вы находите утешение в цифрах! Боль измеряете процентами выработки планов. Да к черту эти планы! Разве они согревают душу? Разве счастье в перевыполнении социалистических обязательств? Построили колхозы! Аллилуйя! Тысячи замученных не в счет! Чем и перед кем виноват ребенок, которого вытащили из теплой избы и заставили по морозу тащится до товарной станции вместе с родителями, чтоб отправить за Полярный круг? Кто считал слезки на его обледенелых щеках? Вот это были бы настоящие цифры!

— Достоевский! Надоело слышать про эту злосчастную слезинку, которая перевешивает у вас, моралистов, почему-то ведра слез униженных и оскорбленных рабов! Сентиментальная жалость! Поймите же, молодой человек, новое всегда рождается в муках! Спросите свою маму — легко ей было рожать вас? Прогресс — это борьба! Классовая борьба, самая беспощадная! Превратить убогую грязную деревню в передовой социалистическое хозяйство уговорами невозможно. Да, необходимо принуждение. Твердость! Жестокость, наконец, если все другие методы исчерпаны. Да, были перегибы… Случались и трагедии…

Внезапно Абрам остановился и задрожал. Вспомнил что-то. Я обрадовался.

— Абрам Яковлевич, а ведь вы сами принимали участие в раскулачивании на Псковщине. Тяжко было? Мальчики кровавые в глазах — было?

Старик несколько раз пытался возмущенно ответить, но всякий раз что-то мешало — булькало в горле, застревало… Лицо его стало пунцовым. Он лишь махнул рукой. Я налил ему в чашку остывшего чаю.

— Извините, дядя Абрам. Я понимаю, сейчас легко судить… другие времена — другие нравы…

— Ничего ты не понимаешь, Павел, — вдруг сказал Абрам глухим голосом, который заставил меня вздрогнуть — Я бы отдал любые деньги, чтоб забыть кое-что навсегда.

Он сгорбился и не отвечал на мои вопросы. Зашла Юля, испуганно посмотрела на дядю, потом на меня. Я пожал плечами. Вскоре я засобирался.

— Погодите, Павел, — попросил вдруг старик и жестом усадил меня обратно на стул. — Вы про слезу ребенка вспомнили, дайте мне слово, что не расскажите никому о том, что сейчас услышите.

— Так, может быть, и не рассказывать? — резонно предложил я.

— Не могу! — старик поднял голову и со страхом я увидел, что он плачет. У меня возникла дикая мысль, что он плачет первый раз в жизни. — Снится мне начал этот ребенок. Да, да, тот самый, со слезинкой на щеке.

Повисла страшная тишина.

— Второй месяц снится… А ведь сны редко ко мне приходят… Эта девочка — лет шести… Она улыбается мне, а я кричу…. Во сне, конечно, кричу: «Уходи! Не смотри на меня!» А она улыбается и мне яйцо на ладони протягивает. «Спасибо, дяденька», — говорит. Просыпаюсь — вся подушка мокрая. Юлиана несколько раз прибегала посреди ночи, говорит, что я реву во сне, прощения у кого-то прошу…

Дядя Абрам вскочил, сел опять, сжал виски ладонями.

— Я этот день на всю жизнь запомнил. Мы тогда по заданию губкома раскулачивали богатеев в Опочецком районе. Зима. Глушь. Край худой, зажиточных мало было, но — были. Помню, мороз был градусов под тридцать. Деревенька бедная, зажиточных — одна семья, да и те… три коровенки, лошадка; соседей, правда, нанимали по весне — это было. Соседи и протокол подписали, что, мол, эксплуатировали их. Неоднократно. Куда тут деваться? Подогнали подводу, когда вечереть начало. Мы торопились, хотели закончить одним днем. Хозяева и одеться-то толком не успели. Кто-то предложил — давайте, мол, отложим до утра. Командир наш, из прибалтов, Петерс Руге, пьяный был, на меня смотрит — мол, как молодежь скажет? А я горячий был, боялся, что могу слабину дать и все поймут, что я хлипкий, ну и рукой махнул: пусть едут, мол, кулаки, жирок растрясут по морозцу… Загрузили. Хозяин, помню, молодой еще мужик, только озирался дико, не понимал, что происходит, а жена молилась все в полголоса, крестилась. А девочка в шубейке, помню, все в сани никак не могла залезть. Я помог, а она смотрит на меня, а глаза большие, синие, и говорит тихо: «Спасибо, дяденька». А на щеке — искорка от замерзшей слезинки. Понимаешь, Павел, она во мне защитника увидела. Мы — взрослые — не обидим, мы умные и сильные. Я ей яйцо вареное в ручку сунул незаметно, а она его запихала куда-то в шубейку, и опять, тихо так: «Спасибо, дяденька, а вы с нами поедете?» «Нет, — говорю, — мы останемся, а потом нагоним». Отправили уже в сумерках в сопровождении конвойного. По дороге они с пути сбились. Всю ночь проплутали. До станции только отец с матерью доехали… да конвойный…

Я молчал. Про себя решил, что не скажу ни слова. Пусть перемелется в душе старого большевика страшная правда. Внезапно старик поднял голову, глаза его сверкнули.

— Но ведь кто-то должен! Кто-то должен был это делать?!

— Зачем?! — взревел я. — Да будьте вы… неладны со своими колхозами!

Юля провожала меня до самого дома. У парадной взяла за руку, заглянула в глаза.

— Тяжело с ним стало. Теперь он не против свадьбы, но хочет, чтоб мы жили вместе. Говорит, что недолго ему осталось.

О свадьбе не было и речи. Дяде Абраму становилось все хуже. Юля говорила, что он стал часто разговаривать сам с собой, ругался, плакал, просил прощения… Две недели отлежал в госпитале. Врачи диагностировали микроинсульт, предупредили, чтоб готовились… Последний акт драмы произошел в начале марта. Юлиана позвонила мне глубокой ночью. Первое, что мне пришло в голову — Абрам умер. Но он прожил еще три дня. И успел исповедоваться перед племянницей. По полной. У Абрама был родной брат, Юрий, блестящий, молодой хирург, который попал в замес компании борьбы с космополитизмом уже на излете 52-го года. В Большой дом тягали и старшего брата. Положение отягощалось и тем, что супруга младшего, Людмила, имела какое-то отношение к Еврейскому конгрессу. Юра встречался с людьми, с которыми не нужно было встречаться. Абрам, застрявший к этому времени на средней полке райкомовской номенклатуры, честно предупреждал об этом брата. И честно рассказал все это следователю на Литейном. Супруги получили по десятке. Сдюжили меньше года. Юлиане исполнился тогда один год с лишком.

Но не только раскаяние заставило старика покаяться перед Юдифь. Страх. Девочка с замерзшей слезинкой на щеке не оставила старика в покое. Являлась ночью во снах. И всегда с яйцом, которое протягивала на ладошке. Матерый атеист струсил. Когда он, всхлипывая, просил прощения у племянницы, то впервые по словам Юли, упомянул Христа…

Вот и вся история. Дядя Абрам умер ночью, во сне. Юля последние дни спала в одной с ним комнате на раскладушке. Она услышала слабый хрип и включила свет. Все было кончено. На щеке дяди Юлиана отчетливо увидела слезинку. В левой руке он держал яйцо, которое племянница по его просьбе сварила и давала на ночь — так он легче засыпал. По ее словам, лицо старика в последнюю минуту было просветленным.

Дядюшка Абрам умер, ничто не мешало нашему счастью, но оно не случилось. Изменилась Юля, изменился я. Мы как будто повзрослели с ней. Вскоре после смерти дяди Юля уволилась с работы. Исчезла ее милая беспечность. В глазах появилась грусть, которую я не в силах был излечить. Вскоре она подала на обмен… Мы еще перезванивались долго-долго, но уже не встречались, да и разговоры наши были обыденны и неприятно скучны. Потом я женился, а она вышла замуж за музыканта. Последнее, что я о ней слышал — уехала на ПМЖ в Израиль.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Богатые тоже плачут

Жизнь сталкивала меня с разыми людьми. Я ел из одного котелка с бомжами на свалке возле Южного кладбища, и ужинал за одним столом с принцем Майклом Кентским, в особняке на Красногвардейском бульваре, когда Майкл еще примерял всерьез корону Российской империи на свою голову. Я про то, что видел жизнь в разных измерениях и кое-что понял. Мой хронически безработный и нищий друг Колька искренне считал, что если у человека есть миллион долларов, то он самый счастливый человек на свете. Я знал человека, у которого этих миллионов было штук тридцать, и он всерьез подумывал о самоубийстве. Устал человек.

Звали его Вадим. Мы познакомились в ходе долгого, запутанного уголовного дела, в котором переплелись интересы множества значительных особ и структур, и подружились. Сначала я помог ему избавиться от друзей, которые с дьявольской изобретательностью и настойчивостью пытались отжать его бизнес. А потом спасал от супруги, у которой было тело богини, душа голодной рептилии, калькулятор вместо мозгов и навязчивое желание всплакнуть на могиле мужа перед фотографами светской хроники. Вадим привез ее из Дубая, где она оплакивала преждевременную смерть предыдущего супруга в пятизвездочном отеле и в сопровождении своего личного шофера. Звали ее Олей. Оля увлекалась растениями. Проживали молодые в Лисьем Носу. В их загородном саду росли кусты волчьего лыка и ландыши. Как-то весной она провела для меня познавательную экскурсию.

— Достаточно трех-четырех ягод с этого куста и человека уже ничто не может спасти. А вот ландыш обыкновенный. Чудесный цветок, не так ли? А ведь его плоды смертельно ядовиты.

И она подняла на меня свои светло-серые глаза, которые заставляли даже сильных мужиков вставать на колени и ждать любых приказаний.

— Любая судебно-медицинская экспертиза на раз…

— Знаю. Мой бывший обожал грибы. Кстати, сегодня на ужин будет жюльен из грибов.

— Кажется, для бледных поганок еще не сезон.

— На этот раз будут шампиньоны, — Оля сделала ударение на первых словах и улыбнулась:

— А вы трусишка.

— А где вы сажаете цикуту?

— Зачем ее сажать? — искренне удивилась Ольга. — Ее полно тут в лесу. А вы, как я погляжу, знаток?

Она была недовольна тем, что я избегаю смотреть ей в лицо.

— Мне приходилось иметь дело с отравлениями. В основном это наследственные дела. Скажите, вам много отвалилось от предыдущего мужа?

— Пустяки. Дом в Солнечном, квартирка на Крестовском и на черный день кое-что в «Райффайзен банке». Но я и до этого не бедствовала. Спасибо папику одному, из Саудовской Аравии.

Вадим задерживался, и мы ужинали вдвоем на террасе. Жюльен действительно был. Вкусный. Я отправлял в рот ложку за ложкой под насмешливым взглядом хозяйки.

— А ведь ты и вправду боишься. Нет? (мы впервые перешли на ты)

— Да.

— Зачем ты мне? — она пожала плечами. — Нищеброд. Даром что с полковничьими погонами.

— Оля, я часто спрашивал злодеев на допросах, зачем они творили свои страшные дела? Зачем убивали, мучили? И знаешь какой был ответ? «Не знаю».

— А у тебя самого есть ответ на этот вопрос? — хозяйка насмешливо смотрела на меня поверх изящной чайной чашки, которую держала у губ.

— Есть. Зло реально существует. Как чума, как холера, как грипп. Зло всегда голодно и ненасытно. Цели у него нет. А добровольных помощников полно…

— Слишком умно. И скучно. Какой же ты занудный. Знаешь, я вчера заметила, как наш электрик, дядя Саша, заглядывает мне под юбку. Как ты думаешь, может, мне ему дать? Сделать, так сказать, щедрый подарок. Чисто из гуманных соображений.

— Я бы на твоем месте посоветовался с мужем.

— А он-то тут причем? Муж меня давно не хочет. Боится. В последнее время вообще похож на выдавленный лимон. Что я только не выдумываю, чтоб разбудить его похоть. Ты видел мою ночную сорочку? Хочешь, покажу? В спальне?

— Нет.

— Тоже боишься? Какие же вы, мужики, трусы.

— Скажи, твой бывший… он любил тебя?

Ольга отпила маленький глоток, поставила чашку, откинулась на спинку стула. На миг лицо ее потемнело.

— Он был больной совсем. Диабет, артрит, гипертония… Без «Виагры» уже не мог…, а потом таблетки от давления глотал горстями… Зато на тусовках разыгрывал перед всеми из себя неутомимого ловеласа. Каждую бабу прихватывал за талию. Вот интересно, а что бы он стал делать, если бы эта баба распахнула перед ним ноги? «Извините, мадам, срочно вызывают на совещание!» Вот скажи — зачем этому старому козлу такая шикарная кукла, как я? Утешение нашел… Каждый подход к супружеской постели, как подвиг. Деньги есть, жил бы припеваючи за городом, рыбку удил, за розами ухаживал… Так нет, с родными разосрался, дочку выгнал из дому… А самое паршивое — ревновать начал. К каждому фонарному столбу. Шагу не могла ступить без его разрешения. Нормально? Что бы ты сделал?

— Я бы не женился.

— Вот и я, — словно не слушая меня, продолжала Ольга, — решила — хватит.

— Грибы сама собирала?

— Хочешь, чтоб в сознанку пошла? — усмехнулась фурия. — Не, друг мой, не получится. Да мне его и не жалко. Жадный он был. Ладони мокрые, губы мокрые… «Виагру» тайком примет и начинает ко мне клеится… Типа — естественное влечение здорового организма. Облагодетельствовать меня хочет своими мужскими способностями! Пыхтит, старается, а мне хочется придушить его подушкой… Ну, что за мука жить с нелюбимым!

Ольга со стуком поставила чашку, задумалась. Я не отвлекал ее. Вдруг она улыбнулась

— Грибы готовила с любовью, сама. С лучком, с картошечкой: «Кушай, зайчик! Вкусно? Добавки? На!» Съел две тарелки и хоть бы что! Я уже подумала, что напутала что-то… Плохо ему только на следующий день стало. Тошнило сильно, диарея… Мы про грибы уже и забыли. Врача вызвали. Приехал молодой человек, еще в прихожей стал приставать, урод. Выписал что-то от живота, укол сделал. А моему зяблику получше стало. Я уж решила — пронесло. Даже обрадовалась. Жалко стало, все-таки не чужой человек: муж! А на утро следующее зашла в спальню, а он лежит, в потолок смотрит и… не дышит… Самое поганое потом началось. Родственники нагрянули. Тяжбы судебные замучили. Я, конечно, подсуетилась, когда мы брачный договор подписывали с моим козликом, но кое-что они забрали. Да, черт с ними.

— Не снится по ночам?

— Еще чего! Меня эротические сны замучили. Но это не про моих благоверных.

— Оль, скажи, а вот если бы меня пришлось накормить грибочками. Или ягодками. Неужели бы не стало жалко? Посмотри на меня. Можешь даже пощупать. Я же жить хочу!

Ольга фыркнула, но на меня посмотрела. С любопытством. Как будто в первый раз.

— Тебя жалко. Только ты гадкий. Почему меня не хочешь?

— Знаешь, что я думаю, Ольга Александровна — а не фригидная ли ты? Прикидываешься нимфоманкой, а сама — сухая, как пустыня Сахара.

— Так полей пустыню животворящей влагой! Разбуди!

Вадим доверял мне. Он знал, что Ольга могла наставить ему рога хоть со старым садовником в сарае, а со мной — нет. Почему? Не знаю. Впрочем, знаю, но мне придется вспомнить ужасное по нашим временам и в наших кругах слово — совесть! Мне приходилось оставаться наедине с Ольгой целыми вечерами. Хозяин приезжал поздно, обнимал жену, встречался со мной глазами и в лице его читалось: «Все вижу. Чисто!»

Ольга неприязненно спрашивала, вглядываясь в наши лица.

— Чему вы все улыбаетесь? Как заговорщики.

В самом деле — чему? Забавно было играть с этой гадюкой Рассела? Кто не в курсе — эта сильная, свирепая, тропическая тварь, с молниеносным броском и смертельным ядом, губит в Индии каждый год гораздо больше людей, чем кобры.

Это были тяжкие времена для Вадима Сергеевича. Беда пришла, откуда не ждали. Бизнес, который он кропотливо отстраивал десяток лет, стал приносить устойчивую и солидную прибыль. Это было столь же опрометчиво в нашем государстве в те времена, как и засветить бумажник, набитый купюрами, в воровском притоне. Его обложили с обеих сторон. Чиновники выкручивали руки, бандюки устроили настоящую травлю. Я включился в игру, когда свой интерес к этой теме проснулся и у моего ведомства, и был у Вадима чем-то вроде консультанта и ангела-хранителя по совместительству. За долю малую, как говорят в наших кругах. Мои советы он выполнял беспрекословно и верил мне все больше. Я старался не только за деньги. Человек он был симпатичный. Трудяга. Не жмот. Без поганого чванства. Но самого главного я ему сказать не мог. Что осталось ему жить совсем немного. Самое поганое в его положении — это когда ты не нужен ни вашим, ни нашим.

— Уезжай, — говорил я ему, — собирай, что можешь, и просто беги. Хоть в Антарктиду. К пингвинам.

— Боюсь, что и там отыщут. Павел, ты не поверишь, но я тут стал вспоминать, сколько дней во взрослой жизни я был счастлив. Ну, скажем, за последние десять-пятнадцать лет.

— Два-три?

— Ноль! Спорим, что у моего садовника больше? Я вчера видел его счастливое лицо — поймал, бестия, с причала форель! На обыкновенного червя! Пришлось дать ему на бутылку. Знаешь, о чем я мечтаю в последнее время? Чтоб снайпер не промахнулся. Раз — и готово! Своей собственной рукой страшно. Да и грешно, говорят. Мама мия, об этом ли я мечтал лет двадцать назад?

— «Мечты, мечты, где ваша сладость? Где ты, где ты, ночная радость? Исчезнул сон, я пробужден…» О чем мечтал восемнадцатилетний балбес, когда расстрелял инкассаторскую машину на Лиговке в прошлом году? Сказать? Хотел на «мерседесе» девчонок покатать по Невскому проспекту. Вообще-то, ничего удивительного. Он хотел девчонок на машине покатать, Абрамович — своих друзей на яхте. Ты чего хотел, зарабатывая миллионы?

— Ты будешь смеяться, но эти миллионы и хотел. Ну, дом хотел. С колоннами, разумеется. Красавицу жену…

— Ольга — самая красивая женщина из всех, кого я видел.

— А толку? Ей не нужен неудачник. Да, да, я со своими миллионами — неудачник. Затравленный зверь. А Ольге нужен бесстрашный воин. Сильный и непобедимый. Она не знает ни пощады, ни сочувствия. Легче почувствовать тепло, прижавшись к гранитному камню, чем к ее груди.

Вадим совсем не рисовался. В голосе его, в глазах было столько усталости, что утешительно-бодрые слова казались кощунством.

— Паша, у меня к тебе просьба. Наверное, она покажется тебе необычной. Дело в том, что я хочу написать завещание. Речь идет о приличной сумме, которая собиралась мной годами и имеет статус неприкосновенности. Что бы со мной не случилось я хочу завещать ее.

— Ольге?!

— Моей законной супруге Ольге Александровне Виноградовой. Ты будешь свидетелем.

— Черт побери! Ты спятил.

— Возможно. Но ты единственный человек, которому я доверяю; мне спокойно с тобой. Не отказывайся, пожалуйста.

Что мне оставалось делать? Разговор состоялся вечером, через неделю.

Ольга встретила известие с каменным лицом. Мы сидели в каминном зале втроем. Вечером.

— Ты собрался на тот свет?

— Проблема в том, Оля, что этот вопрос решаю не я. А некоторые товарищи во власти. И поскольку они торопятся и никак не могут столковаться, то решение может возникнуть когда угодно. Так что лучше подстраховаться. Павел любезно согласился стать свидетелем нашей сделки. Сумма, которую я тебе оставляю, прилична. Взамен прошу не оставить вниманием мою несчастную племянницу, которая, как тебе известно, страдает аутизмом.

Очень отчетливо помню, как щелкали дрова в камине в полной тишине. Лицо Ольги побледнело смертельно, потом начало наливаться румянцем. С трудом, робко она подняла глаза на мужа. Потом перевела их на меня. Наконец она поняла, что все это было всерьез.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросила она глухим голосом.

— На днях я встречаюсь с Николаем Николаевичем. Я решил отдать все ему, поскольку он едва ли не самый приличный среди претендентов на мои активы. Ты знаешь его — благообразный такой дедок, с седой бородкой и зубами белой акулы. Мы с ним знакомы еще с обкомовских времен. Работали в отделе промышленности инструкторами. Я бы хотел, чтоб все выглядело прилично, без лишних пересудов и скандалов. Просто сделка между близкими людьми. Я пригласил его к нам на ужин. Будь с ним любезна, прошу тебя. Самое неприятное начнется потом, кода псковская братва поймет, что их кинули. Но тебя это не должно уже волновать. Ты можешь просто исчезнуть на несколько лет. Денег хватит. Да! И хочу сказать… при Павле… Хоть тебе это возможно и неприятно слышать. Я все-таки любил тебя. Как мог. И… люблю.

Ольга сидела, откинув голову и закрыв глаза. Он слегка вздрагивала от слов Вадима, но так и не проронили ни слова…

Я уехал. Я выполнил свой долг перед этим человеком и догадывался, что скоро стану ему совсем в тягость. Оставалось забыть всю эту историю и заняться делами. И тут пошли новости одна круче другой. Во-первых, неожиданно заболел и умер Николай Николаевич, председатель петербургской биржи, экс-вице-губернатор, кавалер орденов Александра Невского, почетный член… и прочая, прочая… Умер от отравления грибами (большой был любитель). Подозрение пало на семейство Вадима, куда Николай Николаевич захаживал в гости. Началось следствие, но тут грянула новая беда! Ночью на усадьбу Виноградовых было совершено нападение. Бандиты из псковской группировки, их было двое, проникли в дом, убив охранника и тяжело ранив старика садовника. В гостиной на первом этаже их встретил хозяин. Налетчики потребовали шифр от сейфа и документы. В этот момент с лестницы спустилась Ольга. В ночной рубашке и пистолетом «Глок 39» в руке. Она не стала вести переговоры. Первым выстрелом сразила одного, второй успел выстрелить прежде, чем пуля пробила ему голову.

Ольга умерла в больнице после операции. До последних минут рядом с ней был муж. Медсестра рассказала мне, что он не переставал целовать жене руки и плакал. Она тоже плакала, хотя еще совсем недавно в это трудно было бы поверить.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Любовь зла…

Как-то раз мы с Павлом Семеновичем засиделись на своей любимой скамеечке под старой грушей, опьяненные весной, ее влажным теплым дыханием с острым привкусом горелых листьев, талой воды и вспаханной земли. К вечеру сад наполнился птичьим гомоном. Запищали первые комары.

— Хорошо, — вздохнул Павел. — Семьдесят лет весна обманывает меня, а я обманываться рад. Ну, что тебе?

Вопрос был обращен к мальцу годиков четырех в алых штанишках и алой панаме, с широко раскрытыми глазами и пистолетом в руках. Мальчик вырос перед нами, как пузатенький красный гриб. Вместо ответа он прицелился Павлу в лоб и «выстрелил»: «Пах-пах!» Павел захрипел и завалился на бок. Малыш понял, что патроны были не холостые, и дал стречка.

— Счастливый возраст, — сказал я с фальшивым умилением, которое вылезает из взрослых мужиков в неуклюжем общении с чужими детьми — Никаких забот, все впереди.

— Вопрос — что впереди, — возразил мой друг, выпрямившись. — Как-то давно мне пришлось быть в Опочке летом. До отхода автобуса с автовокзала было еще полдня, и я пошел прогуляться. На реку Великую. Было жарко. Возле моста я с удовольствием расположился на травке и стал наблюдать за мальчишками, которые шумно и весело плескались в реке. Это была картина, которую так любили рисовать советские художники: «Счастливое детство».«Пришла весна, настало лето, спасибо партии за это!» — помнишь? А на меня вдруг навалилась тоска. Я словно прозрел вдруг судьбу этих мальчиков и ужаснулся. Вот этот рыжий начнет пить и хулиганить уже подростком. Будет бить свою жену. Сядет в тюрьму. Там и сгинет. Другой, толстяк, заработает диабет годам к тридцати. А вон тот, черный от загара, будет уныло прозябать где-нибудь на складе, грузчиком, допьется до белой горячки и повесится, а может быть, просто разобьется на мотоцикле по пьяни…

Я ждал. Я чувствовал, что это прелюдия к очередному рассказу.

— На моем участке жил парень. Звали его Сергей. Белокурый красавец с ямочкой на подбородке, с голубыми глазами, широкоплечий и смелый, беспечный и щедрый, веселый… Златокудрого викинга любили женщины и мужчины. Женщины за красоту, мужчины за удаль и честность.

Любили до ревности, потому что Сергей отдавал себя поровну и тем и другим. И вот нашлась-таки дивчина, которая подвинула всех и завладела сердцем Сергея. Звали ее Галина. Я хорошо знал обоих, потому что росли мы по соседству. Жила себе девочка с худыми ключицами и тонкими ногами, нескладная и дерзкая, заводила всяких проказ среди девчонок, и вдруг в один год, в девятом классе превратилась в «белую лебедь»! Приехала из деревни к первому сентября, все глянули и ахнули. Красава! Словно гениальный художник вернулся к своему холсту много лет спустя и двумя-тремя мазками поправил фигуру, лицо и засмеялся от радости: получилось! Особенно получились бархатные брови и ресницы, впрочем, и коралловые губы были столь хороши, что парни облизывались.

Девушка вышла, правда, с норовом, но красивые девушки всегда такие, а Галя была не просто красива. Она была еще умна и честолюбива. Ну кому такая дивчина должна была достаться? Разумеется, Сереже. По-другому и быть не могло. Поэтому, когда объявили об их свадьбе, никто не удивился. Сергей к этому времени отслужил в армии, Галя закончила десятилетку. Свадьбу эту я хорошо помню. Плясал весь двор. Мы, пацаны, кричали под окнами: «Ур-ра!», за что нам выносили вкусняшки и даже бутылку самогона.

И стали молодые жить-поживать, да добра наживать. Сергей устроился к батьке на завод «Большевик» слесарем, Галя секретаршей к директору фабрики. Как положено, через год купили стенку, заменили старый рыжий шкаф на новый, полированный, коричневый и, наконец, как-то вечером перед парадной остановился грузовичок и двое грузчиков выгрузили коробку внушительных размеров. Серега первым в доме купил цветной телевизор «Радуга». Какие вам еще доказательства нужны, что жизнь удалась?! Ах, ну да — ребенок. Появился и ребенок. Дочка Маша. Впереди, пока еще робко, замаячили контуры «Жигулей». Серега работал, как вол. Жена носила все модное. Им завидовали.

А потом пошло что-то не так. Галина поступила на заочный в институт. Серега вступил в партию. Галю избрали в местком. Сергей стал выступать на партийных собраниях против пьянства и разгильдяйства. Он перевыполнял план на пятнадцать процентов и с получки бежал не в винный магазин, как его прежние дружки, а в парфюмерный. Столкнулись два самолюбия. Только у Гали легко все получалось, она неслась на волне успеха задорно и смеясь, а Серега ворочался, как старый ДТ-54 на каменистой пашне, испуская рев и дым из своих труб. Он хотел было даже пристраститься вместе с женой к театру и купил костюм-тройку, но выдюжил недолго. Сам признавался во дворе товарищам, которые в последнее время стали ему ближе, что в театре ему всегда хотелось набить рожу какому-нибудь очкарику. Чтоб не задавался. Очкарики умели так смерить его взглядом где-нибудь в фойе, что у Сереги сомнений не оставалось — смеется, гад, и много из себя строит.

Завязать с Мельпоменой Серега пытался сообща с супругой, однако она впервые подняла настоящий бунт.

— Тебе не нравится — не ходи. А я без театра не могу.

Короче, Галина в социалистическом соревновании вырвалась вперед и наращивала отрыв с каждым месяцем. Сереге на помогали ни грамоты за ударный труд, ни дежурства в оперотряде вместе с сотрудниками уголовного розыска — он отставал, он выдыхался, и он… начал попивать. И надо же было ему пристраститься к этому в разгар борьбы с алкоголизмом в стране! На работе партийные товарищи хмурились и, как учили в тогдашних художественных фильмах, отечески пытались урезонить. Разница была в том, что в фильмах рано или поздно — получалось, а вот с Серегой — нет. Он неуклонно скатывался на пути греха и порока. Дружки детства с ликованием приняли вновь в свои ряды того, «кто хотел стать чистеньким». Да, обмарался!

А Галя закончила Политех и заняла прочное положение в администрации крупного ПО Невского района. Она расцвела, как роза в сентябре. Сереге сразу догадался, что не он стал причиной семейного «ренессанса», и как-то вечером подкараулил возле центральной проходной ПО… да, да, это был очкарик. Самый ненавистный тип мужчины в глазах мачо с улицы Народной. В костюме, светлом плаще, кажется, даже в шляпе, впрочем, это уже детали.

Сергей перед роковой встречей несколько подкорректировал свое сознание двумя стаканами портвейна и потерял ответственность за свои поступки. Начал он правильно.

— Альберт Аркадьевич?

— Да. А вам что надо?

Надо было поговорить по-мужски про то, что Альберт нехорошо поступает, рушит советскую ячейку общества — семью, и ему следует глубоко и искренне раскаяться, и попросить прощения, и вообще пообещать, что он будет вести себя впредь разумно и правильно. Но! Улица Народная — это диагноз. Вместо этого Сергей сказал:

— Мне надо, падла, чтоб ты исчез из моей жизни! Чтоб я тебя не видел!

После чего Сергей ударил очкарика один раз в челюсть, а потом помог санитарам погрузить тело в приехавшую скорую помощь.

Самое смешное, что после этого Альберт действительно исчез из жизни Сергея. Правда, не навсегда. А всего на три года, которые Серега провел в ИТК на Обухово. За это время многое переменилось. Серега потерял в колонии почку. Галя с мужем развелась. Дочка папу возненавидела. На свободе Серега оказался с «чистой совестью» и комнаткой в коммунальной квартире на первом этаже хрущевки. К этому временя я уже работал участковым и навещал Серегу по долгу службы. К этому времени он стал абсолютно злым человеком. Мне случалось видеть человеков после катастрофических крушений часто. В основном их было и будет два вида. Одни винили исключительно себя, и у них были неплохие шансы на спасение. Другие винили весь белый свет, и они были обречены. Серега был обречен. Он ненавидел жену, ее мужа, дочь, коммунистов и антикоммунистов, тюремную администрацию и уголовников… Каждому времени года у него были свои претензии. Зима была холодной, лето жарким, весна и осень хмурыми и дождливыми. Птицы мешали спать по утрам, собаки обгадили все газоны. Он ненавидел себя, хотя и боялся в этом признаться.

В этой жизни его держала только ненависть, которая отпугивала от него даже его закадычных дружков.

— Серж совсем ку-ку! — объяснял мне его школьный товарищ. — Я с ним больше не пью. После третьего стакана глаза, как у волка, а в кармане нож. А что я ему сделал?

Как назло, у Галины все складывалось блестяще. Очкарик любил ее и у них родилась еще одна дочка. Оба делали успешную карьеру. Муж стал главным инженером в ПО, супруга начальником коммерческого отдела… На Народную Галя наведывалась редко, исключительно к стареньким родителям. Тогда Серега прятался в своей норе и выползал из нее только поздно вечером.

Откровенно говоря, я переживал за Сергея. Все-таки выросли в одном дворе. Заходил к нему иногда. Мы сидели на крохотной кухне, пили крепкий чай, который я приносил с собой. Вспоминали детство, но чаще я терпеливо слушал, как Сережа ненавидит весь белый свет. Это было его лекарство. Конечно, поводов для таких мыслей было предостаточно. 93 год. Ельцин, бардак, криминал, беспредел… К тому же у Сергея сменились соседи. Взамен тихой и робкой семейной пары въехали смоленские жлобы, которые явно затеяли посадить одинокого мужика с судимостью, чтоб занять его площадь. Глава семейства демонстративно нарывался на драку. Он ее и получил.

Все началось из-за чайника, который кто-то забыл на плите, а закончилось ударом самого популярного в те годы в России летального оружия — кухонного ножа.

Один удар — семь лет строгого режима. Спасал младший брат и немощные родители, которые жили в тверской деревне уже десять лет. Слали, что могли. «Подогрев» был скудный, но без него вряд ли Серега бы выжил в Коми.

Вернулся инвалидом. С палочкой, с одутловатым лицом, сутулыми плечами, со слезящимися глазами, которые полыхали неугасимым недобрым огнем. Он бы спалил весь свет, если бы мог, не задумываясь, потому что этот свет был неправильным. Он вылил бы в Неву бочку с цианистым калием, если бы она у него была. Он разбросал бы нечистоты на детской площадке, только где их взять.

Он… он продал свою комнату сразу двум бандитским группировкам, получив солидные залоги. О чем он думал? Подозреваю о том, как бандюки будут грызть друг другу горло от злости. Но он опять ошибся. Бандюки, узнав о разводке, где-то на пустыре перерезали горло ему самому.

Я участвовал в опознании. Передо мной на столе лежало скрюченное жалкое создание, ничем не напоминающее златокудрого красавца, вышедшего в мир, чтоб счастливо прожить свою жизнь…

Нет, ребята, я теперь завидую только старикам, о которых точно известно, что жизнь они прожили счастливо. Родили деток и воспитали их в заветах Бога. Были богаты и здоровы, любили и были любимы. И померли мирно, с отпущением грехов.

— Аминь, — сказал я, поежившись. — Что-то, старче, невеселый у тебя сегодня вышел рассказ.

— Хочешь повеселиться? — усмехнулся старый опер. — Включи телек и посмотри «Камеди-Клаб». Может, полегчает. Хотя вряд ли. Жизнь трагична по сути своей. Все знают о смерти, но прячутся от нее, как дети. Под одеяло. Злятся, когда одеяло срывают: зачем?! Накройте опять! Не хочу! Да кого волнует, дурак, хочешь ты или нет? И ты знаешь, Артур, под этим проклятым одеялом, прятались на моей памяти даже матерые разбойники. Помню, как поседел в одну ночь душегуб Коля Скобарь, когда ему реально засветила вышка. О чем думал прежние годы, мужик, спрашивается? О фартовой жизни, где все в цвет? «Не ребята, все не так, все не так ребята», — последние слова сыщик пропел.

Стемнело, когда мы разошлись. Я обожаю эти первые теплые, влажные апрельские ночи. Они тревожны. Они манят и обещают что-то несбыточное. Они наполняют душу сказочными грезами, которые сильнее всяких доводов рассудка.

Я вышел в поле, утопающее в фиолетовой мгле, и надо мной распахнулось небо, которое смотрело на меня с отцовской нежностью. Оно не было загадочно-недосягаемым, бесконечно-величественным, холодным, когда хочется упасть на колени и со священным страхом и сознанием своего ничтожества склонить голову, оно было пасхально теплым, близким и родным. «Не бойся, — говорило небо, — я с тобой».

Чибисы тревожно разрывали мрак своими тоскливыми воплями, загалдели где-то невдалеке потревоженные гуси, дунул ветерок, зашуршав сухой травой.

У меня был с собой волшебный плеер. Я отыскал в нем подборку песен «Пинк Флойд» и включил «Свиньи». И как только они захрюкали, все стало на свои места. Бог правил миром. И мир был прекрасен. Разом исчезли сомнения, тягостные мысли, тревога, все стало просто, ясно и хорошо. Ничего лучшего не надо. И так слезы льются ручьем.

А музыка все росла и росла, и казалось ее слышит вся Вселенная и отвечает эхом.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Незнайка на Луне

Он был настолько худ, что невольно возникали мысли о неизлечимой хвори. Абрамов Виктор, тридцати лет, последний раз осужден за квартирные кражи сроком на шесть лет, освободился по УДО, проживал в крохотной комнатке на улице Народной. Проживал один — сосед околачивался где-то на Северах…

— Не бойся, начальник, не заразный я. Проходи.

Мы расположились на кухне, где не было даже холодильника. Виктор помахал пачкой чая.

— А? Начальник? Не побрезгуешь? Индийский! У нас в отряде мужики только что опилки не заваривали. Сахарку вот только нет.

— Мне две ложки на стакан хватит.

— Ну, а я чифирну с твоего позволения. Чтоб башка лучше работала.

Башка у Витька работала еще исправно. Он толково ответил на все мои вопросы, попутно заваривая крепкий, как деготь, чай.

— Процесс самоликвидации запущен, — весело сообщил он, перехватив мой болезненный взгляд. — Трепыхаться бесполезно.

Он умостился на табуретке, отпил мелкий глоток чифиря.

— Я вот вижу, у тебя крестик на шее, начальник. Дозволь вопрос спросить? Вот зачем на свете такие, как я? Не понял? Ну вот родился я… Папку не помню: сгинул где-то под Воркутой. Мамка… ты ее знаешь, не будем о мертвых плохо… Я всегда и везде был чужим. Лишним. В детстве, помню, Вовка Бокарев из нашего дома принес в класс книжку, «Незнайка на Луне» называлась. Толстая, с цветными картинками. Все столпились, щупают книжку, листают… Ахают, охают… Бокарев сидит гордый, сияет, как надраенный пятак… Я подошел, протягиваю руку, а Вовка книгу прячет под партой — у тебя руки грязные! Все: «Гы-гы-гы!» Обиделся я. Отошел в угол, чуть не плача… Ну, после школы встретил его во дворе, опять: «Дай посмотреть книжку!» — «Испачкаешь! Ты руки не моешь! Елена Владимировна говорит, что ты грязнуля!». А сам в белом бадлоне и курточка новая на нем. Ах так? Ну и высыпал все из его портфеля прямо в лужу, да еще потоптался для удовольствия.

— Ты это к чему?

— А к тому, что у меня вся жизнь такая. Никому не нужен, да и мне, если честно — никто. Болтаюсь, как… Три ходки, а где мои богатства? И срока-то были за дурацкие дела. Один раз обнес соседа, да его же и напоил на эти деньги, да ему же и рассказал все. А он меня в ментовку! Вот кого тут винить? Следак, и тот рукой махнул: «Непутевый ты, — говорит, — человек, Абрамов… карма, — говорит, — у тебя такая»… А что за карма такая, начальник? Да что там говорить! Мне уже за тридцать, а бабы еще не было! Нормальные от меня шарахаются, лярвы презирают. За деньги не хочу, да и где их взять, деньги-то? Так вот и коротаю ночки… с любимой правой рукой. Уже мозоли затвердели. Я у тебя крестик на шее увидел, думаю, вот человек, может быть, понял что-то в жизни, чего я не понял. Иначе зачем он болтается на шнурке, крестик-то? В чем смысл жизни?

— В чем… вопросы у тебя… Ну вот представь, наступили твои последние минуты, лежишь ты в кровати, смотришь в потолок… Все! Финиш! О чем будешь думать? О чем жалеть? О чем просить Господа Бога?

— Господи, мне бы еще пожить немного! О чем же еще?

— Вот и живи. Не парься. Крыша над головой есть, встаешь не по звонку, в столовую строем не ходишь — чего тебе еще, хороняка, надо? В библиотеку запишись, читай!

— Я про Незнайку хочу… который на Луне.

— Во-во! В самый раз! Ее и читай.

