Рассказы россыпью

Болтливый дух

Сейчас я — хрустальный шар на тяжелой бронзовой подставке. Я мог бы стать чем угодно. Но мне нравится быть этим вот куском чешского стекла. Подо мною — черная бархатная скатерть, когда-то роскошная, а теперь вытертая местами до серой основы. Но в полутьме комнаты, которую моя Колдунья называет кабинетом, это незаметно. Вокруг меня — разномастные подсвечники и подставки для ароматических палочек, букетики сухих цветов, морские раковины и прочая бесполезная мелочь. Я возвышаюсь над рабочим столом моей Колдуньи. Я притягиваю взгляды. Я — центр.

Но больше всего мне нравится, как она смотрит на меня, когда думает, что одна в комнате. Колдунья любуется игрой света в моей глубине и замирает, плененная этими переливами. Пока я был жив, она никогда не смотрела на меня так. Она всегда боялась показаться менее загадочной, чем ей хотелось выглядеть. Всегда немного играла. А теперь я могу заглянуть в самую глубину ее души, в те потаенные уголки, о которых человек старается забыть. Лишь оставаясь наедине с самим собой, когда не перед кем притворяться…

Да что это я все о себе да о себе? Да, я — шар. Когда хочу. Моя Колдунья искренне считает меня настоящей волшебной вещью. Видимо, что-то все-таки чувствует. Как и многие из ее клиенток. Забавно: мужчины, которые приходят заказать гороскоп у «астролога с дипломом», редко обращают внимание на весь тот «колдовской» реквизит, что в строгом соответствии с законами фэн-шуй разбросан по столу. А женщины, наоборот, смотрят как зачарованные.

Вот и эта клиентка. Пришла пожаловаться на отношения с дочерью. Дескать, не слушается девчонка, грубит, убегает из дома. Может, звезды как-то не так стоят? Хотя, как мне кажется, никакие гороскопы этой дамочке не нужны. Но куда же еще пойти современной женщине, как не к колдунье? Это раньше можно было к подружке сбегать, чтобы душу облегчить. А сейчас, если вылезла из общей массы, то откровенничать с подружками поостережешься. Да и где они, подружки-то? Кто-то исчез, чтобы про них не подумали, что они к чужому счастью примазываются. Кто-то, наоборот, готов дневать и ночевать в богатом доме, временами кидая оценивающие взгляды на отхваченного тобой «бобра». Этих ты сама быстренько отвадила. Потому даже за возможность поплакаться кому-нибудь в жилетку приходится платить деньги. Ничего, не обеднеешь. А моей Колдунье — на хлеб с маслом.

Она честно отрабатывает гонорар: разложила на столе цветные распечатки натальных карт, что-то рассказывает об асцендентах и противостояниях. А я смотрю на клиентку и понимаю, что гороскопы — лишь предлог. И Колдунья это понимает. Потому резко обрывает наукообразные разглагольствования и вкрадчиво произносит:

— Вы — Тигрица. Весь мир ложится к вашим ногам. Но ваша дочь родилась в год Обезьяны. Это единственный знак, который не боится Тигра. Умная обезьяна всегда найдет способ залезть на дерево и плевать оттуда на царя джунглей.

Посетительница недоуменно смотрит на мою Колдунью. А та продолжает:

— Но вы счастливы тем, что ваш демон — рядом с вами. Это испытание дано вам, чтобы научиться смирению. Это кармическая задача.

«Ха, — думаю я, — нашла Тигрицу. — На большее, чем домашняя кошка, эта дамочка не тянет. Единственный поступок, который сумела совершить, — удачно выскочила замуж. А сейчас еще и облезлая кошка. Потому как по счетам платить приходится всем».

Считаете, я слишком строг? Как бы не так! Я после того, как нашел мою Колдунью, такого насмотрелся… Особенно дамочек этих. С виду — вполне успешные. Кожа ухоженная, волосы блестят, фигурка — загляденье. Самый смак. А в глазах — пустота. Тоска в глазах…

Кстати, что там с дочкой? Мне-то все равно. Но моя Колдунья… Она должна помочь клиентке. Работа такая.

А я? А что — я? С некоторых пор я — никто и ничто. Из всех удовольствий только любопытство и осталось. Да еще странная радость, когда вижу, что у моей Колдуньи все получается. Если честно, я даже не представляю, что делал бы, если бы однажды не нашел ее. Ту, которую любил когда-то. Ту, которая сейчас единственная способна услышать меня. Правда, думает, что это — ее собственные мысли. Или — какое-то «прямое знание», инсайт из Космоса.

Если бы не она, я, наверное, сошел бы с ума от одиночества. Если, конечно, духи способны сходить с ума. Или растворился бы в пустоте безмыслия. Но пока есть Колдунья, я еще подожду…

Но хватит обо мне. Тут кое-что позабавнее намечается.

Я оставляю на время уютный шар и перемещаюсь в дом нашей клиентки. Как? Ну, это не объяснить. Просто знаю, что теперь я вихрем проношусь по его богато обставленным комнатам. Так, супер-пупер евроремонт, мебель стильная. Всем бы так жить… Ладно, хватит завидовать, все равно у меня теперь нет того, чем можно сесть на любой из этих мягких диванчиков.

Где дочурка-то? Обыскав коттедж, я выскакиваю во двор. Забавно… девчонка забралась в собачий вольер и пытается присыпать стрептоцидом царапину над хвостом у здоровенного ротвейлера. Пес хорош: гладкий, черная шерсть — словно лаком покрыта. Но дурень, видать. Умудрился расцарапаться о гвоздь. Теперь любопытствует: а что там с его драгоценным крупом делают? Нет, не злится, просто каждый раз, как девчонка прицеливается, чтобы попасть из специальной присыпки-дозатора на царапину, пес выворачивается и внимательно обнюхивает руки хозяйки.

Мысли собак и детей читать просто. Для пса девочка — не только «объект охраны», но и «та, которая кормит». Образ тоненькой блондинки с голубыми глазами мешается в его мохнатой башке с воспоминаниями о теплом материнском боке. Поэтому ротвейлер намерен не лечиться, а играть.

А девочка… здесь сложнее. Пес — единственный друг. Свою мать малышка презирает. Отца — любит и ненавидит. Любит потому, что отец. Самый умный, самый сильный мужчина в мире. Ненавидит потому, что отец пока не отделяет дочь от жены. «Бабье» — иного титула женщины в этом доме не удостаиваются.

Ради проверки ныряю в детскую. Так и есть: из книг — только справочники по собаководству. Новенький компьютер. Проверить «логи» для меня — пара пустяков. Так… Игрушки. Почта. Ого? Скачала «Белый клык» Джека Лондона. А девчонка начинает мне нравится…

Когда я снова возвращаюсь в шар, моя Колдунья говорит более уверено:

— Звезды указывают на склонность девочки к целительству и на ее любовь к живой природе. Вот это взаимодействие планет — посмотрите внимательно — определяет…

Молодец, моя хорошая! Ловко подвела дамочку к нужной мысли! Теперь малышку буквально за руку будут таскать по всяким кружкам. Ну, а дальше — насколько характера у девчонки хватит. Гороскоп — куча взаимоисключающей информации, в которой можно найти любое влияние. Но моя Колдунья верит в гороскопы и в то, что в них зашифрованы людские судьбы.

И всегда верила. Ах, как она любила смотреть на звезды! А я любил ее.

Я мог бы сделать ее счастливой, но вместе мы были всего лишь день. Огромный, как целая жизнь, летний день в сосновом лесу на берегу тихой речки. Мы жарили шашлыки и купались. Но ее, горожанку, раздражали комары и колючие шишки под ногами. И только вечером, лежа у костра, она наконец-то приняла мой подарок. Я думал, что ей понравятся смолистый запах деревьев и узкая полоска пляжа, тихая заводь с кувшинками и крохотные цветы, прорастающие сквозь густой хвойный ковер. Я думал, она почувствует этот чистый, не загаженный еще людьми мир и начнет, как я, дышать вместе с ним. Но она говорила только о будущем. О том, какую власть дает магия.

А ночью, глядя на звезды, она наконец-то расслабилась. Она сказала, что в городе звезды никогда не бывают такими близкими. А тут они — символы тайной власти — рядом, достаточно протянуть руку…

А потом я умер. Не важно как. Было очень больно. Потом я долго учился вновь осознавать себя. Искал подобных мне — не нашел. Пытался разговаривать с людьми — не мог. В конце концов сумел напасть на след моей Колдуньи. Когда все-таки отыскал ее — понял, что в плотном мире прошло слишком много времени. Морщинистая, обрюзгшая, почти забывшая свои мечты, она штамповала на компьютере гороскопы, ведь нынче модно иметь лично для тебя составленную натальную карту. Бросила бы и это дело, да впереди маячила нищета.

Я не стал рыться в ее прошлом, хотя для меня до донышка вытрясти чьи-то воспоминания — пустяк. Я не хотел узнавать о том, как она была счастлива с другими. А еще больше не хотел — о том, как она страдала из-за других. И будущее я не хочу знать. Пока ее будущее — мое будущее.

Да… А что это я все о себе да о себе? Клиентка ушла. Моя Колдунья, улыбаясь своим мыслям, зажгла свет и села к компьютеру раскладывать пасьянс. Мне кажется, что она тоже устает, слушая меня. Поэтому я снова потихоньку выбрался из шара и рванул туда, где нет ни настоящего, ни прошлого, ни будущего. Есть одна огромная мозаика, все кусочки которой обязаны сойтись. Там можно увидеть то, что будет через год или столетие. Мне, правда, века сейчас ни к чему, а вот годика на три вперед проскачу.

Ну-ка, что там поделывает голубоглазая собачница? Но вижу я вовсе не девчонку, а двух мужчин в ресторане. Конкретные такие мужчины, как пацаны конкретные, только классом повыше. По крайней мере, счета в банках у этих — на несколько порядков больше, чем пацанские.

— А у тебя, Миша, отличная дочка выросла.

— Откуда ты взял?

— Да тут с Эльзой моей проблемы были. Ну, ты же знаешь, я — охотник, у меня всегда лайки. Каюсь, повязал я ее слишком рано… Молоденькая слишком. Никак ощениться не могла. Звоню своему ветеринару, а она не одна приехала, а с девчушкой… Говорит, в кружке у нее занимается. При университете. Ветеринарша-то моя — кандидат наук, преподает там… Так эта ее ученица, мелкая ведь совсем, а так ловко управилась! Потом слышу — Оля Лещинская. Фамилия-то редкая. Говорю: отца не Михал Василичем зовут?

Странные существа эти люди: пока им со стороны кто-нибудь правду не скажет, никогда того, что под носом, не заметят. Хорошо хоть в гороскопы верят…

2007

Жить в моменте

Ириша проснулась с твердым намерением воплотить в жизнь советы коуча.

Прослушанная вчера бесплатная вводная лекция произвела на нее неизгладимое впечатление. Вещал не какой-то безвестный блогер, а настоящий писатель, недавно получивший престижную литературную премию! Ириша училась на филологии и втайне мечтала стать настоящим писателем, таким, как этот коуч. К сожалению, девушка не читала его книг, но внесла в план обязательно найти и скачать, потому что человек, говорящий так умно, не может не быть гениальным.

Во вводной лекции коуч обещал научить не просто жить в моменте, но жить креативно и осознанно. Осознанность, не говоря уже о креативности, очень интересовала Иришу, потому что порой ей казалось, что мир сошел с ума, и она одна остается в нем нормальной. К сожалению, на покупку полного курса видеолекций денег у нее не было. Надо просить у родителей. Поэтому девушка решила пока воспользоваться теми советами, которые коуч-литератор дал бесплатно, от доброты душевной. Там все было вроде бы просто: живи в моменте, слушай свои желания и осознавай каждый миг через образы.

Конечно, получилось не сразу. Проснувшись, Ириша прошлепала в ванную и уставилась в зеркало над раковиной. Осознавать чистку зубов и прочий утренний туалет не хотелось, и она решила дать себе послабление — умыться неосознанно. А вот с завтраком оказалось труднее. Есть не особо хотелось, что-то готовить — тем более. «Слушай свои желания», — говорил коуч. Ириша решила, что перекусит в кафе, как делают герои ее любимых сериалов. Действительно, почему им, героям, можно питаться в кафе, а русской девушке приходится самой заваривать себе чай и давиться вчерашними котлетами?

На лавочке у подъезда сидела старшая по дому, рядом стоял какой-то мужик. Бабка окликнула Иришу:

— Ты из сто сорок пятой квартиры? Дома есть кто? Нет? Скажи матери, чтобы в пятницу утром была дома! Идет поверка газовых счетчиков, из-за вас люди по три раза ходят!

Ириша кивнула и попыталась осознать старшую по дому. Коуч говорил, что для правильного отношения к реальности нужно найти позитивные сравнения и образы для каждого человека, с которым общаешься. Мир должен быть эстетичным, пусть даже только в глазах осознающего. Однако ни старшая по дому, ни стоящий рядом мужик не желали порождать сравнения.

Старшая — вообще-то бабка не вредная, хотя Ириша ее и побаивается. А вот мама уважает, даже на субботник цветы в палисаднике сажать ходила. Поэтому сравнивать старуху с жабой, рассевшейся на лавочке, было бы неправдой. Да и не такая уж старшая по дому жирная, наоборот, шустрая, бегает по двору туда-сюда, как утка, переваливаясь на отечных ногах, и командует дворником. Но беда в том, что искать сравнения нужно в моменте, а сейчас бабка не бегала, а сидела на лавочке, так что на утку не походила. Вообще ни на кого не походила, только на себя саму.

Мужик этот рядом с ней, с бумажками в руках, был тоже никакой. Не молодой и не старый, наверное, чуть помладше папы. Не толстый, но с небольшим животиком и пухлыми щечками. Не лысый, но, когда он нагнулся к старшей, подавая документы, на макушке сквозь реденькие волосики светилась розовая кожа. И одет, как все: черные джинсы, рубашка в тонкую полосочку и «шоферский» укороченный пиджак.

В общем, дядька этот — не скуф, но вроде того. Среднестатистический женатик. У бати тоже такой пиджак есть. Мама сама ему такой купила, потому что классический, если постоянно ездить в машине, мнется. Сама купила и сама дразнится, говорит, что батя в нем как подстреленный.

Ириша вздохнула, поняв, что не может найти для этих людей позитивные эпитеты в текущем моменте. Вообще никакие не может найти. Поэтому повторила:

— Хорошо, скажу.

И побыстрее зашагала прочь.

До остановки нужно идти через соседний двор. Он большой, там несколько детских городков — и для совсем малышей, и для тех, кто постарше, и даже уличные тренажеры для взрослых парней. Сейчас, утром, двор был пуст, лишь на качелях катались две девчонки лет по десять. Разогнались так, что почти переворачивались, от этого хохотали и повизгивали.

Ириша обрадовалась, ведь эта картина была действительно позитивной. И не беда, что сейчас утро, а на лавочке рядом с качелями валялись портфели. Как пить дать, девчонки прогуливали первые уроки. Или вообще прогуливали. Зато заразительно смеялись.

«Как смеются? — спросила себя Ириша. — Наверное, беспечно. Беспечно, будто впереди — не месяц учебы, а целые каникулы».

Сравнение показалось каким-то куцым.

«Хохочут беспечно, словно впереди — целая жизнь, полная весеннего ветра и пляшущих облаков, жизнь без забот, в которой — только ежедневная радость», — проговорила про себя Ириша, и решила, что так, наверное, лучше. Чем длиннее и витиеватее сравнение, тем лучше, потому что главное — это сравнение, а не то, что в реальности, потому что реальность в моменте неизменна, а сравнения зависят от того, кто сравнивает.

Задумавшись, девушка сошла с тропинки и почти влетела в куст сирени. Та еще не распустилась, только почки набухли, став раз в пять больше, чем были зимой. Ириша остановилась, пытаясь найти сравнение для почек. Конечно, можно сказать, что они вот-вот распустятся, выбросив ярко-зеленые острые флажки юных листьев. Но это будет потом, может, даже сегодня к вечеру, но потом. А сейчас, в моменте, почки глянцево блестели темно-коричневыми, как надкрылья майских жуков, боками. И вообще походили на толстых сытых жуков, конечно, помельче, чем майские, но таких же серьезных.

Ириша представила, как все почки на кусте расправят радужно переливающиеся прозрачные крылышки и поднимутся жужжащим облаком над оставшимися голыми прутьями.

«Нет, сравнивать с жуками не стоит, — подумала девушка. — Если почки улетят, то потом не будет цветов. К тому же бывают инсектофобы, для которых такой образ совсем не позитивен. О читателе тоже думать надо».

Еще почки походили на маленькие лаковые коробочки, в которых спрятаны будущие листья. Ириша решила, что коробочки — это правильное сравнение, потому что в нем — не только ощущение момента, но и намек на будущее.

«Темно-коричневые лаковые шкатулочки, в которых крошечные цветочные феи хранят свои драгоценности, — произнесла она мысленно, пробуя сравнение на вкус. — Точно, коробочки!»

Ириша представила, как мультяшные феечки с крылышками открывают шкатулочки, и из тех фейерверком вырываются кисти сирени и целые облака звезд, потому что в мультиках волшебство всегда сопровождается звездными фонтанами.

Образ так понравился, что девушка бежала с ним в голове до торгового центра, что рядом с автобусной остановкой. Там на первом этаже было ее любимое кафе, в котором бариста работали молодые симпатичные парни, умевшие варить вкусный кофе. Ириша заказала клубничный раф, два сэндвича — с курицей и горбушей — и лимонный чизкейк. Поморщилась, увидев цифру на терминале оплаты, но решила, что может себе позволить. Даже несмотря на то, что курицы с рыбой в бутербродах совсем чуть-чуть, такие тоненькие ломтики, словно в кафе устраивали конкурс: кто экономнее нарежет начинку. Но наесться все равно можно. И звучит все очень круто: раф, сэндвичи, чизкейк. Как в настоящей жизни, которую показывают в сериалах.

Ириша мечтала после окончания универа стать знаменитой писательницей, уехать в Питер, снять себе комнату где-нибудь рядом с Невским и каждое утро завтракать в кафе. И никуда не торопиться, потому что писатели работают дома. Завтракать, возвращаться в свою уютную норку, садиться за ноутбук и писать. Или вообще писать в кафе. Брать с собой ноут и писать, время от времени заказывая стакан рафа и сэндвич. Но это будет потом, а сейчас нужно жить в моменте, значит — ехать в универ. Семинары сами себя не отработают.

Асфальт на дороге около перекрестка был странный: волнистый. Ириша где-то читала, что это называется «колейность»: дорожники сэкономили на материалах, поэтому покрытие получилось слишком мягким. Машины за несколько лет продавили в верхнем слое плавные ложбинки. Со стороны не заметно, потому что вроде бы нет ни трещин, ни ям, но, когда переходишь на светофоре, надо внимательно смотреть, куда ставишь ногу.

Ириша всегда удивлялась этим серым асфальтовым волнам. Казалось, что под землей вдоль дороги ползут огромные удавы. Или песчаные черви, как в «Дюне», только помельче. Ползут строем к одним им известной цели, и над их спинами асфальт выгибается горбами. Была в этой картине какая-то угроза, но угроза не настоящая, а мультяшная, словно эти удавы — из той же истории, что и цветочные феечки. Ириша еще не знала, что это за история, но была уверена, что когда-нибудь придумает и запишет ее. Это — однозначно позитивная история, а вовсе не пугающая, как можно подумать, представив себе подземных удавов.

Нужная маршрутка подошла почти сразу. Ириша успела ловко проскользнуть под мышкой у чудовищно жирной тетки, которая никак не могла подняться на подножку. Пока остальные пассажиры впихивали толстуху в салон, девушка спокойно села на свободное место у окна. Это было правильно. Маленькие удачи — награда за осознанность и чувство момента. По крайней мере, так говорил коуч.

Ириша решила, что сорок минут в маршрутке — самое время, чтобы найти и скачать его премиальный роман. Правда, сначала девушка почитала отзывы и рецензии. Они были восхищенными. Писали о том, что автор тонко чувствует и точно передает российскую реальность, что у него живой и богатый русский язык, что он талантливо отражает смыслы существования современного человека, задавая себе и читателям неудобные вопросы…

На «Литресе» можно было бесплатно прочитать ознакомительный фрагмент. Ириша открыла текст, предвкушая роскошь общения с настоящей литературой.

В премиальном романе герой ехал на не любимую им, случайную — только ради денег — работу, думая о том, что давно перестал любить свою жену. И что ребенок не вызывает у него никаких чувств, хотя вроде бы это — его ребенок, жена вроде бы не изменяла, да и сделанный героем в тайне от супруги анализ ДНК подтверждает…

В премиальном романе были загаженные бутылками и шприцами дворы, воняющие блевотиной и кошачьей мочой подъезды и дети, похожие на диких зверей — такие же тупые и злобные. Все мужчины, которые встречались герою, были пьяны, хотя по сюжету был утренний час пик, а бабы — визгливы и с потекшей косметикой.

И еще там была густая, все пронизывающая ненависть.

Ириша посмотрела в окно. Маршрутка как раз переезжала через мост. Речная вода искрилась солнечными бликами, а кусты по берегам были похожи на нежно-зеленые облака.

«Наверное, позитивный роман не стал бы премиальным, — подумала девушка. — Ведь все критики пишут, что в романе очень верно отражена наша реальность. Наверное, критики не умеют позитивно жить в моменте, поэтому считают реальность такой, как в романе. Это называется реализм. Ничего страшного. Можно писать фантастику, на форумах пишут, что с ней проще пробиться».

И девушка решила, что не будет пока просить у родителей денег на весь пакет видеолекций коуча-литератора. Слишком часто просить денег все-таки как-то не хочется, а подрабатывать получится только со следующего года…

2025

Пять историй о Хранителе

Дело о фонтане

Есть у меня секретная папочка, куда уже года три прячу информацию о всяких странных случаях. Нет, не про НЛО и прочие полтергейсты. Этими темами занималась куча людей, да и на проверку многие «летающие тарелки» оказываются или добросовестными ошибками, или фальсификациями. Есть и другие странности, которые на первый взгляд не кажутся ни таинственными, ни сверхъестественными.

Вот, например, моя собственная статья. Тогда по-журналистски мне фантастически повезло.

Заголовок — банальный: «На улице Химзаводской забил фонтан.

Извержение грязной воды продолжалось всего 10 минут, но доставило немало хлопот жителям дома, находящегося рядом с местом прорыва теплотрассы. Вырывавшаяся из-под земли струя кипятка достигала третьего этажа. В нескольких квартирах выбиты стекла, водой повреждены мебель и бытовая электроника. Большой ущерб понесли владельцы адвокатской конторы, расположенной на первом этаже дома.

Причина происшествия — плановые работы по опрессовке теплотрассы, проводившиеся энергетиками. Опрессовка — это плановые испытания теплотрасс. При подготовке к отопительному сезону в систему подается перегретая вода под давлением 16-18 атмосфер. Где тонко — там и рвется. То есть ремонтники имеют возможность заранее выявить и заменить наиболее изношенные участки труб. Если опрессовку не проводить, то авария во время отопительного сезона доставит людям гораздо больше неприятностей. То, что в данном случае струя воды достала до жилого дома, связано с нестандартно близким расположением теплотрассы у домам на улице Химзаводской. По крайней мере, именно так объяснили ситуацию в пресс-службе топливной компании…».