Я вышел во двор и призадумался. А в самом деле, зачем живет такой человек? Абсолютно бессмысленное существо и к тому же вредное для окружающих. Неужели Бог (я был тогда еще типичным советским неофитом, любил поумничать) одинаково любит и Витька, и Серафима Саровского? Чудовищная мысль, в голове от нее все переворачивается. За ужином рассказал все жене. К моему изумлению, она заплакала.

— Господи, да как же он один-то помирать будет? Слушай, я схожу в библиотеку, возьму этого Незнайку. Сам-то он точно не пойдет.

Мою супругу на работе прозвали «Железной леди». Мы прожили с ней уже пять лет и вдруг она открылась мне такой… такой необычной, что у меня самого защипало в носу. Давненько не щипало, если честно.

По правде говоря, про Незнайку я на следующий уже день забыл. Заботы навалились. И вдруг на третий день вечером, супруга вывалила на кухонный стол толстый замусоленный том.

— Вот! Тут и на Луне, и в Цветочном городе! Насилу нашла. В нашей нет, пришлось в центральную районную идти — там отыскали!

Она сияла, как будто драгоценность нашла, и я невольно просиял.

— Ну вы даете, ваша честь, и не жаль было времени? Умные люди говорят, время — деньги.

— Не переживай, я свои вложила выгодно. Аккуратнее только. Книжка старенькая. Я обещала ее газеткой обернуть.

Витек даже попятился, когда открыл дверь.

— Начальник? Так ведь все вопросы порешали. Зачем пришел?

Я впихнул его вовнутрь, сам шагнул следом.

— Не любезно встречаешь. На лестнице базарить будем? На, держи!

Витька таращился на книгу и мычал что-то нечленораздельное.

— Читай аккуратно, потом заберу. Библиотечная.

Мы опять посидели на кухне. Чай и сахар я захватил с собой. Витька то-то мучило.

— Начальник, я не при делах. Уже давно. Я и на зоне не стучал. Был честным мужиком.

— Остынь. Мне от тебя ничего не надо. Ты просил про Незнайку, я и принес. Читай на здоровье!

— Если ты про магаз на «пятаке», что недавно ломанули, то я, падлой буду, ничего не знаю…

— Остынь, говорю тебе. С работой-то как?

— Я понял. Грехи отмаливаешь. Работа, начальник, не волк, сам знаешь. Я тебе прошлый раз наплел лишнего: про веревку с мылом. Хреново было — жуть. А теперь думаю — поживу еще. Вчера в окно выглянул, а там на газоне цветок распустился. Беленький. Вокруг окурки, спички, пачки папиросные, собачье говно, а он светится. Слышь, он мне словно подмигивает — ничего, Витек, еще повозимся. Повозимся, начальник?

— Пусть мухи в говне возятся, а мы поживем, Витя. Да так, что соседи завидовать будут. Ты у меня еще Толстого читать будешь. После Незнайки. Ты крещеный ли?

— Шутишь? А про Толстого… Вот бы наш кум увидел, как Витек Толстого читает… Кончил бы от удивления. Он любил про высокое… Горького все любил вспоминать: человек, говорит, это звучит гордо.

Недели две мы не виделись. Наконец выбрался свободный вечер. Когда Витя медленно, с трудом открыл дверь я сразу заметил перемены. Он похудел еще больше, но главное — сник. Движения стали заторможены. Сутулился так, словно плечи были ему в тягость. На этот раз я, по настоянию опять же супруги, захватил с собой пакет с фруктами и протянул его Вите. Он взял и тут же поставил на пол.

— Извини начальник, тяжело.

Кровать в комнате была не заправлена, воздух сперт. Витя прилег сразу. Я заметил, что на стуле перед кроватью лежит раскрытая книга. «Незнайка».

— Читаешь? И как? Интересно?

— Читаю. Начал вторую часть, но что-то глаза ломит и двоится… Лежать мне тяжело. Задыхаюсь. А книжка ничего… детская, конечно… Шрифт мелкий, вот беда…

Я открыл книгу на закладке, которой служил огрызок карандаша. Незнайка уже летел на Луну вместе с Пончиком… Картинки в книжке были смешные. А на сердце навалилась такая грусть! Маленькие книжные человечки-коротышки жили так, как хотелось бы и нам, взрослым, да только куда нам так… У нас была другая жизнь. Взрослая. Украл — выпил — в тюрьму! Витька вон, типичный представитель — уже еле дышит. Сбежать бы, да куда?

— Ну, хочешь почитаю пару страниц?

Витек открыл глаза. Кивнул.

— Давай. Если время есть.

Времени не было. То есть его было навалом, если не заниматься ерундой, но вся жизнь человека и состоит из ерунды, как я уже понял, и ничего с этим не поделать. Я открыл нужную страницу и начал читать: «Куда летим? — спросил Пончик и начал протирать кулаками глаза. — На Луну. Куда же еще?»

Когда-то давным-давно я читал эту книгу, но все перезабыл. Оказалось — интересно! Я увлекся и остановился, когда услышал какое-то булькающее хрюканье — это смеялся Витя. Потом он закашлялся — смеяться ему было вредно — но замахал рукой.

— Еще, еще!

Я читал почти час, до глубоких сумерек.

— Ну вот и хватит. Дальше сам. Там впереди — самое интересное.

Витя улыбался, но был бледен.

— Ты не вставай, Вить. Я сам. Врач приходил?

Он не ответил. Только поморщился и вяло отмахнулся рукой.

Жена обрадовалась, когда я рассказал ей все.

— Как хорошо ты придумал! Паша, ты такой… хороший! Говоришь, он даже смеялся?

— Представляю, как посмеялся бы Семенов, если б увидел эту картину. Он и так говорит, что я малахольный.

— Твой Семенов просто чурбан. Неотесанный. Слушай его больше. Когда теперь пойдешь?

— К Витьку? Да ты обалдела! Хватит с меня. Я что — сиделка? Ты же знаешь — у меня три мокрухи на участке за последний месяц. Семенов вчера орал так, что в обезьяннике алкаши от страха чуть не померли… Голос сорвал, бедолага.

— Лучше бы следил за грамотностью сотрудников. Рапорты в деле читать стыдно — в слове «профессор» четыре ошибки.

Жена стала судьей совсем недавно и еще привыкала к новому формату своей личности.

Я был категорически против «вечерних чтений» Незнайки, но дня через три проходил мимо дома Витька после дежурства и вдруг остановился. Выругался. Повернулся. И, как будто подталкиваемый конвоиром в спину, направился к его парадной.

Витя открыл мне, завернувшись в одеяло. Не удивился. Не обрадовался. Просто пошел в комнату. Я за ним. Развернутая книжка лежала на стуле. Та же страница, что и три дня назад. Я сел, откашлялся, начал читать. Никогда бы не поверил, что детская книжка сможет так овладеть мною. Какие-то спящие нейроны в мозгу ожили и я почувствовал, как душу наполняет беспечная глупая радость: вот-вот, казалось, и я услышу, как друг мой Колька кричит мне через весь двор.

— Пашка! Серега биту нашел. Беги скорей! Играть бу-де-ем!

Сцена, когда связанного Скуперфильда закусали насекомые и он мысленно обещал избавителю все большую награду, так развеселила нас, что несколько раз я прерывал чтение из-за хохота. Витя тоже взбодрился. Мы сходили на кухню, заварили чай, который я принес с собой. Я опять попробовал про врача…

— Не надо начальник. Зачем врач? Врач был. Вот загадка: я сейчас был счастливым человеком. Несколько минут, но — был. Как в это поверить? Капитан милиции мне книжку читает! Первый раз в жизни мне книжку читают… Мать не читала ни разу…

Витек заплакал. По его почерневшему, заросшему щетиной лицу катились слезы, и он смахивал их горстью, отворачивался от смущения; жалкие его тощие плечи вздрагивали. Я успел много повидать в этом мире, но ничего более пронзительно-трагического не видел.

…Теперь я приходил к нему чуть ли не каждый день. Приносил кой-какие продукты, мы пили чай. А потом я читал Незнайку. Немного. Несколько страниц. Витя быстро уставал и терял интерес. Тогда я закрывал книгу и отправлялся домой. Жена ждала. Требовала отчет. Ее интересовали все подробности. Несколько раз она приходила со мной, делала уборку. Витя вяло сопротивлялся. Он, похоже, вообще перестал понимать, что происходит и отдался во власть судьбы.

Неожиданно вернулся с Северов сосед. Звали его Сергей. Бурильщик. Симпатичный малый. Крепкий, с открытой, щербатой улыбкой, с наивными голубыми глазами, которые могли, как я догадывался, стать в любую минуту холодными и беспощадными. Из таких получаются хорошие друзья и плохие мужья, потому что друзья для них — свято. Мужик из тех, кому в городе тесно и неуютно. Прибыл в отпуск.

Увидев Витька, он сразу все понял. Не охал и не ахал, а просто вымыл соседа в ванной и выстирал белье. Мы с ним подружились. К этому времени я уже закончил читать «Незнайку на Луне», но почему-то не сдавал ее в библиотеку. Она так и лежала на стуле перед кроватью. Иногда я перечитывал вслух самые смешные места — теперь меня слушали двое. Сереге книга зашла сразу и смеялся он так заразительно, что Витя улыбался.

Пришел май. Как всегда, с триумфом, как всегда, любимый, избалованный поэтами и влюбленными. Наш двор утопал в цветущей черемухе, в глазах рябило от желтых одуванчиков.

Как-то мы сидели с Серегой на подоконнике на лестничной площадке, курили и любовались роскошным кленом в окружении двух цветущих каштанов.

— Повезло Витьку, — сказал Сергей. — Если бы не ты с супругой, он бы сейчас по уши в дерьме плавал. И в прямом, и в переносном смысле. Вся жизнь у человека — сплошная черная полоса.

— Я-то тут причем. Это ты вовремя приехал.

— Так-то оно так… Чудной ты все-таки мент. Нет, правда, не обижайся. Чудной.

Семенов был того же мнения. Каким-то образом он узнал про всю эту историю и даже похвалил на совещании

— Вот, учитесь у капитана Павла Дурова. С душой подходит к делу. Помогает человеку. Не для галочки. Молодец. Книжки читает. Чего улыбитесь? Книжки читать полезно. Вот ты, Степченко, когда последний раз книжку читал? Горького, например, «Как закалялась сталь»?

Степченко матерился, другие ребята посмеивались.

— Павел, теперь из-за тебя нас всех заставят за урками квартиры убирать. Да книжки читать на ночь.

Вскоре Сергей уехал в свой Салехард или куда там… вернулся в сентябре. К осени Витьку стало совсем худо. Дышал он с трудом. Спать мог теперь только сидя. Мы посоветовались с Сергеем и позвали священника церкви, которая в народе называлась «Кулич и Пасха». Пришел молодой мужчина с белокурой аккуратной бородкой — отец Арсений. Мы объяснили больному, что такое исповедь и как себя вести. Вите было уже все равно, он кивал с закрытыми глазами. Потом мы вышли с Сергеем из комнаты на кухню. Слышно было как батюшка читает молитвы, едва слышен был голос Вити. Скрипнула дверь и на кухню вошел батюшка Арсений. Он разоблачился, сложил всю церковную утварь и рясу в сумку, присел за стол. Я налил чаю, отец Арсений закурил.

— Да, да, знаю — грех, — сказал он, перехватив мой взгляд. — а ничего не могу с собой поделать.

Нам с Сергеем как-то сразу стало легче. Сергей достал бутылку с наливкой из буфета, вопросительно поднял ее над головой.

— Наливай, — кивнул батюшка.

— Как это у вас говорится? За раба Божьего Виктора, — сказал Сергей. — И еще за Павла. Повезло Виктору. Перед самой смертью встретил светлого человека. Повезло. За тебя, старина. Если попрут из органов — приходи к нам в бригаду. Возьмем без испытательного срока.

Похоже, мы справляли тризну. Во всяком случае вдруг все разом прислушались, вскочили и бросились в комнату. Витя не дышал. Одеяло было откинуто в последней судороге. Правая ладонь прижималась ко лбу. Левая крепко держала книгу: «Незнайка на Луне»

Мы вышли из парадной вместе с отцом Арсением, когда машина с крестом увезла тело в морг. Батюшка пожал мне руку и внимательно посмотрел в глаза.

— А знаете, Павел, ведь больше повезло не Виктору, а, скорее, вам. Вам выпало послужить Христу. Он был с вами все это время. Зачем? Думаю, узнаете. Может быть в самом конце жизни…

Вечером я все рассказал моей «Железной леди». Она встала и ушла в свою комнату. Я не смел ее тревожить…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Партизан

В 77-й квартире жила б…дь. Звали ее Любой. У Любы был муж Василий.

Люба была… про таких говорят всегда с улыбкой. Женщины — злой. Мужчины — блудливой. Стоило ей выйти в люди, как женщины солидарно смыкали ряды отчуждения. В отместку Люба строила глазки мужикам и носила короткие юбки.

Василий, крепкий еще хохол, партизан и кавалер орденов и медалей, гордился своей молодой жинкой, потому что она свидетельствовала о его мужской доблести лучше, чем боевые награды. Тридцать лет назад Василий пускал под откос вражеские эшелоны под Ровно и повесил собственноручно на дубу полицая в своем селе. Между прочим, своего двоюродного брата. Такое на Западной Украине было в ту пору не редкость. Правда, жить после этого на родине не захотел и уехал после Победы в далекий Ленинград. Сын его недавно женился и переехал к жене в Суздаль, супруга умерла… Хотя, какое там к черту умерла — погибла. Зарезали ее поздно вечером на трамвайной остановке какие-то уроды. Василий и так был мужиком жестким, как наждачная бумага, а после похорон вовсе затвердел. Бывало, глянет на человека исподлобья своими жгучими карими глазами и человек побледнеет. Прикрикнет на скандалистов возле пивного ларька и те пойдут на мировую.

После войны осталось много таких. Растопить их сердца было невозможно. Что-то они увидели там, в окопах, что не вязалось с весельем.

И вот такой кульбит! Васильевич женился на гулящей. Нашел ее в подсобке «Фабрики-Кухни», что на Обуховской Обороне, где она была на подхвате у поваров. Родом тоже с Западной Украины. Бабочка бойкая, черненькая, ладненькая, смазливая. Носила вышиванки, «хэкала», разговаривала и хохотала так, что за версту было слышно. Темпераменту необузданного. Мужиков любила беззаветно и бескорыстно. И Васильича полюбила честно, не корысти ради. Хотя он и прописал ее вскоре на своей площади, вопреки советам сына не торопиться.

Как бы то ни было, на лице Васильевича после свадьбы стала вновь появляться улыбка. Растопила-таки баба его сердце. По воскресеньям, одевшись в праздничное, пара гуляя по Народной, взявшись под руки. На праздниках на лацкане пиджака Василия появлялся орден Красной Звезды, который он ценил больше других наград. Люба отирала его носовым платочком.

Но не верили люди в безоблачное счастье этой пары. Больше того, старики поговаривали: «Быть беде». Да и сам Василий догадывался, что судьба отвалила ему кулек счастья не задаром.

— Да нехай, — как-то признался он мне на скамеечке в День Победы, когда мы выпили с ним по бутылочке жигулевского пива, — мне много не надо. Я ее честно предупредил — гуляй, но приличия соблюдай. Насмешек над собой не потерплю. Одному тяжко, парень. Любит она меня!

— Но как же так, Василий Петрович, если любит…

— Любит. Слаба на передок, верно. Но — любит. И я ее люблю. Что поделаешь? Мне уже за шестьдесят, а ей тридцать. Но позора я не потерплю. Приличия должны быть!

Этим же вечером я смотрел по телеку английский фильм и невольно улыбнулся, когда старый чопорный джентльмен сурово прикрикнул за столом на молодую жену, замешенную в любовной интрижке:

— Приличия, мадам!

И леди его поняла и склонила покорно свою прелестную головку: приличия — это святое! Так ведь то в старой доброй Англии!

Случалось, мы сталкивались во дворе и с Любой.

Удивительное дело, рядом с ней, даже на улице, я испытывал неловкость и тревогу. Словно мы стояли не на тротуаре под открытым небом, а сидели на диване в спальне, куда вот-вот мог заглянуть муж и спросить: «А чего это вы, добрые люди, тут делаете?»

— А что это вы, Павел, заходить к нам перестали? — певуче спрашивала Люба. — Я уже и соскучилась.

Она глядела на меня, как умела только она — невинно и с абсолютным бесстыдством. Это и была ее натура — какая-то первобытно-естественная в своих желаниях, а желания ее были просты — любить, любить, любить мужиков бескорыстно, и быть любимой.

— Товарищ капитан, помните, обещали мне помочь устроиться на работу? Я секретаршей хочу. В солидном заведении.

— Солидных почти не осталось, Люба, сама видишь, что происходит.

На дворе был 90-й год. Происходили главным образом безобразия, которые назывались переменами.

— А вы поищите, а уж я в долгу не станусь. Денег, правда, у меня нет. Но тебе понравится.

Переход на «ты» должен был свидетельствовать, что мы уже перешли Рубикон и отступать некуда.

Жизнь участкового непредсказуема. В начале 90-х люди просто посходили с ума. Я уже давно не лез никому в душу, не наставлял на путь истинный, поскольку сам заплутал. Тупо занимался разводками и усмирял взбесившихся. Женский пол, увы, не отставал от мужского. Уж если женщина теряла берега, то становилось тошно всем. Особенно нестерпимыми становились вчерашние суровые моралистки, которые находили в манифестации бесстыдства какое-то сладострастное упоение. Был ли это бунт или месть, не берусь судить, только свидетельствую, что общество надломилось именно тогда, когда надломились женщины. К некоторым я просто перестал заходить. К Любе в том числе, хотя она назойливо просила защитить ее от шумных соседей сверху. Однажды все-таки зашел и проклял все на свете. Люба встретила меня в халате и на мои настойчивые попытки подняться к соседям, отвечала отказом. Сказала, что у нее есть предложение поинтереснее и распахнула халат. Кто бы сомневался! В таких ситуациях у мужика два выхода — либо согласиться на репутацию импотента, либо сделать то, что просят. Отказ, мотивированный высокими моральными соображениями, вызывает почему-то особую ярость, и я в полной мере испытал ее на себе.

— Мент! Дурак! Тряпка! Трус! — кричала Люба так, что не лестнице было слышно.

— Сука! — наконец взревел я, вспомнив, что родился и вырос на улице Народной и оттолкнул ее на диван. — Ты забыла, что я женат? Уймись или я надеру твою задницу!

Люба смотрела на меня вытаращенными глазами. Она искренно не понимала, что не так.

Знал ли Василий, что происходит? Увы. Приличия соблюдались кое-как. Дважды мне приходилось буквально спасать его от тюрьмы по статье за нанесение побоев. Побои были серьезные. Один раз он сломал ключицу неисправимому кобелю Петьке Фетисову, пока тот натягивал трусы в постели Петровича; второй раз избил соседа майора, который стал наведываться днем в его квартиру, как лиса в курятник. С Петькой мы разобрались полюбовно, он понимал, что получил по заслугам, к тому же больше Василия боялся свою супругу. А вот с майором пришлось повозиться. Гордыня его замучила. Стыдно было, что побил почти пенсионер. Только Вася был такой пенсионер, что лучше с ним было не связываться.

А потом я сменил работу и мою паству стал пасти молоденький скобарь из города Остров, который решил во что бы то ни стало прописаться в Питере.

Сбылась моя мечта — я стал опером в РУВД под водительством известного сыскаря Андрея Малышева, которому не было равных по части 105-й статьи УК (убийство). Прощался я с прежней работой с грустью. С грустью расставался и с Василием.

Василий как-то вошел в мою жизнь, к тому же у меня есть одна черта, о которой знают мои друзья, а жена даже ревнует — я очень привязываюсь к попутчикам в своей жизни. Уверен, что они даны мне Богом не случайно. Либо я им, либо они мне нужны в помощь. Но главное — они мне интересны! В силу профессии я встречал людей на крутых изломах их судьбы, когда они обнажались, когда проявлялась их суть, и свидетельствую — нет ничего более захватывающего, чем судьбы реального человека в этом мире. Голливуд с его киборгами и терминаторами отдыхает!

— Ребята, у нас труп! — эти слова стали будничными в отделениях милиции в 90-е годы.

Это не правда, что наибольшие потери в живой силе несли бандиты на своих криминальных разборках. Самые жаркие разборки происходили на кухнях. И главным оружием был — столовый нож. В сводки и протоколы, как под копирку, ложились строки: «После совместного распития спиртных напитков… на почве неприязненных отношений… гражданин Н. нанес гражданину НН. удар в грудь столовым ножом».

Поэтому, когда мы выехали в адрес, то ожидали увидеть привычную картину — залитое кровью тело на полу и второе тело, храпящее на диване. Как правило, второму телу приходилось объяснять, что произошло, лишь на утро следующего дня. И уже в пути у меня тревожно екнуло сердце — адрес был знакомым. Василий с Любой проживал в нем!

Картина и впрямь была знакомая. На кухне лежал труп. Мужчина лет за сорок — точнее сказать было трудно, потому что лицо было обезображено кровью. К моему облегчению, это был не Василий. Василий тупо сидел на диване в комнате под присмотром участкового Миши из Острова. Рядом, на стуле, схватившись за голову, сидела Люба. В комнате висел смрад из привычных ингредиентов — дешевого алкоголя, дешевого табака, дешевой еды и дешевой человеческой жизни.

Люба подняла голову и вглядевшись в меня, заплакала. Я отвел ее в соседнюю комнату.

— Рассказывай.

То, что я услышал, меня ошеломило. На кухне лежало тело некоего Богдана, жителя города Винницы незалежной Украины. Месяц назад Люба получила от него письмо. Земляк просил о помощи. Работы в его городе не было, перспектив тоже. Готов был взяться за любое дело, обещал благодарность, которая «не знает границ». Василий рад был помочь человеку.

Приехал гарный парубок с двухнедельной щетиной, синими глазами, широкой улыбкой и с мешком, из которого гость достал на кухне шмат сала не меньше пуда весом и вязанку чеснока, а из сумки извлек бутыль с горилкой литров на пять. Задел был царский и усадили гостя дорогого на почетное место и началось настоящее хохляцкое застолье с песнями и слезами. Звали гостя Петром.

Постелили Петру матрас на полу в соседней, пустой комнате и стал Петро жить, да ждать, когда Василий приищет ему местечко потеплее. Василий и рад стараться, только Петро скучно было ждать, когда утром проплывает в ванну смазливая баба в ночной сорочке, да колышет бедрами, да еще стрельнет глазами. Вот и вошел как-то Петро вслед за Любой в ванну и получил, чего хотел.

А дальше случилось странное. Случилось именно с Любой. Она горько расплакалась и приказала Петру убираться куда хочет. Петро насилу упросил ее подождать день-другой — пока не решиться его вопрос, который уже был на стадии решения.

— Сама не знаю, что со мной произошло, — рассказывала Люба, вытирая мокрое лицо платком, — не люб он мне был сразу. Скользкий какой-то. А мой Вася просто в него влюбился. Часами сидели за столом, вспоминали родные края, пили, конечно. А через день он опять меня взял. Прямо на кухне утром. Да еще смеялся… Ну я и рассказала вечером мужу. Он велел мне сидеть в комнате и не высовываться, да только все равно с кухни слышно. Сначала тихо бубнили — бу-бу-бу, а потом слышу — повысил голос Вася, кричит, что, мол, как устроил Петро на работу, так и выгонит его к чертовой матери! Про меня нехорошо говорили. Кричали. А потом слышу, Петро кричит: «Остапа помнишь?! Помнишь, как повесил его на суку перед окнами его же хаты? А знаешь, кто в окно на это глядел, горючими слезами умываясь? Я! Да сестренка моя, Ядвига, нынче инвалид второй группы. И тебе я это не простил и не прощу!» А Вася как закричит ужасным криком: «Ах, ты, бандеровский недобиток, мать твою!» А дальше стулья затрещали, я вскочила… Дверь распахнула, а там…

Голос Любы задрожал, но она справилась с собой, все-таки крепкая была баба.

— Вася на полу лежит, а этот на нем и душит его, матерится. А Вася уже только хрипит, на меня смотрит… выпученными глазами…

— Ну и?

— Ну и схватила нож со стола, и как вдарю ему по шее! И еще, кажется, раз ударила… Он и повалился… Хрипел еще…

…Андрюха Малышев был доволен — стопроцентная доказуха! Преступник налицо, признание есть, мотив есть… красота! Супругов отвезли в изолятор, труп в морг, мы с Андрюхой вмазали по стакану в отделе за удачу, и Петров Колька присоединился к нам.

— Эхо войны, — задумчиво произнес Андрюха, пережевывая лимон. — Бандеровцами не становятся, ими рождаются. Наплачемся еще с ними, вот увидите. Как думаешь, Паша?

— Думаю, Любе надо хорошего адвоката найти. Она убила по идейным соображениям. Она не просто мужа защищала, она защищала старого партизана от бандеровца. Как думаешь — зачтется?

— Кто же его знает, — вздохнул Андрюха, потянувшись к бутылке.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Инира-экскимоска

— Хотите историю? — как-то спросил меня Дуров, усаживаясь поудобнее на нашей скамейке. — Можно и под запись. Готовы? Тогда начнем.

Довелось мне в 90-х лежать в Военно-Медицинской Академии с жесточайшим радикулитом. Коллеги выбили почти отдельную палату. «Почти» — это значит, что вскоре появился сосед, про которого мой лечащий врач сказал как-то замысловато: «Бизнесмен, но из ваших клиентов». Вселился высокий, приятной наружности мужчина лет сорока, с усталым взглядом серых глаз, но крепким рукопожатием мозолистых (от штанги, от штанги!) ладоней. Типаж явно не из гарвардских мальчиков. Но и отталкивающих приблатненных манер, которые въедаются в человека глубже, чем оксфордский акцент, я тоже не заметил. В заполярных университетах явно еще не обучался. «Предприниматель» — так он представился с усмешкой, которая приглашала меня к откровенности.

— А я — мент.

— А я вижу. Вернее чую. По запаху.

— Обнюхиваться, надеюсь, не будем? Больница, знаете ли, примиряет.

В лихие 90-е (не к ночи будь помянуты) такое соседство не воспринималось, как странность: сегодня ты мент, а завтра бандит. Я уже не говорю про то, что некоторые менты (оборотни, если называть вещи своими словами) могли дать фору и матерому преступнику.

В любом случае, классовой непримиримости у нас с соседом не возникло. Возникло даже некое взаимное сочувствие. Когда поутру нагибаешься, чтоб надеть тапки, а потом разгибаешься минут пять с лицом христианского мученика, то любой собрат по несчастью становится твоим родственником. Перефразируя известную американскую поговорку, можно сказать так: «Бог создал человека, а радикулит усмирил его гордыню».

На второй день Георгия навестила супруга. Я ожидал увидеть либо роскошную блондинку («Папочка, я соскучилась! Сколько можно лежать в этой гадкой больнице? Посмотри, какая на мне брошь!»), либо пышную матрону («Ты не забываешь пить кефир по утрам, Жорочка? Не забывай, у тебя язва!»), но в палату робко зашло крохотное существо женского пола в серой шали и сумкой едва ли не в половину ее тела.

Я смотрел, открыв рот, и, кажется, крохе к этому было не привыкать. Зато как изменился, просветлел мой сосед по палате! Вскочив с кровати и справившись с дикой болью, которая судорогой пробежала по его лицу, он, как и все «радикулитники», на прямых деревянных ногах «поспешил» к жене, которая поставила на пол сумку и аккуратно, нежно приобняла супруга. Я деликатно вышел из палаты, но успел разглядеть посетительницу. Это была ярко выраженная азиатка, приземистая, с широким крепким тазом, кривоватыми ногами в черных вязаных рейтузах, с раскосыми черными глазами, широким смуглым лицом и маленьким курносым носиком. Я никудышный расовед, но даже моих скромных познаний хватило на то, чтоб отнести даму к малым народам Севера (так оно и оказалось).

Вернувшись в палату после просмотра по телеку фильма в столовой, я обнаружил Жору в состоянии тихой эйфории. Он угостил меня огромным красным яблоком. Я еще раз, как будто впервые, глядел на соседа, который мог бы, справившись с радикулитом, выйти и на подиум модной одежды, и в моем лице, не смотря на все мои усилия, отчетливо читался неделикатный (теперь его назвали бы неполиткорректным) вопрос. Вопрос этот угадывался Георгием и скорей всего был ему привычен, но раздражал и ранил по-прежнему.

— Инира — юитка, сибирская эскимоска, — наконец отрывисто произнес он. — Народ не просто малый — исчезающий. К сожалению, и в моей семье прибытка пока не ожидается. Вижу, вы удивлены. Я привык, хотя иногда хотелось набить морду особо сочувствующим.

— Помилуйте, я…

— Оставьте. Я не нуждаюсь в сочувствии. Инира — самая лучшая жена в мире, и я счастливейший муж, — Георгий виновато улыбнулся. — Я хвастаюсь? Извините. Просто на душе птицы поют. Хотите, расскажу вам историю нашей любви? Вы располагаете к откровенности — из-за вашей профессии, наверное. Представляю, сколько исповедей вы выслушали на службе…

— Как правило, они довольно скучны. Но ваша, догадываюсь, не вполне обычна. Но я не напрашиваюсь…

— Нет, нет! Никакого принуждения. Мне и самому почему-то хочется исповедоваться. А давайте-ка по чайку? Плюшки у Иниры отменные!

Плюшки и правда оказались вкусные. Мы умяли по три штуки, прежде чем Георгий начал свой рассказ:

— Познакомились мы с Инирой… страшно вспомнить: во втором классе. Помню, открылась дверь и завуч Алла Юрьевна — тетка строгая, страшная и всесильная — ввела за руку в класс черненькую девочку с огромным белым бантом на голове.

— Чукча! — радостно крикнул дурак-Вовка. Он всегда кричал прежде, чем думал.

Класс весело выдохнул. Девочка прижалась к завучу, но зыркнула на нас блестящими черными глазками, как рассерженный зверок. Норов чувствовался. Новенькую усадили рядом со мной, поскольку товарищ мой приболел и место пустовало.

Ну, знаете, как бывает — поскольку сидим вместе, то вроде, как и моя. Под мою ответственность, так сказать. Поэтому уже на первой переменке я дал взбучку Вовке-дураку, который вознамерился поглумиться над «моей» Инирой.

— Чукча, чукча, чукча! — заплясал он перед ней в рекреации, строя рожи, пока не получил от меня такой толчок в грудь, что упал на спину, задрав ноги. Дрались мы всерьез. Я разбил ему губу, он мне — нос. Выпачкались оба кровью. За Вовку вступился его дружок Петька, а за меня… Инира! Как кошка вскочила на загривок Петьке и как начала его дубасить! Вот, кстати, Павел, откуда это берется? Я про: «Чукча, чукча!». Кто Вовку этому научил? Мальчишка из обыкновенной советской семьи. Папа — таксист, мама повар… На уроках — дружба народов, миру мир. По телевизору — борьба негров в Америке за равноправие. В кино — индейцы благородны и храбры. В газетах — свободу народам Африки и Азии… Долой расизм! Да здравствует интернационализм!

— Не знаю, Жора. Моя бабка, простая старуха из смоленской деревни, когда негра впервые увидела на Невском — бросилась бежать. Думала — антихрист.

— У нас в классе кого только не было. И татары, и евреи, и грузин Гоша, и армянка Карина, и финн Неволайнен…, а вот торкнула всех почему-то только Инира. Чукча — и все тут! И не только яркая внешность была этому причиной. Яркой была и сама ее натура. Было в девочке что-то дикое, стихийное, первобытное. Она была доверчива до глупости, но обманщика наказывала кулаками и ногтями, так что потасовки заканчивались медпунктом. Принципы ее были просты, но тверже стали. Не задирай нос! Не жадничай! Не обмани! Не ябедничай! Не трусь! Пообещал — сделай! Твой враг — мой враг, если ты мой друг! Ну, и в таком вот роде… Главное — она была верна. Ее верность была сродни клятве. Друг — значит до гроба и против всех. Потому что все против нее. За друга она готова была в огонь, и в воду, и в драку. Только вот друзей не было. Точнее, были, но проверку на прочность не прошли. Надька оказалась сплетницей, Ольга жадиной, Светка капризулей… Был один друг — я! Над нами смеялись. Вернее, посмеивались, тайком, потому что особо нахальных я отвадил хихикать простым способом — кулаком. С третьего класса я уже занимался боксом в спортивной секции, что на Белевском Поле у знаменитого в ту пору Романыча, и очень не любил эти смешки за спиной. Про Вовку-дурака я уже рассказал. Второй случай был серьезнее. Как-то после уроков я увидел, как трое пацанов мутузят «мою» Иниру в школьном дворе. И опять, слышу, это проклятое — чукча, чукча, чукча! У девчонки уже кровь из носа, пальто разорвано, но — ни звука! Только рычит и глазенки сверкают, как у рысенка. Я вломился в свалку, как бульдозер. Молотил руками так, что мой тренер схватился бы за голову, если б увидел эту профанацию искусства. Прибежал учитель физкультуры, пацаны разбежались. Меня вместе с Инирой отвели в медпункт, а потом я проводил ее до дому.

Все! После этого я был окончательно обречен. Инира нашла друга, я потерял свободу. Отныне невинные шалости с девчонками исключались. Первой это поняла Надька Силантьева, с которой мы сходили в кино. Инира встретила ее возле парадной, вырвала портфель и бросила его в лужу, а потом сделала на голове Надьки роскошную прическу в стиле «я у мамы дурочка». «Ах, какой же был скандал!» — как пела популярная тогда певица. Мама Надькина приходила в школу, «чукчу» пытали в учительской всем педагогическим скопом. Но она так и не призналась, за что наказала Надьку. Молчала, как партизанка. В школу вызвали бабушку Иниры, поскольку мамы у нее не было. Пропала мама еще два года назад. Инира жила с папой и бабушкой. Папа был геологом и не вылезал из командировок. Бабушка, дитя Чукотки, до сих пор тосковала по морю и звездному небу над головой и не могла смириться с тем, что отхожее место у городских находится прямо в яранге. Она могла справится с самым брыкастым оленем, а с Инирой справиться не могла, потому что не понимала в чем вина ее внучки. Учителя, увидев допотопную бабулю, отступили сразу и больше ее не тревожили.

Было еще несколько стычек, столь же нелепых, но вполне себе жестоких. Однажды, после того как Инира залила чернилами дневник Вики Петровой, за то, что она подарила мне на 23 февраля набор фломастеров, я не сдержался и побил ее. Да, да! Схватил за волосы и отодрал… До сих пор вспоминаю с содроганием. Инира не заплакала (я никогда не видел ее плачущей), она просто смотрела на меня своими черными глазищами и в ее взгляде было столько… любви, преданности, что я беспомощно заорал: «Прекрати, слышишь?! Хватит! Не надо!» Кхе…

…Мама мия! Сколько мне пришлось вытерпеть из-за нее. На школьных вечеринках я был посмешищем. Девчонки показывали на меня пальцем! Танцевал я только с Инирой и она цепко держала меня своими сильными ручками за поясницу, словно я был ее законной добычей. В кино я ходил тоже с ней. Вместе и гуляли. Подальше от моего двора, где подобные фокусы не приветствовались. Впрочем, все равно знали. Посмеивались. Больше всего мне доставалось от моего друга Сереги, по кличке Муха. Мы с ним вместе пришли в секцию бокса и вместе ушли, когда уперлись в свой потолок — кандидатов в мастера спорта: я в среднем, он в полутяже. У Сереги девочки были все как на подбор — блондинки 90-60-90. Я с Инирой что-то рушил в его мировоззрении. Да не только в его, впрочем, на других мне было наплевать. Кстати, близки мы с Инирой стали далеко не сразу, можно сказать, случайно, в походе, ну да об этом не будем….

Пришли новые времена. Другие перспективы окрыляли наши мечты и возбуждали непомерное тщеславие. Волшебное слово «бизнес» входило в обиход. Что это такое — каждый в ту пору решал по-своему. Кто-то чинил машины. Кто-то покупал ларек. Кто-то стал наперсточником. Началась крупная игра. Мы с Серегой довольно долго сидели на скамейке запасных, пока один мудрый и старый авторитет не сказал как-то «во время совместного распития спиртных напитков» на малине Ленки Стервинзад: «Нужны деньги? Идите и возьмите, если вы храбрые и сильные»

Мы и пошли. Не в одиночку, конечно. В нашей команде было человек двенадцать. Половина — неудавшиеся боксеры, остальные просто хронические драчуны без мозгов. Сначала нас можно было назвать ватагой, шайкой, гоп-компанией. Но вскоре все стало всерьез и незаметно мы перешагнули в статус ОПГ, хотя сами по-прежнему в шутку называли себя гопниками. Незаметно мы перешли к серьезным делам с хорошим финансовым наваром (без подробностей, товарищ подполковник, без подробностей!), незаметно в наш круг вошла жестокость. Вернее, так: сначала алчность, потом безжалостность, а потом и жестокость. То, что мы из малолетки перешли во взрослую лигу, я понял, когда санитары погрузили на носилки тело Петьки Рыжего с огромным багровым пятном на груди, а потом молодой следак кричал в кабинете, что «это только начало!», что скоро «начнете резать друг друга!». Весельчак, балагур Петька скрысятничал и до последнего верил, что ни у кого не поднимется рука, чтоб нажать на спусковой крючок — ведь так весело ржали в бане над его анекдотами, помогали его матушке с переездом на новую квартиру. Рука поднялась у новенького пацаненка из Псковской области, которому надо было отработать входной билет — он нажал на спусковой крючок, и Петька опустил последнюю свою шутку: «Дураки! — крикнул он, закрыв голову рукой. — Это не я!»

И сразу, помнится, все как будто повзрослели. Меньше стало шуток, прекратился веселый «пацанский» смех, столь родной и привычный во дворах нашего детства и отрочества. Лица сделались суровы, а в сердцах появились первые трещины. Начался процесс неуклонного перерождения человека обыкновенного в своего пещерного предка.

Поначалу мы с Сергеем делили власть поровну, но потом обнаружилось, что настоящая деловая хватка была у него, и я добровольно уступил первенство, стал вторым номером. Занимались мы…, а вот тут, Павел, я растерянно умолкаю. Разговор ведь не под протокол? Мне продолжать или поставим точку?

— Кажется, существует тайна исповеди? Будем считать, что я ваш духовник.

— Тогда, батюшка, я продолжаю. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Грешен!

…Мозгов, чтоб начать свое дело, у нас было маловато, да в этом и не было необходимости, потому что мы деньги просто отбирали. Даже удивительно, как легко люди расставались с деньгами. У нас было в команде два человекоподобных экземпляра, застрявших далеко в прошлом на лестнице эволюционного развития — оба огромного роста, сутулые, с длинными руками и шишками по всему лицу. Когда они приходили за данью, торговые ряды смолкали — слышно было только, как потные пальцы торопливо отсчитывали купюры. Век неандертальцев был недолог. Вскоре они начудили по полной программе в каком-то кабаке. Рассказывали, что наручники никак не могли сомкнуться на запястьях Ромы Чокнутого и он уговаривал омоновцев: «Ребята, ну чего вы? Зачем браслеты? Я их сломаю, а вам отвечать»

Да… Так вот и жили… спали врозь, а дети были… Я в нашей иерархии сидел высоко и не марался черновой работой. Тогда торговые ларьки росли, как грибы после дождя, мы цепко держали Правобережный рынок, территорию возле метро «Дыбенко» и «Проспект Большевиков». Нас было уже больше полусотни. Обороты росли. Я рулил бригадирами и скоро пересел с «девятки» в черную «бомбу». Инира стала моей сожительницей после того, как месяц просидела у моей кровати сиделкой — я зализывал свои раны после стычки с цыганами на Правобережном рынке. Она бесподобно готовила манты. Одним словом, жизнь удалась!