Но это все было написано потом. Энергетики раскололись, когда их журналисты пытать начали. Дескать, раз в год, перед началом отопительного сезона, положено делать «опрессовку». Дескать, извержение на Химзаводской — исключительный случай, обстоятельства больно неудачно сложились…

А сразу… Сразу было что-то с чем-то.

Иду я, значит, по улице, никого не трогаю. Домой пораньше вернуться решила, поесть, отдохнуть да пописать маленько. Погода — загляденье. Ранняя осень, небо — без единого облачка, в кронах тополей вдоль дороги — редкие желтые пряди. Даже дома какие-то довольные жизнью. Улица старая, в шестидесятых годах строили. Еще «дохрущебной» серии дома — кирпичные оштукатуренные пятиэтажки. Год назад на них смотреть страшно было. А нынешним летом половину фасадов, которые самые осыпавшиеся были, подлатали и заново покрасили. Да и первые этажи сплошь — магазинчики и конторы всякие, рекламами расцвеченные. Иду и думаю, что не все так плохо в этой жизни. Что-то и хорошее есть…

И вдруг — фонтан! Даже не фонтан, а грязевое извержение, как по «Бибиси» исландские горячие источники показывают. Ошметки земли, струи воды… Легковушка на газоне стояла — так ее сначала подкинуло, потом в воронку затягивать стало.

Гул, грохот, звон. Земля трясется, где-то стекла сыплются. Парит так, что ничего толком не разобрать. Кто-то орет истошно… Струя воды по окнам хлещет, машины на проезжей части встали, мужики повыскакивали, глазеют, сотовыми щелкают… Я тоже фотоаппарат вытаскиваю, начинаю снимать. Профессия есть профессия. Понимаю, что этот фонтан сегодня вечером будет новостью номер один, и у меня — единственные нормальные снимки — все происшествие от начала до конца…

И только потом соображаю, что в МЧС звонить надо. Только, видимо, кто-то быстрее меня подумать успел. Так что недолго все это безобразие творилось. Минут через десять фонтан иссяк, а еще через пару минут подлетели эмчеесники и пожарная машина. Я еще удивилась сначала, зачем пожарка — ничего же не горит, потом вижу — они на второй этаж, куда вода доставала, лестницу протянули, через выбитые окна в одну квартиру залезли, потом — в соседнюю… Потом тем же путем, через окна — в контору, которая на первом этаже была, забрались… Тут до меня дошло, что они людей ищут. И что могло бы случиться, если бы в тот момент, когда вода хлестала по дому, кто-то стоял у окна…

Естественно, я свои журналистские «корочки» достала, высмотрела, кто из эмчеэсников старший, и попыталась о жертвах узнать. Но — не тут-то было:

— На ваше несчастье, ни одного пострадавшего, — рассмеялся командир.

— Как так?

— На втором этаже угловая квартира пустая. Видимо, все на работе. В соседней — женщина на кухне была, туда вода не достала. А в адвокатской конторе — вообще ни одного человека.

— Так рабочий же день?

— Не знаю, — пожал плечами эмчеэсник. — Видимо, не судьба этим юристам заживо вариться…

Со счастливчиками-адвокатами мне на следующий день удалось встретиться. Оказалось, у них в тот день корпоративная вечеринка была. Точнее, юбилей директорши — Ирины Борисовны. Милая женщина сорока лет (как раз круглую дату справляли). И руководитель, видно, неплохой. Решила порадовать подчиненных — пригласила коллектив в полном составе ради своего праздника в кафе.

Я Ирину Борисовну и о том, какой ущерб расспросила, и о том, как они с топливной компанией, во всем виноватой, судиться собираются. Иск энергетикам, конечно, они вчинили. Но оказалось, что ущерба — минимум. Ремонт надо делать, обои переклеивать. Кое-какие бумаги подмокли. А вот выключенные компьютеры почти не пострадали. Пара мониторов, снесенных напором воды со столов, разбилась, а так… «Системники», как сейчас часто бывает, на полу стояли, в них струя не била. Отсырели чуть-чуть, но жесткие диски целы, информация на месте — ничего страшного не произошло.

— Знаете, а у меня словно предчувствие было, — вдруг сказала адвокатша. — Словно кто на ухо шепнул. Как мы в кафе собираться стали, я заставила всех даже «бесперебойники» повыключать.

Я кивнула понимающе: «Бывает».

Написала статью, порадовалась журналистской удаче…

А через пару месяцев прочитала в пресс-релизе из арбитражного суда о том, что эта адвокатская контора защищала права Союза художников, когда у тех пытались помещения отобрать. И неплохо защищала — выиграли.

Дело о мастерских

Нежилое помещение в 300 с лишним квадратных метров, в полуподвале старинного здания, в центре города… Как вы думаете, сколько эта недвижимость может стоить? Даже самый далекий от риелторского бизнеса человек, не задумываясь, скажет: много. И любой представит, как обидно было городским чиновникам понимать, что с этого помещения они не имеют ничего — ни в бюджет, ни в собственный карман. Думаете, такого не бывает? Оказывается, бывает.

При прошлой власти этот полуподвал нафиг никому не нужен был. Жить в нем невозможно, а магазинов по старым меркам и так хватало… Вот и отдали помещение Союзу художников в безвозмездное и бессрочное пользование. По закону было положено создавать деятелям культуры условия для работы, чтобы правильные в идеологическом смысле картины писали. В девяносто первом право художников на бессрочную аренду подтвердили. Тогда другой собственности хватало, чтобы ее «пилить». Так что всякие творческие союзы не обижали — взять с них особо нечего, а вони при случае поднять могут — не отмажешься. Но за последние годы все, что можно было прихватизировать, прихватизировали, и даже такие небольшие кусочки, как этот несчастный подвал, стали весьма привлекательны.

Но до поры — до времени все, кто на мастерские зубы точил, обламывались. Закон есть закон. Само здание вроде бы и муниципальное, а вот к подвалу чиновники никакого отношения не имеют.

Надо сказать, что и Союз художников от того подвала тоже никакой денежной выгоды не имел. Один из председателей Союза попытался выселить оттуда своих членов да сдать помещение в аренду, да только в общественной организации все на собраниях решается. Шум был громкий, председатель перестал быть председателем. Следующий оказался умнее. С несговорчивыми творцами не связывался, но, когда те о необходимости ремонта заговорили, только плечами пожал: «Ваши помещения — вы и ремонтируйте. У организации на ремонт денег нет». А разговор был не о том, чтобы побелить-покрасить, а о том, что батареи сгнили и зимой в мастерских не намного теплее, чем на улице, оконные рамы рассыпаются, а с потолков падают куски штукатурки. То, что называется «средний» ремонт, который за счет балансодержателя делаться должен…

И вот тут художники совершили ошибку — решили пожаловаться на своего председателя какому-нибудь начальству. А чиновники моментально поняли, что это — шанс. Дескать, если пользователь не способен обеспечить сохранность помещения, да еще в здании, внесенном в список памятников архитектуры, то пользоваться он этим помещением права не имеет, и надо передать объект тому, кто может обеспечить сохранность…

И началась тяжба, которая тянулась, пока за художников ни стала хлопотать та самая не сваренная Ирина Борисовна. Она сумела вывернуть ситуацию так, что каждому из них город предоставил вполне приличное помещение под мастерскую. Пусть не на центральной улице, но и не на окраинах в полуразрушенных цехах вставших заводов, как нацелились сначала чиновники из мэрии.

Я написала про решение арбитражного суда, а заодно решила спросить у Ирины Борисовны о том, почему она взялась за такое неприбыльное дело.

— Ради Властова, — ответила она. — Я в детстве занималась в художественной студии. Наш руководитель был учеником Властова и столько нам о нем рассказывал! Человек-легенда, душа города… А тут увидела в материалах дела его фамилию… Властова — выкинуть на улицу? Вместе с его картинами? Нет, я знаю, что он большую часть музею подарил, но у него еще столько полотен! А живут они с женой в крохотной «двушке»… Вот про кого писать надо, а не про эти скандалы с чиновниками. Хотите, я вас познакомлю?

Дело о землянке

Еще бы я не хотела! Действительно, человек-легенда…

С помощью Ирины Борисовны мы договорились на интервью. Но предварительно я сразу в Интернет залезла, чтобы собрать все, что о Властове известно. Читала, и постепенно челюсть у меня начала отваливаться, перемещаясь в район «поцталом». Почему человека с такой биографией с регулярностью не используют в качестве штатного «свадебного генерала»? Почему о нем не пишут в каждой газете? Почему он всю жизнь умудрялся оставаться в тени?

Антон Евсеевич Властов прошел Великую Отечественную с первого дня до последнего и при этом до сих пор жив. Сколько ему лет, интересно? В июне сорок первого он был курсантом артиллерийского училища. В декабре сорок пятого полковник Властов, выписавшись из госпиталя, уволен из рядов вооруженных сил по состоянию здоровья. Восемь ранений. Четырнадцать боевых наград, в том числе — «Красное Знамя», и еще куча юбилейных.

А в январе сорок шестого Антон Евсеевич уже работает учителем в родном городе. Преподает математику, черчение и рисование. Почему не стал начальником?

А еще через два года Властов уезжает учиться в Москву. Получает художественное образование, ему прочат карьеру театрального художника и приглашают в Большой театр. Однако он возвращается на родину и идет преподавать в художественное училище, которое потом стало институтом изобразительного искусства. Вершина карьеры — заведующий кафедрой живописи…

Ну, об участии в выставках и говорить нечего. Хотя тоже немало странностей. Всю жизнь Властов рисует городские пейзажи и портреты. Но при старой власти он вечно оказывается не в согласии с «идеологической линией». Вместо масштабных полотен, изображающих трудовой энтузиазм, — уютные дворики старых домов с их такими же слишком обычными обитателями…

В общем, я почесала в затылке и подумала, что тут что-то не так. Если судить по заслугам, Властов должен входить во все культурные советы. И иметь все, что только пожелает, лично-персональное…, а не рисковать лишиться последней мастерской. Или дело в том, что о Властове давным-давно ничего не слышно? Многие думают, что он уже умер или впал в старческий маразм. Ведь столько люди не живут… Хотя сколько — «столько»? Антону Евсеевичу и девяноста лет нет…

Самое удивительно состояло в том, что при нашем знакомстве Антон Евсеевич показался мне гораздо моложе своих лет. Так выглядят в шестьдесят, шестьдесят пять. Невысокий сухонький старичок с темным от пигментных пятен лицом и каким-то детским пушком на голове — вроде и не лысина, но сквозь тоненькие волосики сквозит загорелая кожа. Но при этом — шустрый, как юный воробей.

Мы с Ириной Борисовной пришли в новую мастерскую… Пока снимали в коридоре куртки, хозяин успел накрыть льняной скатертью стоящий посреди комнаты верстак, доскакать до «кухонного» уголка, где моментально забулькал электрический чайник, и расставить на скатерти чашки и розетки с вареньем. Антон Евсеевич перемещался с со скоростью, непостижимой даже для молодого человека, хотя заметно хромал, а у двери я заметила резную трость.

И говорил старый художник так, что я вскоре перестала даже пытаться записывать. Хорошо, что в этом мире существуют диктофоны — расшифровку рассказов Властова почти не пришлось править.

Говорили о многом… О картинах, о детях, об учениках, о давно умершей первой жене Антона Евсеевича, о второй жене, бывшей его студентке, которая младше мужа почти на тридцать лет…

— Леночка удивительная красавица, — ласково улыбнулся Властов, демонстрируя нам портрет женщины лет тридцати. — Я до сих пор не могу поверить, что она приняла предложение старого калеки-вдовца. И до сих пор немножко ревную ее ко всем мужчинам на свете.