Жадность проклятая! Говорят, что влюбленный человек — глупеет. Но нет такой глупости, которую не совершил бы человек из жадности! Опять же правда — у каждого своя цена.

Моя оказалась не слишком высокой. Собственно, это было мое первое серьезное искушение и я — пал. Машина с дорогими лекарствами, которые радикально поднимают у человека настроение на несколько часов, ехала в Петербург из Выборга и не доехала. То есть она доехала, но не туда, куда надо. Я все продумал, все устроил, всех обманул. Беда была в том, что обманули и меня. Правильно говорят: если в деле есть хоть один шанс случится ошибке — случится обязательно! Мой подельник прокололся и раскололся. И добро бы в милиции — нет. Раскололся у братвы. А у братвы в подобных случаях есть только одна мера наказания — высшая. Мне оставалось только уповать на то, что способ переправы в вечность мои товарищи выберут не самый мучительный. Сергей имел со мной прощальную беседу в нашей загородной резиденции, неподалеку от Невского лесопарка. В подвале.

— Жора, я ничем помочь тебе не могу. Ты обосрался по полной. Чечены вообще хотят устроить показательный спектакль. Жестокий. Со спецэффектами. Я сказал, что этого не будет. Точка. Вроде, согласились, но неохотно… Черт возьми! Ты разорвал мое сердце, Жора. Ну зачем ты влез в этот блудняк?! Лучше бы ты сдох тогда, когда нас на рынке взяли в ножи цыгане — помнишь?! Или, когда пошел на дно вместе с рюкзаком на сплаве в Карелии… Слушай, все что могу предложить — Макарова и один патрон. Или дозу. Смертельную. Нашего фирменного. Решай.

Решай… легко сказать. Я в одну ночь поседел. Таки решил, что пуля лучше. Только не собственной рукой. Серегиной. Если он согласится. И вот тут случилось… даже не знаю, как сказать — чудо, что ли?

Дальше рассказываю со слов Сереги; сам в это время сидел в подвале, на цепи:

«Был сходняк у меня на даче. Помню, Муса был недоволен очень. Все молчал и все поигрывал как-то демонстративно четками: мол вы облажались, что тут говорить?

— Сергей, я знаю, что вы были друзьями, но в нашем деле друзей нет. Жора провинился. Сильно. Шайтан ловит слабых. Если не ответит — как будем решать вопросы с другими? Простили одного, простили другого — кто простит нас? Хочешь жить спокойно — торгуй морковкой на рынке, хочешь много денег — будь готов ко всему. Шайтан всегда рядом. Зачем его обвиняешь? Себя обвиняй! Твой друг нас предал. Почему? Слабый оказался. Слабый хуже труса. Всегда в спину ударит. Смерть предателю — вот и весь разговор! Пусть другие знают — мы не прощаем измену. Согласны?

Мои ребята загудели, но как-то неуверенно и Муса это почувствовал. Нахмурился. Четки еще бойчее заиграли в его пальцах.

— Жора облажался, согласен, — взял слово Никита, у которого я, кстати, крестил ребенка. — По полной. Но он был с нами все эти годы. Мы с ним под пулями ходили. Пусть и уйдет по-человечески. От пули. Не надо вот этих… средневековых методов.

— Соблазн с каждым может случится, — вмешался Гога, с которым мы, кстати, на спор высиживали рекордные минуты в сауне, — но отвечать надо. Пуля! Или доза. И приличные похороны на Южном. Пусть все знают, что у нас добро помнят…

И вот тут входит Она. Под конвоем охранника.

— Сергей Батькович, напролом идет, главного видеть хочет. Прямо дикая кошка, а не девка.

Немая сцена. В центр холла входит Инира и скидывает с себя пальто. Под ним тощее тело в черной комбинации, сетчатые чулки с рюшами на кривых ногах и какие-то серебряные браслеты на запястьях. Распахивает руки и поворачивается вокруг своей оси: «Вот, мол, я. Берите!»

— Граждане бандиты-разбойники. — говорит она. — вот я перед вами — берите! На все согласна. Можете все скопом, можете по очереди. Всех обслужу по первому разряду, только отпустите его! Вспомните, разве мы чужие? Разве каждого из вас не родила женщина? Разве мать не молится о каждом ночами? На коленях буду стоять перед твоими воротами, Сережа, если не отпустишь Георгия. Вам придется закопать меня в землю, чтоб никто не слышал мои мольбы! Смилуйтесь и Бог смилуется над вами, когда придет и ваш черед испить горькую чашу

Мертвая тишина повисла в гостиной. Только поленья потрескивали в камине, да тикали часы. Тогда Инира заговорила другим голосом:

— Вот здесь, на этом месте, я клянусь всеми могилами моих предков, что убью каждого из вас по очереди ножом, пулей или ядом, если мой муж Георгий не будет прощен. Я взорву ваши машины и сожгу себя на Дворцовой площади, я…

— Вай! — воскликнул Муса, хлопнув в ладоши. — Что за девушка! Клянусь Аллахом, не видал таких. Девушка, ты растопила мое сердце! Оденься! Мы не тронем тебя! Будь моей сестрой! Садись за стол, выпей вина, никто не тронет тебя!».

Сергей клялся, что никогда не видел Мусу таким — сердце старого волка растопилось. Да и братва была… как бы это сказать — сильно растрогана. Никто не шутил. Минута была важная, решающая…

Я был прощен. Гога снял с меня наручники и, пока никто не видел, обнял. Сергей сам развез меня и Иниру до дома. Всю дорогу он молчал, но когда Инира вышла из машины и мы остались одни, рассказал:

— Ты следака Смирнова знаешь ведь? Он нашим делом занимается. В нужном направлении. Так вот, звонил на днях, спрашивает:

— Кто такая Инира?

— А что?

— Да заявилась тут ко мне в кабинет чукча. Скинула шубу, а под ней — ничего! «Хочешь? — спрашивает. — Отпусти Жору, твоей рабой буду!» Насилу ее в шубу опять закутал. Во баба, а?! А под конец грозится начала. Сказала, что купит кислоту и мне в лицо плеснет. С трудом объяснил ей, что Жора сидит не за мной. Мой тебе совет — не буди лихо. Отпустите ее мужика. Во всяком правиле бывают исключения. Вам решать. Но, сердцем чую, правильнее будет — отпусти!

Неожиданно Георгий закашлялся. Как мне показалось — притворно.

— И это все?

— Да что тут еще добавить. Главное, остался цел. Из дела, конечно, вышел. И вовремя! Бог спас. Начались у нашей шайки вскоре проблемы, одна круче другой. Известный закон: чем больше денег — тем больше проблем. Муса сгинул где-то в горах. Поехал наведать родственников и не вернулся. Вроде как кровники объявились. Но это их дело! Серега недолго был за главного. Кто-то из своих приготовил ему сюрприз: когда Серый открывал дверь в свою квартиру, взорвалась граната. Он три дня умирал. Был и я у его изголовья. Благодарить пришел. Смерть она всех уравнивает, да… Узнал он меня. Даже улыбнулся, когда я ему в руки амулет сунул — подарок от Иниры.

— Так вы с Инирой…

— Расписались. Свадьбы, гостей, шампанского не было. Был серый январский день. Районный ЗАГС. Какая-то тетка буднично проштамповала наши паспорта и буркнула: «Поздравляю». Мы вышли на улицу, прошлись. Возле церкви остановились, переглянулись, зашли. Батюшка был один, стоял перед аналоем. Инира подошла:

— Батюшка, хотим венчаться.

Батюшка глянул на нее, спросил

— А ты какой веры?

— Православная. Недавно крестилась… С именем Галина.

Ну и… через три дня: «Венчается раба Божья Галина с рабом Божьим Георгием…». Два года прошло. Хорошо живем. Дело у меня свое. Деньжата есть. Вот только деток пока Бог не дал.

Что я мог сказать? Только:

— Хороших дочерей родит народ эскимосский…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Старая кляча

Доживала свой век баба Люба в хрущевской пятиэтажке, в трехкомнатной коммуналке, где ютились, кроме нее, еще две семьи. Впрочем, бабу Любу можно было называть и тетей Любой. Возрасту в ней было лет пятьдесят, но это по паспорту. На вид… вид Любы был ужасен. Дело в том, что половину своей непутевой жизни женщина прожила где-то под Котласом, где отбывал свой срок ее муж, рецидивист-разбойник. В рабочем поселке она пристрастилась к денатурату и в один год превратилась из симпатичной бабы в пугало. Лицо ее стало сначала лиловыми, а потом — словно кто-то чернику размазал по щекам, да и забыл смыть. Люди при встрече испугано отворачивались. Какие-то сосуды, по всей видимости, лопнули. Денатурат — штука серьезная, всякое может случиться. К тому же у баба Люба потеряла на Северах все зубы и вставила металлические, так что, когда она улыбалась, невольно хотелось опустить свой взгляд.

Кто жил на Народной улице, тому не надо объяснять, что такое коммуналка в трехкомнатной квартире в «хрущобе». Стыдливым тут не выжить. Спрятаться некуда. О приватности лучше забыть. Каждый пук в туалете сопровождается комментариями на крохотной кухне, сладострастный стон в супружеской постели расценивается слушателями, либо как непристойность, либо как повод к непристойным шуткам, опять же на кухне. Даже слабый намек на флирт может обернуться трагедией. В интимной тесноте рождаются самые глупые и бесстыжие желания. Ну, а где похоть — там ссоры, драки, убийства и самоубийства.

Одним словом, в этом советском инкубаторе, в тесноте, да и в обиде, зарождался новый человек, которому тесно потом было всю жизнь даже в бескрайней тайге. Человек колкий, вредный, скандальный, нетерпимый и хронически недовольный.

На всю жизнь возненавидел я эти трехкомнатные коммуналки. Каждый вызов в эти аномальные зоны сопровождался каким-то пиршеством непотребства. Узники нищеты и скученности словно блевали вам в душу, испытывая наслаждение от вида ваших гримас. «Ага! — говорили их лица. — Понюхай-ка и ты нашего говна, мил человек, а то, вишь, вырядился в форму!» На Народной вообще недолюбливали милиционеров, а «неблагополучные» так и вовсе считали человека в погонах чем-то вроде фашистского полицая.

В 82-й квартире я был частым гостем, потому что коммуналка была всего двумя этажами ниже моего жилья. Удобно. Вызывали меня часто запросто, посреди ночи, и не по телефону, а истошным бабьим криком на всю лестницу: «Убивают!» Я спускался в тренировочных рейтузах и погружался в атмосферу взаимной ненависти, которая, как трупный запах, не выветривалась потом до утра. Просто удивительно, как могут ненавидеть люди друг друга из-за не смытой какашки в унитазе. Приговор только один — утопить гада в этом же унитазе! «Гад» клянется, что ходил «по большому» еще на прошлой неделе. Мне настоятельно советовали провести срочную экспертизу — пальцем!

Честно говоря, у меня в этот момент возникало желание, чтоб эту экспертизу проводили умники, придумавшие коммунизм. Но я, кажется, отвлекся…

Баба Люба была в этом гадюшнике изгоем. Она, как барыня, жила одна в комнате, в то время как в двух других жили две семьи — семь человек! Жили весело, в том смысле, что мне часто приходилось спускаться вниз в тренировочных рейтузах. В одной семье Никитиных правил деспот Ванюша — недоучившийся художник-оформитель на кондитерской фабрике, который больше, чем свою неудавшуюся жизнь, ненавидел только «Черный квадрат» Малевича. Даже супруга его, простая неграмотная баба из новгородских крестьян, тетя Катя, знала, что есть такая картина и нарисовал ее непременно фашист-Гитлер, поэтому квадрат и черный. У них было двое детей младших классов. Ребенок лет шести был и в молодой семье Яши и Софьи Гинсбург. Гинсбурги готовились к переезду и неудобства временного пребывания в квартире 82 принимали, как искупление грехов. И Гинсбургов, и Никитиных связывала давняя, длинной в две тысячи лет, неприязнь, но они солидарно объединялись в одном чувстве презрения и отвращения, когда из своей комнаты робко и желательно незаметно выползала баба Люба. Баба Люба знала, что она абсолютно никчемное безобразное существо и старалась не причинять неудобства своим видом без крайней нужды. Нужда была в чайнике, в газовой плите, которой она пользовалась либо ранним утром, либо ночью. Баба Люба была своего рода громоотводом дурных помыслов и чувств. Глядя на ее сгорбленную фигуру, Ванюша понимал, что его жизнь не самая поганая на этом свете. А Гинсбурги и вовсе благодарили судьбу за ее дары.

Откуда-то появилась кличка — «Ничья бабушка». Верно, баба Люба была абсолютно ничья. Случалось, что она появлялась на кухне днем, когда Ванюша и Яков курили в открытое окно — один «Беломор», другой «Столичные». Начиналось соревнование в остроумии:

— Любася, — вкрадчиво спрашивал Ваня и подмигивал невидимой аудитории, — а ты сегодня точно умывалась? А ты с мылом попробуй, с хозяйственным!

— Говорят, — включался Яков, манерно разглядывая ногти на левой руке, — маски из свежих ягод очень полезны для кожи лица. И особенно черника.

Баба Люба отвечала дряблым смешком.

— А ну вас, охальники. Все бы вам шутить.

А шутки становились все злее. Включились и дети.

Возле ее двери они ставили швабру, которую привязывали к ручке и стучали в дверь. Шутка удавалась, если швабра падала на голову.

С получки баба Люба аккуратно покупал две поллитровки и употребляла их два дня. Детям она покупала конфеты «Старт». Одаривала их сластями, когда выпивала рюмку-другую. Довольная, что могла себе позволить. Дети брали конфеты с какими-то немыслимыми ужимками, словно играли во что-то. Они и играли. В какую-то жестокую, непонятную до конца им самим, взрослую игру. Они играли в крутых. В сильных. В циничных. А бабушка была карикатурой. Глупой и грязной старушкой, которую взрослые презирали. И дети пытались презирать, хотя не умели еще. Только учились.

Однажды баба Люба получила зарплату и, как обычно, купила в нашем магазине «на кольце» конфеты «Старт». Выпила чуть больше обыкновенного и, потеряв страх, выползла в коридор, где детишки играли в фантики. В руках у бабы Любы был кулек с конфетами. Она протянула его старшему, восьмилетнему Сергею и улыбнулась во весь свой железный рот. Сергей отпрянул. Он вдруг почувствовал, что на него все смотрят, что он крутой и остроумный, как взрослый, что баба Люба — дура, если думает, что ему нужны ее конфетки. Словом, он вырвал кулек и бросил его об пол. Баба Люба встала на колени и попыталась собрать конфеты, но дети уже включились в игру и стали пинать их ногами в разные стороны. Эту сцену и увидела Софья, вышедшая на шум.

В одно мгновение, как она потом рассказывала, перед ней встала картина во всей своей жестокой правде и ужасе. Соня рассказывала, и у меня нет причин ей не верить, что баба Люба, стоя на коленях с кульком, произнесла в этот момент бессмертные слова: «Зачем вы меня обижаете?» Молодой женщине почудилось, что эхо многовекового горя человеческого было в ее голосе. Мальчик Сережа попытался было безжалостно засмеяться, но смех застрял в его горле. Он покраснел и воскликнул со слезами на глазах:

— Ну и дура! Пошутить нельзя?

И бросился к запертой входной двери, отвернувшись. Остальные дети стояли, раскрыв рот. Соня присела и стала помогать Любе собирать конфеты. Баба Люба растерялась и, наверное, покраснела, только это было не видно.

— Да что ты, дочка… сама я, сама уберу.

Внезапно на корточки присела шестилетняя Марина и тоже стала собирать, а за ней и остальные пришли на помощь. Слышались детские голоса.

— Вот еще одна! Бабушка возьмите! Она под ботинок закатилась!

Баба Люба сидела на полу и бесцельно прижимала кулек к груди. Нет, она не плакала. Софья рассказывала мне, что лицо ее стало строгим и усталым. Женщина помогла ей встать и отвела в комнату. Баба Люба отдала ей кулек со словами

— Отдай деткам. Прилягу. Колет что-то.

Все это Софья рассказала мне потом, неделю спустя, когда я наведался в гости в 82-ю, чтоб уладить спор об оплате электричества между двумя семьями. Третья семья, в лице бабы Любы, была всегда, на все согласна.

— Павел, — призналась Соня, — я боюсь. Я боюсь за своего ребенка. В кого он превратится? Как воспитать в нем человека? Вас они уважают. Вы — сильный. В форме. У вас даже пистолет есть. Вы знаете, что Сережа тут недавно сказал? Хочу стать бандитом! Они сильные и никого не боятся. Я для него слабый авторитет, знаете ли… Да и Яша… интеллигент в очках. Вы бы поговорили с ними?

— О чем?!

— О благородстве. О том, что сильный должен быть добрым….

Не буду срывать. Возможно, я согласился потому, что у меня начинало ныть в районе солнечного сплетения, когда она устремляла на меня ждущий взгляд своих карих глаз, а может быть, и Соня предложила, потому что иногда краснела, когда глаза наши встречались и разбегались в сильном смущении. Не важно!

Дети действительно полюбили меня, как любят дети — внезапно, бурно и доверчиво. Я был для них сказочным дядей Степой, тем более, что рост имею не малый. В спортивных рейтузах в их квартиру я больше на приходил. Только в форме. В фуражке. С пистолетом!

Разряженный пистолет потрогали все, включая взрослых, которые были убеждены, что милиционеры носят в кобурах исключительно завтраки; и после этого я мог говорить все что угодно без страха потерять авторитет. О чем я говорил? О благородстве. О рыцарях Средних веков. О том, как встретились на битву английское и французское войско и бросили жребий — кому первым стрелять из ружей. Счастье выпало англичанам. Встали на поле брани друг против друга. Англичане зарядили свои мушкетоны и грянул залп! Половину французов выкосило… началось сражение. Разумеется, победили англичане, но восхищение вызывали французские рыцари! Потому что они были благородны! Слушали, открыв рот, хотя понимал что-то разве что восьмилетний Сережа.

— Нельзя бить слабого. Нельзя бить лежачего — это во дворе вам всякий скажет. Задирать нос тоже нельзя. Но особо великодушным и добрым нужно быть к немощным женщинам. Моей маме во время войны было пять лет, как и вам. Фашисты сожгли ее деревню и три года она с мамой и бабушкой прожила в землянке, в лесу. И вот бабушка заболела. От холода и голода у нее опухла нога, от пустяшного пореза рана загноилась. Страшный запах наполнил жилище… Как быть? По соседству, в этом же лесочке, располагались солдаты врага. Фашисты. Вот мама моей мамы собралась и сходила к немцам. Там был доктор, он говорил по-русски немного. Доктор пришел с чемоданчиком и бинтами. Он сделал операцию, а потом неделю наведывался к нам, делал перевязку бабушке. Чистил ее рану от гноя… А ведь его могли за это и казнить.

— Неужели правда? — спрашивала потом Соня. — Или сказка для детей старшего возраста?

— Абсолютная правда. Мама рассказывала. Ей тогда уже лет восемь было. Доктор мало того, что вылечил бабку, еще и шоколадки приносил маме. Правда, доктор был итальянец…

Как-то так вышло, что я часто стал навещать и бабу Любу. Навещать было в пору: баба Люба сильно сдала. Можно было только догадываться о количестве ее хворей. Организм, претерпевший и карельские морозы, и мерзлую картошку, и побои скотины-мужа, и соленую рыбу на завтрак, обед и ужин, и, конечно, алкогольные суррогаты все видов, износился. Последние несколько лет работала баба Люба приемщицей в утиле на местной свалке и там с утра до вечера дышала вредными газами и испарениями. Короче, организм сказал — хватит. Больничные пошли один за другим. Я приносил кое-какую снедь, лекарства. Вдруг почувствовал интерес к ее простым рассказам о своей жизни. Человеку пострадавшему есть о чем рассказать. Всегда доверял страдальцам.

Но — дети! Дети преобразились! Жестокость, презрение обернулись чуть ли не обожанием. Пусть чувства были наивны и не выстраданы, но ведь и не наигранными же! Это был чистый зов детских душ, которые ждали от жизни только добра и счастья. То один то другой прокрадывались в комнату к бабе Любе с яблоком, с конфеткой в руке, клали у изголовья и тут же убегали. Им казалось, что все происходит втайне, но, разумеется, родителя все знали и поощряли. И даже сами, будто пристыженные детьми, заходили к бабе Любе и предлагали помощь. Рисовались ли взрослые? Не думаю. Всем хотелось быть благородными, и что с того? У меня язык не повернется назвать это самолюбованием. Пусть это будет доброкачественное тщеславие — пусть. Важно, что я видел просветленные лица этих людей, которые не загорались злобой от окурка, брошенного кем-то на пол. Важно, что они теперь чувствовали, что добро — не выдумки. Добро лечит. Да, да, как лекарство. Особенно когда принимаешь его постоянно. После доброго поступка как-то стыдно ругаться или писать мимо унитаза.После доброго поступка хочется сделать еще один, еще добрей!

Интересно, что обрушившиеся признание не заставило бабу Любу лебезить перед неожиданными благодетелями. И это при том, что последнее время она дошла в своем самоуничижении до полного нуля. Напротив, в ней народилось некое достоинство. Ровное и спокойное. Женщина словно испила свою горькую чашу до дна, разбила кубок и сказала Создателю: «Я готова».

Приходил врач. Махнул рукой.

— Главное, сейчас ее не тревожить. Пусть уйдет с миром.

Ушла баба Люба, как и жила — заночевала со своей сменщицей в бытовке на свалке, да, видно, перетопили печку: утром обнаружили два тела. Угорели.

В 82-й недолго горевали. Гинсбурги вскоре переехали в центр, Никитины расширились за счет их комнаты. Любина комната долго пустовала, а потом в нее заселили какого-то мужика.

Лет десять спустя я встретил на Невском Соню. Мы зашли в кафе. Она располнела, но была все так же мила. Бывают такие женщины нежные — на всех хватает. Вспомнили и бабу Любу.

— Ты знаешь, — вдруг перешла на ты Соня, — я ведь тогда переродилась в один час. Правда. Когда услышала: «Зачем вы меня обижаете?» Так жалко стало. Ее. Соседа нашего непутевого, Ванюшу. Всех жалко стало. Все же притворяются сильными, а сами такие маленькие, такие слабенькие… Посмотри вот на него, например, — она указала глазами.

Напротив нас за столиком сидел прилично одетый мужчина. В его лице было столько муки, что я невольно отвел взгляд. И встретился взглядом с Софьей. И вдруг понял, что могу сейчас совершить роковую ошибку…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Встреча в бане

Я обратил на него внимание сразу. Народу в бане было немного: компания пожилых шоферов-дальнобойщиков и завсегдатай дядя Саша — мужичок лет за семьдесят с гаком с фигурой молодого атлета. Он не мог ею налюбоваться: после парной, дымясь от жара, вставал перед большим зеркалом над умывальником, принимая, как на подиуме, академические позы и пощипывая себя за бока, и, наконец, удовлетворенно отходил в свой уголок, к своим волшебно-оздоровительным бутылочкам и мазям. Дядя Саша — это все знали — хотел дожить до ста лет. Зачем? Да просто ему нравилось жить!

Два таджика мирно наслаждались ароматной дыней, которую предлагали всякому, кто бросил на нее взгляд. Будний день, по телевизору говорящая голова: «Бу-бу-бу»… что-то о Коломне… Февраль. Тусклое солнце трепещет желтыми квадратами на потолке. За окном мороз. А у нас тепло. Все свои. Все довольны жизнью, благодушны — баня! Банщик кемарит на стуле.

Когда он вошел, у меня в голове сразу сработало реле тревоги. Рефлекс, выработанный двадцатью годами работы в уголовном розыске. Мой клиент! Все дело в лице. Вам приходилось видеть лицо наркомана в завязке? Оно как будто застывшее. Помертвевшее. Нечто похожее случается и с матерым уголовником. Ничто не отогреет человека, просидевшего несколько лет за колючей проволокой за полярным кругом. Он пронесет этот холод до самой могилы, даже если каждый год будет отдыхать на Мальдивах.

Однако самое интересное было в другом — мы были знакомы! И он узнал меня, хотя и не сразу. Лет пятнадцать назад я чуть не упаковал его на «червонец» по сто пятой статье, но не смог. Ушлый был парень, обставился грамотно и выскользнул, как налим в последний момент. Звали его Евгений, погоняло — Жора. Незаурядная личность. Из хорошей профессорской семьи, закончил восточный факультет ЛГУ, мастер спорта по самбо, ловелас, щеголь, игрок, к тому же храбрец неподдельный. Подельники его уважали. За «аристократизм». Мне кажется, за этим выглядывало какое-то выморочное тщеславие. Бывшему пацану с окраины лестно, что «барин» тоже разбойник. А значит, разбойником быть почетно.

Да, так вот случился у нас с ним тогда лет пятнадцать назад прощальный разговор…

— Не прощаюсь, — сказал я тогда.

— Без обид, гражданин начальник. Впрочем, теперь уже товарищ? Хочу сказать вам комплимент. Вы представляете собой редкий экземпляр в своей сугубо паскудной среде. У вас сохранилась совесть. Не знаю, надолго ли вас хватит. Тяжело вам будет. А на меня не держите зла. Нынче мои времена настали и, будьте уверены, я воспользуюсь по полной. Возьму от жизни все! Могу и с вами поделиться, когда система извергнет вашу измученную тушку вон. Честный человек — он и в Африке честный. Такие люди всегда на вес золота. А я умею ценить дружбу, поверьте, и благодарным быть умею.

— Если система извергнет меня вон, я, как честный человек, куплю билет до Воркуты и навещу вас в ИТК строгого режима, где вы будете отбывать очередной срок. Привезу в подарок десять пачек «Беломора». Уверяю, вы обрадуетесь им больше, чем сейчас кубинской сигаре.

— Жизнь покажет…

— Точно. А ты, Жора, пытаешься обмануть ее, как сомлевшую от шампанского деревенскую девку. А она не девка, Жора. Она дама суровая. И наслушалась она ваших хвастливых бредней про фартовую долю. Года на два, быть может, тебя и хватит, а потом извини — суровая аскеза и трудотерапия. Это если жив будешь.

…Теперь мы обменялись взглядами раз, два и минут пять спустя уже пили пиво за моим столиком в уголке, облачившись в простыни.

Удивительные бывали встречи у меня со своими подопечными в то время. За несколько коротких лет тогда запросто делались биографии, которые ждали своих Шекспиров. Мгновенные взлеты и такие же стремительные падения. Вчерашние гопники вдруг познавали вкус королевских привилегий и наслаждались роскошью латиноамериканских наркобаронов. Пусть недолго. Зато дух захватывает, как на американских горках. Вчера на полусогнутых в кабинет твоего офиса входили чиновники из Смольного, а сегодня ты на полусогнутых вползаешь в сырой карцер и вертухай с красным носом пихает тебя в бок дубинкой: «Пошевеливайся!» Дистанция от «шестисотого» до автозака была настолько короткой, что порой и вспомнить долгими полярными ночами на нарах было нечего.

Жора мне понравился. В нем не было той ожесточенной уверенности в том, что весь мир ему должен, которая отличает столь часто людей после тюрьмы. Не было и фальшивого смирения. Он просто проиграл. И рассказывал о себе тихим, ровным голосом без всякой рисовки.

— Если помните я тогда вышел чистым, хотя сейчас могу приватно признаться — был виновен. У меня уже был авторитет у братвы, а тут он вознесся до небес. В меня словно черт вселился. Мне было мало. Авторитета, почестей, признания. Я внушал страх, но хотел большего, я хотел, чтоб меня любили! Обожали! Не смейтесь — я хотел, чтоб меня боготворили! Сколотил я тогда приличную команду. Конченых отморозков не было. Были спортсмены, вояки, бывшие менты. Работали по-крупному. Занимались в области землей, мусором; было в аренде несколько карьеров с песком… Денег было, как грязи. И в нашей среде было принято относится к деньгам, как к грязи. Правда из-за этой грязи мы и рвали глотки… Все хотели счастья. Вот скажите, Павел Семенович, как вы понимаете счастье?

— Хороший пар, бокал пива после парной, февральское солнце за окном… мне много не надо.

— Да никому много не надо! — перебил меня Жора нетерпеливо. — В том то и дело! Хорошо прожаренный гамбургер с тремя соусами, стакан ледяной кока-колы, сигарета, плюс — здоровый желудок и здоровое сердце… Вот оно и счастье. Или когда любимая женщина кричит и стонет в ухо от наслаждения, не за деньги и непритворно — счастье! Когда сидишь на утренней зорьке с удочкой в лодке и не боишься, что тебе выстрелят в спину — счастье. Бог дает его щедро и задаром. Все остальное — проклятое тщеславие, которое рождает зависть, обиды, злобу, мстительность! У меня в ту пору был «шестисотый», дом в Лисьем Носу, офис на Большой Морской и секретарша с ногами длинными, как у цапли. Картина маслом под названием: «Жизнь удалась»! Ну, удалась — живи и радуйся. Так нет. Радости как раз и не было. Хвастовство стало моей болезнью. Зачем-то мне непременно нужно было, чтобы люди, до которых мне не было дела и которым на меня было наплевать, восхищенно ахали, глядя на мой дом с бассейном. Секретарша моя тщетно ждала, когда я уложу ее в постель. Мне же достаточно было, чтоб важные гости видели ее длинные ноги — это мои длинные ноги! Мой 600-й «Мерседес». А впереди была еще яхта. Куда ж без яхты приличному человеку? Я так старался, что в конце концов уверовал, что меня любят. Все вокруг смотрели на меня с любовью и восхищением, как не уверовать? Я так думаю, если гордого человека вовремя не остановить и отдать ему все, что он хочет, он в конце концов обязательно кончит тем, что себя обожествит. Объявит себя сыном бога. Как римские императоры.

Жора замолчал, задумался. Я не торопил. Шофера шумно засобирались, таджики торжественно и строго приступили к поеданию плова, который им принес земляк из кухни. Мы чокнулись кружками с пивом, и Жора продолжал:

— Все закончилось в миг! Глупо, неожиданно и… закономерно. В тюрьме я уверовал и теперь в случайности не верю. Это должно было случиться. Как-то летом я возвращался на своей новой американской машине домой. «Линкольн» 89-го года выпуска! Любил его, как женщину. Я навестил карьер, который стали подъедать братки из Выборга. Разговор получился несколько горячим, и мне пришлось стукнуть оборзевшего пацана ботинком по голени. Это был мой коронный прием. После такого вступления оппонент, как правило, сгибался пополам, и тут главное вовремя нанести удар коленом в зубы. Зубы у парня из Выборга были крепкие и колено у меня побаливало. Возвращался один. Дорога была — сплошной гравий и камни, которые вылетали из-под колес, как из пращи. Особенно когда газуешь. И тут я увидел на обочине мужчину в спортивном костюме, который аккуратно шел по обочине. Сам не знаю почему, он вызвал у меня гнев! Я набрал скорость и, поравнявшись, нажал на газ. Камни веером разлетелись из-под колес, и мужик инстинктивно прикрыл голову руками. Видимо ему все-таки досталось, потому что он согнулся, а потом схватил камень и бросил мне вслед! Это было неслыханно! Я тормознул и резко дал назад.

Мужчина был молод. Крепок. Он не испугался моего грозного вида, к чему я привык, честно говоря. Не говоря ни слова, я ударил его в щеку и вытащил пистолет.

— Если обнаружу царапину, купишь мне такую же, только новую. Ты хорошо меня слышишь или мне еще раз ударить тебя?

— Я хорошо слышу тебя, — мужчина потирал скулу ладонью, — услышь и ты меня. Я иду по жаре каменистой дорогой, а ты едешь в роскошном автомобиле. Почему ты не остановился и не предложил свою помощь?

У него были голубые глаза, это я хорошо помню, и они глядели на меня честно и прямо. И он всерьез ждал ответа на свой дурацкий вопрос.

— Ты больной? — я покрутил дулом пистолета у своего виска.

— Нет. А вот ты — да. Болезнь твоя тяжкая, излечиваться будешь мучительно. Недолго тебе осталось…

— Серьезно? А ты, я погляжу, прорицатель? Тогда скажи мне прорицатель, а что тебя ждет в будущем? Что ты хочешь?

— Хочу плюнуть на твою могилу. Только вряд ли найду ее на безымянном кладбище.

— Вот ты и ошибся, прорицатель. Потому что плюну я на твою. И прям сейчас.

И вот ведь как бывает… Я всегда гордился своей выдержкой, о моем хладнокровии братва легенды слагала, я перестал напрасно рисковать в последнее время, потому что любил домик в Лисьем Носу, потому что впереди была яхта, вид на жительство в Испании, секретарша устала ждать, когда я отвезу ее в отель на ночь… Сто раз спрашивал себя потом — что это было? Ответа нет до сих пор.

Я поднял пистолет и выстрелил. Почти в упор. В грудь.

За спиной загудела машина. Оглянувшись, я увидел милицейский «уазик». Местные менты малость припозднились к разборке на карьере, как выяснилось потом…

Странное это ощущение; раз — занавес опустился. Дом в Лисьем Носу, яхта, «шестисотый», секретарша в приемной — обнулились мгновенно. Началась новая жизнь, в которой пачка махорки была вожделенной добычей, а стакан чифиря слаще французского коньяка… Двенадцать лет строгого режима, КОМИ, лесозаготовки… Мужик оказался тренером по футболу. тридцать лет, жена, двое детей…

Первое время я смириться не мог, из «шизо» не вылезал… И вот лежишь, бывало, ночью… Тишина адская. Холодно. Голодно… А мысль одна — за что? Изводила меня эта мысль до бешенства. Особенно тяжко, что некому было предъяву сделать. Только себе. Ну и… сделал. Таблеток наглотался. Медсестра помогла из санчасти за долю малую. Да то ли не тех, то ли не хватило — только зря промучился. Выжил. В «кумовьях» у нас был старый такой барбос, пьяница, дослуживал свой срок… Кузьмич его звали. Вызвал как-то меня, водки налил с полстакана. «Хочешь, — говорит, — на тот свет? Могу устроить. Только надо ли спешить? Я ведь был там». И рассказал, как лет пять назад опоясал его какой-то добрый человек возле хозблока доской по голове. И так славно приложил, что Кузьмич три раза успел на «ту сторону» сходить. Сходит, глаза откроет — потолок с лампами, люди в белых халатах, хирург, и опять — нырк в темень, а там… А вот что «там» — Кузьмич так и не рассказал. Только я лицо Кузьмича видел, когда он рассказывал. Лицо старого опера, который видел-перевидел в своей жизни такого, что рядовому обывателю и не снилось. И убийц видел, и людоедов, и извращенцев, и психов, и маньяков и садистов… И в лице этом, когда он вспоминал, сквозил такой смертельный ужас, как отблеск адского пламени, что меня пот холодный прошиб. Я не расспрашивал. И так все было ясно. Да… Многие слышали про жизнь после смерти. Только вот еще не ясно, добрая ли это весть… Вот, Павел Семенович, какая история. С прошлым я завязал, будущее… покажет. Вы оказались правы тогда, когда нарисовали мое будущее, помните наш разговор? Репутация у вас была в нашем кругу похвальная. «Честный мент». Ну а ваша жизнь как сложилась? Нашли свое счастье?

От неожиданности я крякнул. Стал вспоминать… Какое там счастье! Двадцать лет ловил таких вот…, а они не переводились, плодились, как грибы после дождя. Старался работать по справедливости. «Честный мент» — это для меня было почему-то важно. Важнее, чем вторая крупная звездочка на погонах. Семья? Есть. Жена (увы, не первая и даже не вторая) — крепкая баба, из прокурорских. Мы с ней сразу — спина к спине против остального мира! Получалось неплохо. Только вот семейное гнездышко наше скорее напоминало ДЗОТ на поле боя. Особо не расслабишься. Вечером докладывали друг другу сводки с поля боя. Готовились к новым атакам.

— Какое счастье, Жора? Выдумки это все… Где оно?

Громко хлопнула дверь. В «предбанник» выскочил дядя Саша. Распаренное тело его было разукрашено лиловыми узорами, как у ягуара, и дымилось. Он бросил прохудившийся березовый веник в мусорное ведро и встал перед зеркалом, уперев руки в боки. Ладный, крепкий, без единого грамма лишнего жира.

— А?! — крикнул он своему отражению в зеркале и притопнул даже ногой — Красава! Семьдесят четыре годочка! Пора невесту искать! Вот оно счастье-то, а Викторович? Хороший парок у тебя нынче!

Мы поглядели с Жорой друг на друга и от души рассмеялись.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Баба Зина

Я расскажу историю про настоящую любовь, про такую любовь, о которой просит человек в своих молитвах, но — угадываю — что вы останетесь разочарованными.

…Был у меня друг, теперь, увы, гражданин аж Новой Зеландии. Художник по призванию, реставратор по профессии. Романтик. Мечтатель. Как водится в этой среде — бедняк и гордец. В начале 90-х он прикупил избенку в деревеньке Рогово, что на берегу реки Великая, и там обрел временный покой и мимолетное счастье. И звали его Евгений! Помните: «Деревня, где скучал Евгений, /Была прелестный уголок, /Там друг невинных наслаждений, /Благословить бы небо мог»?

И мог бы! Если б не костлявая бедность. Денег у Женьки не было от слова совсем! Как он перебивался — не знаю. Что-то давали соседи, что-то выращивал в огороде, что-то подбрасывал я, когда приезжал в гости. Приезжал частенько — с предвкушением большой радости. Это было, как в баню сходить. Приезжаешь черный весь от копоти городских мыслей, уезжаешь розовый, распаренный и чистый, как ребенок, с новыми иллюзиями и надеждами. Я любил порыбачить на реке с корявой удочкой из орешника и поплавком из бутылочной пробки (надо ли добавлять, что леска вся была в узелках, а гайки служили грузилами?); в грибную пору мы с другом уходили на полдня в заболоченный осиновый лесок, гремя молочными «подойниками», которые заменяли нам корзины. Вечерами жгли костер во дворе и говорили, говорили, говорили… Лет пять просто говорили и спорили, как и вся страна.

В деревне Рогово «в жилых» к концу 90-х осталось домов пять. В основном, старики. В молодых числились те, кому было за пятьдесят. Остальные хорошо помнили и первые колхозы, и первые немецкие слова бравых солдат Вермахта, которые въехали на мотоциклах в деревню в июле 41-го: «Мамка млеко! Яйки! Курка!»

На самом краю деревни жила в одиночестве баба Зина. Ей было далеко за семьдесят. О бабе Зине и пойдет речь. Это был тип великой русской Женщины, которая вытащила страну из всех напастей в XX веке и теперь бесславно доживала свои горькие денечки. Невысоконькая, сухая, бронзовая от ветров и загаров, с вечным белым платочком на голове, в рыжей фуфайке и резиновых сапогах, невероятно выносливая, неунывающая, готовая к любой, в том числе и мужской, работе, непобедимая в скорбях, храбрая в борьбе, смешливая, бодрая, крикливая, с неубывающим жизнелюбием… Сколько семей Она вытащила на своих богатырских плечиках из трясины бедности, безнадеги, пьянства, отчаянья; сколько сыновей и дочерей живут нынче в городах, не зная нужды, благодаря неистощимой силе духа этих удивительных мамок, тетушек, бабушек, свекровей…

Баба Зина доживала свой век одна-одинешенька. Муж погиб много лет назад на лесопилке, единственный сын с невесткой спивались в районном центре и приезжали в деревню только за продуктами, когда становилось совсем голодно. Был и внук, Валерка, которого баба Зина любила больше всех на свете.