Я мучительно пыталась в уме вычесть тридцать из восьмидесяти семи и сообразить, можно ли ревновать почти шестидесятилетнюю женщину…

При этом Антон Евсеевич успевал самым откровенным образом кокетничать с Ириной Борисовной, называя ту ласково Ирочкой… Адвокатша млела и смотрела на художника влюбленными глазами.

— А хотите я покажу вам последнюю свою работу? — вдруг спросил Антон Евсеевич. — Вам, смотрю, можно…

Мы дружно закивали головами.

Хозяин мастерской проскакал к мольберту, поставленному так, чтобы на него падал свет из широкого окна:

— Идите сюда, дамы!

Это была очень странная картина. Нет, ничего сюрреалистичного или слишком символичного… Просто стена из потемневшего бруса, возле нее — самодельный стол, сколоченный из каких-то старых досок с остатками старой краски. У стола сидит девушка лет двадцати пяти в какой-то невзрачной шерстяной кофточке и пьет чай. Точнее, понятно, что женщина — не одна. Она разговаривает с кем-то, кто «по эту сторону» мольберта, предлагая ему что-то, лежащее в неожиданно красивой для такой скудной обстановки фарфоровой вазе. Красивая девушка со смеющимися глазами, которую нисколько не портит бедная одежда. Лицо — такие мне попадались только на дореволюционных фотографиях: высокий лоб, изящные черты, темные миндалевидные глаза. Но самое странно в картине — непонятно, где все это происходит: в помещении или на улице. Стена заканчивается чуть выше головы девушки, на верхнем брусе растет трава, а еще выше — голубое летнее небо с легкими облаками.

Я недоуменно взглянула на художника.

Тот зашелестел мелким стариковским смешком:

— Понимаю. Необычное место, не так ли? Это землянка. Я в нее однажды провалился.

— Землянка?

— Девочки, вы знаете, что было раньше на набережной около «Сити-центра»? Почему остановку перед мостом называют «Копай-город»?

— А! — сообразила я. — Когда-то там, на откосе, было что-то вроде частного сектора… кажется, там жили рабочие товарной станции.

— До революции — да. Потом почти всех переселили в бараки, которые в тридцатые строились. А когда в войну к нам эвакуировали заводы, то землянки восстановили, да еще накопали. Я преподавал математику, я уже, кажется, говорил…

Заканчивался май сорок шестого. Год назад закончилась война, и жизнь понемногу становилась легче. Пленные немцы строили дома для рабочих Химзавода, но большинство эвакуированных пока еще ютились в землянках и бараках. В седьмом «а» классе, в котором Антон Евсеевич был классным руководителем, училось много ребят из Копай-города. Ребятишки с разными судьбами, многие успели хлебнуть столько, что иному взрослому не по силам.

Больше всего запомнился бывшему артиллерийскому полковнику Витька Остапенко. Старше всех в классе — пропустил два года, пока его родной Харьков был под немцами. Родители мальчика погибли, он вместе с младшими сестренками оказался в детдоме. Трудно сказать, каким чудом ребятишек нашла их тетка, приехавшая в город вместе с одним из эвакуированных заводов, и как ей удалось оформить опекунство. Но в сентябре сорок пятого Витька пошел в седьмой класс уже в нашем городе. Антон Евсеевич сразу же обратил внимание на способного парнишку. И математика, и физика давались Витьке так легко, что Антон Евсеевич уже подумывал, что в старших классах нужно будет позаниматься с пацаном дополнительно, чтобы у того было больше шансов поступить в институт.

Но за пару недель до конца занятий Витька перестал ходить в школу, а кто-то из класса сказал, что он теперь работает на железнодорожной станции грузчиком. Дескать, тетка сильно заболела и попала в больницу, а сестренок надо чем-то кормить… Антон Евсеевич решил попытаться уговорить Витьку хотя бы сдать экзамены за седьмой класс. Тогда можно будет поступить в заводское училище, где хороший паек. Да и потом проще будет учиться.

Почему в свой выходной учитель математики пошел в Копай-город. Ковылять по буеракам вдоль реки — не самое приятное занятие, особенно если у тебя снова открылась плохо зажившая рана на ноге. Полдня на ногах — и бинты так пропитывались сукровицей и гноем, что приходилось выгонять из учительской всех женщин и быстро делать перевязку. Но все-таки был май, и война закончилась, и цвели черемухи в крохотных огородиках…

Видимо, Антон Евсеевич засмотрелся на небо и не заметил, что не заметил промоины после недавнего дождя на крутой тропинке, спускавшейся к реке. Раненая нога подвернулась, и мужчина свалился в какую-то яму. Вытряхнув из волос землю, он осмотрелся и обнаружил, что сидит на полу в аккуратненькой кухоньке. Сияет недавно побеленная печка, земляной пол чисто выметен, а на брусовой стене висит несколько очень недурных акварелей. Но картинки он заметил потом, а в первый момент увидел только глаза девушки. Прекрасные карие глаза с длинными пушистыми ресницами…

Девушка улыбнулась и так, словно на ее кухню ежедневно падают с потолка бывшие полковники, сказала:

— Здравствуйте, юноша.

— Я — не юноша! — почему-то обиделся Антон Евсеевич и с трудом поднялся.

Девушка отерла руки о передник, потом сняла его и бросила на лавку:

— Хорошо, хорошо! Но все равно вы очень вовремя. Вы какие больше любите: с зеленым луком или со щавелем? Да, вы шинель запачкали, надо почистить…

Учитель икнул и понял, что в кухоньке так заманчиво пахнет пирожками, что он не может отказаться. К тому же тогда Антон Евсеевич еще не был женат…

— Простите, я помогу вам отремонтировать крышу, — сказал он. — Я не специально.

— Пустое, — пожала плечами девушка. — Это дождь виноват. Не впервые, я сама справлюсь.

Они попили чая с пирогами и поговорили об акварелях. Оказалось, что хозяйка землянки неплохо разбирается в искусстве «серебряного века». Антону Евсеевичу очень не хотелось уходить, но хозяйка вдруг спросила:

— А что вы ищете в Копай-городе?

— Вы не знаете, где живет Виктор Остапенко? Точнее, хозяйка дома — его тетка, Мария Томилова, она сейчас в больнице…

— Конечно знаю. Если вы выйдете через дверь и повернете налево, то их калитка — третья от моей.

Антон Евсеевич благодарно кивнул, почему-то не решившись попросить разрешения зайти снова.

Прогульщик обнаружился там, где его и рассчитывал застать Антон Евсеевич, — дома. Правда, оказалось, что его тетку уже выписали из больницы, и она сидела на завалинке, греясь на солнышке.

— Я тож ему говорю — нечего учебу бросать! — согласилась женщина с доводами учителя. — Успеет еще наработаться! В понедельник Витька будет в школе, палкой погоню!

— Мария Семеновна, а что за женщина в третьем от вас доме живет? — спросил, прощаясь, Антон Евсеевич. -

— Да бабка Малиниха. Говорят, из ссыльных. Не знаю, может, брешут, как мы приехали, она тут давно жила.

— Ведьма она! — влезла в разговор одна из сестренок Витьки.

— Не болтай, чего не знаешь, — одернула ее женщина. — Что травками лечит, то правда. Да только в том греха-то нет. Не помнишь, что ли, как сами мне в лазарет еённые отвары таскали? Врачи говорят, дюже полезные зелья, если бы ни они, я бы с двухсторонней пневмонией вряд ли бы встала так споро…

Рассказав таинственную историю, Антон Евсеевич лукаво посмотрел на нас: как мы прореагируем?

— И что, вы так больше ни разу не встретились? — спросила я.

— Нет… Не судьба, видимо. К тому же я твердо знал, что, попади я снова в ту землянку в Копай-городе, то увижу старуху…

Я внимательно взглянула на картину Властова:

— Это — она?

— Да, — кивнул художник. — Наконец-то я сумел ее изобразить…

Он вдруг стал очень серьезен:

— Ирочка, Женечка, вы же хорошие девочки, не правда ли? Я очень вас прошу… Я скоро умру, моей Настеньке со всем не справиться… Конечно, она наследница всего, но она такая несамостоятельная… Сыновья приедут, помогут…, но вот картины… Ирочка, надо сделать так, чтобы эти полотна, — он обвел рукой мастерскую, — не пропали…

— Да что вы такое говорите, Антон Евсеевич! — воскликнула адвокатша.

Я промолчала. Есть вещи, которые знаешь — просто знаешь, неизвестно откуда. Но я поняла, что случись что не так с наследством художника, я устрою максимально громкий скандал, какой только может устроить журналист «желтой» газеты…

Дело о черной собаке

Еще одна история, в которой — куча странностей. Началось все с пресс-релиза областной прокуратуры. У нас прокуратура, в отличие от милиции, искренне и нежно любит СМИ. Помощникам прокуроров даже спускают сверху план по публикациям. Но вот стилистика… Вот та самая информация, с которой все началось:

«Подростки задержали насильника

В половине двенадцатого вечера семнадцатилетний Алексей Сафонов и шестнадцатилетний Юрий Сагандалиев гуляли около территории гаражного кооператива «Союз-11». Внезапно подростки услышали женский крик, просивший о помощи. Недолго думая, подростки побежали в направлении крика. Около одного из гаражей они увидели лежащих на земле людей. Алексей поинтересовался, в чем дело, но не получил внятного ответа. Тогда подростки обездвижили мужчину, которым оказался трижды судимый Василий П., и вызвали милицию. Выехавший по звонку наряд милиции задержал преступника. Василию П. будет предъявлено обвинение в попытке изнасилования. Руководством Областного управления внутренних дел родителям подростков направлены благодарственные письма».

Прочитав инфу, я почесала в затылке. Больше всего меня порадовало словечко «обездвижили». Политкорректное такое словечко…

— Срочно в номер интервью с этими героями! — засуетился редактор. — Мы должны писать о таких ярких случаях!

Я хмыкнула. Конечно, надо звонить следователю прокуратуры, от которого пошла информация. Хотя… Что-то щелкнуло в голове. Я пишу не только криминальные репортажи, но и спортивные. И фамилия Сагандалиев где-то мне недавно попадалась. Полазив по архивам, нашла: «Спартакиада стран Азиатско-Тихоокеанского региона. Лучшие результаты показали наши борцы…» Ага! Вот: «Серебряная медаль — Урман Сагандалиев (рост 200 см, вес 104 кг, воспитанник ДЮСШ-3, греко-римская борьба)». Правда, здесь — Урман, а не Юрий. Хотя все возможно. Я полезла в более старые архивы. Информация четырехлетней давности: «Среди мальчиков 1992 года рождения первым был Юрий Сагандалиев (ДЮСШ-3)».

Впрочем, чего гадать, в третьей спортшколе у меня есть хорошие приятели. Проще договориться об интервью с мальчишкой, если придет не какая-то чужая тетя, а знакомая тренера.

Одного звонка оказалось достаточно, чтобы разрешить тайну имени:

— Да его все Юркой зовут, вот менты, видать, так и записали, — хохотнул Олег Васин, один из тренеров спортшколы. — Не уркой же пацана звать…

Правда, когда я заговорила по поводу интервью, Олег напрягся:

— Испортите вы мне парня! Эта, пострадавшая… Тоже кругами ходит. В выходные потащила Леху с Юркой в ночной клуб. Фифа-красавица! А у них режим!

— Олежек, где я и где ночные клубы?

— Ладно, приезжай к половине второго, у нас как раз разминка, пусть они с тобой попотеют.

Во всех спорткомлексах стоит неистребимый запах пота, пыли и пластика. Запах моего детства… До сих пор, стоит мне вдохнуть этот воздух, пальцы сразу чувствуют жесткий дерматин, которым покрыты маты. И не только пальцы. Если проехаться по расползающемуся шву лицом, надолго остается красный рубец…

Стоило мне зайти в зал к борцам, Олег помахал рукой:

— В тренерскую!

Понятно. Я не разулась, повертела перед вахтером журналистским удостоверением и потопала.

Смущенные герои появились в закутке тренерской через пару секунд. Одного взгляда на этих парней было достаточно, чтобы не задавать тот вопрос, которого требовал от меня редактор: «Как вы не испугались пойти ночью на крик?» Сомневаюсь, что эти «подростки» вообще чего-то бояться. Алексей — невысокий улыбчивый крепыш с ехидными глазами. Урман… Хм… В любом старом фильме о татаро-монгольском нашествии обязательно есть такой батур-богатырь, на пару голов возвышающийся над всем войском. Если бы такой фильм снимался сегодня, то Урман вполне сгодился бы на роль степного батура. Габариты племенного быка и полудетское смущенное лицо. Посверкивает любопытно узкими карими глазами, пытается держаться за спиной старшего — Алексея.

«А ведь это степное чудище еще растет! — подумала я. — Что это будет, когда ему исполнится двадцать пять, ведь раньше супер-тяжи в полную силу не входят?»

Так что о страхе спрашивать… Даже не смешно. А вот еще один моментик после ругани тренера по поводу режима меня очень интересовал:

— Ребята, скажите честно, что вы делали в гаражах посреди ночи?

— Гуляли! — хором ответили борцы.

— Ага. Милиционеры вам, конечно, поверили… Но я — нет. Нашли место для прогулок! Вам в двенадцатом часу уже в постелях надо быть, иначе на следующий день от тренеров получите по полной программе!

Урман опустил глаза, Лешка почесал подбородок:

— Вы все равно не поверите.

— Может, поверю.

— Ладно… Только не смейтесь, хорошо? Это Чип во всем виноват.

— Какой Чип?

— Собака, — пожал плечами Лешка. — В гаражах живет.

— Кобель, — зачем-то уточнил Урман. — Он у гаражных псов — вожак.

Действительно, в эту историю было бы сложно поверить. Хотя на первый взгляд все банально. Возвращались два спортсмена с вечерней тренировки. С транспортом не повезло, поэтому припозднились, до своей остановки добрались только в начале двенадцатого. Живут в соседних домах, так что и с остановки пошли вместе. Идут, о том, о сем болтают… Ну, о чем могут болтать парни? Впрочем, это не важно. И вот у угла дома, в котором Леха живет, выскакивает им навстречу знакомый пес.

Свору собак, живущих в гаражах, и владельцы машин подкармливают, и жители соседних домов. Автомобилистам от псов польза — те что-то вроде дополнительной сигнализации. Пацанам ничейные собаки — приятели по играм…

Так что Чипа и Лешка, и Юрка прекрасно знали. Юрка несколько лет назад хотел его домой взять, только бабушка не разрешила.

Обычно Чип радостно бежал навстречу пацанам, надеясь на подачку. Но тут с псом творилось что-то странное. Он крутился, скулил и словно требовал, чтобы ребята шли за ним. Лешка с Юркой переглянулись — и пошли за собакой. Чип — умный пес, вдруг и правда в гаражах кому-то помощь нужна…

— И вот — правда оказалось… У Лерки, оказывается, отец ей, когда машину подарил, и гараж купил в «Союзе», — закончил Алексей.

— Лерка — эта девушка, которую вы спасли?

— Да. Она на филфаке учится, на пятом курсе. Хорошая девушка, образованная, почти отличница, — мечтательно сказал Урман.

Я усмехнулась про себя. Пятый курс — минимум двадцать два года. В молодости разница в пять-шесть лет значит слишком много, чтобы эти красавцы могли мечтать о чем-нибудь более серьезном, чем об отношении, как к младшим братишкам. Хотя… Все в этом мире бывает.

— Ну и чего странного? — спросила я. — Эта ваша Лера тоже, небось, собак подкармливает. А умный пес сообразил, что надо помощь позвать.

— Понимаете, — Алексей на минуту задумался. — Изнасилование — это для милиции. Лерка нам рассказала, что ее отцу давно угрожали. Он у нее бизнесом занимается, где-то на кого-то загрубил. И этот урод — тоже вроде как предупреждал… Лерка машину поставила, гараж заперла — и он тут как раз выскочил из какой-то щели, словно специально ее ждал. Говорит: «Твоего батьку предупреждали? Не понял? Передай ему, чтобы посговорчивее был…» Она его послала, а он ее сразу — с ног сшиб и бить стал… Только очень недолго, мы уже подошли.

— И что?

— Да то, что от угла до леркиного гаража идти минуты три… Ну не успел бы Чип до нас добежать, если бы побежал, когда они уже драться стали. Получается, он нас ждал, словно заранее все знал…

— Дд говорит, что так бывает, если Хранитель вмешивается, — вдруг добавил Урман.

— Какой Хранитель? — удивилась я.

— У каждого человека есть Хранитель. Так дед говорит. Если найдешь своего Хранителя, то он тебе помогать станет.

— Бывает, — кивнула я головой.

А что мне оставалось? В Интернете я нарыла немного информации об Урмане Сагандалиеве. Родители — врачи, отец — бурят, мать — казашка. Заканчивали вместе Красноярский мединститут, потом их почему-то пригласили к нам в экспериментальную клинику. А по запросу «Сагандалиев» вылезла информация о бурятских профессорах-этнографах…

— Ну вот мы с Юркой и решили никому ничего не рассказывать, — закончил Алексей. — И вы не пишите. Гуляли мы — и все. Погода хорошая, имеем право воздухом подышать!

Я усмехнулась:

— Ладно, парни! Вы — молодцы. Не буду я про Чипа писать. Давайте лучше скажите для всех, почему надо вмешиваться, если что-то такое, вроде как вы, видите.

— А что? Пусть все спортом занимаются, тогда всяких хулиганов не нужно бояться, — радостно кивнул Алексей. — Это сказать надо? Кстати, напишите еще, что у нас школа скоро статус «олимпийского резерва» получит. Знаете, что это значит?

— Конечно, — кивнула я. — Да, а телефон Леры не дадите?

Дело о свихнувшихся кубиках

Узнать фамилию девушки оказалось делом трех минут и одного звонка в прокуратуру. Разговор с Лерой я оставила на потом, а пока рыла все, что известно об ее отце. В принципе, с помощью обычного «поисковика» почти о каждом можно что-то узнать. Ну, если, конечно, этот «каждый» — не скотник на ферме где-нибудь в Нижних Пикулях, куда еще сеть не добралась. Говорят, сейчас судебные исполнители сидят на «Одноклассниках» и «В контакте» и пачкам ловят там алиментщиков. Ну, а уж если человек и не скрывается, и достаточно известен в своей среде…

В-общем, через полчаса у меня была общая информация о бизнесе отца Леры, Михаила Ерошкина.

Строительная фирма. Называется «Жилстрой» — осколок одного из старых трестов. Два дома фирма сдала в прошлом году, два с великими муками доделывает сейчас, в кризис. Была рейдерская атака, некие шустрые ребята пытались «Жилстрой» обанкротить, но Ерошкин отбился, прикрылся областной администрацией и программой предоставления жилья военным пенсионерам… В-общем, фирма как фирма, одна из двух десятков, которые потихоньку начали что-то строить лет пять назад и сейчас без кредитов мучительно выживают. Ничего необычного.

Я пожала плечами.

Позвонила Лере.

Хороший у девушки голосок, приятный. Кстати, имя «Валерия Ерошкина» мне несколько раз попалось на сайте университета и — что интересно — в новостях культуры. Девочка балуется стихами, выпустила уже два сборника. В том, что выпустила, ничего удивительного. Начинающие поэты у нас публикуются только за свой счет, что с таким папой не проблема. Или — в коллективных альманахах. Кстати, в университетском альманахе ее стихи тоже есть… Ничего особенного, но с душой: про осень, про желтые листья, про ожидание любви… А один из персональных сборничков Леры номинировался на областную молодежную премию, но получил только поощрительный приз.

— Вы будете писать о мальчиках, которые мне помогли? — пропела девушка в телефонную трубку. — Это очень хорошо, милые ребята, поблагодарите их от моего имени!

Мдя… Такое впечатление, что на девушку никто не нападал, никаких «ушибов мягких тканей» у нее на лице медики не фиксировали. Спокойна, как танк. Вот она, нынешняя молодежь! Тоже мне поэтесса — любая дамочка после таких приключений должна в истерике биться, а эта холодна, как английская королева. Хотя, может, так и надо?

Мы обменялись любезностями, и я прервала звонок.

Ничего не понятно. Кого защищал Хранитель?

Конечно, бурятские мифы — не совсем то, чем можно объяснить странности нашего города. Но слово вроде правильное…

От нечего делать я стала крутить в руках коробочку с «дайсами» для настольных игр.

Кто когда-нибудь играл в AD& D, тот поймет сразу, остальным попытаюсь объяснить. Есть такая игра — AD& D. Там для определения удачности каждого действия надо бросать кубики. Раньше мы пользовались именно кубиками-шестигранниками с нарисованными на них точками. «Дэ-шестыми», как их игроки зовут. А потом в магазинах стали продаваться наборы — не только кубы, но и четырехгранные пирамиды, октаэдры, и еще пяток разных фигурок, геометрические названия которых я не знаю. Впрочем, по-научному их некто и не зовет. «Дэ-шестой», «дэ-восьмой», «дэ-двадцатый»…

Один мой хороший приятель — владелец киоска, в котором продаются диски с компьютерными играми, журналы типа «Игромании» и всякая мелочь для «настолок». Однажды он, помня, что я увлекаюсь AD& D, подарил мне набор «дайсов». Поиграть после этого толком не удавалось, не хватает времени. Но крутить кубики в руках мне нравится. Полупрозрачные, они сделаны из пластмассы, с виду похожей на лунный камень. Такие же периливчато-радужные внутри. Но — теплые. Приятно держать в ладони…

Я достала из коробочки самый привычный, «дэ-шестой» «дайс» и машинально бросила его на коврик для мыши. Кубик покачался на ребре и лег шестеркой кверху. Я улыбнулась: шестерка — это всегда хорошо, это символ удачи. Значит, что-то в этом деле о собаке-Хранителе есть такое, чего я не вижу, но что очень важно.

Я снова бросила кубик — и он снова лег шестеркой кверху.

Захотелось почесать в затылке.

«Дайсы» — символ случайности. Простейшие генераторы случайных чисел, придуманные человечеством. Атрибут великого и всемогущего короля Рэндома…

Я снова кинула кубик, и снова он выдал шестерку.

Это уже начинало выходить за рамки нормальной статистики. Когда в AD& D у кого-то три раза подряд выпадает шестерка, ему дают другой кубик — а вдруг игрок мухлюет?

Я внимательно осмотрела «дэ-шестой». Может, и впрямь от долгого лежания в коробочке у него что-то откололось и сместился центр тяжести? Да нет, нормальный кубик, как новенький…

И я стала кидать «дайс»… Шестерка выпала семнадцать раз подряд. Только после этого кубик успокоился и начал выдавать случайные числа — пять, два, четыре, снова два…

Семнадцать шестерок не лезло ни в какие законы статистики. Конечно, говорят, что, если посадить бессмертную обезьяну за вечную пишущую машинку, то в конце концов она напечатает «Войну и мир». Никакие законы физики не мешают неграмотной обезьяне нажимать на клавиши именно в том порядке, чтобы получились буквы великого текста. Но вот сколько времени на это понадобиться?

Вероятность выпадения семнадцати шестерок подряд чуть больше, чем вероятность написания обезьяной гениального романа. Но тоже выражается такими числами, названий для которых я не знаю. Нано… чего-то-там…

Несколько минут я тупо смотрела на свихнувшийся «дайс», пытаясь сообразить, что же я упустила?