Можно сказать, Валерка был ее единственно отрадой, смыслом и целью в жизни. Он уехал в Петербург еще в середине 90-х и, говорили, неплохо там устроился. Поговаривали также, что связался с плохими людьми, но баба Зина даже слышать об этом не хотела.

— Валерик работает шофером! Начальника возит. Обещал приехать вскоре. С женой. Жена у него бухгалтер. Красавица!

Сколько помню, Валера обещал приехать каждое лето, но все что-то мешало. То начальник не отпускал, то жена болела.

Когда-то у бабы Зины было богатое хозяйство, от которого кормился и непутевый сын, и родственники невестки — в хлеву утробно хрюкал боров величиной с матерого бегемота, аппетитно хрустели сеном впотьмах овцы; воинственный рыжий петух присматривал за своим квохчущим гаремом; была даже корова и теленок… На праздник приезжала голодная родня и все подметала подчистую, а баба Зина только рада была, и хлопотала сутки напролет вокруг «дорогих гостей», укладывая в кульки, сумки, сетки и котомки продукты.

Увы, годы брали свое. Сначала не под силу стало держать корову с теленком, потом не стало борова, из пяти овечек осталась одна, да и ту осенью утащили волки, которые наглели год от года. Пал смертью храбрых в схватке с хорем петух, а потом исчезли одна за другой и сами курочки. Дядя Толя, сосед, выследил и пристрелил убийцу, да что толку? В конце концов осталась у бабы Зины только курочка Катя, да белая собачонка Тузик породы «псковский брехун». И курочка, и собачка ходили за бабкой по пятам, прекрасно понимая, что это их единственный гарант безопасности. Запустел и зарос лопухами яблоневый сад, повалились набок старые ульи; в огороде местных обитателей нагло растолкали причудливые и невиданные растения тропической высоты… Россия в миниатюре той поры…

— Ничего, приедет Валерик — попрошу его забор подправить. Да крышу надо починить. Осенью сильно заливает, ведра устанешь менять.

«Валерик приедет. Валерик сделает. Валерик починит», — не сходило с ее языка. Соседи кивали, улыбались, норовили отсыпать бабе Зине в кулек или риса, или гречки, или чего там было в доме. Интересовались, как Валерик поживает, когда обрадует правнуками, имеет ли намерения отпуск проводить в деревне, как было принято когда-то у городских.

— А куда ж ему деваться, если детки пойдут? — искренне удивлялась баба Зина. — Здесь раздолье, река, лес, что еще ребенку надо?

— Баба Зина, давай письмо ему напишу? — предлагал мой друг. — У тебя адрес-то есть? Мол, так и так: жду не дождусь.

— Что ты? У него работа серьезная, а я буду ему мешать, старая дура? И не говори мне больше на эту тему!

…В то лето ей нездоровилось. Годочков ей уже было за восемьдесят, какое тут здоровье… Когда за плечами и голодные предвоенные, и голодные военные, и голодные послевоенные, и бесконечная, тяжелая барщина на благо пугающего своей огромностью советского народа… А Валерика ждала. Выйдет за околицу, ладошкой прикроется от солнца и смотрит, как будто он вчера уехал, а назавтра обещал вернуться.

И таки дождалась. Приехал! Об этом сразу узнали все. Да и как было не узнать? В деревню въехал, переваливаясь на ухабах, настоящий американский танк, раскрашенный в защитный цвет. За рулем сидел мордатый парень в камуфляже и самодовольной улыбкой оккупанта, наделавшего панику среди туземцев. Местные и впрямь были напуганы. Выглядывали из-за заборов испуганно, как полвека назад испуганно смотрели на немецких мотоциклистов их предки.

— Смотри-ка, «Хаммер»! — определил мой друг. — Каким ветром его сюда занесло? Дорогая игрушка…

Машина остановилась напротив избы бабы Зины. Из нее вышел тот самый, в камуфляже, а вслед за ним и Валерик. Наконец-то я увидел эту полумифическую личность!

Если бы меня попросили составить его портрет одним словом, я бы сказал — рыхлый. Можно несколькими словами? Пожалуйста — избалованный барчук, выросший в семье слуг. Сразу видишь мягкое брюшко под рубахой, бабьи груди, складки на жирной шее, самодовольную ухмылку на круглом пухлом лице; сразу чувствуешь вялое рукопожатие влажной ладони, знаешь наперед, что сейчас услышишь вялый голос и вялые слова.

При этом особи этого вида могут быть очень злы и мстительны, обидчивы и жестоки.

Валера достойно нес бремя белого человека. Аборигены робко топились вокруг чудо-машины. В их робких голосах и смущенных улыбках отражалась его слава, его превосходство.

— Валерик! Сыночек!

Из избы выскочила и заковыляла вниз по ступенькам баба Зина. Бабуля и внук наконец обнялись.

— Вот, баб, мой друг — Петрик. Мы проездом, в Великие Луки.

Петрик, плотный широкоплечий малый, бритый почти наголо, скупо улыбнулся и кивнул. Он недовольно зыркнул на зрителей, и они приумолкли. Я невольно представил себе, как Петрик входит в кафе за «арендной платой» и как хозяин торопливо вручает ему конверт с деньгами — с Петриком как-то не хотелось вести долгие разговоры.

Весь вечер баба Зина бегала от одной избы к другой. Там раздобыла риса, там яичек, там сала кусок. Всем обещала отдать, но глядя на ее счастливое лицо, каждый отдал бы и последнее. Радость пришла в дом старушки! И эта радость была настолько щедра, что хватало одного взгляда, двух-трех фраз, чтоб почему-то защипало в глазах и в носу, и невольно ломался голос… Ладно, не буду об этом.

Этим же вечером я ужинал у бабы Зины в качестве почетного гостя. В деревне меня уважали. В деревне тогда особым уважением пользовались две профессии, олицетворяющие успех — менты и бандиты. Власть на Псковщине, особенно если она была с пистолетом, уважали всегда. Разбойников стали уважать после сериалов, особенно после «Бригады». Друг мой был из разряда малохольных, над ним посмеивались, но догадывались, что он не прост и занимается делом, которое, может быть, даже и деревню прославит. Я забрал его с собой.

Стол был накрыт богато. В тарелках лежало нарезанное сало, огурцы, яйца, вареная картошка… Я ожидал увидеть и городские гостинцы — увы, не было даже городского спиртного. Пили мутный деревенский самогон, которым снабдил бабу Зину дядя Коля-сосед.

Крепыш Петрик, впрочем, пил его с удовольствием. Валерик, выпив пару стопок, расчувствовался, и даже приобнял бабулю за плечи.

— Ну как ты, старуха? Не надоело еще жить?

— Что-ты, сыночек, рази может надоесть? И жила бы и жила еще сто лет!

— А некоторым надоедает, — загадочно сказал Валерик и подмигнул своему товарищу. — Правда, Петрик?

— Твоя правда. И тогда мы приходим на помощь.

— Не пойму, сынок, кем ты работаешь? — баба Зина тоже выпила полстопки, раскраснелась.

— Я бабуль, в скорой помощи работаю. Помогаю, так сказать, людям избавиться от проблем. Вот сейчас смотаемся в Великие Луки, а на обратном пути опять заедем, лады?

— Да, Боже ш мой! Да что спрашиваешь? — всплеснула руками баба Зина. — Да я и простыни убирать не буду. Живите сколько хотите! Отдыхайте! У нас все тут есть — и лес, и рыбалка

— Братан, — перебил ее Петрик, — клевая у тебя деревня. Давай купим? Вместе с жильцами? Буду помещиком!

Шутка показалась ему остроумной, и он, запрокинув голову, заржал (именно заржал, иначе не скажешь).

Друг мой бросил на меня красноречивый взгляд, но я пожал плечами: я-то хорошо знал этот типаж. Назвал их кто-то «новыми русскими», но по-настоящему нового в них было разве что малиновые пиджаки. Чванство, наглость, жлобство, хамство — все было старое, давно изношенное и надоевшее до смерти.

В эту ночь мы с другом долго не могли уснуть. Спорили, какая любовь настоящая.

— Я, конечно, понимаю, — горячился друг, — дурак-малолетка прыгнул с крыши, якобы из-за несчастной любви. Гормоны бушуют и все такое прочее… Но — вот сюжет, по телеку показывали! Мамочка маньяка-убийцы помогала сыночку затирать кровь жертв в ванной, а на суде рыдала, когда оглашали приговор. Неужели и это — любовь?! К черту такую любовь!

— Ну, отмени ее, — отвечал я, будучи уже и не рад, что вписался в этот разговор перед сном. — Оставь только настоящую. Чтоб без единого пятнышка. Как у классика: «Я помню чудное мгновенье, /Передо мной явилась ты, /Как мимолетное виденье, /Как гений чистой красоты»…

— Да ну тебя к черту, — отвечал мой друг, ворочаясь на тюфяке с сеном. — Уеду в Австралию и там влюблюсь. В аборигенку!

На следующий день некоторые селяне, в том числе и мы с другом, собрались у крыльца бабы Зины. Мордатый Петрик уже сидел за рулем «Хаммера» и зевал; Валерик стоял у капота, нетерпеливо поглядывая на часы. Наконец распахнулась дверь. Баба Зина спустилась по ступеням, торопливо развязывая узелок на белом платочке.

— Сынок! Чуть не забыла, старая дура. Ведь для тебя берегла! Думала, приедет — пригодятся. Деткам на подарки. Вот тут сыночек, новые. А как же! Пенсия мне приходит, спасибо власти! Вот они, в пакетике. А это — старые. Двести рублей! Я теперь не знаю, годятся ли? Но все равно забери. Может, обменять можно? Ты молодой, тебе пригодятся.

Мы смотрели на это, разинув рты. Кажется, до внука дошло что-то. Дурацкая улыбка сошла с его лица. Он принял платок с деньгами, как-то беспомощно прижал его к груди, поглядел на нас, невольных зрителей, потом на бабку, кашлянул, потоптался на месте.

— Бабуль, я это… спасибо! Я приеду скоро. Привезу тебе что-нибудь. Денег привезу! Продукты! Ты извини, что не приезжаю. Работы много.

Баба Зина потянулась к нему обеими руками, он приобнял ее рукой за спину, похлопал, нахмурившись.

— Ну, ну, только без слез. Сказал же, приеду.

Петрик весело помахал из машины рукой, «крепостные» помахали в ответ. Дивная американская машина заурчала и плавно покатила по пыльной дороге.

Тузик побежал было за машиной, но скоро вернулся и виновато лег у ног хозяйки. Курочка Катя замерла рядом. Баба Зина была строга и даже величава.

— Ну вот и повидались, — сказала она нам, зрителям, — теперь и помирать можно.

— Так ведь приедет. Обещал, — сказал я и понял, что сморозил глупость.

Конечно, не приехал.

Баба Зина померла осенью. Последние дни, рассказал друг, она могла говорить только о внуке. Вспоминала, как он подарил ей лет двадцать назад на Новый год какой-то очень большой апельсин и как не хотел, чтобы она с ним поделилась; на столе ее лежали сохранившиеся фотографии Валерика, которые она перебирала часами… Если кому-то случалось зайти к ней в гости — надо было вытерпеть длинный рассказ про доброго, умного мальчика Валеру, который любил ее больше всех на свете… Умерла она мирно, в постели. На похороны внук не приехал.

Он вообще сгинул куда-то, впрочем, это уже совсем другая история.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Лесной гость

Я не раз встречал его на путепроводе, который соединяет Народную улицу и Мурманское шоссе. Там начинается мой лес, в который я хожу с детства и продолжаю ходить, где бы ни жил и чем бы ни занимался.

Звали его Александром. Лет сорока пяти, высокий, широкоплечий, сухой, голубоглазый, с коричневым от загара и обветренным лицом, походил он чем-то на ковбоя из вестерна. Ходил быстро, чуть раскачиваясь, словно от сильного бокового ветра, широко размахивая руками, всегда в куртке цвета хаки, армейских брюках и армейских же ботинках. Мы кивали друг другу, как старые знакомые, но заговорили впервые лишь несколько лет спустя.

***

…Я сидел под своей любимой старой березой, на опушке, пытаясь погрузиться в долгожданное, полное Безмыслие, когда рядом присел «ковбой». Вместе с ядреным «партизанским» запахом лесных костров.

— Медитируешь? — спросил он с улыбкой.

— Пытаюсь, — ответил я с невольным намеком на его нежелательное вторжение.

— Извини, — понимающе улыбнулся он. — Вижу, мужик кое-что понял в этой жизни, решил познакомиться.

Познакомились. К тридцати годам у Саши не было ни кола, ни двора, ни работы. Жена с ребенком сбежала еще в начале 90-х. После размена квартиры ему досталась крохотная комнатенка на Народной улице. Но и она показалась вожделенной добычей местной братве. За Александром началась охота. Его пытались опаивать какой-то дрянью, после которой человек превращался в овощ, соседи вызывали милицию, когда в квартиру «к Сашеньке» ломились непотребные пьяные тетки в два часа ночи… Наконец, явились три бугая с устрашающими рожами и с какими-то бумагами и сказали: «Подпиши». Саша понимал, что подписывает себе приговор, только еще не знал, какой. Понял, когда вскоре вечером встретил у парадной знакомую троицу.

…Били его насмерть. Саша не сопротивлялся, только сжался в комок и обхватил голову руками. Сознания он не потерял, помнил истошные женские крики, лай собаки… Бугаи о чем-то спорили, потом исчезли. Какая-то неведомая сила подняла его на ноги, и он пошел, как зверь, искать укромное местечко, чтобы умереть. Шел долго, лесом, в полной темноте, как зомби, пока не повалился без чувств.

Очнулся утром. Солнце припекало, над головой заливалась и захлебывалась от радости какая-то малая пичуга. Рядом булькал лесной ручеек. Поднявшись со стоном, Саша заглянул в черную заводь и заплакал. На него смотрела жуткая физиономия из фильма ужасов. Лиловый нос распух и смотрел куда-то набок, один глаз утопал в чудовищной опухоли, на разбитых губах запеклась коричневая корка крови, на куртке не осталось ни одной пуговицы, футболка была размалевана кровью…

— Трое суток я просто валялся в лесу, — рассказывал он. — К счастью, апрель в том году был теплый. Я не ел, только пил воду из ручья и каждый день благодарил лес за то, что он спас меня.

На четвертый день Саша наведался в город за едой и вдруг почувствовал такой страх, что бежал обратно в лесную чащу, как зверь, спасающийся от охотничьих псов. Тогда и пришла к нему мысль остаться в лесу навсегда. Когда-то, в прошлой жизни, он несколько сезонов пробыл чернорабочим в геологоразведке, исходил немало сибирских троп, забирался и за полярный круг. Навыки пригодились. В первое же лето он соорудил себе в лесу землянку и ужасно гордился своим маленьким домиком. Осенью домик сожгли такие же бомжи, которые по осени устремлялись из городских подвалов и помоек в «колхозные» поля за дармовой капустой и картошкой. Второе жилище Саша благоразумно соорудил в глухом месте и, наконец, обрел свое «бомжатское» счастье.

— Так вот и живу! — сказал он, доставая из кармана куртки банку из-под леденцов. В ней лежали вперемешку окурки. Черными пальцами он выудил из банки «жирный хабарик», закурил, сделал три-четыре глубоких затяжки, деликатно выпуская дым в сторону, загасил сигарету и положил окурок обратно в банку. Пауза затянулась. Майский ветерок задувал с поля, донося далекое кряхтенье тракторов; желтые капустницы кувыркались в глубокой, сырой канаве — любимое мое время! Весь год живешь в городе ожиданием этого праздника, и так не хочется проворонить даже минуту! А обещанное счастье только манит, дразнит, ускользает, солнце неумолимо движется к закату… «Остановись, мгновение!» Черта с два!

— Наверно, самое блаженное время для тебя? — невольно спросил я лесного бродягу. — Комаров еще нет, солнышко греет, птички поют.

— Не-ет… — улыбнулся он. — С комарами у меня мирный договор. Мне больше всего февраль нравится. Знаешь, когда утро, ветра нет, морозец градусов пять. Выползешь из землянки, а солнце встает за деревьями. Огромное. Оранжевое. И снег розовый. Искрится. Тишина. Только синичка какая-нибудь тренькает. Или дятел стучит. Встанешь на восход, руки раскинешь… Хорошо! Так бы и обнял всю землю!

Я слушал с нарастающим удивлением. В голосе моего собеседника не было ни грамма фальшивой сентиментальности. Он неуклюже пытался говорить о высоком, но без намека на угодливое подлаживание к собеседнику.

— А в прошлом годе у меня по соседству рысь три дня жила!

— Рысь?!

Саша довольно кивнул.

— Они кочуют зимой. На дереве сидела. Я смотрю на нее, а она на меня… Большая такая кошка. Рыжая. А на тропинке — глядь! — кровь, перья… Похоже, тетерев. Зверья тут полно. Кабаны осенью на поля шастают за свеклой, да капустой, так ночью бывает не заснуть от их хрюканья. Страшно! Один раз секач прямо в дверь ломился, видно картошкой жареной вкусно пахло. Я газету зажег, ору! Испугались… Лосей много, у них свои тропы. Они осенью опасны, когда гон начинается. А весной — гадюки. Как-то раз выползаю из своей норы — слышу свист. Оглядываюсь, а она у самой башки! В стойке! Я так медленно, медленно отстраняюсь… А потом палку взял, шуганул.

— Зайцы! — напомнил я. — Силки, наверное, ставишь? Зайчатина — деликатес!

— Ты что?! — изумился Саша — Я зайцев люблю. Зачем обижать Божью тварь? Я и уток не трогаю, их тут полно в канавах. И глухари есть, и тетерева… Лес обижать не надо. Да я и мясо совсем не ем! Меня лес кормит.

— Ну, ты прямо толстовец!

— Чего?

— Откуда еду-то берешь? Чем питаешься?

— Да есть места, — неохотно отвечал Саша. — Тут на станции Нева грузчики нужны. Платят наличкой. В магазине, бывает, поможешь, да мало ли что… Одежды сейчас много стало на помойках. Специально оставляют на видном месте. Люди понимают…

— Тут в полях и картошку сажают, и капусту, и редиску, — подсказал я, — собирай — не хочу!

— Да, сажают… Только и милиция сажает.

— Да кому ты нужен?! Ментам-то? У них свои заботы!

— Как раз такие-то и нужны. У меня ни паспорта, ни прописки — ничего. Навесят «глухарей», и пойдешь по этапу как миленький.

У моего собеседника испортилось настроение. У меня в рюкзачке оставались конфеты, пирожки с капустой. Саша принял подарки с благодарностью. Особенно ему понравились конфеты. Он даже зажмурился от блаженства, закинув в рот сразу несколько штук.

***

Так мы и познакомились. Встречаясь на лесных тропах, останавливались и обменивались новостями. Я брал с собой запас еды, которой Саша радовался с детской непосредственностью. Со временем я научился преодолевать его сопротивление и впихивал ему в карман денежную купюру. Первый раз он устроил форменный бунт.

— Да чем же я отдавать буду?! Не надо мне!

— Не отдавай! Я же не в долг даю!

— Ладно! — обрадовался Сашка пришедшей в голову идее. — Я тебе летом черникой отдам. Я чернику собираю и продаю. Любишь чернику?

Свою обитель Саша никому не показывал, в том числе и мне. Однажды, собирая с другом грибы, мы сами наткнулись на нее. Увидели на маленькой лесной поляне железную трубу, как бы торчащую из травы. Это была классическая землянка. Заглянув внутрь, обнаружили железную кровать, печку-буржуйку, ведра, кастрюлю…

— Одного не могу понять, — сказал друг, когда мы выбрались наружу, — как он здесь зимой живет. Ведь снега по колено!

Да, зимы были для Сашки испытанием на живучесть. С каждым годом (а их было пятнадцать или шестнадцать) оптимизм его накануне морозов угасал. А последние три года он и вовсе стал говорить:

— Ну вот и все. Эту мне не пережить. Колени болят. В прошлом году насилу выгребался на шоссе. Снегу навалило — жуть!

— Саш, тебе пора менять дислокацию. В городе есть приюты. Давай попробуем устроиться? — предлагал я. — Ведь загнешься тут один!

— А что ты думаешь? И загнусь! Рано или поздно все загнемся. Но, не буду врать, страшно. Тут лежу как-то ночью, не спится, и вдруг слышу слабый такой голос: «Саша, Саша…» Вроде женский, знакомый. И опять: «Саша!» Так ведь это мамин голос! «Что тебе нужно!» — кричу, а у самого волосы на голове шевелятся. Молчит, а потом тихо так: «Грех-то какой, сынок…» И все. Пропал голос. Что это было?

— Грех какой-то на тебе висит.

— На мне знаешь сколько грехов висит? Знать бы, какой из них главный…

Со временем Сашка стал интересоваться религией. Расспрашивал меня о таинствах Церкви. Миссионер из меня был никудышный. Наталкиваясь на недопонимание, я раздражался и кричал:

— Да нет такого греха, которого не мог бы простить Бог! Понимаешь? Нету! Ты в курсе, что первым в рай попал разбойник? Преступник, приговоренный к смертной казни!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Умные люди сказали. Ты думаешь, я безгрешный? Безгрешных нет! Главное — покаяться в своих грехах перед Богом. Но только без дураков, от всего сердца. В церкви. На исповеди. Причаститься.

Я говорил и сам понимал, что говорю впустую. Какая церковь? Какая исповедь? Ему до ближайшей помойки бы дойти!

Но Сашка в исповедь уверовал и все расспрашивал меня, зачем да как?

***

…Эта зима зашла рано и с первых дней была суровой. Сашку я в лесу не встречал, но следы его видел. Приближался Новый Год, а за ним и Рождество, и меня томила мысль, что Сашка и светлый праздник проведет в одиночестве и холоде. Посоветовавшись с женой, которая уже давно интересовалась судьбой лесного жителя, я собрал в рюкзак «рождественские подарки» (тайком купил и «малька») и в Сочельник отправился в лес.

Утопая в снегу, я с ужасом думал о том, как больной и полуголодный человек преодолевает этот путь каждый день, чтоб не умереть с голода. К знакомой полянке я добрался уже в сумерках и с облегчением увидел струйку дыма, который вертикально поднимался к небу.

Землянка дохнула на меня жаром и вонью. В бронзовом полумраке я разглядел свернувшегося на кровати Сашку. Он вытаращился на меня безмолвно.

— С Рождеством, хозяин! — радостно крикнул я и высыпал на стол свои пакетики и кульки из рюкзака.

Сашка молча вскочил, разодрал первый попавшийся пакет и вгрызся зубами в овсяное печенье. Сочельник, строжайший пост, но у меня за плечами было два часа изнурительного пути, и я присоединился к трапезе и ел все подряд! Печка прогорела, Сашка подбросил в нее толстое полено. Уютно затрещал огонь. На столе горела толстая свеча, которую предусмотрительно положила в рюкзак моя супруга.

— Думал, каюк мне! — сказал Сашка, набросив на плечи одеяло. — Вчера еле добрался до просеки и повернул обратно. Чувствую — нет, не дойти. Не припомню, чтоб столько навалило. Ну, думаю, готовься, Сашок, финиш близко. А все равно страшно, Павел. Вроде и терять нечего — какая это жизнь? Но страшно. Я ведь в церковь собирался… На исповедь, да видно не судьба. А намедни, ночью, опять голос был… Был. Тягостный такой, вроде как женский… Все звал меня куда-то. Я было даже собрался. Вышел — ночь, звезды. Мороз! И вижу — следы на снегу, а за деревьями, метрах в пятидесяти, тень стоит. И машет. Мол, иди за мной…

— Ну тя к черту! — воскликнул я, перекрестившись. — Никто не тронет нас, пока мы с Богом! А давай-ка мы выпьем! Знаю, что ты трезвенник, сам не пьющий, но сейчас чувствую — можно. Нужно!

Я разлил водку в чайные кружки, и мы выпили. Страх отпустил. Где-то в лесу треснуло и застонало дерево, и мы вздрогнули.

— Мороз, — пробормотал Сашка, поежившись. — Павел, а от мертвецов есть молитвы? Ты не думай, я не ку-ку! Лес мне дом родной. Водку не пью, наркотики не пробовал. Говорю же тебе — видел тень. И следы! Тяжко мне. Похоже, недолго осталось. Чего Он от меня хочет?

— Завтра поговорю с батюшкой в нашей церкви. Да Мурманского шоссе доползешь? А там я встречу тебя на машине…

— Я человека убил.

Молчание длилось долго, и не мне было его нарушать.

Печка опять остыла, я подбросил еще полено. Александр лежал на кровати с закрытыми глазами.

— Я его встретил случайно, — вдруг, словно очнувшись от дурмана, произнес он. — Грузчиком тогда подрабатывал, на станции. Сразу узнал его. Он больше всех усердствовал, когда они меня втроем били. Важный такой стал… в пиджаке. Выяснил у ребят — зовут Василий Петрович, фирма у него, договор с «Самтрестом». Говорили все, что жлоб законченный. Ну, и взыграло… Да так, что утром встаю и вечером ложусь с одной мыслью — как отомстить. Но до конца не верил, что смогу. И вот как-то поздним вечером увидел его и сразу понял — смогу! Он на путях, у открытого вагона стоял, один. Что-то сверял с блокнотом… Грузчики на пересменок ушли. Телефон у него зазвонил, он стал орать что-то про ящики с мадерой. А у меня в руках был железный шкворень. Подошел сзади и — с размаху, от души, по жирному затылку… Он так и повалился молча, как куль с говном. Вывернул я ему карманы. ТТ-шник забрал, бумажник… Пистолет выбросил потом. А сам в лес. Дрожал каждую ночь, засады боялся. А потом встретил у магазина, на Народной, знакомого грузчика, спросил — как, мол, дела на складе? Нормально, говорит, работаем. Вот так, Павел. Ты первый, кому я все это рассказал. Зачем? Как думаешь?

— Ну вот что! — вырвалось у меня. — Я не священник, и не могу принять у тебя исповедь, но я крещеный православный. Выскажись мне! Я буду молиться о твоем прощении!

Минуту назад я и сам не знал, что произойдет!

— Прости, Господи, раба Твоего Александра, если будет на то воля Твоя! — громко возвестил я, и мне показалось, как по углам попрятались темные крысы. — Да сгинет нечистая сила! Да воскреснет Бог, и разбегутся враги его! Аминь! Прочь нечистая сила! С нами Бог! Не убоимся тебя, сатана! Попробуй, возьми! Что, не можешь? Христианской души захотелось?! Подавишься! Матерь Божья, защити! Ангеле Божий, хранитель мой — помоги!

Я крестил углы землянки и слышал, как пищат недовольные бесы, обратившиеся в серых крыс.

— Вставай страна огромная! — запел я вдруг хриплым голосом. — Вставай на смертный бой! Подпевай, Сашка! Гони прочь бесов! Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!

Такого еще не бывало в нашем лесу: в ночь на Рождество, под звездным небом, из-под земли на два хриплых голоса раздавалась великая Песнь:

— Не смеют крылья черные, над Родиной летать! Поля ее просторные, не смеет враг топтать!

Я почувствовал, как под шарфом затряслась спина Александра, и услышал глухое рыдание. Я и сам плакал, зная, что это самая важная ночь в моей жизни. И еще я услышал — да, да, мне не показалось! — как ангелы запели в небесах.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Сын

В мае наш сад буквально раскалывается от птичьего гомона. Мы с Павлом готовы были часами слушать этот концерт в блаженном молчании. Но вот солнце садилось за частоколом молодых осинок, из сливовых кустов подкрадывалась вечерняя прохлада, и развязывались языки.

— Павел, ты всю жизнь отработал полицейским-сыскарем. А не огрубел. Веру в человека не потерял. Даже, знаю, обрел веру в Бога. А ведь иному достаточно один раз получить по морде в подъезде, чтоб возненавидеть все человечество. Как тебе это удалось? Чудо какое-то…

— С чудесами я сталкивался постоянно, может быть, поэтому и уверовал, — спокойно возразил Павел. — Мы просто не замечаем чудеса. Отвыкли… Человек нашел кошелек и вернул его хозяину. Зачем отдал? Нравственный закон заговорил? Так это и есть чудо. Я видел убийц, которые сознались в своем преступлении спустя пятнадцать лет. Добровольно. Один случай из тысячи? Да! Но этот случай рушит всю причинно-следственную материалистическую картину мира. Совесть не выдумка. И когда она просыпается — биологические законы бессильны

После такого внушительного вступления мне нечего было сказать.

— Или взять любовь, — продолжал Павел, — я сталкивался с любовью в таких грязных закутках жизни, где она не могла существовать и — существовала. Как тот цветок, который вырос на навозной куче. И цветок этот, поверь, был прекраснее роскошной английской розы на твоей клумбе (тут я, признаться, кашлянул, но Паша лишь отмахнулся). Мы привыкли рассказывать друг другу ужасные истории, потому как интересно! И уверовали, что весь мир ужасен. Это неправда. В мире больше любви, просто рассказывать о ней… неинтересно. Да, да! Трудно. Ну, любит мать свое дите — кому это интересно? Миллионы таких. А вот выкинула мать свое дите с балкона девятого этажа — сенсация!

Павел по-мальчишески тряхнул головой, усмехнулся.

— Так и быть, расскажу тебе еще одну историю про любовь. Ты знаешь, начинал я свою карьеру участковым на улице Народная, плоть от плоти которой был сам. Как-то от нечего делать я подсчитал, что на пятнадцать квартир моего подъезда в хрущевке за два десятка лет произошло два убийства, смерть от несчастного случая, самоубийство, а уж мелких грехов и не пересчитать… Весело жили, одним словом, с огоньком…

Где-то в начале восьмидесятых заселилась в трехкомнатную коммуналку напротив меня некая особа по имени Галя. Родом она была откуда-то из-под Донецка. Лимитчица. Устроилась на ткацкую фабрику.

Особа была яркая. В своей станице она безусловно первенствовала и мужчинами ее было не напугать. Но в Ленинграде ее шарм работал плохо. Крашенная блондинка с ярко-перламутровыми губами, с титьками навыпуск, в красных сапогах, за версту семафорила о своем донецком происхождении и привлекала внимание, главным образом, тех гарных хлопцев, от которых и сбежала в большой культурный город.

Начался у Гали праздник, который, как писал Гоголь по другому поводу, потерял конец свой. Вечерами из окна ее комнаты раздавались песни Юрия Антонова вперемешку с «Несе Халя воду» в исполнении земляков. На нашей лестнице к вечерним концертам во всех жанрах было не привыкать, и все же мне приходилось захаживать по долгу службы к Гале в гости, когда они (гости) теряли берега и переходили с мовы на русский мат, а потом и рукоприкладство. Доставалось и Гале. Раз в квартал симпатичное личико ее украшал фиолетовый синяк — бланж по-местному. Жалоб от нее не поступало, видимо, били за дело. Довольно скоро луганских и донецких земляков сменили суровые выходцы из северных краев с золотыми зубами и синими наколками на пальцах и синяки стали появляться у Гали не только на лице, но и на теле. Появились и тревожные сигналы из районного кожно-венерологического диспансера. Мне пришлось включиться в профилактическую воспитательную работу на правах участкового и близкого соседа. Галя сносила мое морализаторство терпеливо, но с распахнутым халатом, без лифчика и с циничной ухмылкой. Если же была пьяна, то садилась на незастеленную кровать и настойчиво приглашала присесть рядом, «чтоб слышно было».

В конце концов появились и выходцы из южных окраин. Эти пили мало, любили блондинок, американские джинсы, итальянскую мафию, общались на своем языке, ругались на русском и обрюхатили Галю. К этому времени ей было под тридцать, здоровье таяло, и она решила рожать. На свет появился мальчик, которого назвали Лешей. Радовалась вся лестница. На какое-то время музыкальные вечера прекратились, а пьяные вопли сменил мирный детский ор.

Папаню своего мальчик так и не узнал, да и не мудрено — четверо джигитов с одно горного села, похожие друг на друга, как баклажаны с одной грядки, и сами рады были выяснить этот щекотливый вопрос, но как? Генетика тогда еще не созрела, а теоретически и практически шансы были у всех. Кончилось тем, что все четверо сели за вооруженный грабеж и вопрос закрылся сам собой.

Леша рос бойким мальчиком, но друзьями так и не обзавелся. Жил с мамой наособицу. Обычно судьба делает из таких пацанов хулиганов и забияк, которые не любят благополучных и «чистеньких», и мстят им самым гадким образом. Всячески унижают, отнимают деньги, могут и побить, «чтоб жизнь медом не казалась». На моем участке таких было немало. Но Леша не был забиякой, хотя и не был размазней, в чем убедились особо прыткие сверстники, когда проверяли его «на вшивость». Он был… мечтателем. Подолгу мог сидеть на подоконнике на лестничной площадке и задумчиво глядеть в даль. Что видел он там? Снежные вершины Кавказа? Пенистую гладь океана? Иногда нам случалось сидеть вместе — он на подоконнике у раскрытого окна, я на ступеньках лестницы с пачкой самых дорогих и любимых сигарет «Космос». У нас были доверительные отношения.

— Леш, как мама?

— Хорошо, дядя Паша, она мне велосипед обещала купить. Настоящий. Двухколесный. Ей зарплату повысили, она теперь тыщу рублей будет получать. Мы диван новый купим. Шкаф. А летом поедем в Крым.

— Ух ты! Да ты, оказывается, богатенький Буратино! Любишь мамку-то?

— Люблю, дядя Паш. И она меня любит. Смотрите, что мне подарила…

На детской ладони лежит оловянный солдатик. Лешка смотрит на него с восхищением и мне приходится восхищаться вместе с ним.

— Ну и ну! Вот так солдатик! Я еще не видел таких.

— А вот ранец у него — видите? И автомат. Мама специально за ним на Невский ездила. Он очень дорогой. Но ничего, теперь у нас будут деньги.

Солдатика этого я хорошо знал, потому что недавно сам отдал его Гале вместе с какими-то детскими пустяками.

— Леша, а дядя этот… Володя, кажется, у него на пальцах рисунки, он к вам ходит?

Леша прячет солдатика, прячет глаза.

— Ходит.

— Он же злой. Не обижает мамку?

— Он не злой, дядя Паша. Он знаете какой добрый, когда трезвый? И мама его любит. Он нам еду приносит…

— Да ладно, еду. Водку наверное?

— Не… еду. Вчера колбасу принес. Докторскую. Вкусная!

Этот чертов дядя Володя при встрече со мной только что не рычал. И не мудрено — три ходки было за плечами. Но не в ходках было дело. Злой он был. Если бы не сидел — все равно был бы злым. Обиженным на весь белый свет. Есть такие. Они почему-то уверены, что рождены для роскошной жизни и убогое существование ранит и оскорбляет их душу.

Мы ненавидели друг друга. Дядя Володя притворялся, а я и не скрывал свою ненависть. Злой человек — очень плохой в моей классификации. Хуже только маньяки и мучители детей. Впрочем, злому человеку до этих наследников ада всего один шаг.

Сталкивались иногда на лестнице.

— Здравствуй начальник, — рецидивист и не скрывал, что его улыбка фальшивая, как и золото, что блестело в его рту.

— Баландин? Я тебя предупреждал, чтоб ты не распускал руки? У Гали Гурченко опять губа разбита. На 206-ю напрашиваешься? Могу устроить.

— Можешь, начальник. Только я ее не трогал. Эта лярва сама себе приключений где хочешь найдет. Мне то зачем руки марать? Это выблядок ее жалуется?

— Ну и сука же ты, Баландин. А ведь пацан тебя выгораживает, защищает — «дядя Володя добрый человек!» А ты…

— Во как… добрый. Но ничего, подрастет — поймет, что к чему.

Леша уверял нас, что они с мамой живут лучше всех. Зарплата у нее была какая-то необыкновенная, работа важная и секретная. При этом из школы он приносил домой завтраки.

— Аппетита не было, — объяснял мне, столкнувшись на лестнице, — не выбрасывать же? Мама любит котлетки, а готовить мы не любим. А в школе хорошо готовят. И бесплатно!

— Леха, мы с дачи яблок привезли целый рюкзак. Заходи вечером с мешком, угощу.

— Спасибо, дядя Паша. А дядя Володя жаловался вчера маме, что вы его «чмырите». Мама обещала с вами поговорить.

Моя мама частенько подкармливала Леху горячим. Сестра привозила внука — одногодка Леши, и они ужинали вместе на кухне; в коридоре перед дверью мама пихала ему в карман то яблоко, то кусок пирога. Соседи по лестнице тоже помогали, кто как мог: одеждой, едой, добрым словом. Почему-то он был дорог нам, и выкармливали и согревали мы его сообща, как бездомную собачку. Впереди у парня маячили Сцилла и Харибда переходного возраста в перестроечной России, а это такие бурные пороги, что и на крепком плоту не каждый проскочит. Верилось, что дальше будет легче, ведь парень-то не слабый, толковый, справится. Ему бы только помочь выгрести из этой стремнины, пока непутевая мамаша не утащила на дно вместе с собой.

Между тем грянула очередная русская смута. Полетела ко всем чертям налаженная жизнь. Как всегда, на коне оказались бандиты и подлецы. Мечтатели стали циниками, циники убедились, что на самом деле были романтиками… Бедные познали, что такое настоящая нищета. Галя была бедной, и нищета ее была ужасна.

Когда-то восхитительное тело Гали с каждым годом теряло потребительскую стоимость и в начале 90-х его брали почти задаром только нищеброды, да и то «после употребления спиртных напитков на почве внезапно вспыхнувшей страсти» (как писал в рапорте об изнасиловании молодой опер-стажер). Галя похудела, обрюзгла. Желтый цвет кожи неумолимо свидетельствовала, что печень на последнем издыхании. В какое-то редкое просветление она даже решила заняться своим здоровьем и не пила два дня. Кто-то убедил ее, что лимоны могут вылечить от всех болезней. На последние рубли лимон она купила и торжественно съела при свидетелях. И что же? Желтизна только усилилась! На третий день Галина напилась в дым и вопила на всю лестницу, что «все врут доктора!» и что лимоны не помогают и трезвость не помогает, и что не пить — здоровью вредить!

В квартиру их я входил, как в деревенский нужник — зажав нос. Это был не просто беспорядок. Это был манифест полного краха убогой и никчемной жизни. Мусор вываливался просто на пол и оставался, где придется месяцами. Воняло мочой и фекалиями. Повсюду валялись окурки и спички… Случайные гости спали на обоссанных матрасах на полу, а впрочем, предпочитали не оставаться на ночь в этом адском жилище. Помойка! Это была настоящая помойка.

Соседка — тихая забитая женщина из деревни — заперла свою комнату на ключ и где-то снимала угол. Жилец, которому досталась третья комната, заглянул в нее один только раз. Галя не выпустила его, пока он не дал ей на бутылку. Я предложил было помощь, но умный мужик лишь рукой махнул: «Я себе не враг». В этой комнате ночевали Галины гости, если подвалы были закрыты.