Хранитель… Лера Ерошкина… Может, она пригодится каким-то таинственным силам в будущем? Кем станет эта обеспеченная и ни в чем не нуждающаяся девушка? Если бы она училась на экономическом или на юридическом, то было бы понятно: девочку нацеливают на помощь в бизнесе. А филфак — это рассадник невест. Половина факультета — девицы, которые твердо знают, что не проработают в своей жизни ни одного дня. Получат диплом, «сочетаются браком» с сыном таких же обеспеченных родителей и будут сидеть дома, воспитывая детей. «Обычное женское счастье», как говорится…

Вот и эта Лерочка… Вроде — творческая натура, но стихи ее, по большому счету, весьма стандартны. Может, лет через пять-десять начнет от скуки сочинять юмористическую фэнтезятину, может, даже опубликуется…

Хотя… кто знает? Нестандартных случаев в мире множество. Но что-то мне подсказывало, что девушка — не главный персонаж в истории о Хранителе.

Я снова вывела на экран всю информацию о фирме «Жилстрой», принадлежащей Михаилу Ерошкину. Стоп! Адрес одного из сданных домов показался смутно знакомым. Точно! Именно там, в переделанном в мансарду чердаке, и находятся художественные мастерские!

Пришлось снова звонить адвокатше — Ирине Борисовне. Хорошо, что после встречи с Властовым мы стали почти подружками. Общее обещание обязывает…

— Ирина, простите, такой дурацкий вопрос… Это не для печати. Скажите, если не секрет, как вам удалось выбить помещения под мастерские в новом доме?

Она рассмеялась в трубку:

— Люди — существа жадные. Если им даешь возможность сэкономить, да еще «спасибо» за это получить, благодетелями стать…

Оказывается, дом строился частично на средства пайщиков. Поэтому кондоминиум там создали раньше, чем началась сдача в эксплуатацию. Будущие жильцы ревниво присматривали за строителями, а порой, когда надо, и помогали, чем могли. Единственное, чем все были недовольны, это проектом. Почему-то «Жилстрой» выбрал для Сибири вариант десятиэтажной «свечки» с зимним садом на чердаке. Конечно, снаружи наклонная стеклянная стена вместо части крыши смотрится красиво. Но оранжереи над головой оказались никому нафиг не нужны. Строители предлагали будущим жильцам верхнего этажа немного доплатить и переделать квартиры в двухуровневые. Но никто не согласился. Коммерческого интереса «одиннадцатый этаж» тоже не представлял. Устроить там магазин или ресторан — посетители будут на общем лифте ездить, а это — обязательно скандал…

— Ну, я и предложила «Жилстрою» оборудовать чердак под мастерские и передать его в муниципальную собственность, ну, как положено по закону — часть вводимых площадей идет муниципалитету… И фирме экономия, и жильцы себя вроде как меценатами чувствуют…

— Ловко! — согласилась я. — А что, правда, меценатами чувствуют?

— Еще бы! Там же мастерская не только у Властова. Есть пара преподавателей из института, они своим студентам калымы подкидывают — эксклюзивный дизайн квартир и вообще интерьера. Мы на лифте ехали, поэтому ты не видела: они там межэтажные площадки за сущие копейки так отделали, что жильцы теперь знакомых на экскурсии водят.

Хм… Вот и сложились две истории… Хотя главное не понятно: в чем связь Властова с Хранителем? И вообще: что это такое: Хранитель? Слово для него придумано, а вот есть он или нет его… Или это только мои фантазии, в все эти истории — чистая случайность?

Я взглянула на коробочку с «дайсами». Ага! Случайность! Так я и поверила!

2009

Глаза пустоты

«Хочу исчезнуть!» — говорю я и закрываю глаза.

Конечно, на самом деле я не собираюсь никуда исчезать. Незачем. Да и муж удивится: одежда на месте, а меня нет. Подумает, что меня понесло гулять посреди ночи абсолютно голышом, даже без сотового телефона.

Так что физически исчезать я не собираюсь. Просто кодовая фраза такая, придуманная еще в те времена, когда мне действительно иногда хотелось перестать быть.

С переусталости, когда в голове ошпаренными тараканами носятся мелкие дневные мысли, порой бывает трудно уснуть. Но стоит сказать: «Хочу исчезнуть!» — и я взлетаю. Мысли исчезают, словно их и не было. Остаются одни ощущения.

«Хочу исчезнуть» — и я парю в пространстве. И не важно, чем оно наполнено. Естественно, сквозь бетон проплывать труднее, чем сквозь воздух или, скажем, оконное стекло. Но над нами — восемь бетонных коробок верхних этажей. Сквозь каждое перекрытие приходится протискивать, как через смолу. Даже кажется, что, когда я выскальзываю из пола в спальне соседей сверху, раздается едва слышный «чмок».

В каждой квартире — свои ощущения, своя мелодия. Хотя везде душно и как-то пакостно. Хорошо еще, что по ночам люди спят. Как-то меня угораздило оказаться то ли на четвертом, то ли на пятом этаже в тот момент, когда супруги обсуждали закончившуюся вечеринку. Надо было видеть, с какой скоростью мне пришлось выпрыгивать в окно. Хотя… Да… Вряд ли кто-нибудь видит меня во время моих путешествий.

И еще — до сих пор не могу понять, почему я никогда не отправляюсь на улицу сразу, как только начинаю парить. Загадка для меня самой. Может, до сих пор надеюсь, что эти мои ночные полеты можно приспособить для чего-нибудь полезного. Например, для диагностики болезней.

Над домашними-то я постоянно кружу, только вот ничего нового узнать не удается. Я и так знаю, что у мужа с печенью проблемы. Еще бы не знать: весь вечер ныл… А нечего было у Борьки на дне рождения устраивать турнир на пиве… Типа, кто больше осилит…

Но знаете, что самое забавное? Я весь вечер на него злилась, а сейчас мне его печенка совершенно безразлична. Заживет, куда денется…

А вот на улицу уже пора выбираться. На седьмом этаже старушка живет, у нее окно такое — свободное. Моет она его часто, что ли? Но именно в это окно мне всегда хочется вылететь.

На улице хорошо. Морозно и ясно. Облетевшие тополя — черными провалами, серебристая трава на газонах. Красиво, таинственно. Правда, цвета я не вижу. Цветные сны — признак шизофрении, а я, к сожалению, здорова. Поэтому все вокруг серо-серебристо-сиреневатое. Черные, в серебряной кайме, ямы домов и дорог. Линии электропередач — толстыми мохнатыми жгутами. Всполохи живых — поздние прохожие, кошки возле подвального окна, псы у помойки… Я даже научилась их различать: вон тот уверенно-яркий — черный Шарик, едва мерцающие точки — щенята.

Но свой двор давно уже не интересен. Поднимаюсь выше, парю над городом, облетаю его по кругу. Город — миллионник, а мне достаточно нескольких секунд. Буро-серое месиво кварталов, слюдяная полоса реки, сиреневая дымка над окраинами. Когда-то мне очень хотелось быть городом. У меня это, кажется, даже получилось, несколько лет я жила с ощущением непонятной власти. Все, что зависело от города, всегда складывалось в мою пользу. Автобусы подходили именно тогда, когда нужно, на всех пешеходных переходах передо мной загорался зеленый свет. Но вот уехать из города никак не удавалось. Он словно держал меня, устраивая каверзы каждый раз, когда мне хотелось покинуть его хоть на несколько дней. Пришлось перерасти город, растянуться от истоков реки на юге до самого Ледовитого океана, расползтись по степи, напитываясь запахами шершавых осенних трав…

И сегодня я кружу настолько высоко, что город кажется всего лишь кляксой на выпуклом боку Земли. Одной из многих. Мельком успеваю заметить, как свиваются в напряжении воздушные потоки к западу от города. Будет дождь…

Но гораздо мощнее потоки свечения, рожденного людьми. Забавно: человеческая биомасса тускла и невыразительна, но она рождает что-то, и это что-то опутывает планету блестящей сетью, это что-то плещется реками, кружит, вьется, мечется…

Однако сегодня мне не до людей. Я уже кружила в водоворотах чужой мечты, выхватывая из них отрывочные картинки, куски, фрагменты. Сегодня я хочу подальше от плотных земных потоков. Туда, где пустота и звезды, где можно быть беспечной и веселой. Хочу исчезнуть.

Небо превращается в карусель, завораживающую беспрерывным мерцанием, и не поймешь, где верх, где низ. Здесь наконец-то я начинаю видеть цвета: голубой, огненно-алый, золотой. Здесь можно быть беспечной, можно кувыркаться, кричать, что вздумается, петь, хохотать без причины. Зернистое, словно калейдоскоп, пространство, рассыпается миллионами цветных брызг, мечется вьюжными полотнищами, звенит бесконечными струнами, ведущими из никуда в никогда. Постепенно теряется разница между «было» и «будет», между причиной и следствием. Достаточно сосредоточиться — и вот оно, завтра. Или далекое-далекое вчера, пышущие жаром юного Солнца.

Как всегда, вакханалия обрывается внезапно. Вместо карнавального узорчатого мира я оказываюсь в черно-голубой ослепительной пустоте. Здесь невыносимо холодно, здесь нечем дышать и нечем плакать. Здесь нет ничего, кроме безмерного, всепоглощающего одиночества.

Здесь для меня — точка. Меня еще хватает, чтобы выдержать взгляд пустоты, но стать ею я еще не могу. Каждый раз мы присматриваемся друг к другу, словно два борца после первого гонга. Каждый раз…

Когда-нибудь я стану пустотой, выморожу себе сердце космическим холодом, и тогда оно научится по-настоящему любить и жалеть. А пока меня хватает лишь на несколько мгновений.

А потом — вниз-вниз-вниз…

Муж после полуночи смотрел какой-то дурацкий американский боевик, и теперь бродит, сшибая стулья, в потемках по спальне, не решаясь зажечь свет.

— Включи ночник, — говорю я. — И, пожалуйста, переложи свои штаны с моей подушки на стул. Он — дальше.

— Счас, — говорит он и щелкает выключателем.

Свет режет глаза. Теперь неплохо бы глотнуть чаю с конфеткой — после встреч с пустотой почему-то страшно хочется жрать. Я поднимаюсь и выхожу из спальни, бросив по дороге:

— Завтра оденься потеплее, будет дождь.

— Знаю, — отвечает муж, — в новостях передавали: идет циклон.

— Угу, — соглашаюсь я. — Циклон.

2006

Уличный кот, живущий последний раз

В городской телефонной сети жили короткие замыкания. Не верите? Как хотите. Конечно, это были не те воняющие горелой изоляцией недоразумения, которые усталые электрики поминают русским нелитературным. Нет-нет. Они лишь назывались так, потому что надо же как-то их было назвать.

Одни считали их еще непознанным явлением природы, другие — душами умерших фидошников. Третьи, самые романитичные, — гостями из параллельных пространств. Но сути это не меняет. Короткие замыкания были. Факт, с которым нельзя не согласиться.

Жили они, несмотря на то, что назывались короткими, чрезвычайно долго. Можно сказать бесконечно. То есть во времени их жизнь была совсем даже не короткой, а весьма длинной. А вот в пространстве они были очень маленькими. Просто никакими. Как точка, у которой не ни высоты, ни длины, ни ширины. В прочем, отсутствие столь важных качеств не мешало им чувствовать себя превосходно и быть живыми и веселыми, как апельсиновый сок.

Мало того, с каждым годом замыканий становилось все больше. А как вы думаете, почему с наступлением информационной эпохи исчезли знаменитые привидения? Думаете, развеялись, как дым? Как бы не так!

Если бы они продолжали обитать только в телефонной сети, то, скорее всего, возникла бы проблема перенаселения. Но наши отважные маленькие герои освоили всевозможную бытовую технику. Которой, к счастью, тоже становилось все больше и больше.

Любая вещь, отмеченная присутствием короткого замыкания, начинала вести себя не совсем так, как ей положено. Пораженные холодильники, например, дрожали мелкой дрожью и выли, как турбореактивные самолеты. А телевизоры! Бедная, бедная электроника! Ну не виноваты сделавшие ее трудолюбивые корейцы, что в русских новостях передают то, от чего короткие замыкания возбуждаются и становятся агрессивными! В результате даже самый качественный кинескоп покрывается буро-зелеными пятнами и в конце концов отказывается работать…

— А при чем тут кот? — Спросите вы. — При чем тут уличный кот, одноухая помойная тварь, украшенный многочисленными шрамами ветеран боев с бродячими собаками? При чем это жуткое создание, при появлении которого все самцы из племени кошачьих благоразумно прячутся по темным углам, а дамочки, наоборот, стараются пройтись рядышком, кокетливо подергивая хвостиками? Вы же сами не раз видели, как идет такая кошечка через двор: лапки ставит аккуратненько, брезгливо перешагивая даже намек на грязь, головку ушастенькую свою держит так гордо и независимо, словно ничто, происходящее вокруг, ее не касается. Но ведь напряжена девочка, ох как напряжена! Как кабель под током, того и гляди — искры посыпятся.

— При чем тут кот? Пока — ни причем.

Просто в прошлой жизни был он «Мяуторолой».

По-настоящему, конечно, телефон назывался «Моторолой». Это был старый заслуженный аппарат, здоровый «кирпич» со съемной антенной и большими, словно на ноутбуке, клавишами. За свою недолгую жизнь он сменил много хозяев. Когда-то им даже гордились. Но век у телефонов короче, чем у хомячков.

— А при чем тут хомячки? — Опять спросите вы.

Ну, хомячки-то тут как раз совсем ни при чем. Даже саблезубые. Рядом с уличным котом нет места ни одному хомячку. Разве что в качестве ужина. Но это совершенно не важно. Важно то, что «Моторолу» в конце концов отдали маленькой девочке по имени Маша. Маша даже еще не училась в школе. А что вы хотите? Скоро мобильников не будет только у грудничков, которые не способны самостоятельно нажимать на клавиши. А Маша была умненькая девочка, очень развитая для своих лет. Она могла позвонить маме и сказать, что все хорошо, и даже Петька из третьего подъезда не ставил ей подножки, а, наоборот, угостил «Орбитом». Родителям-то, по большому счету, ничего другого и не нужно, кроме как знать, что у детей все хорошо…

Но Маша была все-таки маленькой девочкой. Порой она забывала покормить телефон электричеством (а старые «Моторолы» очень прожорливы, есть хотят часто и много). Но как только Маша замечала, что экран ее любимицы погас, она заворачивала аппарат в носовой платок и клала в кроватку, принадлежавшую раньше Барби. Шнур от зарядки походил на капельницу, а «Мяуторола» — на тяжелобольного. Маша сидела рядом и приговаривала: «Ну миленькая, ну хорошенькая, ну потерпи маленечко»…

Конечно, при таком обращении телефонный аппарат не мог оставаться прежней пластмассовой пустышкой. Однажды в «Мяуторолу» вселилась неприкаянная душа. Может быть, бывший ее владелец никогда не слышал ласковых слов, и душе очень захотелось, что бы хоть кто-то называл ее «миленькой» и «хорошенькой»… Кто знает? Короткие замыкания — загадочное явление.

— Но как? Каков механизм вселения души? — Поинтересуетесь вы.

Все просто. Стоит включить любой электроприбор в сеть, как сразу же появляется вероятность проникновения в него короткого замыкания. Да что электроприборы! Бывает, сидит обычный человек, разговаривает по телефону. А короткое замыкание прямым ходом из динамика — ему в мозг. И замыкает там. Что? Ну, в мозгах всегда есть что замкнуть. И вот перед вами уже не просто человек, а тот, про кого можно написать рассказ. Или историю болезни. Потому как при наличии короткого замыкания в голове никто не остается простым и обычным.

Но все когда-нибудь заканчивается. Маша пошла в школу, и к 1 сентября ей подарили новый телефон. Детские привязанности непрочны, поэтому старый аппарат девочка забросила в ящик стола, где он валялся вместе со сломанными ручками и другой канцелярской дребеденью. И «Мяуторола» умерла. Совсем. Потому что последнее время существование изношенной никелевой батареи поддерживалось только благодаря наличию бессмертной души.

Сложно сказать, как из квартиры в новой «элитке» короткое замыкание переместилось в подвал разваливающейся «хрущебы» на рабочей окраине. Вы, наверное, не раз видели такие дома. Подъездные двери давно выломаны. На лестницах воняет кошками и бомжами. Да и официальные обитатели «хрущеб», имеющие постоянную прописку, внешне порой мало отличаются от бомжей. В таких домах в любое время дня и ночи можно купить самогон или «ханку», а глупая малышня копается в песочницах не сотовыми телефонами, а найденными тут же пустыми шприцами.

В тот самый миг, когда Маша на перемене с гордостью достала новый мобильник и позвонила маме, чтобы сообщить, что получила пятерку по арифметике, один из обитавших в подвале «хрущебы» котят ощутил внутри себя непонятные изменения. Какое-то смутное беспокойство, странное желание выползти из уютной коробки, в которой родился. Какие бы опасности ни угрожали ему в большом мире…

Естественно, судьба существа, наделенного неприкаянной душой, не могла быть обычной. Даже если это существо — не человек, а всего лишь котенок. Иначе откуда взялся бы кот Мебиуса, гуляющий сам по себе. Как ему удается так извернуться, не знает никто. Но факт есть факт — гуляет. Или — кот Шредингера, который уже многие годы подряд подыхает в черном ящике, приводя в недоумение все новые поколения ученых.

— Ну, а что же тот самый уличный кот? — Спросите вы.

Да ничего. Жив пока. Если бы звери умели складывать саги, то жизнь этого кота, полная кровопролитных сражений и романтических влюбленностей, была бы не менее громкой, чем история, например, Зигфрида. Или короля Артура.

И если вы встретите его однажды — киньте ему кусок колбасы. Честное слово, он достоин этой малости.

Подранки

За окном цвел каштан. Ветер с моря качал ветви, белые кисти, которые почему-то называют «свечами», стучали в решетку за давно не мытым стеклом.

Тут, в Мариуполе, много каштанов. Они везде — в парках, на улицах, во дворах. Дома разрушены, а деревья цветут, как ни в чем не бывало. Даже если ствол расколот, половина кроны — в щепки. Но наступила весна, и распустились эти самые «свечи».

А в Челябинске каштанов почти нет. Поговаривали, что посадили где-то. И вроде бы не вымерзли. И вроде бы зацвели. Об этом на всех городских сайтах писали. Но сам Сергей ни разу не видел. Не получалось. То одно, то другое… может, в этом году сложится?

Надо собираться, но Сергей сидел, уставившись в окно и представляя, как приедет и вместе с сыном пойдет гулять в парк. Только сначала нужно полазить по интернету и выяснить, где они, эти каштаны, растут. Ведь писали же, и не раз! Интересно, они в Челябинске уже распустились или еще слишком холодно?

Стряхнув оцепенение и сложив последние бумаги, Сергей неожиданно для самого себя сказал дереву: «Передам от тебя привет твоим уральским братьям!» Конечно, глупо разговаривать со всякой флорой, но настроение такое… через четыре дня он будет дома. Конечно, если все сложится…

***

Сложилось, но не все.

Руководитель группы Потапов отловил старшего следователя в коридоре:

— Ну-ка, капитан, зайди ко мне!

— Зачем? У меня все подписано!

— Зайди-зайди!

В кабинете Потапов намеренно медленно обошел стол, не торопясь, сел и достал из верхнего ящика тонкую папку:

— Знаешь, капитан, кого я больше всего ненавижу?

Сергей молчал, дожидаясь, когда начальник закончит театр и перейдет к делу.

— Я ненавижу учителок, — продолжил Потапов. — Потому что они могут достать всех. Даже генерала. Так что завтра в отпуск ты не пойдешь. Поедешь в командировку.

— Куда? — не выдержал Сергей. — У меня на завтра билет из Ростова! Я уже заплатил!

Потапов выдержал театральную паузу и улыбнулся:

— Поедешь в командировку в Челябинск. На неделю. Потом — в отпуск. На работу — на неделю позже. Читай!

Потапов толкнул папку, она скользнула по столу к следователю. Тот открыл, пролистал несколько страниц:

— Ну, труп женщины в болоте. Пулевое ранение головы. А при чем тут Челябинск?

Потапову надоело ломать комедию. Он расхохотался:

— Ты же из Челябинска?

— Так точно.

— Приедешь домой и возьмешь у предположительной дочки погибшей биоматериалы для анализа. Проследишь, чтобы в вашей лаборатории все сделали быстро и послали сюда. Опросишь девочку, ну, когда видела мать последний раз, что предшествовало исчезновению. И про документы на дом. И все — можешь гулять.

— А в чем дело-то? Ну, неопознанный труп — мало ли их? Или опознанный? Так можно же официальным запросом?

— Опознанный предположительно, по одежде и часам. Но завучиха той школы, где училась дочь, поставила всех на уши ради защиты имущественных прав сироты.

— В Челябинске?

— В Урзуфе. Труп в Урзуфе. Дом тоже в Урзуфе. А девочка в Челябинске. Ты что тупишь?

— И что?

— А того, что там еще какая-то наследница образовалась. Вроде как тетка девчонки из Челябинска. Претендует на дом. Тетка в Германии, лет десять уже. А сейчас прискакал юрист. Пытается добиться вступления в наследство этой тетки, которая в Германии. Там вполне себе недвижимость, по хорошим временам лимонов на надцать.

— В Германии?

— В Урзуфе! Ты чем слушаешь? Собственность — в Урзуфе, участок почти на берегу, посадки, жилой дом, два гостевых домика… Причем ничего особо не размародерено, соседи присматривают. Вроде как владелицей недвиги была бабка той внучки, ну, предположительной дочки трупа, к которой ты поедешь. Бабка умерла по зиме. Так что вроде все чисто — если другая дочь бабки убита раньше той, что в Германии, то все может отойти этой немецкой тетке, а девчонке — шиш, хотя можно побороться. Но учителка откопала где-то нотариуса, который утверждает, что года три назад бабка написала дарственную на ту дочь, которая пропала. Ну, которая предположительный труп… тьфу! Сам с тобой запутался. В общем, опека — прикинь, и тут появилась опека! — вцепилась в это дело и теребит всех.

— Так пусть эта тетка свои биоматериалы и предоставляет, — поморщился Сергей. — Раз ей надо.

Работать в отпуске ему абсолютно не хотелось.

— А она не родная по крови. Дочь от первого мужа первой жены покойного мужа покойной бабки… Поэтому я в дарственную верю. Бабке эта немецкая баба — никто.

Сергей кивнул:

— Жалко, конечно, если девчонка без ничего останется. Но я-то что могу?

— Поговоришь с администрацией детдома. Ну, интерната. Эта учителка… чтоб ее! Она девчонку какими-то хитрыми путями отправила к своей то ли однокурснице, то ли родне к вам в Челябинск. Та — директор интерната… Заговор учителок! А наша опека любит посудиться за собственность сирот. Сам знаешь — если у детдомовского есть недвижимость, то квартира от государства ему не положена…

— Понял, — кивнул Сергей. — Пусть опека с этой теткой и разбирается.

— Или не опека. У девчонки, оказывается, есть отец, и вроде как он с пропавшей матерью не в разводе. Вроде как в России. Так что если дарственная была, то и он наследник. В розыск уже подали, будут результаты — скину тебе. Хотя, если честно, это вообще не наше дело. Если бы не эта учителка…

— И ты думаешь, я все это за неделю успею?