Лешу забрали в интернат. Спустя год он сбежал оттуда. Возвращаться отказался категорически.

К середине 90-х это был уже крепкий подросток с темными волосами, доставшимися от кавказского папаши и синими мамиными глазами. Вернувшись из казенного дома, он первым делом выгнал из квартиры двух отвратительных бомжей и навел в комнате маломальский порядок. Отстирал в ванной мамину одежду и кроватное белье. Отдраил полы от пятен портвейнов и крови. Выкинул на помойку прокисшую одежду. Починил вместе с приятелем холодильник. Впервые за много лет Галя по утрам стала кушать овсяную кашу, на обед супы. Крупы и картошку поставляли Леше всем миром. Вечерами слышно было, как Галя кричит на сына:

— Где бутылка? Я тебя спрашиваю, где моя бутылка? Что значит не видел? Вот тут лежала, я же помню! Отвяжись ты со своим кефиром! Что сидишь? Занял бы лучше денег… Ну так укради! Что я, учить тебя буду?! Выблядок! Весь в папашу!

Однажды разоралась она так, что я не выдержал и вломился в их квартиру через открытую дверь. Галя в старой шали, накинутой на голову, сидела на табуретке в коридоре и была похожа на разозленную химеру.

— А, явился, защитник, — приветствовала она меня, злобно сверкнув глазами, — дай на бутылку, защитник.

Лешка пунцовый, со слезами на глазах, стоял на кухне. Наставлять на путь истинный в подобной ситуации — только людей смешить. Я кивнул ему и вышел вон. На лестнице он расплакался. Я присел на ступеньку.

— Ты мне только скажи — тебя мамины гости не обижают? Не пристают?

Лешка отчаянно замотал головой.

— Нет, дядя Паша, никто не обижает. Мама их быстро на место поставит. Она знаете какая? За меня кого хочешь порвет. Она тут одному ка-а-ак даст по морде! Ломает ее сейчас. А у меня ничего нет.

У меня была заначка. Конечно, это было непедагогично, но…

— Пошли, — решительно сказал я, поднимаясь.

Водки тогда было уже хоть залейся. Я купил в ларьке бутылку, сырок, хлеб… Вручил все это добро в пакете Алексею

— Держи. Не стоило бы все сразу ей отдавать.

— Я знаю, дядя Паш. Я переливаю в баночку и по сто грамм ей отдаю. У нас доктор был, сказал, что нельзя не налить. Сердце может остановиться. Это правда, дядя Паш?

Мы стояли под фонарем в мартовских сумерках возле парадной, он смотрел на меня, дожидаясь ответа, и я вдруг подумал, что хотел бы иметь такого сына. Как сохранилась эта душа в первозданной чистоте в квартире номер 90, где и чертям-то было тошно? Какой запас прочности был у нее! Зачем? Леша по-своему понял мое молчание.

— Дядя Паша, вы не думайте, я все отдам. Скоро начну зарабатывать и отдам. Спасибо вам. Мама вас очень любит, то есть уважает. Вы знаете, что я узнал? Ей ходить больше надо. Вот лето начнется — я буду в наш лес ее с собой брать. Ей там понравится, она раньше ходила. Вы не представляете, дядя Паша, она всех птичек по именам знает! Соловьи, щеглы там всякие… Она в школе отличницей была. Она мне аттестат показывала. У нее медали были по легкой атлетике. Она такая, такая…. Она меня очень любит!

— А ты ее?

— А как же, — воскликнул он в изумлении. — Да я за нее… я, я…

Он часто задышал, отвернулся. Я приобнял его за плечи.

— Пошли домой, Леха. У тебя самая замечательная мать на свете.

Он поднял мокрое лицо.

— Правда?

— Чистая правда. Я ведь даже влюблен был в нее. Красивая была дивчина.

— Дядя Паша, — горячо перебил меня Леша, — она и сейчас красивая. Ей только подлечиться надо. Я вот возьмусь за нее, ой как возьмусь…

И ведь взялся! Устроился на работу подсобным рабочим при ларьках. Отвадил бомжей от дома. Навел в комнатах порядок, да так, что соседка вернулась жить на свою половину. Летом можно было видеть на улице — сын вел под руку маму. Гуляли.

Павел Дуров замолчал, полез за портсигаром. Проснулись иволги и как всегда их пение навевало щемящую, сладкую грусть.

— …Хотелось бы и закончить на этом рассказ, только не получается. Галя пила. Уже не так свирепо, как раньше — здоровье не позволяло. Но как только организм очухивался после очередного нокаута, начинался новый раунд с зеленым змием, а он, как известно, никогда не устает.

Осенью случилось чрезвычайное происшествие. Поздним вечером в дверь позвонила соседка. Я только что вернулся с дежурства и не успел снять форму.

— Скорее! Беда!

Дверь в Галину комнату была распахнута. На полу сидел, прижав ладонь к животу, «дядя Володя». Зареванная Галя лежала в ночнушке на кровати. У окна стоял, опустив руки, Алексей.

Первым делом я отобрал из его безвольной руки столовый окровавленный нож. Потом присел на корточки перед дядей Володей, который с застывшей усмешкой смотрел в угол. Бледное лицо его было покрыто крупными каплями пота.

— Что тут случилось?

— Поспорили… маленько, — Володя с трудом выпихивал из себя слова и морщился от боли, — пацан за нож схватился. Глянь, что там.

Соседка, не дожидаясь указаний, принесла аптечку. Оказалось, что она работает медсестрой. Рана была серьезная, в области селезенки, но крови было мало, что давало надежду на благоприятный исход. Светлана умело обработала рану и перевязала ее. Оставалось вызвать скорую и милицию.

— Не надо, — попросил Володя. — Мне это ни к чему сейчас, а пацану совсем без надобности. Я виноват.

— Володенька, век буду за тебя молиться, — захныкала Галя с постели.

— Заткнись, — равнодушно парировал Володя, — за себя лучше помолись или за щенка своего. Слышь, капитан, малец не виноват. Это я распустил руки маленько. Да и Галька всегда была не против, а тут что на нее нашло? «Не могу больше так!» Как? Всегда так было! Бутылку поставил, как всегда. Денег обещал подкинуть. Кто ж знал, что этот сопляк вдруг припрется? Хвать меня за жопу! Ну я ему и съездил по кумполу, так что ноги мелькнули. Трусы одеваю, а он сбоку, без слов — бац! Ты глянь, у меня и так весь живот разрисован заточками. Так то урки, а тут пацан!

В эту минуту мы услышали звук падающего тела. Леша лежал на полу. Светлана склонилась над телом.

— Ничего… обморок. Худой-то он какой!

В этот вечер я впервые понял, что значит поступать по понятиям, а не по закону. Ночь Володя провел в пустующей комнате. Я сбегал в аптеку и принес то, что велела медсестра. Она вкатила раненому антибиотики и обезболивающее. Наутро у пациента была легкая лихорадка.

— У нас в Коми на такие пустяки и внимания не обращали, — хвастался он. — Светка, слышь, ты мне водочки пропиши вместо антибиотиков, больше будет пользы.

На третий день, когда стало ясно, что вроде обойдется, я имел разговор с Алексеем.

— Леша, скажи, тебе нравится дядя Володя, мир в котором он живет?

Леша затряс головой.

— Дело в том, что граница между нашим светлым миром и темной стороной, где обитает дядя Володя и подобные ему существа, очень зыбкая, порой даже незаметная. Жил себе не тужил нормальный человек, водочку попивал, женщин любил, на рыбалку ходил, в кино, и вот как-то по глупости, или в пьяном виде, или в гневе, ткнул рукой не туда, куда надо… всего один раз! Обыкновенной рукой! Даже не очень сильно! И железный занавес опустился.

Я высыпал из новенького коробка на подоконник спички, разделив их на семь кучек по десять в каждой

— Говорят, что человек в среднем живет семьдесят лет. Тут семьдесят спичек — для наглядности. Тебе четырнадцать лет — убираем четырнадцать спичек. Последние годы уже неинтересны — убираем… ну, скажем, пять. Остается…

— Пятьдесят одна спичка — подсказал Леша.

— Верно. Теперь представим, что по глупости, в запальчивости, так сказать, в твоих руках оказался обыкновенный столовый нож и ты ткнул им не туда, куда надо. И в результате человек помер. Долой пятнадцать спичек! Вот они, драгоценные — каждая весом в год. В каждом годе — мечты, грибы, рыбалка, любимая женщина… Прочь их! В мусорное ведро. Сколько осталось?

— Тридцать… шесть.

— Быстро считаешь, голова варит. Тридцать шесть. Всего. Мне вон тридцать, а как будто и не начинал. А ведь умный человек должен понимать: каждый год на вес золота. Как говорят американцы, правда, по другому поводу — «время — деньги!». И заметь, я говорю про не самый плохой результат. Иногда одно неправильное движение руки кончается тем, что… — я смахнул все спички наземь. — Понятно излагаю?

— Я понимаю, дядя Паш…

— Пока еще не понимаешь. Вполне. Представь: по ту сторону черты — детский смех, вкусные оладушки со сметанкой на завтрак, теплая постель на ночь, а по другую сторону — завывание полярных ветров, сырые нары, храп луженых глоток, лай служебных псов и лай озверевших вертухаев. Один удар, и вся жизнь насмарку! Не все выдерживают. Кто-то и веревку на шею готов накинуть. Через меня проходили всякие… Витька Яковлев первый ухарь был в районе, выходил на улицу — все пацаны прятались по парадным. Сел за драку. На зоне повел себя … скажем так, плохо повел себя. Ну и опустили парня на грешную землю. Да так, что вены себе вскрыл. Теперь инвалид второй группы. Никому не нужен. Никто его не боится. Тебя Бог спас. Володя твой много грехов искупил позавчера. Думаю, он и сам об этом догадывается. Вот, велел тебе передать… шахматы ручной работы. Такие на зонах под заказ начальства делают. Дорогая вещь. Пусть, говорит, учится. Может, чемпионом мира станет.

— Как он? Где? Может, мне заехать к нему?

— Заехать не надо, а помнить обязательно. Ведь он может впервые за последние годы благородный поступок сделал. Сияет весь…

— Правда?!

— А то! Сияет, как надраенный пятак. Ты даже представить себе не можешь, как лечит человека добрый поступок. Лучше всякого лекарства. Вот подлечусь, говорит, и куплю Лешке подводное ружье! Пусть охотится. Я так и не понял, при чем тут подводное ружье?

— Зато я понял, — улыбнулся сквозь слезы Лешка, — давным-давно я говорил, что мечтаю поохотится с подводным ружьем в Красном море. Ну, мечтал! Языком трепал, а он значит запомнил… Дядя Паша, а мне бы что купить ему? Я тоже хочу ему подарок сделать! Мне скоро денег заплатят.

— Ты про Светлану лучше не забудь, соседку. Она у этого Володи две ночи не спала. Трясло его очень вчера… Вообще-то, и она под статьей ходит.

Володя выздоровел. «На мне, как на собаке все заживает, — хвастался он, — глянь, на голове сплошные рубцы! Мы еще на малолетке дрались каждый день». А вот Галя сильно сдала. Начали опухать ноги, передвигалась она теперь с трудом. Курить стала на лестнице: «Не хочу, чтоб дымом мой мальчик дышал». Мы соорудили на подоконнике пепельницу из консервной банки и частенько дымили на пару.

— Лешка мой вчера арбуз притащил с пуд весом. Говорит, почкам полезно. Слыхал что-нибудь про это?

— Слыхал… Володю вижу у вас часто в последнее время. Он как ведет себя?

— Ты не поверишь — сдружились с Лешкой. У него же — никого! Сестра была, и та сгинула куда-то. Какое-то ружье подводное обещал купить. А вчера притащил целую коробку с мороженым. Ели вчетвером на кухне. Я Светке потом говорю — смотри не влюбись! Он мой! Смеется… А что? У нее тоже никого. Она же девица еще! Где вы мужики? Кто бы продырявил девушку.

— Ну вот что за словечки у тебя, Галя — «продырявил»! Вот смотрю я на тебя, а ведь ты врешь… всю жизнь врешь! И никакая ты не блядь. Притворяешься оторвой, а сама готова прижаться к кому угодно, лишь бы не бил. Зачем? Много нажила своим враньем, спрашивается? Вы с Володей, как два сапога пара — всю жизнь доказываете людям, что вы крутые, а людям на вас наплевать! Вам бы прижаться друг к другу, а вы норовите укусить друг дружку. Где элементарная логика? Отвечай, как на духу!

Галя не обиделась. Поняла, что минута случилась серьезная. Редкая. В том смысле, что нашелся человек, которому интересно знать, кто же она такая, Галя Гурченко, и почему у нее все через жопу?

— Паш, могу я тебя попросить? — голос ее странно изменился, будто заговорила другая женщина — усталая и старая. — Мне уже недолго осталось. Пригляди за Лешкой?

Я забормотал всякую чушь про то, что «мы еще попляшем», что она «еще ого-о!» — самому стало противно. Но Галя выслушала с пониманием — все правильно, ритуал такой.

— Приглядишь? Ему сейчас только бы не споткнуться. У него же девушка появилась. Люба. Приводил знакомится. Володе понравилась… А про мою жизнь… Что про не говорить? Не удалась. Не поверишь, я до десятого класса и не целовалась ни разу. Краснела, если кто-то говорил «про это». Первый у меня был — красавец. Высокий, чернобровый, широкоплечий и… сволочь законченная. Научил меня всему, а потом дружкам отдал… проиграл в карты. Батька мой, когда узнал — поседел в одну ночь. В милицию не сообщали. Сам решил разобраться. У него ружье было охотничье, патроны. Так и ушел из дома с ружьем. Мы с мамой на кухне всю ночь просидели. А утром звонок из милиции: «Приезжайте на опознание». Дальше рассказывать или сам догадаешься?

— А чего гадать? Вся твоя жизнь дальнейшая у меня на виду. Отомстила ты за отца и за честь свою поруганную сполна…

— Смеешься? Имеешь право. Я себя не выгораживаю. Слаба оказалась. Хотела ведь отомстить, планы строила. Был суд. Они били его. Долго. А потом сбросили в пожарный пруд… Маме скорую вызывали, прямо из суда. А я выдержала до конца. Одному вышку дали, у него в загашнике еще два трупа нашли во время следствия, а мой красавчик на десять лет загремел, он только участвовал… Вот и мщу… по сей день. Себе.

…Темнело. Через забор нас окликнула жена Дурова. Поинтересовалась, собирается ли он сегодня домой или мы решили заночевать в саду. Это была ладная женщина лет пятидесяти пяти, обрусевшая молдаванка, так и не утратившая некоторые особенности южнорусской речи. Павел утешил ее, попросив принести одеяло. Миром, теплом и покоем веяло от этой пары и тем несносней казалась мне история, в которой одни страдания сменялись другими, а грязи и беспросветности не было конца.

— Умерла Галя дома, в своей постели, — вновь заговорил Павел. –Последнее время ее мучала тошнота и Леша постоянно выносил тазики в уборную, подкладывал ей на грудь свежие тряпки, менял простыни. Помогал ему в последние дни дядя Володя. Готовил еду на кухне, ходил в магазин. Подводное ружье он так и не купил, но зато купил новенький китайский пуховик. Он мне и рассказал, что минут за десять до смерти Галя пришла в себя. Увидела сына, Володю, Светлану возле своей постели, и измученное лицо ее просветлело. Володя уверял, что она даже попыталась улыбнуться. Леша не выдержал, заплакал, уткнувшись матери головой в грудь. Думаю, это был самый драгоценный миг в ее жизни…

Дядя Паша замолчал, полез за портсигаром. Соловьи словно подслушивали нас, и как только старый опер замолчал, вдруг грянули в кустах черемухи такой гимн Жизни, что мы переглянулись.

— Кажется новенький прилетел, — неуверенно пробормотал я. — Влюбился. А краля напротив сидит и слушает…

— А вот британские ученые доказали, — насмешливо перебил меня Павел, — что соловей и не поет вовсе, а просто разевает клюв, привлекая звуками мошек. То есть он сейчас просто жрет. Как тебе такой взгляд на мир?

— Несчастный дурак этот твой британский ученый. Он и в радуге ничего не увидит, кроме некоего физического атмосферного явления.

— Во-от, тогда ты мне скажи, — потребовал Павел, — про что моя история? Про убогую и страшную жизнь «на дне», как писал когда-то Горький? Или про Любовь с большой буквы, которая преодолевает любые страдания и к которой не прилипает грязь?

— Пожалуй, это история про Любовь.

— Вот и делайте вывод, сударь, на чем стоит и не падает наш грешный мир.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Соседи

— Ну хорошо, слушайте, раз не отвязаться, — вздохнул Дуров, доставая портсигар, — история, как говаривал Шерлок Холмс, на одну трубку. Увы, трубкой я так и не обзавелся, так что будем считать — на две сигареты…

…Жили-были на моем участке два соседа. Один закончил физмат ЛГУ и называл себя физиком-ядерщиком. Другой закончил ПТУ 90 и работал на стройке кем придется. Физика-ядерщика звали Брониславом, а рабочего звали Захаром. Бронислав Сикорский был высок, худ и сутул, и похож был на артиста Гринько, причем именно в роли Профессора в фильме «Сталкер», Захар Михеев же был плотен, широкоплеч, краснолиц и слегка походил на актера Кокшенова.

Оба были женаты. Бронислав на Ядвиге Сикорской, которая преподавала в Герцена русскую литературу, а Захар на ткачихе фабрики имени Ногина Зое. Бронислав расстался с женой с диагнозом «тоскливый дятел», а Захар ушел сам после того, как в своей постели обнаружил неизвестного мужчину, который представился Петей-водопроводчиком. Расстались Михеевы, как порядочные люди. Зоя сказала на работе, что сломала ребра, оступившись на лестнице, Петю якобы сбил автомобиль, а сам Захар ушел в глухой запой, который едва не закончился ЛТП.

Но все это было в далеком прошлом. Обоим пришлось жить в эпоху перемен. Надо ли говорить, что перестройку оба встретили по-разному? Бронислав с энтузиазмом и надеждой, Захар с нигилизмом, который усвоил от своих сто раз обманутых властями предков-крестьян. Пока один пламенно выступал на собраниях неформалов в поддержку гостиницы «Англетер», другой штурмовал винный отдел магазина в два часа пополудни, когда давали любимый народом напиток «Агдам». Оба при этом проклинали власть, и точили ее с разных сторон, пока она не рухнула им на головы в 91-м. Но и тут они повели себя по-разному. Бронислав возликовал, увидев в катастрофе силуэт долгожданного будущего; Захар понял, что пришли последние времена, о которых твердили его друзья-товарищи и по-черному запил, теперь уже не опасаясь ЛТП.

Сошлись они под одной крышей как раз в год Великого Перелома в терминологии Бронислава или Полной Жопы по определению Захара и родственного ему электората. Сошлись, как нетрудно догадаться, с громами и молниями полного непонимания и неприятия друг друга. Скоро мне пришлось нанести свой первый визит в квартиру, где столкнулись два мира, непримиримых еще со времен Петра Первого.

Еще с лестницы я услышал шум. Дверь была открыта. Соседи выясняли отношения на кухне. Бронислав, красный от подскочившего давления, стоял прижатый к плите с вилкой в руке и, брызгая слюной, кричал.

— Вы получили свободу, а скучаете по ярму! Кто мешает вам открыть свое дело?! Пожалуйста, хочешь тачать сапоги — тачай! Хочешь открыть кафе — да ради Бога! Хочешь заработать миллион — заработай, если ты умный и энергичный. Раньше попробуй съездить за границу, а теперь скоро это будет также легко, как поездка в Сочи! Нет! Вам все не так! Вам непременно нужен жандарм, который все объяснит, укажет и прикажет. Без квартального вам и жизнь тошна.

— Квартальный Дуров по просьбе соседей к вашим услугам! — я отдал честь.

Оба на меня уставились, как бараны на новые ворота. Первым очнулся Захар, которого я пару раз спасал от вытрезвителя.

— Семеныч, скажи ты этому козлу, что он козел! Он меня тут полчаса уламывал идти на выборы в этот… совет рачьих, свинячьих и собачьих депутатов. Я говорю, мне что делать больше нечего? Хватит, наголосовался! Раньше хоть музыка играла, бутерброды давали. А теперь? Ты что мне тут блеял? Повтори. При начальстве.

— Не блеял, не блеял, а сказал, что мы наконец получили в свои руки механизм демократии, о котором мечтали. Мы стоим на пороге строительства правового государства! Это архиважная задача.

«При начальстве» у Бронислава получалось даже как-то напыщенно.

— Кто мечтал? — тихо спросил Захар, который «при начальстве» тоже пытался перейти на парламентский язык.

— Мы! Если угодно — умные, образованные, прогрессивные люди. Интеллигенция!

— А что ж вы, такие умные, прогрессивные, страну-то развалили? — все так же тихо, даже вкрадчиво спрашивал Захар, как матерый тигр подбирая лапы, готовясь к прыжку.

Интеллигент Бронислав чувствовал опасность и нервничал, но мое присутствие укрепляло его мужество.

— И не развалили, не развалили! Страна, любезнейший, встает с колен! Рождается новая Россия! Свободная, демократическая! А вы тяните ее назад, в поганое прошлое! Вам дали право выбора, а вы опять выбираете винный магазин. Вы… плесень. Ржавчина!

— Ах ты, кусок говна, — Захар оглянулся на меня вовремя, — я нахмурился и покачал головой. — Скажи спасибо, п…дор, что начальник здесь. Ну ничего… начальник уйдет, а мы продолжим разговор….

— Не пугайте! Вы семьдесят лет нас пугали. Хватит! Всех не пересажаете!

— Да кто тебя пугал?! Я что ли?! — Захар замахнулся рукой, я прихватил его за плечо сзади. — Не, ты глянь, Семеныч, что брешет гад ползучий. Да меня пять раз на пятнадцать суток сажали и — ничего! Я же не кричу, что пострадавший! А его, видите ли, пугали! Тебя твоя баба пугала, тоскливый дятел?!

— Жлоб!

— Сионист, мать твою!

— Так, ребята, брейк! — я поднял руку. — Чаю хочу! Кто угостит?

Чуточку грузинского оказалось у интеллигента. Пили на кухне. Я взывал к совести и здравому смыслу. Не торкало ни то, на другое. Зато на слова «Ельцин», «демократия» следовала ответная ядерная реакция.

— Россия — вонючая тюрьма народов! — кричал Бронислав, расплескивая жидкий чай на стол. — Тебе нравится сидеть в тюрьме?! Вечно?! Чем тебе не угодил Ельцин?

— Не трожь! Руки свои грязные прочь от России! — орал Захар с набухшими венами на висках. — Убью, падаль!

Меня весь этот политический пафос не пугал. Оба были неудачниками. Оба вкладывали в свои вопли боль непутевой жизни. Оба обвиняли кого-то, кто не мог ответить, и находили в этом облегчение. По сути, они могли бы стать союзниками против общего врага, но продолжали кусаться в окопах смуты, как клопы.

— Будете пугать соседей — посажу на сутки, — пригрозил я, расставаясь. Так, для порядку пригрозил. Других забот был полон рот.

Вообще-то, в начале 90-х вся страна была расколота на тех, кто «за» и тех, кто «против». За перемены была в основном интеллигенция и примкнувшие к ней жулики и бандиты. Интеллигенция расчищала дорогу прогрессу интеллектуально. Так сказать, вела непримиримый бой с пережитками марксизма-ленинизма, как семьдесят лет назад деды боролись с пережитками капитализма. А бандиты и прочая сволочь занимались мародерством. Весело жили. В популярном в России жанре «Наш паровоз вперед лети». И летели так, что дух захватывало!

Бронислав и Захар долгое время меня особо не тревожили. Иногда по старой памяти заходил, если было по дороге. Битва прогресса с регрессом продолжалась.

— Дурак ты, Захар, как не понимаешь — ваучер — это твой вклад в будущее! Выгодно вложил — в старости благодарить себя будешь. Вот ты куда вложил?

— Не беспокойся, выгодно. Продал за десять тысяч рублей. Две бутылки водки и пачка папирос «Беломор».

— Ну вот, а я…

— Знаю, ты не пьющий. Ты вот что сделай. Купи вазелина…

— Зачем это?

— Не перебивай. Купи вазелин. Ваучер аккуратно сверни трубочкой, обязательно смажь кончик вазелином, чтоб не больно было, и медленно введи в анус. До конца. Терпи до вечера, а потом достань тазик и посри в него золотыми червонцами царской чеканки. Правда, если ваучер фальшивый, то ничего не получится.

— Боже мой! — хватал себя за голову Бронислав и в его вопле отражалась вся скорбь честной русской мысли. — Ну как ты не можешь понять, дурак набитый, своей прямой выгоды? Ну потерпи, не пропивай все сразу! Нет! Надо все и сразу!

— Не кипятись, Броня. Пропивать надо сразу, потому как инфляция. Затормозишь — хвать! А пропивать-то уже и нечего!

В каком-то смысле Броня и Захар срослись друг с другом и уже их крики не пугали соседей. Это был вечный диспут, без которого обе стороны почувствовали бы себя опустошенными.

— Броня! Вот ты все хвалишь нынешнюю власть! А ведь вспомни: ты кем был в советское время?

— Младшим научным сотрудником в НИИ…

— Вот! Физиком-ядерщиком ты был! Уважаемым человеком! А теперь? Хорошо, что с голоду не пухнешь. Дворник! Ё-мае! Ну об этом ты мечтал в своем университете?

Тут крыть было нечем. Бронислав, как честный человек, отступал.

— Ничего не поделаешь, Захар, время такое… Переломное. Попал я, как ты говоришь, в замес. Ну ничего. Скоро все наладится. Я потерплю

Между тем счастливый билет наконец выпал и Захару. Старый кореш выбился в бизнесмены. Брал подряды на строительные работы у кого придется. Ему нужны были рабочие руки. Много рук. Желательно с трезвыми головами. Платил он неплохо. Захар завязал, устроился в бригадиры, взял к себе Бронислава чернорабочим. Жизнь налаживалась. Оба купили по зимнему пальто. Оба купили по новому телевизору. Казалось бы — мир, дружба! Так ведь нет. Сцепились на работе из-за колбасы. Бронислав стал доказывать, что в СССР никогда не было такой вкусной твердокопченой колбасы, как при капитализме, а Захар не любил, когда обижали Союз и опять вспомнил, что раньше Броня был физиком-ядерщиком, а теперь — чернорабочий. Это была очень больная тема для Брони, хоть он это всячески скрывал. Слово за слово, кончилось тем, что Броня схватил лом и бегал за Захаром по пустым цехам с криками: «Убью гада!» Слава Богу, споткнулся, упал, расшиб колено. Из бригады уволили. Опять пришли черные денечки. Телевизор вскоре вернулся в магазин — комиссионный. На подходе было пальто.

Тут и случилась настоящая беда. Подробности рассказал мой сменщик — новый участковый Миша из «Скобаристана». Бронислав влез в какую-то мутную историю. Решил доказать всем, что наконец возьмет от новой жизни все, что полагается ему по праву. Захар мог бы вовремя спросить — по какому это праву? И, может быть, предотвратил бы беду. Но они с Броней в последнее время почти не разговаривали: Захар был в заслуженной обиде, Брониславу было совестно… Не срослось…

Короче, Броня решил стать бизнесменом! На последние деньги закончил двухнедельную бизнес-школу где-то в Рыбацком вместе с такими же горемыками, как и он сам. В качестве выпускного экзамена ему поручили провести некую бизнес-операцию. Нужно было купить вагон сарделек в пункте «А» и продать их в пункте «Б». Кредит обеспечивала бизнес-школа. Броня купил на кредит вагон сарделек и, как следовало ожидать, в пункт «Б» они не доехали. Затерялись. «Ищи», — сказали Броне. Броня отправился на сортировочную и едва не попал под поезд. Потерялись ли сардельки или их вообще не было — теперь не имело значения.

Как-то под вечер в квартиру вошли двое, как две капли воды похожие на тех, что показывали в криминальных новостях по телеку, деловито осмотрели комнату Бронислава и сказали ему, чтоб готовился к переезду.

— Куда? — поинтересовался бледный Бронислав.

— Страна большая, — хмыкнул тот, что постарше и поплечистей, — выбирай сам. Рекомендую Могилев, там кладбища красивые. С сиренью.

Оба заржали. Вышел из своей комнаты хмурый Захар.

— А, вот еще один, — не унимался бритый и плечистый, — слышь, мудило, тебя тоже касается. Через месяц здесь будет такой бардак, что ты на стены полезешь.

— Кто это? — спросил Захар Броню.

— Это… риэлторы, — вымученно произнес Броня иностранное слово и ему стало так стыдно, что он всхлипнул.

— Ну так что? — не унимался «риэлтор», демонстративно поигрывая кастетом. — Будем торговаться? Моя цена — два ящика водки и коробка «Беломора». Думай-думай, мужик. Или мозги уже пропил?

Зря он так. Захар мог перетерпеть многое, но не унижение своей чести. Он ушел в свою комнату.

— Хотел бы я посмотреть на эту сцену, — рассказывал Миша мне финал этой истории, когда, запершись в участковом пункте милиции, мы приканчивали вторую бутылку «Вана Таллина». — Он же охотник, хотя и бывший. Ружье по-простому прятал под кроватью. Была и коробка патронов с дробью. На зайцев, по-моему… Зарядил. Вышел в коридор. Бандюки рот разинули.

— Батя, ты чего?

— Я тебе не батя, гнида вонючая, — отвечает наш Захар и — бац одному в живот, бац — другому!

Я прибежал, когда скорая уже приехала. Один помер — у него кишки вывалились наружу, второго откачали… Оба были из малышевских, по-моему. Такой шухер подняли! А толку. У Захара ни кола, ни двора, ни родных. Степа Демчук ему камеру приличную выделили в «Крестах». Думаю, на зоне тоже помогут, хотя… Как карта ляжет. Да! — Мишка оживился. — Еще забыл сказать. На суде Бронислав был. Выступил с речью: мол, хороший человек защищал свою честь и так далее… Не испугался. А когда приговор оглашали крикнул Захару: «Прости!» Он свою комнату сменял. Переехал куда-то. А мне только облегчение — одной проблемой меньше.

…История и впрямь вышла на две сигареты. Павел посмотрел на часы.

— Пора. Моя опять будет бухтеть. Ну, писатель, как тебе история про соседа Захара и соседа Бронислава?

— Это история про всю Россию, — вздохнул я. — и конца-краю этой истории не видать.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------От автора «Лестница в небеса» — предельно откровенная исповедь представителя поколения «пацанов», мужавших на грани эпох. Тоска застоя, хаос перестройки, дружба, любовь, секс. https://author.today/work/322892

Зарифа и Суслик

Дуров объявился под нашей старой грушей ровно в девятнадцать.

— Мой дорогой Ватсон, я написал рассказ. — сказа он, присаживаясь рядом на скамейку.

— Рассказ записан на флешку?

— Как вы догадались?

— Но ведь при вас нет папки, черт побери!

— Вы прекрасно усвоили уроки дедукции, мой милый друг. Вот она. Мой первый литературный опыт. Рассчитываю на вашу честность, но и великодушие.

— Гм, вы мастер ставить неразрешимые задачи, полковник. Но я заинтригован. Сегодня же прочту. Рассказ художественный?

— Почти. В основе реальное дело конца девяностых. Остальное — полная отсебятина.

— Отсебятина — это и есть художественная литература.

— Вам виднее, ведь писатель — это вы.

Рассказ мне понравился. Хотя правил я его беспощадно.

***

Больше всего на свете Егор хотел, чтобы в него влюбилась красивая девушка. Глянув на Егора даже мельком, любой сказал бы, что это невозможно: нескладный, костлявый, белесый, с выпуклыми светлыми глазами, курносый. Смотрит букой… С какого перепугу в такого влюбляться? Сутулые плечи Егорки всегда были присыпаны перхотью, а подмышки издавали неприятный тухлый запах. К тому же ладони у него были мокрые, нос краснел с первыми же лучами солнца, глаза слезились. Одно слово — альбинос. Но — сердцу не прикажешь. Сердечко у Егора начинало радостно плясать, как щенок, увидевший хозяйку, когда мимо проходила красивая дама. Ум начинал сочинять новую сказку про то, как дама останавливается, влекомая непреодолимой силой, подходит к Егору и — черт побери! — почему-то, немедля, безумно его хочет. Вот эти мгновения — она хочет, а он еще в сомнениях — были самыми сладостными. Сказка могла длиться весь день. Егор ломался, Егор жеманился, сопротивлялся, но в конце концов сдавался и красавица овладевала им. Чаще всего это случалось утром в постели и после триумфа Егор плелся в ванну, давая себе слово, что это «в последний раз», и смывал свой позор под контрастным душем.

К некрасивым девушкам Егор относился, как и к себе — вынужденно сосуществовал. Некрасивые даже готовы были с ним дружить, но он был не готов. Старался, вымучивал из себя что-то, но… что-то не зажигалось в груди, не срабатывало. Словно стартер безуспешно пытался вдохнуть энергию в холодный и сухой движок. Однажды на него положила глаз коллега на работе по прозвищу Ядовитая Змея. Это была сухая натуральная брюнетка с красивым, но злым лицом и голосом, который был вдвое громче ее скромной должности. У Змеи было мало шансов найти прекрасного принца, и она давно уже была согласна и на простого дворянина, но с жильем. Даже на Егора. А почему бы и нет? Не дебил. Не пьет. Живет один. Правда, в коммуналке, но всего из двух комнат. Помыть, причесать, вспрыснуть подмышки одеколоном — сойдет! Конечно, придется потрудиться, чтоб разбудить честолюбие этой бледной немочи, мотивировать этого тушканчика хотя бы на скромные успехи, но в этом Змея знала толк, недаром последний муж закончил брачный сезон в психушке.

Кличка к женщине (ее звали Авдотья) приклеилась не зря. Серьезная была рептилия, если уж жалила, то всегда с летальным исходом. Бухгалтера Олю увезли в реанимацию прямо с рабочего места после того, как Ядовитая Змея рассказала ей подробности тайной жизни ее мужа. Когда во время обеда Ядовитая Змея присаживалась за общий стол, разговоры тут же теряли интимный интерес и обращались к политике или культуре.

Ядовитая Змея здраво рассудила, что, если Егор окажется никудышным Сусликом (так на работе его прозвали!), то она просто ужалит его в сонную артерию. И жизнь Егора повисла на волоске. Змея знала свое дело. Шаг за шагом сокращала она дистанцию, заваривая в обеденный перерыв кофе на двоих, а что бы добыча не убежала, в конце рабочего дня вручала ему свою хозяйственную сумку. Коллеги грустно вздыхали и многозначительно переглядывались. По правде говоря, у парня не было никаких шансов. Спасение пришло свыше: подмышки Суслика воняли сильнее английского одеколона, перхоть сыпалась, как снег, на его хилые плечи, а мужская робость и откровенная трусливость выматывали хуже морской качки. Суслик понимал, что от него требуется, но просто коченел у последней черты. Окончательный разрыв произошел, когда Авдотья, заявившись в гости после употребления спиртных напитков, сняла с себя платье и показала жениху свое худощавое тело, украшенное черным эротическим бельем. Мол, бери пока дают! Суслик сидел ни жив ни мертв на кровати, прижав скомканное одеяло к груди и ждал развязки. Развязки жаждала и Дуняша. Беда в том, что развязка так и не наступила. Суслик окоченел от ужаса и не отпускал одеяло. И даже начал брыкаться, когда Авдотья попыталась остервенело выдернуть одеяло из его рук. Наконец Змея вымоталась. Уперев руки в бока, она с гневом смотрела на ком постельного белья, который на манер гигантского паука обнимал ногами и руками перепуганный жених, и наконец поняла, что ничего не выйдет. Дохлый проект. Это было слишком. Все-таки она себя не на помойке нашла. Суслик вызывал в ней только одно желание — ударить его палкой по голове и насладиться его воплем.

— Вставай, — устало сказала она, — не бойся, не трону. Смотри, ты простынь заляпал кровью из носа. Гордись. Покажешь соседям и на работе. Хотя я уже давно не девственница.

Другой бы на месте Егора сгорел от стыда, а ему хоть бы хны. Только шампунь сменил на более крепкий.

И вот случилось! Привалило и Егору счастье! В пустующую комнату вселилась соседка. Да какая! Жгучая красавица-гурия из Кабардино-Балкарии. Студентка. Спортсменка. Отличница! Просто спустилась однажды вечером с высоких гор Кавказа и впорхнула в квартиру Егора, который как раз мыл шваброй коридор.

Звали гурию Зарифа. Работала Зарифа…эээ, словом, у нее был свободный график. И была она при деньгах. Наряды ее были богатые и привычки говорили о благородном воспитании. Она не пила ничего крепче «шампусика» и курила только тонкие ментоловые сигареты, которые в ее тонких пальцах играли какую-то волшебную эротическую мелодию и обещали запретные плоды. Дома она носила шелковый халат с японской расцветкой, а на работу уходила в коротких юбках и черных чулках.

Поселил Зарифу в комнату какой-то верзила с расплющенным носом и неправдоподобно толстыми плечами, в черной футболке и кожаной черной куртке. Оглядев со всех сторон Суслика, он поднес к его носу огромный кулак и сказал загадочную фразу.

— Гляди у меня!

Кулак с разбитыми костяшками пах никотином и обещал что-то ужасное, если Суслик не будет глядеть в оба.

Потом верзила ушел, а Суслик с соседкой сидели на кухоньке, пили чай с конфетами «Коровка» и Суслик чувствовал, что сказка, которую он сочинял последние годы, случилась и превзошла все его фантазии и грезы. За одним столом с ним сидела девушка невиданной красоты. И никто не мешал им, никто не пытался отпихнуть Суслика от этого сокровища! И как много всего было впереди! Даже в этот вечер. Еще не выпита была чашка горячего чая! Не прозвенел, как всегда, со жлобской бесцеремонностью телефон. И Суслик не проснулся ото сна, обнаружив с отчаяньем, что девушку придумал хулиган-мозг…

— Детдомовский? — Зарифа развернула конфету и с веселым любопытством разглядывала желтый фантик. — Только не придумывай ничего: «Папка — полярный летчик, мамка геолог». Хочешь, отгадаю? Папка пил и бил. Мамка давала всем подряд. Сыночка забрало государство, накормило, обучило и дало пинка под зад в связи с совершеннолетием. Ну и комнатку в коммуналке, конечно, в придачу. Так?

«Она умна», — подумал Суслик и кивнул. Папку он своего почти не помнил. Вернее, помнил какое-то огромное, пахучее, пугающее существо с железными зубами, которое иногда хватало его за плечи, усаживало на колено и гудело в маковку вместе с запахом водки и лука: «Люсь, а Люсь? Точно мой выблядок? Чтой-то не похож». Маманька отвечала с кухни: «А тебе не все равно? Папаша, тоже мне».

— Ну вот что, — Зарифа свернула фантик и положила его в пепельницу. — Давай договоримся на берегу. Уборку — всю — будешь делать ты. Меня ни о чем не спрашивать. Любопытных не люблю. За уборку буду приплачивать. Соблюдаем режим тишины. Особенно днем, когда я отсыпаюсь. Никаких гостей и громкой музыки. Да, и еще главное: я девушка скромная, хулиганства не потерплю. Ты меня понял? Нет? Я говорю, если начнешь клеиться или приставать, я тебя…

Глянув на Егорку, Зарифа прыснула.

— Ну извини. Я пугать не хотела. Просто надо вовремя объясниться, согласен?

И зажили молодые в согласии, а Егорка так и в полном счастье. Сбылась его мечта. Под одной с ним крышей жила красавица и она принадлежала только ему! В ванной, которую теперь он отдраивал каждый день щеткой, пахло ее хвойным шампунем, на новой полочке перед зеркалом стояли какие-то волшебные тюбики, щеточки, коробочки, источавшие заморское благоухание, на веревке висели роскошные розовые полотенца, а однажды он даже увидел на змеевике женские треугольные трусики! Прикрыв дверь, Суслик благоговейно притронулся к ним пальцами. Мысль о том, что трусики будут обнимать ее бедра, обжигала. Он накинул крючок на дверь и… дверь распахнулась. Зарифа вырвала из рук Егорки стринги, хлестнула ими по его красной мокрой физиономии и захлопнула дверь.

Егору показалось, что в этот день он потерял девственность. Был еще, как специально, май, и черемухи, взбившие роскошную белую пену, буквально затопили дворы густым, горьковатым ароматом, от которого даже самые черствые сердца трепетали в предчувствии любви. А сердце Егора было не черствым, ум его был чист и глуп, и доверчив.

Одним словом, Егорка влюбился. Любовь была какая-то странная. Егорка страдал, но как сладко страдал! Вспоминал каждое случайно брошенное слово и находил в нем тайный смысл, в нечаянном прикосновении в тесной кухне он видел нескромный намек, в молчании угадывал желания, от которых сухо становилось во рту.

Все эти чудачества легко читались и Зарифа находила их забавными, не более того. Она уходила из дома вечером, приходила под утро, усталая, раздраженная. Тогда лучше было не попадаться ей на глаза. Принимала душ. Потом уходила на кухню, подолгу пила кофей, курила, глядя сквозь окно в майский рассвет. В такие минуты ее лучше было не тревожить, могла и матом отшить

…Этим вечером Зарифа была дома и сидела у открытого окна с бокалом «шампусика». Она с видимым удовольствием вдыхала аромат черемухи и тоже находилась в грезах. Егорка сидел напротив и старался не высовываться, пока его не прогнали.

— Слушай, а почему тебя прозвали Сусликом? — спросила Зарифа, поставив бокал и закинув нога на ногу.

Егорка краснел всегда как-то по-дурацки — пятнами и стеснялся этого. Вот и теперь он покрылся пятнами и даже не сумел ответить, лишь опустил голову.

— У тебя девушка есть?

«Есть — ты», — подумал Егор и чуть не засмеялся.

— Улыбаешься? Значит нет. А отчего? Ты же красивый парень. Посмотри на себя в зеркало. Блондин. Ни капли лишнего жира. Тебе чуть-чуть подкачаться и совсем клево будет. Перхоть любой косметолог за месяц выведет. Запишись в тренажерный зал, больше пешком ходи — у вас тут на Народной парк под любым домом. С куревом завязывай и с пивом. Хочешь я за тебя возьмусь? Через полгода такую невесту найдем, что ахнешь! Любую. Хочешь?

Егор очень хотел. Только не любую. Ее хотел. Это было так очевидно, что Зарифа поняла все, усмехнулась.

— Зачем я тебе, дурачок? Я птица гордая, дикая. Приручить меня невозможно. Тебе со мной не справится. Разве мало на свете красивых девок? Найдем тебе подходящую. Хочешь — сестрой тебе буду? Помогать друг другу будем? Научу тебя жить. Деньги будут. Хорошая машина будет. Ну?!

— Хочу! — хрипло ответил Егор.

— Наконец слышу слова настоящего джигита. Встань на колени. Поклянись, что отныне будешь слушаться меня во всем!

— Клянусь!

— И сделаешь все, что я скажу.

— Клянусь!

— Украдешь, обманешь, убьешь!

На одно лишь мгновение заколебался Егор.

— Клянусь!

— Целуй! Да не руку, дурак. Ногу! Выше! Еще выше…

Это была такая необыкновенная ночь, такая сказочная… Они пили шампанское, закусывали шоколадом. Суслик плакал в кровати, но не от унижения, а от счастья. У него получилось первый раз с женщиной, он клялся, что издохнет у Зарифы под дверью, как верный пес.

Зарифа смотрела на него с грустью и думала о чем-то своем. Под утро она приказала ему убираться в свою комнату, а вечером у них состоялся серьезный разговор.

— Егорушка, тебе выбирать: или так и останешься сусликом до конца своих дней, или вырвешься из порочного круга и заживешь, как полагается настоящему мужчине. Это твой шанс. Возможно, единственный. Особая сила тут не нужна. Риска никакого. Нужно просто быть мужчиной. И будет тебе счастье. Много счастья.

Егорка смотрел на ее оголенные плечи и не мог понять, о каком счастье она толкует? Он и так имел его с избытком. Больше и не вмещалось. Поверить было трудно, что еще недавно его губы касались ее шеи, плеч, живота — да за одно это можно было полжизни отдать!

— Ты слушаешь или нет? — Зарифа сердито накинула на плечи шелковый платок. — Это же важно. Проколешься — все испортишь. Повторяю последний раз. Клиент будет спать как убитый. Ключ у меня есть! Заберешь только то, что в сейфе. Не вздумай брать вещи! Вообще-то, самое сложное будет потом…

…Да, потом надо было обмануть Колю. Так звали верзилу с расплющенным носом: Коля, Колян, Николя, Кит… Боксер-тяжеловес, ставший после третьего нокаута на ринге весьма неприятным в общении типом. Не любил он людей. Мужиков презирал, женщинам не верил. Работал он в бригаде Журавля, но на особом положении, с большими полномочиями и несокрушимым авторитетом. Зарифа была вообще его отдельным проектом, то есть работала полностью на его карман. Правда, запускала она в этот карман свою ручку, как в собственный — Коля был не жадный. Был и у него один профессиональный недостаток — он был ревнив. Тщательно скрывал это, но… двух клиентов Зарифы увезли в больницу, из которой один отправился на погост. Вины за ними не было никакой, просто Зарифа стала перед случкой сиять, как невеста. Словно и не за деньги раздвигала ноги. Но клиенты были и впрямь больно фартовые, особенно один, молодой и галантный, все играл в джентльмена и дарил цветы. Это ему боксер Коля взбил яичницу из мозгов прямым правой: удар был знаменитый, груши в тренажерном зале лопались! Не совладал с собой Николя после того, как увидел счастливых голубков в парке. Они шли по аллее, взявшись за руки!

Вот таким был Коля в сто сорок килограммов весом. Его предстояло обмануть так, чтобы пожить после этого еще хотя бы годик-другой. План был такой. Верзила привозит, как обычно вечером, Зарифу на адрес к постоянному клиенту по имени Вольдемар. Да! Тут надо сказать, что Вольдемар уже плотно подсел на Зарифу и никого видеть не хотел, кроме нее, в своей постели. Дураку внушили мысль, что он и есть единственный и неповторимый. Мол, Зарифа, как познала его щедрые ласки, так и отказалась обслуживать остальных. Обман дешевый, но срабатывал. «Похотливцы» с головой вообще не дружат, предпочитают общаться с детородными органами. Вальдемар раздулся от гордости, стал платить вдвое, обещал отдых на Канарах… Коле перепадало порядочно, так что он усмирил свою ревность. Вот только Зарифе было мало. У Вольдемара в квартире обнаружился сейф с ключиком, а в сейфе том хранились денежки. Много денежек, и золотишко. Вольдемар, когда влюбился в Зарифу, уверовал, что и она его любит — открыл мужик свое розовое беззащитное брюшко хищной ласке…

Да, так вот, о плане. Зарифа, наградив «медвежонка» симфонией горячих стонов и криков, должна была налить в бокальчик… правильно: клофелин. Много клофелина. Сластолюбец был обречен. Коля, как обычно, заезжал часа в два. Забирал и отвозил на Народную. По дороге иногда экзаменовал подругу на профпригодность прямо в машине.

Вот тут-то по сценарию на сцене, то есть в квартире Вольдемара, и должен был появиться Суслик с заветными ключом.

В эту ночь все шло как по маслу. Вальдемар был в ударе. Последние подходы он делал уже на чистом кураже — под невидимые аплодисменты зрителей. Доказывал то ли себе, то ли всем женщинам на свете, что он — лучший. Если б знал бедолага, что, исторгая из груди сладострастные стоны, Зарифа думает о новеньких банковских упаковках в его сейфе с гораздо большим вожделением, чем о крохотном отростке между его ног, он бы сдулся и, быть может, навсегда. Но Зарифа горячо шептала ему в ухо: «Еще, еще!» и Вольдемар старался вовсю, и ему радостно было думать, что не все в этом мире можно купить за деньги, есть и высшие ценности у молодого здорового мужчины!

Наконец силы кончились. Вольдемар, раскинувшись мокрой спиной на подушках, ждал привычных слов восхищения и традиционный бокал шампанского. У Зарифы было все готово

— Ты знаешь, сегодня ты был каким-то особенным, — с удивлением произнесла она, протягивая бокал и усаживаясь по-турецки рядом.

— Да ладно. Чего особенного? Все как обычно, — отвечал мачо и голосе его звучало: «Говорите! Говорите же! Ведь это же не за деньги?»

— Какой смысл мне врать? Говорю же — такого еще не чувствовала… Как-то очень глубоко, даже больно стало. Но — улет полный! Ты мой олень горный. Орел! Отдохни. Скоро Коля приедет.

— Коля к тебе… нет? Настоящий орангутан.

— Я же говорила: у нас жесткие правила. Своим ни-ни… Только клиентам. Да и то не всяким. Ты у меня сейчас единственный. По деньгам я ничего не теряю. А чувство глубокого удовлетворения ты доставлять умеешь.

Вольдемар захрюкал, забулькал и… захрапел. Раздался условный звонок в дверь.

— Порядок? — спросил Колян, когда они вырулили со двора на проспект.

— Заснул. Какой-то он сегодня был вялый. И, по-моему, ждал кого-то.

— В два часа ночи?

— Я не спрашивала. Он мне надоел, если честно. Не пора ли поднять тарифы?

— Я подумаю. Журавль тоже считает, что пора. Только мой тариф не меняется — вон у тех гаражей тормознем.

— Слушай, тут отделение рядом.

— Ничего, я быстро.

В эту минуту входная дверь в квартиру Вольдемара открылась и в коридор вошел Суслик. Вольдемар лежал на спине голый и храпел на весь дом. Суслик подошел к кровати и долго смотрел на голого мужчину: богатого, красивого и здорового. Счастливца, баловня судьбы, жизнь которого сейчас была полностью в потных руках неудачника Егора. Эта мысль так возбуждала и обжигала солнечное сплетение, что Суслик сходил в туалет и опорожнил кишечник. Зарифа утверждала, что вольет в бокал лошадиную дозу клофелина, но Вольдемар был молод и здоров, а она привыкла действовать наверняка, поэтому… поэтому Суслик выдернул из-под бока Вольдемара подушку и последний раз посмотрел ему в лицо. Красивый гад, что и говорить. Сколько баб перебывало в его постели, а ему все мало и мало. Зарифа — очередная из очереди желающих. Его Зарифа! Суслик непроизвольно скрипнул зубами. Теперь — все! Теперь никто не встанет на пути Суслика. Теперь он понял в чем заключается секрет успеха!

— Прощай, старина. Сладких тебе снов, похотливый козлик. Чао!

Вольдемар недолго цеплялся за жизнь. Несколько раз подкинул Егорку, сдавил плечи руками, стукнул ногами, промычал что-то и обмяк. Егорка еще с минуту полежал на его лице, накрытом подушкой, и слез на пол. Вольдемар обделался, и Суслик прикрыл его одеялом. Вот он и стал убийцей. Он — Суслик! Над которым все смеялись на работе. Видела бы его сейчас Ядовитая Змея! А Зарифа? Ну, она-то все узнает. И наградит по-королевски. Разве не так?

Сейф Егорка нашел там, где он и был обозначен на схеме. Код сработал с сухим щелчком, дверца распахнулась и — вот он, волшебный билет в новую жизнь! Кожаный мешочек с драгоценностями оказался увесистым, упаковки с валютой Егор распихал по внутренним карманам куртки, которые накануне заботливо пришила Зарифа. Главное, как объяснила она, было в мешочке. Перед тем как уйти, Суслик подошел к кровати и еще раз посмотрел на покойника. Вольдемар смотрел на него одним прищуренным глазом, повернув голову. Суслику показалось, что он улыбается. Схватив с кресла тяжелую кожаную подушку, Суслик швырнул ее в голову мертвецу. В ответ он отчетливо услышал звук громко выпускаемых газов и бросился к двери…

— Пукнул, говоришь? Это он от страха, — Зарифа высыпала на стол драгоценную добычу. — С почином нас! Как настроение?

— Отличное! — соврал Суслик. Ему неприятно было видеть, как вмиг изменилось лицо Зарифы. Как исказила его сладострастная судорога похоти к этому кожаному мешочку и пачкам долларов в банковской упаковке — это было искреннее чувство любви. Чувство, которое он никогда не видел в ее красивом равнодушном лице прежде, чувство, которого он безуспешно домогался и был бы счастлив, если бы она одарила его щедрым намеком на этот возвышенный обман.

В старом гараже пахло машинным маслом и копотью. Желтый свет лампы под железной крышей дрожал и грозился погаснуть.

— Ты уверен, что никто не знает про это место? — спросила Зарифа, оглядываясь.

— Уверен. У Сереги, приятеля, был один ключ, он отдал его мне перед отъездом. Зачем он нужен ему теперь в Германии? Скоро эти гаражи, я слышал, совсем снесут. А пока вот… пользуюсь. Мопед на ходу, надо только заправить.

— Зачем тебе мопед? Скоро тачку купишь. Новую.

Суслик осклабился, как от похвалы, и признательно потоптался на месте. Зарифа не отводила глаз от сокровища. Резкая складка на лбу говорила о том, что она напряженно думает.

— Знаешь, что, — задумчиво произнесла она, — пожалуй с машиной мы повременим. Зачем мертвому машина?

Суслик перестал топтаться и открыл рот. На него глядело дула маленького «дамского» пистолета. Страшнее пистолета было лицо Зарифы. Оно было неумолимым.

— Извини, Суслик, но твоя жизнь подошла к концу. Ты не обидишься, если я тебе скажу, что никогда в жизни не испытывала такого отвращения, когда позволила тебе овладеть моим телом? С твоей перхотью можно справиться, только сняв с тебя скальп. А воняешь ты хуже старой бомжихи, которая не подмывалась несколько лет. Что поделать — гены! Пока ты не сотворил свое подобие с какой-нибудь дурой, уйди с миром. Честно говоря, я хотела сделать это позже, но уж больно удобное место. Мизансцена для классического детектива. Когда начнешь вонять, гараж вскроют, а похоронят в безымянной могиле, как и твоих безымянных родителей.

Суслик не обиделся. Он даже не испугался. Богиня рассердилась. Теперь он будет служить ей более усердно, только и всего. Зачем убивать слугу, который обожает свою хозяйку и готов выполнить любой ее каприз? Глупо. Она просто сердится. Пугает своего маленького беззащитного суслика. И Егорка улыбнулся одной из своих улыбок, которые так не любили все коллеги женского пола.

— Господи, какой дурак! — пробормотала Зарифа и сняла предохранитель

— Браво! — раздалось у нее над головой.

Зарифа оглянулась. Перед ней стоял Колян. Губы его улыбались, но глаза — нет. Глаза были красные и мутные. По щекам стекал пот.

— А ведь я хотел сам предложить тебе этот вариант с клофелином, веришь? Но не стал. Боялся, что откажешься, начнешь болтать. А ты, значит, решила соскочить, да еще с королевским наваром? Теперь понятно, зачем ты выпросила у меня пистолет. Бедный Вольдемар! Он ведь и впрямь в тебя втюрился. Готов был даже жениться.

— Коленька, прости! Это…это…это…

— Забыла текст? «Это не то, что ты подумал»?

— Я не просила этого дурака убивать Вальдемара. Нужно было просто добавить клофелин в шампанское. Что ему пришло в голову…

— Хотел бы я знать, что тебе пришло в голову, когда ты предложила Суслику спрятать добычу в старом гараже. Догадываюсь. Не надо возиться с трупом. А с моим трупом что придумала? Припоминаю, в гости все напрашивалась в последнее время…. Собрала жатву и — на Кавказ, в родной кишлак?

— Не твое дело. Ишак! — вдруг грубым голосом огрызнулась Зарифа. — Все вы — похотливые, вонючие скоты. Ненавижу вас.

— Це — дило! — хрюкнул Никола. Он мог одним ударом убить женщину, но собирался растянуть удовольствие. Одной рукой он схватил ее за горло, задрал подбородок, а другой стал методично и несильно бить в лицо, превращая его в кровавое месиво. Скоро ноги Зарифы подогнулись, стоны и вскрики затихли и слышно было только низкое рычание первобытного зверя, проснувшегося от тысячелетней спячки, и сладострастные причитания.

— А вот — раз! А вот еще — раз! Ути-путеньки — три! Муси-пусеньки — четыре! Да едрит-твою — пять!

Едва слышно прозвучал выстрел. Коля перестал бить и удивленно обернулся. На него смотрел белый от ужаса Суслик.

— Ты? — удивленно спросил гигант и отпустил горло Зарифы, которая мягко приземлилась у его ног.

— Ты… чего?

— Простите, — пробормотал Суслик, — не надо так. Ей же больно.

Коля сунул руку подмышку, достал ее и посмотрел на ладонь, с которой капнуло что-то черное. Потом посмотрел на Суслика, криво усмехнулся и повалился на грязный деревянный пол.

…На востоке уже разгоралась лимонная заря, когда из гаража, поддерживая друг-другу вышли двое, напугав тощую бродячую собаку. Голова и лицо женщины были замотаны платком.

— Может все-таки ко мне? — спросил мужчина.

Женщина лишь отрицательно покачала головой. Тогда мужчина достал тряпку, поджег ее зажигалкой и кинул внутрь гаража, захлопнув дверь. Из щелей полез дым. Оба торопливо пошли прочь.

На «кольце» стояла потрепанная «Волга». Из нее вышел коренастый кавказец и обнял Зарифу за плечи.

— Мы молились за тебя, сестра. Кто этот юноша?

— Мой брат. Его зовут Егор. Он спас меня. Но сейчас я не могу говорить.

Женщина протянула Егору сумку.

— Здесь — все твое.

— Мы договаривались — половину на половину.

— Нет! Все твое, — голос женщины прозвучал, как властный приказ. — И еще… прости меня, если можешь… Меня не ищи. Я уеду. И больше никогда сюда не вернусь

Она уже открыла дверцу «Волги», но обернулась.

— Ты не суслик. Ты мужчина.

«Волга» взревела и рванула с места. В ночи раздался громкий хлопок, небо озарилось оранжевым сиянием — в гараже взорвалась канистра с бензином. Егор встряхнул сумку и быстро пошел к дому.

***

— Ну как? — спросил Дуров на следующий день с тем наигранным равнодушием, которое выдает начинающего автора. — Правду! Умоляю — правду. Как было на самом деле?

— Хм, правду? Правда, любезный мой, не всегда красива… Вольдемар был?

— Был, хоть и звали его Евгений. Скользкий, как налим, и сволочь порядочная. Снимал порнушки, в том числе и с малолетками. Он подсел на Зарему — она же Зарифа — потому как она, как никто другой, умела удовлетворять некоторые его пикантные запросы сексуального характера. Жив-здоров. Никто его убивать не собирался. Посадить тоже не получилось… Сама Зарифа была в разработке ФСБ. Проститутка. Деньги, которые она добывала своим ремеслом, шли в общак одной не очень дружественной исламской организации из Турции. Суслик, насколько я помню, был уже в чине капитана и очень страдал по молодой жене, ведь ему пришлось почти два месяца прожить на Народной в образе непутевого детдомовца. Ну а Коля… Коля играл самого себя. Вот и доигрался. Только не в гараже, а за игорным столом в ночном клубе. Начал качать права и не рассчитал свои силы…

— Ни одной фигуры, вызывающей сочувствие.

— А Суслик?

— Бледная поганка этот ваш Суслик.

— Напрасно вы так. На самом деле Саша Назаров, он же Суслик, мастер спорта по самбо, английский почти как родной, анекдот так расскажет — мертвый обхохочется. К тому же артист! Медаль получил за эту операцию.

— Так может быть и рассказать все как было?

— А отсебятина? Сами же говорили, что отсебятина и есть художественная литература.

На это возразить мне было нечего, и мы полезли за своими портсигарами.

Чудо

Сказывают, что возвращался как-то домой после толковища Петр Петров по кличке Питон. Был чудесный майский день, и Питон решил прогуляться. Чувствовал он себя хреново. Побаливали разбитые костяшки пальцев, ныли ребра, на шее горел синяк — псих какой-то вцепился ему с рычаньем в горло, как бультерьер, и терзал, пока Леха не огрел его по голове бейсбольной битой.

Замес вышел крутой. Одного пацана увезли в реанимацию, двух сбросили в коллектор. Отходную прочел Пека с перебинтованной головой, о которую за всю бандитскую карьеру было разбито немало бутылок, кирпичей и палок. «До встречи в аду!» — сказал Пека, и братве это напутствие главаря не понравилось.

В ад никто не верил, но попасть в него никто не хотел.

— Дурак ты, Пека, — сказал потом Жека в машине, и они чуть не подрались.

Питону тоже не понравился напыщенный цинизм Пеки. Кто знает, что ТАМ? Как бы не пришлось потом отвечать за базар перед настоящим Судьей.

В таких грустных и отвлеченных мыслях Питон и шел по парку, отпугивая редких прохожих тяжелым взглядом. И вот тут началась история, в которую верится с трудом и которая тем не менее случилась, обросла, как и полагается в пересказах, мясом подробностей и стала, наконец, полноценной легендой. «Сагой» — как сказал какой-то умник.

Питон остановился возле могучего тополя, под которым стояла маленькая девочка в красном платье. Она горько плакала, поглядывая наверх, где, судорожно вцепившись в ствол, мяукал белый котенок. Дурачок залез высоко, глянул вниз и у него началась паническая атака.

— Твой? — спросил Питон девочку. Вместо ответа девочка прижалась к его ногам, и он почувствовал, как трясется ее маленькое тельце.

— Погоди, сейчас что-нибудь придумаем.

Питон сложил под тополем весь свой нехитрый бандитский скарб — бумажник, травматический пистолет, удостоверение сотрудника ЧОПа — и примерился к стволу. Сразу заболели ребра, заболело и в других местах — ему досталось сильно, когда он упал после сокрушительного удара в челюсть и на нем отплясывали румбу все кому не лень.

Девочка, открыв рот, с изумлением смотрела, как огромный дядя, словно паук, обхватив ствол, рывками продвигался вверх, издавая душераздирающие стоны. Котенок, увидев спасателя, еще крепче вцепился в ствол и заорал от ужаса. Питон схватил его за шкирку и бросил себе на спину. К старой боли прибавилась еще одна, новая — котенок впился ему в шею. Но дело было сделано! Питон повалился на землю.

Над ним склонилось личико девочки с мокрыми синими глазами.

— Дяденька, вставайте, — сказала девочка и на лоб Питона упала теплая капля. Вторая капля упала на его голую грудь. В ушах его зазвенело, жар разлился по всему телу.

— Кто ты? — спросил Питон девочку, но та вдруг стала расплываться в его глазах, и он потерял сознание.

Очнулся от того, что кто-то грубо тряс его за плечо. Молодой сержант полиции выпрямился.

— Живой. Вставай, уважаемый. Оружие твое? Сам дойдешь до машины или будем помогать?

Питон молча поднялся. С ним было что-то не так. Лишь в отделении он понял в чем дело. Кости не болели!

Пробив по базе инфу на Петра Петрова, погоняло Питон, дежурный присвистнул:

— Так вот ты кто? Питон? Что ж ты делал под деревом, Питон? Переваривал добычу?

— Я чист, начальник. Отпускай. Сомлел маленько, заснул. С кем не бывает…

На крыльце отделения полиции Питон вновь почувствовал что-то неладное. Обычно после общения с правоохранительными органами у него возникало стойкое желание набить кому-нибудь морду. Ну, чтоб вернуть душевное равновесие. Теперь — нет! Он даже улыбнулся голубому небу, как будто там ему тоже улыбнулись. Душа чему-то радовалась. Вроде бы и нечему было радоваться, а она радовалась. Весна?

Питон и сам не заметил, как очутился в Лопухинском саду. Деревья только начали покрываться зелеными листочками. Под каштаном на скамейке сидела молодая женщина. Они встретились глазами, и Питон присел рядом. Обычно знакомство с дамой Питон начинал словами: «Перепихнемся? Меня зовут Петя». Срабатывало далеко не всегда, но зато сразу становилось ясно, имеют отношения перспективу или не стоит тратить время и деньги. Теперь он не мог найти нужных слов. Забыл. А они чертовски были бы сейчас кстати. Девушка пришла на помощь

— Вам помочь? Вам плохо?

— Выходя за меня замуж! — выпалил Питон и сразу понял, что нужные слова найдены и сказаны вовремя.

Тремя днями спустя, натянув перед зеркалом платье, девушка Катя сказала.

— Петя, я совсем перестала понимать, что происходит. Я сошла с ума. Но ты знаешь, мне это даже нравится. Сумасшедшей быть выгодно. Никакой ответственности! Я выйду за тебя замуж и пошли все к черту!

Недели через две Пека и его правая рука Шмель имели с Питоном серьезный разговор в прикормленном шалмане.

— Братва волнуется, Питон. Говорят, что с тобой что-то происходит. Ты случаем не в иеговисты подался? Только без обид!

У всех в памяти остался Генка по кличке Нырок, который попался в какую-то изуверскую секту. Обнаружилось это самым простым образом — Генка повесился, сочинив перед этим целый манифест, где объяснял, что не в силах больше жить во грехе и поэтому отправляется на другую планету.

— Пека, ты меня давно знаешь, скажи, что не так? Я кого-то обидел? Кинул? Попутал рамсы?

— Хуже, — вмешался Шмель, размешивая соль в пивной кружке пальцем. — Ты стал добрым.

— Да, да, — подтвердил Пека, встретив удивленный взгляд Питона. — Шмель правду говорит. Ты стал какой-то… блаженный. Юродивый. Зачем барыгу простил? Он нам десять косарей должен. Зачем Бейсика от долга спас? Слышал, ты ему пять тонн баксов отвалил под честное слово! Жалко стало? А как ребята на это посмотрят — ты не подумал? Сам знаешь, не мы придумали понятия, не нам их и отменять. Долг — это святое, а барыг прощать западло! Один раз простил, другой раз он тебя кинет и не поморщится. Да, Шмель?

Шмель кивнул и сыпанул в кружку еще шепотку соли. Глотнул, вытер губы и сказал.

— Вот ты меня вчера что спросил: «Зачем отметелил мужика на стоянке?» Мол, у него в машине мать-старушка сидела, все видела и плакала. Как зачем? Мужик меня козлом назвал. Мне что, так и ходить в козлах? Теперь время будет обдумать свое поведение в больничной палате.

— Что скажешь, Питон? — Пека смотрел в свою кружку. — Неужто и впрямь сектантом стал?

— Стал. Только не вчера, а когда мы связались друг с другом. Ведь что такое банда? Это тоталитарная секта, которая исповедует культ силы, жестокости и денег.

Летом Питон, то есть Петр, стал законным мужем. На церемонии венчания был Пека и еще несколько правильных пацанов. Родня невесты жались, как овцы в загоне, глядя на бритых молодчиков в черных куртках, но невеста сияла от счастья!

Братву Питон продолжал удивлять. Раньше он любил подраться; всегда был на кураже; всегда под градусом нервного возбуждения. Бывало, заметит косой взгляд и — в репу! Кто-то встал поперек в ночном клубе — в тыкву получай и не скучай! Теперь — «извини, браток, дай пройти». Заденет кого случайно локтем или на ногу наступит — «простите!» Раньше деньги из терпил он выбивал в прямом смысле — кулаком: ударил сильно — они и посыпались. Теперь убеждал словами: отдай, мол, и не парься. Правда, отдавали почти с благодарностью за проявленный гуманизм, помнили, каким он был…

Но долго этот спектакль продолжаться не мог. Рано или поздно должно было рвануть. Жил в своем уютненьком поместье неподалеку от залива мужичок. На вид — убогий, сморщенный, как старый гриб, но денег у этого гриба было больше, чем у дурака фантиков. Не один раз намекали ему, что негоже так жить — мол, поделись! Отдай нажитое неправедным трудом и тебе же легче станет! Ведь много еще нуждающихся вокруг пацанов, они тоже хотят из фарфоровых чашек по утрам кофий пить, да сладкими булками закусывать.

«Не отдам! — отвечал скупой злыдень. — Сам все потрачу, а если не смогу потратить, то все равно не отдам, потому как жалко мне свои деньги отдавать вам, голодранцам. Я их своровал, мне и тратить»

Возгордился, одним словом. По участку своему с клумбами и французскими перголами похаживает, на заборы свои неприступные с улыбкой поглядывает. А на заборах у него камеры американские, а на окнах решетки железные. А по саду ночью собаки лютые бегают, загрызть вора готовы насмерть.

Мол, возьмите меня, если сможете.

И ведь взяли-таки!

Приехали ночью, собак отравили, ворота вскрыли, главному охраннику вручили конверт с деньгами, а не главного стукнули по лицу и привязали к батарее.

Хозяина вытащили за ноги из-под кровати в его спальне и привязали к стулу, чтоб не убежал. Развязать пообещали, когда он укажет тайник, где прятал награбленное. Но мужик был тертый и прекрасно знал, что шансов выжить у него никаких — и в том случае, если отдаст деньги, и в том случае, если не отдаст. Тогда зачем, спрашивается, отдавать? Словом, так разозлился бедняга, так проникся неприязнью к мучителям, что пошел в полный отказ.

Пека уже размотал шнур паяльника и искал глазами розетку, когда сверху раздался детский плач. Питон и еще один пацан поднялись наверх. Не сразу, но нашли комнату, а в ней маленькую девочку, которая горько плакала, сидя в кроватке с котенком в руках.

Увидев девочку, хозяин побелел, как бумага и задергался на стуле. Пека сразу понял, что нашел волшебный ключик, которым вскоре откроет сундучок с драгоценностями.

— А я и не знал Федор Кузьмич, что у тебя есть приплод. Да какой! Миленькая девочка, как тебя зовут? А меня Серый Волк! Ты знаешь, почему у меня такие острые, большие зубы? Чтоб легче было кушать маленьких детей.

— Остановись, Пека! Не надо! — Федор Кузьмич приподнялся рывком со стула и упал обратно.

— Надо Федя, надо!

Пека улыбался одной из своих улыбок, которая была страшнее бешенства, в которое он частенько впадал после того, как пропустил удар дубиной по голове в знаменитой драке с тверскими.

— Хочу понять, чисто с научной точки зрения, кого ты больше любишь, Федя — дочку или зеленые бумажки. Эксперимент будет чистым — я буду медленно отрезать по кусочку от этого прелестного создания, а ты будешь вспоминать, куда запрятал заветный сундучок. Но предупреждаю, после того как я скажу: «Внимание — мотор!», ты будешь покидать наш мир с большими мучениями. Итак?

— Сволочь!

— Еще какая!

Это были последние слова знаменитого разбойника. Раздался выстрел и Пека упал. Двое братков с изумлением глядели на Питона, который поставил пистолет на предохранитель и засунул его в наплечную кобуру.

Дальше случилось что-то невероятное. Питон развязал Федю и тот с рыданием припал губами к его рукам. Братва решила, что власть только что на их глазах поменялась и никто не пожалел об этом. Пека достал всех в последнее время. Совсем озверел. Не щадил ни своих, ни чужих. Со двора пришли и остальные бойцы. Все было понятно и без слов

Федя не переставал удивлять. Воспользовавшись суматохой, он исчез куда-то, а вернулся с кожаной сумкой, из которой вывалил на стол груду пачек зеленого цвета, перепоясанных резинками.

— Ровно сто пачек. Можно не пересчитывать. Берег на черный день.

— Вот он и пришел — сказал Шмель и смахнул пачки обратно в сумку. — Сегодня твой второй день рождения, Федя. Не забудь пригласить на торжество через год.

…Пеку захоронили законным чином: в прекрасном гробу, в черном костюме, с венками от братвы. Правда, ночью и под другим именем, которое досталось Пеке от предыдущего хозяина могилы, ну да это мелочи. На заочном отпевании все равно звучало подлинное имя.

Нужен был новый атаман и единогласно им стал Питон. Только ничего у него не вышло! То есть не получился из него руководитель, про которого в народе поют: «Любо, братцы, любо, любо братцы жить. С нашим атаманом не приходится тужить». Слишком добрым оказался новый вожак. Данникам вышло, конечно, облегчение, братве послабление, а порядку конец.

Взбунтовался Жека. Отказался ехать на стрелку с горцами. Поехали молодые, необстрелянные. Их и постреляли. Раньше воровали из общака в меру и со страхом, теперь внаглую и многою. Должников не мучали, предательство прощали. Любимый тренажерный зал забросили, зато пить стали больше и больше стало пьяного куража. Несколько молодых загремели на нары за обыкновенную хулиганку. Но сильнее всего удивил Шмель. Он ушел… в монастырь! Еще не монахом, а каким-то там трудником, и все же… Шмель и монастырь? Немыслимо! Захаживать в церковь стали еще несколько ребят. Над ними посмеивались, но к ним же и обращались за помощью, когда жизнь загоняла в угол… В конце концов Питон, который просил отныне звать его настоящим именем, собрал свою разношерстную команду в загородном пансионате и объявил, как в анекдоте, что «война закончилась, всем спасибо».

— Куда ж мы теперь? — реплика из зала.

— Работа найдется. Недавно я закончил регистрацию фирмы, которая будет заниматься торгово-закупочными делами. Спасибо тестю, помог. Люди будут нужны. Но предупреждаю — никакого криминала. Кому невмоготу — пожалуйста, на вольные хлеба, я теперь вам не указ.

Так и закончила свое существование знаменитая когда-то ОПГ, наводившая ужас на добрую половину рынков района. Часть пацанов осталась с атаманом, остальные, кто работать не привык, расползлись кто куда. Некоторые из них вскоре стали ударниками труда в Заполярье, другие сложили головы в пьяных драках. Питон круто пошел в гору и уже давно хлебал щи из «тарелочки с голубой каемочкой». Свое слово он сдержал: пацанов, которые с ним остались, не бросил, хорошо пристроил. А сам в прошлом году стал депутатом…

***

— Такая вот история — сказал Дуров и прибил слепня, который вот уже пять минут, как примерялся, кого из нас выбрать на ужин. В саду с гулким стуком упало яблоко. — Я слышал ее от разных людей. И что интересно, в зависимости от их мировоззрения, концовка была разная — Питон либо становился успешным и благополучным человеком, либо погибал в нужде, потому что нет ему прощения, и все тут. Я рассказал вариант с хэппи-эндом. Слышал от одного сидельца в новых «Крестах». Так он божился, что история подлинная.

— А вы сами верите? — невольно спросил я.

— Хотелось бы верить, — уклончиво ответил Дуров, — всякое бывает в жизни.

Настоящая любовь

После пятой заговорили про любовь. Точнее, про то, что происходит с любовью после свадьбы.

— Дорогая, я убил дракона!

— Хорошо. Только не забудь вынести мусор! — вот суть взаимоотношений мужчины и женщины в браке.

Так сказал полковник Петренко, который говорил мало, но всегда по делу.

Мысль была свежая, и господа офицеры призадумались, завздыхали и, я бы сказал, впали в легкую грусть. У каждого в трофеях был не один дракон, а жены все равно были недовольны, особенно в день зарплаты.

Кто-то из полковников вспомнил некоего Славу из своего ведомства, который бросил семью, влюбившись в проститутку, бросил службу, бросил друзей и, наконец, закончил тем, что пошел на вооруженный грабеж, за что и получил восемь лет строгого режима. Другой полковник рассказал, что в его подразделении старшина стрельнул себе в грудь, узнав об измене супруги.

Генерал почувствовал, что нами овладевает меланхолия и постучал вилкой по графину.

— Господа, а почему вы решили, что это была любовь? А не уязвленная гордость, например? Несчастная страсть, помноженная на тщеславие? Хочу заметить, что человек, который напоказ гордится красотой своей возлюбленной, мало отличается от человека, который гордится своим роскошным авто.

Лично для меня пример подлинной любви блестяще описан в повести Гоголя «Старосветские помещики». О такой любви писал апостол Павел в Послании к римлянам: «Любовь долготерпит, всему верит, все прощает» — как-то так… Случалось ли мне в жизни наблюдать нечто подобное? Случалось…

Генерал протянул свой пустой стакан хозяину.

— Павел, прошу плеснуть, как говаривал один шукшинский враль, правда, талантливый. Миль пардон. Предупреждаю, моя история реальна: от и до.

Мы тоже наполнили свои стаканы. Да, забыл сказать: сидели мы за праздничным столом в саду Павла Дурова по случаю его именин. Дальше — слово генералу.

***

Начну, пожалуй, с перестройки. Начинал я тогда, как и Паша Дуров, с участковых в Веселом поселке города Ленинграда. Поселок заселялся в семидесятые годы в основном рабочим людом, многие были переселенцами с улицы Народной, столь знакомой нашему гостеприимному хозяину… Участок мой был — веселей некуда: грабежи, пьянство, убийства, наркотики… И жил на проспекте Солидарности мой старый школьный товарищ. Звали его Егором. Егор был… знаете, чтобы избежать утомительных банальностей, скажу предельно кратко — Егор был раздолбай. Типаж в Отечестве весьма распространенный. Все эти вечные пацаны: Генки, Пашки, Петьки, которые и к сорокам годам остаются Петьками, да Генками… Впрочем, многие из них не доживают и до сорока. Ведь раздолбай любит жить в свое удовольствие, а значит, пьет. Философия их жизни проста: раздолбай, выбирая между «хочу» и «надо», всегда выберет «хочу», и, если доживает до сорока, приходит к закономерному выводу, что ему ничего и не надо.

Вместе с тем, раз уж зашел разговор, раздолбаи в обществе играют важную социальную роль. Они укрепляют моральную стойкость добропорядочных граждан, которые больше всего на свете бояться прослыть неудачниками. Раздолбай внушает законопослушному обывателю отрадную мысль, что в мире есть настоящее дно, где обитают подлинные неудачники.

Впрочем, я отвлекся. Егор был моим товарищем по детству, им и остался, хотя наши пути после школы разошлись. Я поступил в Университет и стал карабкаться с первого же курса… туда, наверх… в кабинет, где сижу нынче, а Жора крутил себе баранку сто тридцатого ЗИЛа на заводе и помаленьку пропивал свое здоровье, которого ему было отмеряно Создателем лет на сто двадцать.

В девяностые предприятие развалилось и жизнь Егора пошла под откос. С бабами у Жоры не ладилось. Приличные пугались его грубого нрава, а в пеленах приличных манер Егор задыхался. Несколько раз я сам лично сватал ему порядочных, готовых к совместной жизни подружек. Увы! Все это напоминало принудительную случку помоечного кота и домашней кошки. Одна соискательница «семейного счастья», Лена, признавалась мне, нервно теребя пальцами сигарету.

— Саша, извини, он, наверное, добрый и честный человек, но такое… мурло, прости, Господи! Рыгает, как бегемот. Чавкает так, что в соседней квартире слышно. Он из какого нужника вылез?! Да я уж лучше одна как-нибудь… Лучше от жажды сдохнуть, чем ждать, когда этот орангутан воды стакан поднесет перед смертью…

Егор не обижался. С каждой новой неудачей его самооценка опускалась все ниже и ниже, пока за плинтусом он не обнаружил-таки достойную кандидатуру. Марина… история не сохранила ее фамилию, к своим пятидесяти годам была готова на все. Егор ее не пугал. У нее в прошлом был муж-рецидивист (покойный), сын-наркоман (покойный), дочка-шалава (пропала без вести) и родня, которая выселила ее из собственной квартиры. Познакомились они на какой-то малине и вскоре Марина переехала к Егору в «двушку», в которой после смерти матери он проживал один.

Если до этого мне удавалось как-то поддерживать человеческий облик своего школьного товарища (дважды я «подшивал» его в институте Бехтерева, устраивал на работу, ходил с ним на рыбалку и за грибами, снабжал историческими книгами), то с приходом Марины все мои усилия пошли насмарку. Работу Жора бросил, книги забросил, удочки выбросил… Марина же не работала толком никогда и при этом триста дней в году они были пьяны! Марину эту чертову я переносил с трудом. Типичная пьянь и дрянь. Лживая, плаксивая, с пунцовой рожей, мокрыми губами, мгновенными перепадами настроения от слезливого умиления до площадной брани; добавьте, не к столу будет сказано, вонючий аромат перегара и немытого тела… достойная партия для моего товарища, который сам мог напугать соседей, показав как-нибудь поутру из квартиры свое небритое опухшее рыло. Сошлись, Шерочка с Машерочкой…

Меня отвращала Маринка еще тем, что была воинствующей стихийной атеисткой. Любое упоминание имени Божьего вызывало в ней реакцию, схожую с корчами бесноватого при отчитке. Заговорю я о прощении, она в ответ:

— Ой, да каки мы хорошие! Да каки мы добрые! Дай-ка я тебя по левой щеке вдарю, а ты мне правую подставь?

— Да при чем тут…

— У нас поп жил в одной парадной. В лифте все ко мне норовил прижаться, а сам жирный! Врут они все, а дураки слушают!

Увидев как-то крестик на моей шее, она почти с рычанием потянулась к нему руками. Я грубо отпихнул ее.

— Еще раз протянешь руки — протянешь ноги!

— А чего я?! — захныкала она. — Жора, чего он? Драться хочет, а еще в гостях!

Друг мой знал о нашей взаимной неприязни и страдал.

— Да не обращай ты внимание на нее! Дура-баба. Ну и что?

— Да как ты ее терпишь?

— А вот это мое дело. Ты, Сашка, не лезь. Разберемся.

Я слышал, что в Эстонии человек, который не заплатил за коммуналку больше, чем за три или четыре месяца, рискует потерять квартиру. Ее просто выставят на торги, а вырученные деньги по-честному отдадут бывшему владельцу за вычетом долга. Так вот, свидетельствую, что Егор не платил за свою двушку несколько (!) лет ни копейки! При этом пользуясь и газом, и горячей водой, и электричеством. Время от времени государство вяло рыкало: приходили какие-то бумаги с казенными угрозами, однажды отключили электричество. Полгода жили впотьмах, при свечах, которыми я их снабжал, слушая долгими зимними вечерами в темноте приемник на батарейках, который я им подарил на Рождество. Потом Жора научился воровать электричество у соседей и беззастенчиво пользовался на дармовщину. Его вычислили, обещали побить, была даже стычка с соседом на кулаках… Тогда Егор включил мозги на полную мощность (отличные мозги, только включались редко) и придумал какую-то мудреную схему изъятия излишков энергии из общего котла. Электрический свет вернулся в квартиру!

При этом работать оба категорически не хотели. Питались моими посылками, что-то подбрасывали соседи или оставляли собутыльники, потом наладилось снабжение из открывшегося гипермаркета — «просрочка»! Еще с утра на задворках гипермаркета паслись, как стая голодных ворон, местные бомжи и пенсионеры, ожидая, когда вынесут продукты, уже не годные для продажи, но еще годные для бедняцких желудков. Вообще-то это был непорядок, просроченный товар по закону следовало утилизировать в установленном порядке, предварительно составив соответствующий акт, но это был тот непорядок, который в очередной раз спасал Россию.

Я по-прежнему наведывался к старому товарищу в те редкие дни, когда он был трезв. Проводил страстные просветительские беседы. Соблазнял перспективами, которые появились во всех сферах жизни, обещал помощь… Не спрашивайте, зачем я старался. Когда восемь лет просидишь за одной партой с человеком, он становится родственником на всю жизнь. К тому же он был хороший парень. Да, да, не удивляйтесь.

Прежде всего он был чистосердечен. Он никогда не врал ни себе, ни людям про свою непутевую жизнь, не напрашивался на жалость. Он принимал свой скорбный удел без позерства и пафоса, с искренним смирением и верой в то, что был достоин своей дурацкой доли. Никого не обвинял. Никому не завидовал. Был прост. Я бы сказал — даже слишком прост, чем злил меня порой. Как-то на Новый год я решил выпендриться (и подозреваю, что перед собой): с какой-то прихоти я подарил Жоре бутылку великолепного и дорогущего французского коньяка (конфискат, а все равно жалко). «Выпейте с Маринкой в двенадцать часов за новую жизнь!» И что же? Звоню первого января.

— Как коньячок?

— Сашка, не люблю я эти коньяки, ты же знаешь. Клопами пахнут.

(Ну, конечно, паленая водка лучше!)

— Ничего, выпили. Закусили

— Хорошо хоть не вылили. Ты хоть бы спасибо сказал, бегемот!

— А, ты про это! Спасибо, конечно.

Я был уже в солидных чинах, но Егор никогда не лебезил передо мной. Я так и остался для него Сашкой, который списывал у него контрольные и с которым он прогуливали уроки. Мы смеялись с ним до слез, вспоминая некоторые школьные проказы, не всегда даже невинные. Тогда мне казалось, что еще чуть-чуть и мужик возьмется за ум, выгребет из трясины. Все портила Маринка. Она гирей висела на шее моего товарища. Вот уж кто был далек от простоты… Спивающаяся женщина — это лживость, помноженная на ложь и политая слезами притворства! Со мной Марина играла в «образованную» и заговаривала на «умные» темы. У нее была своя мифология: мол, когда-то она блистала у себя во дворе, когда-то за ней ухаживал какой-то студент из богатой семьи, которому она отказала, когда-то она ходила в БДТ и читала (!) стихи Пушкина… Словом, из прошлого она вынесла какое-то фантастическое воспоминание о блестящей культурной жизни, которой она была якобы достойна, но которой пожертвовала ради какой-то таинственной цели. От всего этого воняло чудовищной фальшью. Егор страдал. Он понимал ситуацию во всей ее гнусной правде — что жена его набитая хвастливая дура с амбициями и претензиями на ученость и манеры высшего света. Меня же выворачивало иногда так, что я буквально рычал от бешенства, когда мы с другом оставались одни.

— Жора, Жора! Ну что ты в ней нашел?! Ведь лживая курва, дрянь! И тебя кинет, как только представится случай! Случись с тобой беда и она присосется к другому идиоту, пока с него будет что снять. Во что ты превратился?!

— Саш, я все знаю, — угрюмо отвечал Жора, — но ты не лезь… Мы разберемся. Маришка перед тобой выделывается. Она другая. Я лучше ее знаю…

…Беда пришла, как всегда, с черного входа. Черные риэлторы, будь они прокляты! Первых я отвадил, но квартира была таким лакомым куском, что вокруг нее крутились шакалы всех мастей. Единственный способ отбиться заключался в том, чтобы оформить дарственную на близкого человека. То есть на меня. Но я стеснялся предложить это Егору. А зря.

Мне пришлось уехать в командировку — далеко и надолго. Вернувшись, я узнал, что Егор остался без квартиры. Постаралась Марина. Она нашла «суперский» вариант и крутых людей, которые обещали закрыть все долги по коммуналке, продать двушку, купить им «однушку», а разницу в деньгах честно поделить.

Спасибо, что хоть в живых оставили. И даже оставили деньжат, на которые пара сняла комнату. Только и оттуда их поперли. Соседи взбунтовались. Могу лишь догадываться, что вытворяли Марина с Егором, если даже коммуналка, заселенная мигрантами, встала на дыбы. Вместо того, чтобы искать жилье, парочка погрузилась в глухой запой. Зима настигла их на улице.

Нашли мы их вместе с одноклассником Сергеем в самом жалком виде. Неделю они провели под открытым небом в лютый мороз. Оба обморозили ноги. Мы вызвали скорую. Сначала была Александровская больница, потом Джанелидзе. Марине ампутировали обе ноги по колено. Жоре повезло больше — ампутировали лишь пальцы на ногах…

Егор, Егор! Удивительный русский характер. Абсолютная бесхитростность, смирение, переходящее в фатализм, подлинная твердость на рубежах отчаяния и боли. Он по-прежнему не жаловался, ни о чем не просил, мои упреки принимал с застенчивой улыбкой. «Согласен. Дурак. А что делать?» Эта покорная вера в судьбу, которая обнуляла все мои попытки завести самолюбие этого реликта, доводила меня до отчаянья. Не за что было зацепиться, чтобы спихнуть с места этот поросший мхом валун. Нечем было пробить панцирь этой черепахи, которая норовила заснуть, как только ее оставляли в покое. Иногда мне приходило в голову, что такие, как Егор созданы для крупных дел, когда требуется подлинный стоицизм и несокрушимое терпение. В праздности такие натуры быстро ленятся, рыхлеют, погружаются в сонливость и апатию.

Но я опять не о том… Жору выписали из больницы месяца через три. Удалось пристроить его в «богадельню» на Обуховской Обороны. Государство обеспечило комнатой на четыре койки, ежедневным сухпайком; к Жоре приходила женщина-психолог, ему делали перевязку. Он получал пенсию, правда, минимальную, на себя и на Маринку, которая успела сделать ему доверенность. Передвигался он с трудом, при помощи трехколесной тележки, которую толкал перед собой. Ноги заживали туго, каждый выход на улицу, в магазин, был мучителен и заканчивался тем, что остаток дня он лежал в кровати, благо был в палате и телевизор. Но куда хуже было Маринке. Она осталась в Джанелидзе без ног, без денег, без жилья, без всякой надежды. Через неделю после выписки Жора, собрав волю в кулак, двинулся, пихая перед собой тележку, к трамвайной остановке. Конечно, он сделал все не так. Выбрал не тот маршрут, сел не в тот троллейбус, вышел не на той остановке… К обеду добрался-таки к проходной, дальше его не пустили. Кто такой? Не брат, не сват, не муж… Каким-то чудом пролез, упросил медсестру на этаже помочь… Маринку вывезли на каталке. Вернее то, что от нее осталось. В коридоре они и пообщались. Жора сунул ей подмышку мешочек с апельсином и яблоками.

— Плакала? — спрашивал я.

— Нет.

— О чем говорили?

— Так… вспоминали. Как на Оккервиль ходили загорать. Брали бутерброды, бутылочку красного… все, как у людей.

Теперь, раз в неделю, Жора собирал скудный паек в полиэтиленовый мешок, волю в кулак и отправлялся в Джанелидзе. Оба совершенно не представляли, как будут жить дальше. Впрочем, разве они представляли это раньше? Егор целиком полагался на волю Божию, а меня считал представителем Господа по решению своих проблем. Он был, конечно, более жизнеспособен, чем Маринка. Он выкарабкивался из беды, как старый вояка из окопа после бомбежки. Оглохший, засыпанный землей, но готовый вновь передернуть затвор автомата и отстреливаться до последнего патрона.

— Ничего, — говорил он мне по телефону. — Еще повоюем.

— Есть еще порох в пороховницах?

— Не дождетесь!

А потом перестал отвечать на звонки. Через неделю я заехал к нему в реабилитационный центр. С трудом его узнал. Он был черен. Мы выбрались во дворик, сели на скамейку. Я отдал ему пачку с сигаретами.

— Ну? Что случилось? Говори, не тяни кота за хвост.

— Маринка… Маринка…

— Ну, ну? Что Маринка?

У меня натурально отвисла челюсть, когда я услышал его рассказ. Жора признался, что давно догадывался, что Маринку томит что-то, мучает, душит. В тот день она молчала, несмотря на все попытки Жоры разговорить ее; смотрела в потолок, шевелила губами. Молилась что ли? Вдруг он услышал.

— Наклонись, Жор.

Егор наклонился, внутренне похолодев. Дыхание Маринки было горячим.

— Ты больше не приходи, Жора. Тяжко мне. Но все равно скажу.

Исповедь ее была ужасной. Бандюков на квартиру навела она. Сговорилась, что ее доля будет не меньше миллиона. Что ей найдут угол. Что Егор — внимание эфира! — что Егор мешать ей не будет, потому что отправится после сделки туда, куда Макар телят не гонял, то есть в один конец. Но и это еще не все. Баба влюбилась — не влюбилась, но отдалась какому-то ихнему Марату, который, по всей видимости, был настоящим жеребцом, раз был способен на такой подвиг ради общего бандитского дела. Марат и руководил всей операцией по изъятию собственности у очередного лоха.

Все мои усилия предупредить эту историю поучительными рассказами о мошенниках и их жертвах, которыми я пичкал товарища, пошли прахом. Ночная кукушка кого угодно перекукует. Марина, как всякая экзальтированная дура, и сама верила, что все будет хорошо. Без деталей. Просто все будет, как говорил Маратик, тип-топ! Она уговаривала Жору согласиться на сделку с утра и до вечера. И Жора сдался. Да он не особо и сопротивлялся. Он уже давно жил в мире абсурда. Поили их последние дни перед сделкой как на убой какой-то дрянью. Когда пришли грузчики, Жора что-то понял и хотел поднять бунт. Но его стукнули в живот и вывели на лестницу, а там погрузили в лифт и возле парадной дали пинка под зад.

Марат приехал позже всех. Маринка бросилась ему на шею с криком: «Я ваша навеки!» — но получила тычок в лоб под аккомпанемент хохота братвы. Кстати, Марат, оказался порядочным бандитом. Долю малую для терпил он все-таки отщипнул. И отдал он деньги не сразу, а в трезвые руки с напутствием никогда больше не попадаться ему на глаза.

Я не представляю, что должен испытать человек, узнав ТАКУЮ правду. Жора поседел. Я заезжал к нему время от времени. Мы сидели на скамейке. Молчали. Однажды я заметил, как он верит пальцами какой-то предмет. Оказалось, миниатюрный пупс.

— Маринка подарила, — смущенно признался Жора, подбрасывая на ладони игрушку, — на день рождения. Мы тогда справляли на сухую, денег не было, жратвы тоже. И света тоже не было. Отключили. Телек соответственно не работает. Темно, холодно, зима… Вот она и достала откуда-то игрушку. Говорит, пусть все будет как у людей — подарок тебе! Будешь наряжать его, баловать с больших денег. Вот они и пришли, большие деньги…

— Простил ее?

Егор не ответил, спрятал пупса в карман.

— Завтра к ней поеду. Ты не мог бы одолжить… пару сотен. У меня скоро пенсия, отдам…

— Не вопрос. Заеду за тобой и подвезу в Джанелидзе, если хочешь.

Я давно не видел Маринку и когда ее вывезли на каталке из палаты, понял, что она доживает свои последние дни. Угасала баба. Жизненные силы закончились. Ген самоликвидации был запущен.

Егор глупо и неловко пытался ее ободрить, но в лице его было столько растерянности и муки, что лучше бы он и не старался. Я пытался сухостью и бесстрастностью придать разговору деловой характер. Маринка слушала с едва заметной улыбкой на почерневших губах. Внезапно она спросила меня.

— Саша, а за что вы любите Егора?

Я, признаться, замешался.

— Ну вот вы такой успешный. В чинах. Красивый… да, да, это я как женщина говорю… А Жора мой пьяница, бомж. А вы с ним носитесь… Зачем? Значит, любите? За что же такого можно любить?

Егор, вытаращив глаза, смотрел на Маринку, как будто увидев ее впервые. Да и я, признаться, был ошеломлен.

— Даже не знаю, Марин, как ответить…

— И я не знаю. А ведь я даже ревновала вас к нему… Даже подозревала, что вы из-за квартиры… ну, вы поняли… Жора, слышишь меня?

Жора шумно вздохнул и кивнул.

— При свидетеле тебе заявляю — люблю тебя и любила. И… прости меня… если можешь…

С трудом повернув ко мне голову, она попыталась улыбнуться.

— Так, кажется, Александр, надо говорить на исповеди?

— Так! — у меня в горле пересохло.

— Грешила я много… Вот, плачу по счетам, вы друга своего не бросайте… дурачок он совсем

Егор, дремучий Жора, мастодонт толстокожий, запунцовел, задышал часто.

— Я… я тоже, Мариша, люблю тебя, — глухо выговорил он чудовищно трудные слова.

Я встал и торопливо вышел.

Маринка умерла через неделю. Просто угасла. Ничего не ела. Только пила. Соседка по палате рассказала, что в последние дни Маринка пыталась молиться. Неумело и стыдливо выговаривала слова, плакала… Ночью разбудила соседку

— Какая красивая она…

— Кто?

— Она… женщина… В белом…

Маринка так и не выговорила, кого она имела в виду. Но я почему-то до сих пор уверен, что это Богоматерь приходила к ней.

Егора пристроили в приют при Свирском монастыре. Жена помогла мне собрать кой-какую одежонку ему в путь, помог и Серега, одноклассник… С собой забрал Жора и урну с прахом своей жены Маринки, которую он, оказывается, любил и которую простил на пороге вечности.

Генерал замолчал. Молчали и мы. Ветер зашумел в кронах и на стол упали первые желтые листья…

Зойка из Воронежа

Все началось с того, что к Дуровым приехала гостья, глядя на которую я невольно вспомнил гениальные строки поэта: «Пускай ты выпита другим, но мне осталось, мне осталось, Волос твоих стеклянный дым. И глаз осенняя усталость…» Следы былой красоты очевидно угадывались в ее лице — как и былой дерзкий норов. Я встречал таких. Их выдает крайняя снисходительность к человеческим слабостям. Они прощают, потому что их прощали. Они знают цену и человеческой подлости и человеческого благородства.

Вечером на скамейке Дуров сказал.

— Ее зовут Зоя. Собирается в монахини. Заехала попрощаться. Я был участником в громком московском деле, в котором она была центральной фигурой. Обыкновенная провинциальная девчонка стала героиней необыкновенной истории. Если хотите — расскажу.

По привычке, услышанную историю я переделал в рассказ, увлекся и нагородил много писательской отсебятины. Но фабулу почти не тронул.

Рассказ пролежал у меня в архиве, пока не пришло известие, что инокиня Е-кого монастыря Варвара преставилась ко Господу.

Ну и довольно предисловий!

***

Семену Яковлевичу было уже за тридцать, когда в доме появилась худая, рыжая девчонка с южнорусским говорком. Подобрал ее Семен по случаю на Курском вокзале, где она стояла посреди зала с огромным баулом и беспомощно искала кого-то глазами. Как оказалось, искала свое счастье. И оно-таки улыбнулось провинциалке: Семен был в хорошем настроении, девочка напомнила ему детство, и он забрал ее с собой. Просто взял баул, а она засеменила за ним. Да, да, она сразу поняла, что это был тот самый принц из сказки, в которого верили только самые преданные барышни ее круга. Она ждала его в своем Воронеже, но тамошние принцы были жидковаты. Ездили на разбитых «шкодах», разговаривали исключительно матом и в плохом настроении били своих подружек по лицу. «Дурак! — крикнула как-то ее подруга Светка, получив под глаз от своего кавалера Пашки. — Самому же потом будет неприятно смотреть на синяк!» — «Подумаешь, — отвечал любовник, — я второй поставлю для симметрии и будет в цвет!» И заржал, как конь. Самое удивительное, и Светка засмеялась. Правда, сквозь слезы.

У Семена на привокзальной площади стояла роскошная карета черного цвета с королевским вензелем на капоте. Вежливый шофер в причудливой фуражке с высокой тульей, улыбаясь, распахнул перед Зоей дверцу и поддержал ее за локоть. В Воронеже водила при этом непременно отвесил бы какую-нибудь сальность. Пацаны в Воронеже считают, что если девушка садится в автомобиль, то ее непременно нужно ущипнуть за «булки» и вообще всячески демонстрировать готовность к спариванию. Иначе сочтут за слабака, о то и хуже — за импотента. Демонстрировали всегда одинаково — лапали грязными руками. Отказаться от этой «милой» любовной игры было опасно, но и отвечать полной взаимностью не стоило. Гордость тоже надо иметь. Сначала — пусть накормят в кавказской забегаловке, где подают чудесные, с пылу с жару, чебуреки с бараниной, и напоят красным вином. Зойка никогда не была проституткой, хотя подарки брала, если давали. В ее кругу такие называли себя «честными давалками». У «честных» была одна мечта — найти себе такого же «честного», которому надоело скитаться из одной постели в другую, и завязать с ним семейный узел хотя бы на несколько лет. Классно пройтись по бульвару под руку со «своим», толкая перед собой коляску с бэби, и не замечая завистливые взгляды бывших подружек, которые все еще ходили в «давалках» и злились на весь белый свет!

Московский «настоящий» принц молчал всю дорогу и думал. Ну, разумеется, он думал о большущих деньгах, которые собирался заработать. Он — банкир, и никак не меньше! Котировки валют, акции, и все такое… От него даже пахло долларами! И так сильно, что у Зойки мокро становилось в трусах. И когда машина въехала в ворота усадьбы, Зоя была согласна на все.

Загадочный принц подал ей руку и повел в огромный дом, который она даже боялась разглядеть. Там он отвел ее в ванну и там же оприходовал первый раз. С дороги Зойка была не совсем в форме, но поохала, как полагается, помычала. А что? Воронежским нравилось. «Принцу», однако, не очень.

— Тише ты. Горничную напугаешь.

— А что? Если я улетела?

— Куда улетела? Хватит врать.

— Я не виновата, что ты такой… ну можешь, одним словом, доставить удовольствие даме.

— Я польщен, мадам. Только царапаться в следующий раз не надо, угу? И еще. Откуда у тебя эти труселя? Понятно, что из Воронежа. Вы сейчас с Толей сгоняете в магазин женского белья. Выбери себе что-нибудь эротичное; продавщицы Толика знают, подскажут. Им надо только на тебя глянуть… Я сейчас Тамаре скажу, чтоб комнату приготовила…

Как тут не поверить в Промысел? Вот так, просто, кто-то с Неба взял ее за руку и повел к сияющему алтарю. Видимо, слишком долго она вымаливала свое счастье, там наверху устали от ее нытья и сказали — ну, бери уж, раз так хочется, только не ной.

И еще «наверху» сказали: «принца» береги! Они, «принцы», особы деликатные и ранимые; их все за деньги любят, а ты люби за просто так, и «принц» это почувствует, и поверит, и растрогается, и… ну, дальше понятно.

Только вот как любить «просто так»? Пожирать глазами? Не то, не то! Даже в Воронеже это не срабатывало. Та же Светка, которая уже упоминалась, дырки прожгла на Пашке своими жгучими, карими очами, а толку? Опять получила в тот же левый глаз (Пашка — правша, в левый ему сподручнее было бить) с исчерпывающим комментарием:

— Хватит пялиться! Достала!

Ловить каждое слово? Вспоминался Райкин: «Закрой рот, дура, я уже все сказал!»

Оставалось тельце. Худое, с родинками на ключицах, но ничего, парням нравилось. В новом эротическом белье так и вообще не хотелось от зеркала отходить. «Вот курва какая!» — даже пробормотала она однажды, любуясь собой и вспоминая бабку свою, полячку, которая всех красивых девок звала курвами. Жаль, что в белье нельзя было по дому ходить. Пробовала, но Тамара, домоправительница, строго-настрого запретила. Еще Зоя была рыжая. Семену нравилось.

Вообще-то, непонятно было, что он в ней нашел. Как-то тревожно было. Оставался какой-то обман. Боялась, что однажды дверь откроется, войдет строгий дяденька в форме и скажет: «Гражданка Петрова? Это вы заморочили голову банкиру Левину? Собирайтесь! Поедете обратно в Воронеж!»

А с другой стороны, чем она хуже столичных? Спросила как-то об этом Тамару, которая оказалась не такой уж строгой женщиной и даже оказывала Зое покровительство.

— Глупенькая, кто же их поймет, мужиков-то? Они же инопланетяне. Ты не мудри. И не вздумай кривляться. Терпеть не может.

Насчет кривляний. Как-то вечером Семен зашел в ее спальню и обомлел. У окна в академической позе сидела барышня начала XX века и держала в руках раскрытый томик стихов Блока. На губах барышни блуждала улыбка, на челе остывала печать глубокого пережитого чувства. А? Красиво? Семен неслышно подкрался к Зойке и забрал томик.

— В моей библиотеке ковырялась? Кто разрешил?

— Послушай, как это мило! «Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет»

Семен скривился, как от сильнейшей зубной боли, отшвырнул книжку.

— Значит так, Зайка-Зойка! О Блоке — ни слова! О категорическом императиве Канта — тоже. Брякнешь что-нибудь об индексе Доу Джонса — придушу! Все поняла?

— Поняла, — насупилась Зойка.

— И перестань заливать: «Ах, Семочка, сегодня ты был бесподобен!» — передразнил он ее голос. — Так говорят потасканные шлюхи.

— А как мне прикажешь говорить? О политике ты не любишь. О литературе запрещаешь. Что можно?

— «Первым делом, первым делом» — что?

— Самолеты.

— Правильно. Хороший массаж. Приступай.

***

Про стихи Семен рассказал на следующий день своему приятелю и компаньону Липницкому в ресторане.

— Можешь себе представить, какие жемчужины таятся до сих пор в провинциальном компосте? Блок! А ведь и я когда-то зачитывался… в другой жизни. «Мы встречались с тобой на закате, Ты веслом рассекала залив», — помнишь, Борода? Кажется, ты тоже грешил по этой части, нет? Не ты ли пытался соблазнить Софью, выдавая стихи Верлена за свои? Не учел, что у нее папа был кандидат филологических наук. Специалист по французской поэзии конца XIX века.

— Напыщенный павлин. Он был у меня недавно. Разумеется, с просьбой. Дочка собирается открыть литературный салон. Старик по-прежнему живет в мире фантазий и поллюций. А ты со своей любительницей поэзии Серебряного века будь осторожней.

— Что ты имеешь в виду?

— Ей твой Блок нужен, как мне геморрой. Берегись, Сема, провинциалки любят горячо. Вспомни леди Макбет Мценского уезда.

— Андрей, все понимаю, но в постели она неподражаема. У нее стыда как у макаки — отсутствует полностью. А либидо как у сучки во время течки. А мне только это и надо. Я ведь до сих пор в постели умничал. А тут… Ты не представляешь, каково себя чувствовать гамадрилом! И при этом она не вульгарна! Вот что интересно! Дикарка необразованная — да! Но не шалава! Поймешь ли ты меня?

— Я-то пойму. Поймет ли Наталья? Ты слишком много поставил на нее.

— Плевать. Не хочу думать, что будет потом. Ведь я гамадрил!

— Проблема в том, что потом все равно наступает. И гамадрилу могут надрать задницу.

Потом…, а потом все было хорошо. Зоя, наконец, освоилась в доме, который вначале пугал ее. Кроме хозяина, в доме проживало постоянно еще человек шесть обслуги: охрана, повариха, Тамара, она же домоправительница; водители и садовник и разнорабочие были из приходящих. Все они доброжелательно относились к новенькой. Правда, с пониманием, в котором угадывалось и сочувствие.

Хозяин уезжал рано утром, приезжал вечером, почему-то всегда грустный. Он полюбил после ужина поговорить с Зоей у себя в кабинете. Они усаживались на диван, Сема ставил на столик бутылку армянского коньяка. Выпивал граммов сто, ждал с закрытыми глазами, когда «отпустит». Зойка не спрашивала, кто «держит» и кто «отпустит», только видела, как разглаживаются морщины на его лбу и как розовеют щеки — значит, отпустил, гад! В основном Сема спрашивал Зою: про Воронеж, про Пашку и Светку, но особенно про деревню, в которой она проводила свои лета в школьные годы. Спрашивал как-то дотошно, цепляясь к деталям: какая была погода, кто что сказал, кто во что был одет… Или сколько кур было в хозяйстве тетки Али, и сколько молока давала корова, и сколько грибов собирали в урожайное лето; и даже какого цвета была гадюка, которая вывалилась однажды из сена, привезенного с полей, и напугала весь дом… Зоя рассказывала добросовестно, понимая, что зачем-то Семену это было нужно.

Некоторые персонажи интересовали Семена особенно.

— Мачо?

— Чего?

— Пашка ваш — мачо? Ну, крутой чувак, реальный пацан, или как там у вас их зовут. Чуть что — сразу в рыло. Так?

— Пашка может… это точно.

— Всегда завидовал таким.

— Да ты что? Он же гопник! Хулиган!

— Он мужик, который всегда знает, что ему нужно. А если нужно — он идет и берет.

— А ты, что же, не знаешь?

Семен вздохнул.

— Нет, Зойка, не знаю. А ты, выходит, знаешь? Ну и что тебе нужно?

— Квартира в Москве, машина… иномарка, ну и денег. Тысяч сто. Долларов, — быстро, без запинки ответила Зойка и испуганно прикрыла рот ладошкой. — Только ты не подумай…

— Уже подумал, — спокойно возразил Семен. — Чего испугалась? Что с меня взять, кроме денег?

— Я не ради этого…

— А ради чего? Блока почитать захотелось дуэтом? Или ты не устояла перед неотразимой мощью моего интеллекта? Тебя сразило благородство моей души? Ладно, не обижайся. Главное, не ври. Мы все хотим одного и того же. В меру своих сил и фантазий. Вот Пашка ваш чего хочет?

— Да он… ему бутылку дай, да лахудру какую-нибудь, он и доволен. Чтоб книжку почитать — ни-ни! В театр сходить — ни за что! Светка говорила, что и в ресторан-то его не заманишь, привык к своей чебуречной.

— Ну а мечты-то у него есть?

— Бригадиром хочет стать — подумав, ответила Зойка

— Кем-кем?!

— Ну этим… как в кино: «Бригада» — неужто не смотрел? Главным бандитом, короче.

— А он смерти не боится?

— Не… Он шальной. Особенно когда выпьет. Один против пятерых может пойти. Да ну его! Зачем он тебе? Дурак он совсем.

— Не знаю, Зойка… А ведь у меня тоже была мечта. Я хотел стать врачом. И не просто врачом. Я хотел работать в тундре, где-нибудь на краю света, среди чукчей. Чтоб имя мое гремело по всей Чукотке. Чтоб и в метель, и в мороз меня вертолетом доставляли в стойбища. И я при свете тусклой лампы с фитилем — кажется, оленеводы жгут рыбий жир вместо масла — делал сложнейшие операции, спасая жизни детей и стариков. И чтоб в меня влюбилась девушка — эскимоска. Трогательная такая дикарка… А дальше…она заболела, и я не смог ее спасти…

— Ты богатый… Красивый, умный. На фига тебе эта чукча? У меня был один доктор. Вечно стрелял по мелочи до получки.

— Сама ты… чукча. — вздохнул Семен.

«Серьезные разговоры» выводили его из себя.

— Самая надежная валюта в мире — тугрики. Почему? Потому что никому не нужна. Стоп! Ни слова про девальвацию, бифуркацию, аллюзию, ассоциации и поллюции! Иначе я за себя не ручаюсь!

Впрочем, все это были мелочи. Все было хорошо. Так хорошо, что хотелось на этом остановится и так и дотянуть до конца дней своих.

Однажды, выпив вина в постели, Зоя расплакалась. Семен удивленно поднял голову с подушки.

— Ты чего?

— Ничего. Хорошо мне. Очень. Слезы сами льются. Я хотела сказать… только ты не думай, что это что-то значит! Я хотела просто сказать, что… мне так хорошо.

И Зоя зарылась лицом в подушку.

Семен осторожно тронул ее за плечо.

— Ну полно. Соскучилась небось взаперти? Знаешь, отправлю-ка я вас с Толей завтра по магазинам? Тебе прибарахлиться надо, да и развеешься. А то совсем одичаешь тут у меня.

Толя был доверенным лицом хозяина: водитель и охранник в одном лице. Он всегда улыбался и производил впечатление безобидного простака, но однажды «простак» на глазах восхищенных зрителей всадил десять пуль из «Стечкина» в десятку, да еще после этого крутанул на пальце пистолет, как заправский ковбой из американского вестерна. Он был из «бывших», прошел и Югославию, и Чечню, но не ожесточился, умел радоваться мелким подачкам судьбы и любил цитировать Карнеги: «Я жаловался на то, что ботинки жали мне ноги, пока не увидел инвалида без ног». Зойке было легко и весело с ним. Толя был человеком ее круга. «На воле» они вполне могли бы сойтись, но здесь, в сказочном замке, Толя был лишь тенью владыки. Тут все были лишь статистами великого режиссера, который снимал фильм о Себе.

На следующий день Толя распахнул перед Зойкой дверцу «Мерседеса» и галантно согнулся.

— Прошу пани.

— Бардо дзенькуе, пан.

— Ух ты!

— А ты как думал.

До обеда они объехали с полдюжины бутиков. В некоторых Толю встречали как родного. Зою ощупывали любопытными и по-женски ревнивыми взглядами, но никто не пытался унизить насмешкой: все были учтивы и улыбались. Когда багажник был полон, Толя предложил перекусить в итальянском ресторане. Они сидели на подиуме, возле окна, открывавшего вид на улицу; в пунцовом лице Зойки читался восторг перед жизнью богатеев, которые открыли дверь в свою сказочную обитель провинциальной девочке, и девочка готова была умереть… просто умереть, чтоб все поняли, что не за деньги она любила их, а потому что просто любила и вообще… ну, в общем, словами не скажешь.

— Ты жить-то как собираешься? — спросил вдруг Толя.

Зоя подняла затуманенные глаза от тарелки с вкусной пастой с сыром пармезан.

— В смысле?

— Ну, о будущем-то думаешь? Вижу, что нет. А зря. Сказка-то рано или поздно закончится. В Москве хочешь остаться?

Каждое слово Анатолия резало по живому: при чем тут Москва? Она хотела остаться у того, которого любила больше всех в жизни — у несравненного Семена. Хоть в роскошном доме в Москве, хоть в шалаше.Неужели непонятно?

Но Толику было понятно что-то другое. Он жевал зубочистку и задумчиво смотрел на Зойку. Тревожило, что в задумчивости проглядывала грусть. Как будто он видел судьбу Зойки, и она его не радовала.

— Слушай, давно хотел спросить, а за каким … что вас тянет сюда? Я ведь был в ваших землях. Благословенный край. Яблочные сады одни чего стоят. Вишня, арбузы. Солнце щедрое. Хлопцы гарные. Живи и радуйся. А что здесь? Понимаю, хреново без денег…

— Ничего ты не понимаешь, — Зойка отложила вилку. — Хреново, когда просыпаешься утром, а вставать не хочется, потому что не за чем. Когда думаешь, а зачем я женщина? Кому я нужна?

— Ого!

— Угу. А с чего вдруг такой разговор? Разлучница появилась?

— Она самая, — Толя вздохнул и бросил сломанную зубочистку в пепельницу. — Не появилась еще, но обязательно появится. Скука ее зовут.

— Скажи мне, как ее победить? Толя, родной, читать буду, в театр ходить буду! Иностранный язык выучу! Что нужно сделать, скажи? В первую очередь?

— В первую очередь? — Анатолий покачал головой. — В первую очередь разлюби его и полюби себя.

— Как это?

— Не вздумай навязываться. Он этого терпеть не может. Прояви характер! Включи стерву!

— Стерву? Толя, я этого не умею!

— Научись! Или…

— Ну? Говори!

— Или готовься к разлуке. Да не забудь попросить откупного. Только — цыть! Я тебе ничего не говорил!

Разговор был как гром среди ясного неба. А неделю спустя прозвучал звоночек пострашнее. К Семену с визитами зачастила молодая дама. Женщины были нередкими гостьями в доме. Зоя одним взглядом определяла, что они не опасны. Эта была опасна. Эта играла явно в одной — высшей — лиге с Семеном и, похоже, в турнирной таблице даже стояла на ступеньку выше него. Людей равных себе Семен встречал на крыльце, низших в своем кабинете. Наталье, так звали даму, он сам открывал дверцу автомобиля, целовал руку и распахивал перед нею дверь в дом.

Это была брюнетка лет двадцати пяти, чуть склонная к полноте, с умными, живыми, блестящими глазами, с бархатной здоровой кожей, уверенными движениями и гордой осанкой, а также заразительным смехом, который ясно свидетельствовал, что она ничего ни у кого не просит, а сама берет, что ей надо.

Начался поединок, старый как мир, между мужчиной и женщиной, которые, прежде чем спариться, решали, кто будет сверху.

Наверху оказалась Наталья. У нее было больше денег, больше связей, больше амбиций. А главное, она умела включать стерву — то, о чем говорил Анатолий Зое.

Она жалила Семена болезненно и безжалостно, то обещая и принуждая к сближению, то отчуждая без всякой причины. Вообще-то, это была месть женщины, которая догадывалась, что ее не любят, но страстно хотят заполучить. Хочешь — терпи. И знай, дальше будет так же несладко. И жених вскоре запросил пощады, а взамен предложил руку и сердце.

Но все эти мудреные «страсти-мордасти» были далеки от Зойки. Она лишь видела, что любимый стал зол и раздражителен, а потом и подавлен, и ничто так не выводило его из себя, как слова утешения и сочувствия.

— Я в полном порядке! — часто раздавался его голос в доме. — А если возникнут проблемы, то я решу их сам!

Однажды Наталья нанесла визит, когда Семена не было дома. Тогда они и встретились с Зоей. Столкнулись «случайно», в библиотеке.

Наталья фыркнула и обошла вокруг Зои, словно это был манекен в магазине женской одежды.

— Так вот ты какая… Зоя. Слушай, а ведь ты просто прелесть! Правда. Рыженькая. С веснушками. А меня зовут Наташа. Будем дружить?

Зоя растерянно кивнула

— Где же он тебя прячет? Покажи!

Осмотрев комнату Зои, Наталья села на диван

— Ну что же, сераль что надо. Пока ты одна тут, полагаю? Примешь в компанию? Я буду старшей женой и обещаю тебя не обижать. Ну-ну, не обижайся. Смеюсь. Давно тут?

— Три месяца.

— Ого! На Семена это не похоже. Он никогда не отличался постоянством. Худенькая-то какая… Сема, Сема, еще немного и все закончится нимфетками. Сядь, девочка моя. В ногах правды нет. Расскажи мне о себе.

— Зачем?

— Ну как же! Ведь мы делим одного мужчину. Ну, по крайней мере, его тело. А значит? Не чужие люди!

Зоя присела на краешек дивана

— Родилась в деревне.

— Папка тракторист?

— Папка зека. Три года осталось. В Печоре.

— Извини. А мама?

— Жива. И тетка. В Воронеже.

— А ты, значит, решила Москву завоевать? Знаешь, у тебя неплохо получается. Семен Яковлевич очень разборчивый человек.

— Люблю я его!

— Любишь? Это хорошо. Только вот какое дело, голубушка. Собираемся мы с Семеном пожениться. И как быть?

— Не знаю…

— И я не знаю, — вздохнула Наталья. — А Семену нашему, похоже, наплевать. Даже удобно. С одной можно о Шиллере поговорить, с другой… Кстати, о чем же вы говорите с моим суженым? Когда удовлетворите свою страсть? Я слышала, мужчины разговорчивы в постели…

— По-разному. О деревне он любит. О природе. О рыбалке. О политике не любит. И о финансах…

— Вот как? С чего бы это? Ведь он сам финансист. Зоя, скажи пожалуйста, сколько у тебя было мужиков? Только не говори, что Семен второй.

— А я и не говорю. Вот охота их считать. Все одинаковые. Козлы.

— Иногда готова с тобой согласиться. Тут вот ведь какое дело, только между нами, — Наталья даже оглянулась на дверь опасливо, — девица я! Стыдоба, но факт. Четверть века и все в холостую.

— Как же вы это… Двадцать пять лет и ни разу? Характер!

— Это у папы моего характер, а я просто послушная дочка. В нашей семье строгие правила — до свадьбы ни-ни! А потом — карьера, работа… А теперь страшно. Боюсь. Вдруг заору, как дура? А он испугается.

— Испугается, как же, — фыркнула Зойка. — Да они любят это дело, когда девчонка орет. Кричите сколько влезет.

— Слушай, Зоя, — Наталья перешла на шепот. — Скажи, а Семен хорош в постели? Ну, в сравнении с другими? Мне нужно понять на перспективу: если это люкс, то и искать ничего больше не нужно. А если на троечку, то все еще впереди. Понимаешь?

— Ну, и вопросики у вас, — ответила Зоя, краснея — да для меня ничего лучшего нет! Люблю я его. Ведь сказала!

— Ой, Зойка, боюсь! Тебе хорошо, ты опытная. Мы после свадьбы уедем на две недели на Мальдивы. Там отдельный домик на острове. Не убежишь…

Зойка вдруг спросила:

— Наташа, а вы стихи любите? Ну, Блока там, Пушкина…

— Стихи? Боже мой, неужели вы с Семой читаете стихи в постели? Поверить не могу. Когда-то любила. Пастернака, Бродского, Пушкина, конечно… А потом как-то все меньше и меньше любила. Читать перестала… Знаешь, когда-то в детстве я обожала землянику, мне казалось, что ничего вкуснее в мире нет! А потом полюбила кока-колу, холодную, сладкую, да еще с горячим гамбургером… бррр… хорошо, что диетологи не слышат. И вот как-то в гостях меня угостили свежей земляникой прямо из леса. Я с вожделением накинулась и… была разочарована. Кислятина. Аромат, правда, хранил детские воспоминания. Утешало, что кислятина полезная. Так и со стихами. Помню. Но не хочу… Хотя, говорят, полезно. Для души. Приходится почему-то выбирать — или кока-кола, или земляника. Вот, девочка моя, так бывает. Догадываюсь, что вся жизнь — это выбор между земляникой и кока-колой с гамбургером… Согласна? А ты что выбираешь?

— У меня тоже выбор: только между картошкой в мундире и репой.

Наталья крепко задумалась. Минута за минутой проходили в молчании, и Зойка боялась пошевелиться, потому что догадывалась, что сейчас решается что-то важное, в том числе и в ее судьбе.

Наталья так и не проронила ни слова. На пороге повернулась, обожгла яростной улыбкой:

— А лучше водочки с маринованным огурцом.

— Наталья Валерьевна, вы меня не выдавайте! Я как дура разболтала все. Люблю я его. А он, а он…

— А он себя, — закончила Наталья и захлопнула дверь.

***

…Рано утром Зою разбудил Анатолий. Он был одет по-походному и улыбался. Правда как-то криво улыбался и глаза его бегали

— Собирайся мать. На подвиг Родина зовет…

У крыльца стоял «мерседес».

— Куда едем-то? — спросила Зоя.

— Увидишь — буркнул Анатолий. — Садись!

Толя гнал молча. Зоя тоже молчала, свернувшись калачиком на заднем сиденье. Сердце сжималось от тоски и страха. Несколько раз она пыталась заговорить, но не смогла. В горле стоял горький ком, мысли убегали… Несколько раз она погружалась в беспокойный сон, больше похожий на обмороки. Ехали долго. Мелькали деревеньки, перелески, потом начались степи. С федеральной трасы свернули на местные дороги и «мерин» запрыгал на ухабах.

— Куда мы едем? — наконец, опять спросила Зойка.

Толя не ответил. В зеркале заднего вида лицо его казалось упрямым и сосредоточенным, словно у стрелка, обнаружившего цель. На разбитой асфальтовой дороге машина остановилась. Вокруг расстилался океан пшеницы соломенного цвета, от которого веяло сухим жаром. Тишину нарушал лишь стрекот кузнечиков, да убаюкивающий шелест колосьев. Высоко в небе парили аисты. Толя залез в багажник, вытащил баул и бросил его под ноги Зое.

— Вот. Тут одежда, обувь, паспорт, все… Вот деньги. Экономно можно год-два прожить без проблем. До города здесь верст тридцать. Будешь голосовать — смотри, не садись к пьяным мужикам. Семена Яковлевича не ищи. Это он приказал. Свадьбу они будут играть в сентябре. С Натальей. И знаешь, Зойка… ты без глупостей. Вспомни что я тебе говорил. Придумала ты все. И про свою любовь, и про свое будущее, и про Семена. Плохой он человек. Безжалостный. Я вот тоже думаю соскочить, только жду удобного случая. Тяжко. И не поминай лихом.

Зоя не плакала. Она редко плакала. Во дворе у нее была репутация оторвы, из которой капли не выдавишь.

— Толь, погоди. Отвези меня обратно.

— Зачем.

— Я просто скажу ему… скажу, что не обижаюсь. Мне ничего не нужно от него, ни денег, ничего! Ну нельзя же так. Я же не собачка бездомная.

— Я предупреждал.

— Неужели он не велел передать мне…

— Велел. Деньги. Я и передал. Он был… расстроен. Я подробности разговора не помню, Зой… Да и разговор был короткий.

…Толя врал. Он прекрасно помнил этот разговор. Разговор был накануне, вечером. Семен Яковлевич заперся с ним в кабинете. Он сильно нервничал.

— Ты пойми, — говорил он, расхаживая по своему кабинету. — У меня свадьба на носу, а тут… девушка из Воронежа.

— Семен Яковлевич, девушка с норовом, может, бунтовать начнет.

— Вот я и говорю! Что делать, Анатолий? Наташа поставила ультиматум — чтоб ноги ее не было! Ее понять не трудно. Я и сам хотел…, но опоздал… Смалодушничал.

— Понимаю Семеня Яковлевич.

— Ничего ты не понимаешь, Толя. Ничего. Я влип по самые уши. У меня ни с кем не было такого, как с Зойкой, отравила она меня, стерва воронежская, околдовала — чем? Не пойму. Но с Наташей все очень серьезно. Тут и любовь и… перспективы, от которых дух захватывает. Папаша у нее строгий. У меня был с ним разговор намедни. Он ясно дал понять, что если репутация дочери пострадает, то мне кирдык! И он может, если честно. Да и дочка вся в отца. Смеется звонко, а кусается больно. Может и придушить, как суслика. И как быть? Надо спешить. Я прошу тебя взять все на себя. Я просто не смогу говорить с Зоей. Что делать будем, Толя?

— Откупиться?

— Не получится. Разве что сумма будет… неподъемная. Я ее знаю.

— Пригрозить?

— Думал об этом. Но это так мерзко… К тому же она ведь ненормальная, как все влюбленные бабы. Может такого натворить…

Семен Яковлевич налил себе виски в стакан и махом опорожнил его. Протянул бутылку Анатолию, упал в кресло.

— Черт, черт, черт! Сколько раз говорил себе — завязывай с бабами! Дождался на задницу приключений. А что, если… Нельзя ли как-нибудь устранить ее что ли?

— В смысле?

— Ну что ты из меня жилы тянешь? Непонятно, что ли?

— Вы что же хотите, чтоб я ее…

— Ни-ни-ни-ни! Я ничего не говорил. Думай сам! Просто я хочу, чтоб она исчезла из моей жизни.

Семен Яковлевич поднял голову и посмотрел на Анатолия.

— Навсегда! — добавил он значительно. — Насколько я понимаю, никто даже не знает, где она жила в последнее время. С родными у нее никаких отношений.

— Никто не хватится, — подтвердил Анатолий. — Сколько у нас без вести пропавших? Ушла в лес и…кстати, она и вашего адреса толком не знает. Как найдет?

— Ни-ни-ни! Никаких подробностей! Ушла так ушла. Пора завязывать со всем этим… давно пора! Семья — это святое! Начинаю новую жизнь, дружище! С чистого листа. Довольно свинячить!

Семен Яковлевич залез в ящик стола и вынул конверт.

— Вот гонорар! Все твое. Толя, я тебе доверяю. Тема для меня больная. Все-таки Зойка удивительное создание, хотя и развращенное до крайности. Я реально потерял голову.

— Не надо, Семен Яковлевич.

— Не надо, верно! Но сердце-то у меня не каменное! Но мы живем в таком жестоком, подлом мире, что невозможно оставаться чистеньким. Понимаешь меня? Я пожертвую… нет, я построю церковь! Открою фонд помощи детям! Как ты думаешь — поможет? Спрашиваю, потому что вижу крестик на твоей шее.

— Надеюсь, Семен Яковлевич.

— Мы теперь с тобой, как это говорится — одной ниточкой повязаны. Дай обниму тебя, друг!

Толе показалось тогда, что он обнимает деревянную статую.

«Друг… — подумал Анатолий, выходя из кабинета. — С такими друзьями и врагов не надо. Похоже, и мой час скоро пробьет. Только вот нет, Семен Яковлевич, я еще поживу. Вам назло».

…Мимо в облаке пыли промчался грузовик. Водитель, молодой мужик в кепке, помахал рукой и бибикнул.

Зоя обессиленно села на баул.

— Но ведь нам было так хорошо, Толь. Правда!

Анатолий устало вздохнул.

— Ну было, да сплыло. Все проходит, Зойка, в этом мире. Ты что думаешь, у них с Натальей по любви? Это бизнес, детка. Наталья Валерьевна птица высокого полета. Ее папа без пяти минут олигарх и дочка единственная наследница.

— Любовь нельзя купить!

— У Семы одна настоящая любовь — к деньгам, — спокойно возразил Толя. — Ты этого не поняла. Наталья этого еще не понимает. А когда поймет… тогда я Семену не позавидую. Она звонко хохочет, но рыкнет — мало не покажется. Э-э-э, да ты совсем раскисла!

Зойка и правда побелела, как бумага и сползла с баула на землю. Толя слегка пошлепал ладонями по ее щекам.

— Соберись, Зойка!

— Толя, Толя, — Зойка схватила его за руку, — отвези меня к нему! Я только скажу ему два слова! Посмотрю ему в глаза. Он поймет!

— Да что поймет-то?! — заорал Анатолий, стряхнув ее руку. — Совсем сдурела? Он предал тебя! Он, он… убить тебя хочет! И убьет, если явишься! Я, я, я должен тебя убить! Понимаешь ты или нет, дура несчастная?!

Зойка заплакала. Толя зарычал от бессилия, сжав кулаки. Потом сел на землю и обнял колени руками. Время от времени мимо проносились легковые машины еще советского образца. Водители с веселым изумлением смотрели на странную парочку на обочине рядом с роскошным «мерседесом», некоторые сигналили, показывали большой палец… Вдруг Анатолий решительно поднялся.

— Вставай! Ну?!

Зоя не спросила — куда, зачем? Покорно встала, опустив голову…

— Я готова.

— Готова… К чему? — внезапно до него дошло и он застонал, подняв голову к небу. — Господи, дай мне терпения! Вразуми эту дуру!

Схватив баул, он шагнул к машине.

***

Липницкий налил крепкого чаю и подвинул чашку к гостье. Себе налил виски в стакан и плюхнулся в кресло.

— Наталья Валерьевна, позвольте прежде всего выразить вам…

— Не надо, Женя. Я устала от громких слов. Они столь же пафосны, сколько и лживы. Кажется, вы были единственным другом Семена? Могу я рассчитывать на откровенность?

— Во всяком случае обещаю, что если буду в затруднении, то лучше промолчу. И, Наталья Валерьевна…

— Просто Наталья.

— Наташа, я надеюсь на взаимную откровенность, ведь так? Тогда сразу оговорюсь, наши отношения с Семеном можно назвать дружбой с натяжкой. Дружба бескорыстна, а нас связывал довольно крепкий интерес и далеко не всегда я мог понять, когда мы друзья, а когда партнеры. Но не скрою, некая химия была. Нам было интересно друг с другом. К тому же мы с ним знакомы со студенческой скамьи. Сема не доверял никому и был страшно одинок. Отсюда его фатальная зависимость от баб, извините, от женщин. Я даже уверен, что он впал в сексуальную зависимость в последнее время. Где он их находил — никак не пойму. Каждую неделю новая. Эта его пассия, из Воронежа…

— Зоя?

— Да, да! Она торкнула его сильно, к моему удивлению. Глупая, наивная, провинциальная девочка и вот — на тебе.

— Вовсе не глупая, — пожала плечами гостья.

— Да? Значит мне показалось. В любом случае Семен что-то в ней нашел. Он часто рассказывал мне о ней… извините, вам это, наверное, неприятно слышать?

— Вовсе нет. Я затем и пришла, чтоб это услышать.

— Вы сильная женщина, Наташа. Так вот, похоже, что он, как нынче говорят, подсел на эту Зойку. Она забавляла его, но не только. Похоже он упивался тем, чего в нем самом не было: детской простоты, искренности, а главное — радости бытия. Да, да, мы часто принимаем за радость удовлетворенное тщеславие. В нашем с вами мире, Наталья Валерьевна, если вы заметили, радость в дефиците. После некоторого избыточного обогащения мы теряем обоняние, мы не чувствуем запахи и прелесть простых человеческих отношений. Честолюбие — наш идол. И этот идол требует все больше жертв. Поэтому — Зойка. Приблудная собачонка, умилявшая Сему непосредственностью. Существо из другого мира.

— Женя, да вы — философ! — Наташа поставила чашку и откинулась на спинку кресла. — Так вот о чем вы говорили с Семой!

— Когда были в настроении… — Евгений смутился и откашлялся. — Простите, увлекся.

— Неужели и Семен был в таких мыслях? Вот никогда бы не подумала.

— Был… какое страшное слово. Вы знаете, он рассказывал мне, что в детстве мечтал стать врачом-хирургом. Причем собирался работать в Арктике! Каково? А в студенчестве он на полном серьезе хотел покорить Эверест. У него уже были в загашнике и Монблан и Эльбрус. Он и от сотрудников требовал того же. Самые близкие вынуждены были таскаться с ним в горы. Он все время хотел лезть вверх. И когда стал председателем правления, хвастал, что свой Эверест покорил. В последнее время честолюбие его приобрело какой-то маниакальный характер. Помню, на годовщине банка он поднял бокал с шампанским и заорал так, что все приумолкли: «Если у вас нет миллиарда долларов — идите в жопу!» Простите — это цитата. Смешно, но я догадывался, что деньги-то как раз ему особо были и не нужны. По крайней мере они его не спасали. Он был похож на наркомана, у которого начинаются ломки, как только он начинал задумываться о своей жизни. Может быть, бабы и спасали его от депрессии?

— Я это почувствовала, — усмехнулась Наталья.

— Черт! Я опять увлекся, простите!

Липницкий отхлебнул порядочный глоток и уставился на голые колени гости. Наталья свела ноги. Липницкий смущенно откашлялся.

— Что нового в деле? Открылись новые обстоятельства? Я так мало знаю о вас. Расскажите же. Все по порядку.

— Все по порядку? В сентябре мы с Семеном сыграли свадьбу. Между прочим, Толя был на бракосочетании свидетелем. А спустя месяц, вечером, Толя привез в наш дом Зойку и объявил, что они муж и жена. Надо отдать должное, Семен вел себя прилично. Конечно, Анатолию пришлось уволиться. Семен переживал. Этот Анатолий был в доме на особом положении. Была какая-то история в прошлом, когда он буквально спас жизнь мужу. Сема как-то сказал мне, что если бы ему пришлось бежать из страны, а деньги передать на хранение доверенному лицу, то ничего лучше кандидатуры Анатолия он бы не нашел. Абсолютная порядочность. Он из семьи староверов — может быть, это объясняет? Вы в курсе, что у него куча наград за горячие точки? Такие люди многое умеют прощать, но и мстят жестоко, если столкнулись с явной несправедливостью… Откровенно говоря, я так и не поняла, когда Сема и Зойка сошлись вновь. И, главное — зачем?! У нас с Семеном был чудесный медовый месяц, планы на будущее… Для меня вся эта история, как гром среди ясного неба. Да не только для меня…

Наталья замолчала, зябко подернула плечами, потянулась к чашке.

— В тот день я была в Петербурге по делам. Анатолий приехал в загородный отель, где Сема развлекался с Зойкой, как я поняла, далеко не первый раз. Он был в таком виде… словом, ни охранник, ни администратор не посмели ему даже слово сказать. Сам нашел их номер… Он был даже не закрыт. Ну, а дальше, как говорится, картина маслом. Семен, как я поняла, вел себя непотребно — предлагал деньги, оскорблял. Грозился. Может быть, все бы и обошлось, да Зойка обозвала мужа рогоносцем. Крикнула, что никогда не любила его… Ну и… перегорел предохранитель. У Анатолия был наградной пистолет. Он взял его с собой. Стрелок он был отменный. Семена — наповал, а вот в себя стрельнул неудачно.

— О, мой Бог, — пробормотал Евгений.

— Чудовищная картина, согласна… Умирал Толя долго, в больнице. Пуля рядом с сердцем прошла. Следователь рассказывал, что больше всего его мучало, что он пошел на самоубийство. Священник приходил, исповедовал его долго. А на вопросы следствия Толя так и не ответил.

— Я слышал, что гостиница была не самая респектабельная.

— Мягко говоря. Обыкновенный бордель, замаскированный под гостиницу. Номер на два часа — слыхали наверное? Зойка с Семеном, оказывается, были там постоянными клиентами. Дураки не догадывались, что их снимает камера. Вытворяли они там черт-те что, потому что, посмотрев это «кино» для взрослых, Анатолий, как показало вскрытие, заработал инфаркт. Вообще-то, шантажировали Зойку. Залетные какие-то. С югов. У них там в гостинице, как выяснилось в ходе следствия, это дело было поставлено на поток. Конечно, далеко не всех они могли доить безнаказанно. Сильных мира сего побаивались. Например, Семена им было просто не достать. Взялись за девку. А она вразнос пошла. Объявила жуликам войну. Начала дерзить. Мол, вы понимаете, дурачье, с кем имеете дело? Да от вас пыль только останется! А южане были с гонором, вот они и отомстили. Знали, что муж Зойки опасен в гневе…

— Леди Макбет из Воронежа, — тихо отозвался Евгений.

— Ну, на леди Макбет она не похожа. Милый ребенок с душой черной мамбы. Ах, Зойка, Зойка… Вы в курсе, что Анатолий отписал квартиру на ее имя? И денег ей оставил порядочно. Любил он ее по-настоящему. Верил. Мечтал стать отцом. Что пережил бедняга — даже страшно себе представить.

— Лучше и не представлять, — вздохнул Евгений, потянувшись к бутылке, и услышал.

— Знаешь что? Наливай и мне. Помянем невинно убиенных.

…Поздней ночью Наталья, натянув на себя платье перед зеркалом, повертела задом и удовлетворенно сказала.

— А мне понравилось. Сема был мой первый… Наша несравненная девочка Зоя из Воронежа уверяла, что он бесподобный любовник. Я никогда не верю на слово, но не думала, что мне придется сравнивать так скоро. И не в его пользу.

Женя лежал в кровати, облокотившись на локоть и смотрел, как Наташа приводит себя в порядок.

— Когда же мы продолжим сравнительный анализ?

— Еще не поняла. Честно говоря, еще не распробовала. Только-только вхожу во вкус. Но я наверстаю, обещаю. И тогда вам, мужикам, придется туго.

Наталья сначала улыбнулась своему отражению в зеркале, потом вдруг оскалилась:

— Берегись! Хищница вышла на охоту!

— Ой, как страшно! Ты довольна?

— А почему бы и нет? — Наталья повернулась к Липницкому. — Рога моему муженьку я наставила, хоть ему теперь все равно, причем с его лучшим другом. Я удовлетворена. Спасибо за понимание.

Евгений благоразумно промолчал. Наталья изучала свое лицо перед зеркалом, изредка стреляя глазами в его сторону.

— А что с этой девчонкой? Ты ничего о ней не рассказала.

— А что рассказывать? Я ведь в подруги к ней не напрашиваюсь, как ты понимаешь. Знаю, что живет Зойка в Толиной квартире, деньги есть. Вдова. В трауре. Только вот непонятно по кому больше… Видела ее тут намедни.

— Что ты! Где?

— На кладбище. Представь — на могиле Семена. Безутешная любовница даже не покраснела. Даже пыталась меня обнять. Боюсь, я было оскорбительно сдержана. Впрочем, ее это не огорчило. А ведь на похоронах своего мужа не проронила ни слезинки. Девочка может далеко пойти.

— Да любила она его! — вырвалось у Евгения. — Никакого притворства, просто любила Сему.

— Спасибо. Ты умеешь быть деликатным.

— Прости, просто все это теперь не имеет значения

— А вот это навряд ли, — усмехнулась Наталья и не дожидаясь ответа, распахнула дверь…

Агент 005

Гена опять играл в агента 005 и опять неудачно. В кафе «Медведь» девочки-официантки знали его, как облупленного и открыто презирали. Потому что нищеброд, потому что нескладный, невзрачный, некрасивый, невоспитанный. А сядет за столик у окна, нахмурится — Боже мой: Джеймс Бонд! И как не дойдет до дурака, что смешон!

Люська, чернобровая оторва из-под Полтавы, терпеть не могла этого кривляку. Подошла, карикатурно вихляя бедрами, к его столику, достала блокнот.

— Молодой человек, не хотите разбавить чай порцией венских сосисок?

— Я пятый, я пятый, — негромко пробормотал Гена, склонив лицо к рубашке, — отбой. Помехи. Прием?

Люсю на такую дешевку уже было не купить. Ее лицо исказила гримаса отвращения, блокнот в нервных тонких пальцах завертелся, как пропеллер.

— Молодой человек, вы шпион? Тогда покажите удостоверение.

Дарья за стойкой все слышала и фыркнула от смеха.

— Немедленно прекратите, — процедил Гена с каменным лицом. — Вы что себе позволяете?

— Я обожаю шпионов, — продолжала изгаляться Люська, — они такие клевые. Бах-бах из пистолетов! «Я Джеймс Бонд! Всем стоять на месте!»

— Дура!

— А вот за дуру можно и ответить! Даша, позови Юру. Где его черти носят?!

— Да погодите вы!

— Что, испугался? А где твой пистолет? «Пятый, пятый — я горбатый: прием, прием»… А вот и Юра. Юрочка, наш шпион бузит. Ему пора освежиться.

Последнее, что помнил Гена — это как он заверещал по-бабьи пронзительно и беспомощно.

— Вы не имеете права! Я буду…

Потом, вроде, потолок упал на голову и сделалось темно. Очнулся он окончательно в прокуренной комнате с плакатами на стенах и решеткой на окне. За столом перед ним сидел офицер полиции и что-то сосредоточенно писал со злым лицом. За спиной тихо переговаривались женские голоса, один из которых вдруг окреп и зазвенел.

— Товарищ начальник. Да отпустите вы нас! Мы претензий не имеем. Молодой человек тоже. Ну ударила моча в голову, с кем не бывает? Нам работать надо!

Молоденький старлей скомкал лист и швырнул в корзину.

— Так какого черта вы затеяли весь этот переполох? Мне делать больше нечего, как разбираться с вами? Людмила, это еще большой вопрос, кому моча в голову ударила. У парня гематома на лице. Юноша, вы в порядке? Претензий нет? Доберетесь до дому? Ну и до свидания.

На крыльцо вышли вместе. Даша и Люська закурили и злорадно смотрели, как Гена хлопает себя по карманам.

— Дашка, глянь, пистолет ищет.

— Рацию. Сейчас такие маленькие делают. Ему надо в центр сообщение передать — явка провалилась.

— Эй, шпион, ты пароль не забыл?

Девчонки имели полное право смеяться над Геной и все-таки хотелось оттаскать их за волосы.

— Смотри, Дашк, лицо у него красное. Как бы удар не хватил. Эй, шпион, закурить хочешь? Держи сигарету. Не злись. Сам виноват. Ведешь себя, как последний мудак.

Как не был смешон и жалок Генка, а женская сердобольность победила. Девчонки отряхнули с него грязь, застегнули пуговицы, даже расчесали волосы своей расческой. Полюбовались результатом, вздохнули.

— Ну и чучело.

— Ты где живешь-то? — спросила Дашка жалостливо. — С мамой, небось, живешь? А мама где? В деревне? Картошку сажает? Голова у тебя не кружится? У Юрки удар как кувалдой. Я испугалась. Люся, ты давай в контору, а я этого терпилу до дому провожу. А то, как бы не заблудился.

Так началась вся эта история. Они стали встречаться. Даша стала первой у Гены, хотя ему было уже двадцать два года. Все было не так, как он представлял в своих фантазиях. Все было в сто раз лучше. И когда Даша в тот волшебный вечер выпростала свое красивое тело из-под одеяла, агент 005 произнес дрогнувшим голосом.

— Выходи за меня замуж.

Даша улыбнулась.

— Нет, не выйду. Зачем ты мне? Ты бедный.

Она могла бы раздавить его этими жестокими словами, но уже на пороге, попрощавшись, повернулась и сказала, волнующе понизив голос.

— А знаешь… ты ничего… В постели. Мне понравилось…

Как утверждал Штирлиц, которого Гена боготворил — запоминается последняя фраза. Вот эта последняя фраза про «понравилось» спасла Гену в этот вечер от жесточайшей тоски.

Странная это была история. Подруги недоумевали, что могла найти она в этом «клоуне», но все объяснялось просто. Когда-то давным-давно девочка Даша влюбилась в откровенную великовозрастную сволочь по имени Евгений и этот бессовестный потаскун открыл ей тайники дремучего мужского шовинизма. После этого умница Дашка на раз щелкала любого мачо любой степени брутальности. Только толку-то? Самовлюбленные самцы с высоким тестостероном и низкой социальной ответственностью были глупы и напыщенны и нагнетали тоску и усталость. А сердце требовало нежности. Сердце хотело любить. Мачо больше не торкали. Гена, по крайней мере, не вонял запахом мускуса и не утомлял петушиным гонором. Он был покладист и ласков в постели. Так, устав от дурных повадок бойцовских собак, хозяйка заводит левретку на тонких ножках или микроскопического тойтерьера. Предназначение этих крохотулек в мире заключается в том, чтобы их любили, нежили и оберегали. Есть такой типаж и среди мужчин. И хотя Гена был спецагентом 005 сверхсекретной службы Ее Величества, Дашка вовремя разглядела в нем белого пуделька, которого кто-то научил рычать на манер серьезной собаки. Пуделек и сам утомился изображать из себя злого волка и когда Даша приласкала его, признательно завилял хвостиком.

Одного не понимала Дашка. Тяжело молодому человеку без денег, чинов, признания, и без возвышенного обмана юности, когда кажется, что все можно наверстать. Ох, тяжело!

Со статусом спецагента 005 Ее Величества Гене пришлось расстаться после серьезного объяснения с Дашей. Она была только что полностью удовлетворена и с наслаждением выкуривала в постели законную сигарету.

— Гена, ты меня прости, но, если я еще раз услышу про агента 005 — пеняй на себя. Ты же уже не мальчик. Что за фантазии? Понимаю, ты хочешь произвести впечатление…

— Я хочу, чтоб ты стала моей. Навсегда.

— Зачем? Что бы мучиться всю жизнь от комплекса неполноценности?

— Но тебе же хорошо со мной!

— Да. В постели ты обладаешь драгоценным достоинством. Для меня размер имеет значение. Но этого мало. Ты… извини, конечно, но ты — обычный. И жизнь твоя обычна. Я буду верна только тому, кто внушит мне подлинное уважение. Он должен быть богат. Успешен. Умен. Милый, ну почему ты не богат?

— А сколько тебе надо для полного счастья?

Даше зевнула и сказала, уминая в пепельнице окурок.

— Не знаю… сто тысяч долларов… Не забивай голову пустяками… спим… хотя бы полчасика. Мне еще вечером на смену…

Итак, со статусом королевского агента Гене пришлось расстаться. Оставался его подлинный, реальный статус — охранника-вахтера бизнес-центра и любовника по вызову. Вызывала Даша не часто и когда придется. Любые попытки молодого человека сблизиться, породниться, отдаться всецело и душой, и телом, натыкались на жесткий отпор. Бунтовать было бесполезно и опасно.

А потом Даша и вовсе пропала. Не звонила неделю, вторую… На третью Гена устроил засаду в кустах напротив кафе, где они познакомились, и увидел… то, чего опасался. Дашу встречал молодой человек. Приехал на серебристой «мазде», с цветами… Красивый. Стильный. Богатый. Словом, такой, каким Гена хотел бы быть.

Даша… его Даша!.. улыбалась такой знакомой, такой родной улыбкой… Гена был уверен, что эта улыбка предназначена только ему, он хранил ее в тайниках памяти, как оберег от напастей, как заначку на черный день.

Они уехали… Куда? Гена вышел из кустов и направился к кафе. Люська подошла к его столику без привычной язвительной улыбки. В кафе было пусто, и она села рядом на стул.

— Ты чего такой опущенный? Случилось что? А… понятно. Видел? Извини, Гена, но у тебя никаких шансов. Да и что ты к ней прилип? Других нет, что ли?

И тут Люся развела свои ноги и слегка задрала юбку.

— Вы с ней не пара. Поиграет и бросит.

— Заткнись!

Люся вздохнула.

— Дурак. Я дело говорю. Тебе надежная баба нужна. Как я. Чтоб следила, как мать. Дашка сказала, что у тебя двухкомнатная на двоих с мамой? Это серьезный ресурс. Я готова рискнуть. Подумай.

Думал Гена мучительно несколько дней. Потом залез на антресоль и достал ружье. Старую дедовскую двустволку, из которой палил подростком в деревне по воронам. Нашел и несколько патронов с крупной дробью. Встал перед зеркалом, надменно задрал подбородок, вскинул ружье… Хорош!

Жизнь без Дашки не стоила и ломанного гроша. Поэтому за девушку можно было и побороться. Деньги и успех — вот что нужно было красивым женщинам. Ну что же, будет вам и деньги и, успех.

…С недавних пор в районе объявился псих. Первым под раздачу попал Валя Буйнов по кличке Гризли. Когда-то он входил в известную группировку Севы Тараскина, но быстро оперился и стал самостоятельной фигурой. Гризли имел слабость — любил посидеть с удочкой на берегу Малой Невки, напротив Елагина острова. «Успокаивает», — объяснял назойливым дуракам. В тот жаркий летний вечер он поймал трех ершей и уже собирался сматывать удочки, как к нему подошел молодой человек в сером плаще и дурацкой фетровой шляпе.

— Тебе чего? — спросил Гризли голосом, от которого трепетали и матерые урки.

— Денег.

— Чего?!

— Отдай мне свои деньги и тогда я не буду убивать тебя.

Это было бы смешно, но в нос Гризли смотрел ствол обреза и Гризли сразу понял, что все настоящее и все всерьез. Онемевшей рукой он с трудом засунул руку под жилетку и достал увесистый кошелек — бандит любил наличку.

— Братан, давай договоримся. Я…

И тут Гризли допустил серьезную ошибку. Слишком верил он в свое неотразимое могущество, слишком часто его боялись даже реальные люди, а тут какой-то сморчок в нелепом плаще и с допотопным дробовиком… Словом, Гризли пошел напролом, растопырив руки и скорчив зверскую рожу. Оказалось — зря.

Парень просто выстрелил ему в живот. Дробь была мелкая, но летела кучно. Гризли испытал такой удар, как будто ему кувалдой ударили под дыхало.

— Он псих, — объяснял Гризли потом в больничной палате своему корешу Витьке, — я лежу на спине, «мама» не могу сказать, а он склонился надо мной и улыбается. «Больно? Потерпи, я скорую вызвал. Жить будешь».

Целую тарелку шариков навыковыривал из брюха бандита хирург — сам страстный охотник. Принес в палату с коротким комментарием: «На уток. Оставь на память».

Второй случай произошел неделю спустя. В магазин «24 часа» ночью зашел молодой человек в сером длинном плаще и вежливо попросил продавщицу отдать все деньги из кассы. Вежливость и сыграла плохую шутку с молодой женщиной. Она позвала: «Артур!» И из подсобки вышел насупленный джигит с черной бородой, который, как и Гризли, привык, чтоб его боялись. Увидев «налетчика», Артур ухмыльнулся в бороду и раскинул руки, как будто увидел земляка из далекого аула.

— Зачем шумишь, дарагой, спать не даешь?

На этот раз дробь была на зайца, и после первого выстрела подлинная физиономия охранника осталась только в памяти его близких; второй снес целую полку с крупами и печеньем. После чего белая как полотно продавщица открыла кассу и повалилась на пол без чувств.

Гена посчитал прибыток и остался доволен. Особенно щедро отвалил Гризли: и в долларах, и в рублях. Правда, патронов было маловато. Да и оружие, при всем уважении к деду, технически и морально устарело. Пора было развивать проект.

Как-то поздним вечером майор РОВД Потапов вошел в подъезд своего дома и увидел в холле молодого человека в плаще, который внимательно рассматривал почтовые ящики. Слишком внимательно. Слишком напряжена была его спина. И он даже не оглянулся, что сделал бы любой на его месте. Одним словом, рука майора сама собой потянулась к кобуре, но молодой человек опередил его. Полицейский увидел ствол обреза и услышал голос с хрипотцой.

— Правильно. Вынимаем медленно и кладем на пол.

И опять из-за внешности налетчика случилось непоправимое и непредвиденное. Полицейский не смог поднять лапки перед этой карикатурой на бандита. Он выхватил пистолет и… и… и…

Получил заряд в живот.

Когда консьержка выползла из-под стола, то увидела, что жилец двадцать первой квартиры лежит в луже крови без сознания, а молодого человека и след простыл.

Теперь у преступника было серьезное оружие, и оно стало стрелять почти сразу. Схватил пулю из табельного Макарова инкассатор Петров, швырнувший в налетчика сумку с деньгами, потерял литра два крови сержант ДПС Коновалов, пытавшийся догнать преступника в Удельном парке, в ювелирном магазине охранник чудом остался жив после ранения в голову.

Полиция, как и следовало, стояла на ушах. Ясно было, что в районе объявился новый урод: «чистый» и абсолютно безбашенный. В базе данных на него было — ноль, агентура даже за царские премиальные не могла сказать ничего путного; все понимали, что скоро безумец сломает голову, но только вот все не ломал, гад, и пер, как танк.

«Закончатся патроны — закончатся и безобразия». Эту смелую мысль высказал на совещании оперативно-следственной группы молодой стажер Иванов. Над ним почему-то зло посмеялись, а ведь он оказался прав. Вдруг все закончилось. Зверь насытился. И, скорей всего, мигрировал на более тучные пастбища. Наступило затишье.

Но последний выход все-таки состоялся. Поздним вечером соседи дома на проспекте Королева обнаружили открытую дверь в квартиру гражданки Кулаковой Дарьи. Бдительные граждане вызвали полицию. Кулакову обнаружили в спальне. Она лежала в кровати, на спине. На белой футболке расплывалось багровое пятно. На полу валялся увядший букет из алых и белых роз. В углу, на журнальном столике, стояла початая бутылка армянского коньяка пятнадцатилетней выдержки и два бокала, на одном из которых осталась алая помада. Молодая женщина обнимала окоченевшими руками деревянную шкатулку. Прибывший эксперт открыл ее и ахнул. Внутри была тугая пачка зеленых купюр, поверх которой лежало золотое кольцо с крупным, не менее десяти карат, бриллиантом.

— Степаныч, — позвал эксперт пожилого опера, — глянь, ты когда-нибудь видел что-то подобное?

Опер присвистнул:

— Неужто настоящие? Вот это сюжет. Месть? Как думаешь?

— Думать теперь придется тебе. А вот что ты на это скажешь?

На обоях кровью было выведено: «Агент 005».

— Наш клиент. А мы было уже выдохнули. Теперь опять по новой.

— Не думаю, — сказал эксперт, — похоже, наш мститель поставил точку.

…Ранним утром в тридцати километрах от Пскова на Рижском шоссе притормозил грузовик. Из кабины выпрыгнул молодой мужчина с рюкзаком, помахал шоферу рукой и зашагал в лес. Час спустя мужчина вышел на берег глухого лесного озерца, достал из рюкзака сверток, огляделся и швырнул его в воду. Еще через час мужчина стоял на крыльце старого дома хутора Хмели в пяти километрах от границы с Эстонией и решительно стучал в дверь. Еще через час двое сидели за столом, на котором стояла бутылка с самогоном, вареная картошка в миске и вязанка из вяленых окуньков. Хозяин, седой старик с обвислыми обкуренными усами, сосредоточенно уминал табак в трубку.

— До контрольно-следовой полосы доведу легко. А там — сам, как ты умеешь. Будь осторожен. Погранцы после той истории с нелегалами-вьетнамцами возбудились: шутка ли — десять человек задержали. Их проводник обещал чуть ли не до Риги довезти, с каждого по пятьсот долларов содрал, а сам кинул бедолаг прямо в лесу. А они по-русски ни бум-бум… Когда их арестовывали, они думали, что уже в Евросоюзе… Но мы с тобой аккуратно все сделаем. Надежно.

— Спасибо, Георгий

— Томас. Зови меня Томас. Я — сету по матери, а по отцу эстонец. А по паспорту Георгий. Русский, стало быть… Наша семья до войны владела всей этой землей, от озера до речки… Кстати, все хотел тебя спросить: 005 — это твое реальное кодовое имя? Хозяева окрестили? Они там на острове выдумывать горазды… или сам придумал?

— Какая тебе разница, русский эстонец Томас?

— Оно так. Только любопытно. Теперь уж более, наверно, не увидимся. Сильно наследил?

Гость налил в свой стакан из бутылки, долго смотрел на стакан, думал.

— Чую, старче, черные деньки приходят. Облажался я по полной. Скоро ответ придется держать. Перед старшими товарищами…

Томас молча курил свою трубку, глядя в пол.

— Ирландцы говорят: «Не доверяй трем вещам: клыкам собаки, заду лошади и улыбке англичанина». Они любят улыбаться, старик, даже, когда подписывают смертный приговор…

Гость выпил самогон, закусил «рукавом», достал сигареты.

— Ты любил когда-нибудь, Томас? По-настоящему? Нет? Зачем тогда живешь на этом свете? Не знаешь? Вот и я не знаю. Забавно, правда? Слепые ведут слепых… Пока не упадут… Ну, и черт с ним. Давай спать. Завтра трудный день.

— Перкеле, — пробормотал Томас, поднимаясь.

Далеко в лесу завыл то ли волк, то ли собака.