— Зато дома, у жены под боком, — Потапов состроил гримасу, которая, по его мнению, должна была обозначать исключительную соблазнительность предложения, от которого нельзя отказать.

***

В поезде Сергей прочитал все документы из тонкой папочки. Осмотр места обнаружения тела, самого тела… все — копии. Видимо, кто-то уже копает на месте. Ничего примечательного. Причина смерти — пулевое ранение головы. Предположительное время смерти — конец февраля — начало марта прошлого года. Тело найдено в зарослях камышей на берегу реки Зеленая в границах населенного пункта Урзуф. Найдено при подготовке к проведению дорожно-строительных работ… план места обнаружения тела с привязкой к схеме населенного пункта…

Сергей засунул папку под подушку, лег на спину и закрыл глаза. Верхняя полка в плацкарте — кусок личного пространства. Более личного, чем даже персональный кабинет, куда в любой момент может кто-нибудь ворваться. И в кабинете не полежишь, вытянувшись, ощущая на лице струю воздуха из кондиционера.

Какая-то чушь получается. «Труп найден при проведении подготовки к дорожно-строительным работам на берегу реки Зеленая». Сергей за зиму не раз бывал в Урзуфе. Там была база полка «Азов», и вокруг нее случалось… всякое. Всплыло несколько убийств, относящихся еще к «украинскому» периоду, еще до начала СВО. Поэтому пришлось мотаться по побережью, даже туда, где не было боев.

Вспомнилась отвратительная, в хлам разбитая дорога до поселка. Да, боевых действий там не было, но Украина плевать хотела на то, как нищеброды, которым не по карману Турция или Египет, добираются до курорта. Теперь, похоже, стали строить дорогу.

И действительно там было что-то вроде речки. Точнее, какое-то длинное камышовое болото, которое местные почему-то считали речкой. Но это болото ближе, чем на сотню метров, к дороге не подходит. Какого лешего работяг понесло в камыши? Впрочем, это не важно. Или важно? Если тело далеко от дороги, то его специально туда тащили… Или баба эта погибшая зачем-то шарилась по задворкам? Ее-то зачем туда понесло? Кто стрелял и зачем? Российских солдат там в феврале почти не было… ни боев не было, ничего…

Впрочем, пусть разбирается тот, кто сейчас остался работать с делом в Мариуполе.

Сергей вытащил папку и принялся снова листать показания завуча урзуфской школы. Дескать, жили в поселке три женщины: бабка по фамилии Мирошниченко, ее дочь и внучка по фамилии Налбатовы. Та дочь, которая не дочь, в девичестве Скобарь, сейчас — фрау Штейнер. Но эту в поселке не видели уже лет десять-пятнадцать, а то и больше. Как школу окончила, так и подалась в заробитчане. Сначала бабка хвастала, что Скобариха родню, хоть и не родня они вовсе, не забывает, деньги шлет. Потом замолчала. Это когда умер дед Мирошниченко.

Так, дед умер в 2012-м. Тогда младшая дочь, Олеся Дмитриевна Мирошниченко, уже вышла замуж и стала Налбатовой. Муж — Григорий Михайлович Налбатов, из того же поселка, но окончил школу раньше, чем Олеся. Учился в Донецке в институте. Инженер-строитель. Несколько лет работал с тестем то в Польше, то в России. Тесть умер, а сам Григорий Михайлович с 2015 года перестал появляться в Урзуфе. Просто уехал на заработки и исчез.

Причем о нем «учителка», как величал свидетельницу Потапов, не говорила ничего. Или не спрашивали? Просто исчез человек — и все.

Остались три женщины. Жили за счет сдачи гостевых домиков курортникам, благо старик и сбежавший Налбатов успели отстроить добротную усадьбу. Плюс, Олеся Дмитриевна работала в магазине, потом пошла посудомойкой на базу полка «Азов». Бабка получала пенсию…

Олеся Дмитриевна исчезла в начале весны 2022-го. Никто на розыск не подавал — не то время было. Старуха умерла ровно через год, уже в 2023-м, чуть-чуть не дожив до конца февраля. Завуч поселковой школы нажала на все доступные ей рычаги и добилась, чтобы сироту отправили в хороший интернат на Урал… Тело предположительно Олеси Дмитриевны Налбатовой нашли в конце апреля. Опознали по приметной куртке.

«Софья Григорьевна Налбатова, 2010 года рождения», — Сергей несколько раз прочитал имя девочки, пытаясь представить, как та выглядит.

Он любил эту игру — представлять людей, о которых ничего не знал. Девочка-подросток из южного курортного поселка. Наверное, шоколадно загорелая, все лето не вылезавшая из воды…

«А ведь скоро лето, — подумал Сергей. — Может, получится съездить с моими на море? Если действительно отпуск продлят, то еще и июль захвачу».

И внезапно заснул, успев лишь автоматически спрятать документы под подушку.

***

Софка ненавидела всех девок в интернате, но больше всего — толстую Валюшу. Валюша была жирная, рыхлая и блеклая, как застиранная простыня. Софка не понимала, как можно жить, если у тебя — редкие волосенки неопределенного мышиного цвета, белесые глазки-пуговки почти без ресниц и задница больше, чем у старой завучихи. И если твоя мамка сделала тебя по пьяни в какой-то занюханной деревне, а потом по пьяни же сгорела в бане, оставив тебя ничего не соображающей полусумасшедшей бабке. А Валюша как-то жила. И бабка эта — кривая, сморщенная старуха, воняющая навозом и чем-то кислым — регулярно приезжала в интернат. Все добивалась в опеке, чтобы Валюше разрешили жить с ней, привозила дурацкие гостинцы…

К Софке не приезжал никто. А кому приезжать?

Папка сбежал из Украины еще в 2015-м. Поехал за заработки и нашел себе какую-то шлюху-москальку. Так мамка говорила. Такого мужика любая готова приветить. Он — грек из Сартаны, их семья переехала в Урзуф еще до того, как мамка родилась, но все равно их сартановскими звали. Папка — высокий, красивый. И руки у него золотые. В половине домов в Урзуфе — его ремонты. Нарасхват был. Чего не хватало? Захотел больших денег? Уехал — и прости-прощай. Даже деньги не слал. Так мамка говорила, дескать, гад, совсем забыл, жил бы в Украине — по судам бы затаскала, а в московии — не дотянуться… Знал, куда бежать, гад!

Но Софка в тайне от матери продолжала любить отца. Хотя бы за то, что лицом в него — такая же черноглазая, с тонким греческим профилем, волосы опять же у нее отцовские — волнистые, смоляные…

Все мечтала: вот приедет отец, она ему выскажет все обиды, что за годы накопились, все скажет! За все он ей ответит! За слезы, за одиночество, за мамкиных дружков… за дядьку Вовка, что командовал в доме, как в своем, и начал к ней, Софке, клеиться… за все! И за то, что не увез их с мамкой куда-нибудь, хоть в ту же Польшу. В Польше хорошо, там никакой войны нет. И русни там нет.

А мамку убила русня. Это Софка точно знала. Мамка работала на кухне на «дачах Януковича» и ушла с «азовцами» в Мариуполь, и с тех пор о ней ни слуху, ни духу. Если бы сдалась в плен, то сумела бы весточку послать. А так — ни звонка, ни письма.

Тогда, весной 22-го, Софка научилась по-настоящему ненавидеть. Прав был дядька Вовк — русня вся гнилая. И кто с ней водится — гнилой. Пока была жива бабка, ненависть еще куда-то пряталась. С бабкой хоть поплакать вместе можно. Но она умерла, когда вроде бы жизнь начала налаживаться. Пенсии платить стали. Болела-то бабка и раньше, мамка даже уезжать не хотела, как старую да малую бросать? Но все же решилась — и прогадала. Где ее кости теперь, в каких подвалах?

И Софка начала ненавидеть. И стала совсем взрослой.

А быть взрослой — это значит не спорить с другими взрослыми. Слушать, что говорят, понимать свою выгоду. Взрослые порой тоже бывают полезны…

Взять ту же историю с домом. Кроме мамки, у деда была еще одна как бы дочь — тетка Мира Скобариха. Правда, Скобариха деду была приемная, поэтому фамилию не меняла. Ее Софка почти не помнила. Тетка Мира подалась в заробитчанки, когда Софке еще и пяти лет не исполнилось. Правда, звонила постоянно, рассказывала, что и как. Даже по вацапу звонила, когда видишь того, кто говорит.

Сначала жила в Польше, потом перебралась в Германию. И деньги слала — как же без этого? Как той, что воспитала-вырастила, не помочь? А где у бабки копеечка — там и Софке перепадет.

Последний раз Скобариха звонила уже летом в 22-го, говорила с бабкой. Жаловалась, что в Германии плохо стало. Приехали беженцы, считают, что им все должны. Работать не хотят. Жаловалась, что теперь, как услышат, что она из Украины, сразу в хорошей работе отказывают.

Когда умерла бабка, Софка сама тетке Мире позвонила. Та сказала, что на похороны приехать не сможет и денег сейчас нет. Может, соседи помогут… Но что приедет обязательно, потому что дом теперь ее, будет в наследство вступать. Но Софку не выгонит, разрешит до 18 лет жить.

Соседи и правда помогли. А еще учительница из школы, которую все «москалькой» звали. Тихая такая старуха, не злая, не ругачая. Пока Украина была — по стеночке ходила, всего боялась. Но как русня в поселок пришла, сразу осмелела. Пошла вместе с Софкой в администрацию, выбила помощь. А еще посоветовала ей прибрать документы на дом и мамкин паспорт. А самое главное — дарственную. Бабка-то давно болела, так что, когда ковид начался, в 2020-м, съездила в Мариуполь и сделала дарственную на мамку, бумага эта лежала вместе со всеми документами.

***

Первые дни день в Челябинске Сергей про командировочное задание не думал. Приехал, сделал запрос в интернат с просьбой организовать встречу с Софьей Григорьевной Налбатовой, 2010 года рождения, с целью взятия биоматериалов для ДНК-анализа и проведения опроса по уголовному делу и успокоился. Отсыпался, отмывался. Все казалось, что, сколько ни сиди в ванне, пахнет от него по-прежнему — сладковато-приторно, как от несвежего трупа. Потом понял, что это — глюки, последствия перенесенного на ногах ковида.

В прошлом году, в ноябре приехал он на эксгумацию очередного массового захоронения — старого, еще украинского периода, и понял, что не чувствует запахов. Конечно, тела в подвале пролежали почти два года, но все равно вонь должна быть. Закрытое же помещение. А тут — как отрезало.

«Ты привитой? — отмахнулся Потапов. — Привитой. Температура есть? Нет. Вот и молчи в тряпочку. Ишь, вздумал на больничный свалить! Надень маску и не дыши ни на кого. А вечерком коньячку накати, говорят, он от вирусов полезен».

Почти месяц Сергей радовался тому, как удачно заболел. В начале осени, когда только прибыл в командировку, он пару раз блевал от вони на эксгумациях. Вроде не зеленый новичок, но трупы в Челябинске и трупы в Мариуполе — они очень разные.

В Челябинске Сергей воспринимал тела жертв как мертвых людей. Мертвых, но людей — со своими биографиями и социальными связями. Дело убойного отдела — все эти связи найти, поднять, проанализировать, понять, кому мертвец был настолько лишним, что дошло до убийства. И пахнут трупы в Челябинске почти как люди…

В Мариуполе же это были просто куски чего-то смрадного — гнилое мясо вперемешку с обрывками тряпок. И никакие связи искать не надо, просто кто-то оказался не в том месте не в то время. Или, если про украинский период, чем-то помешал тем, кто привык решать проблемы с помощью пули. Нет человека — нет проблемы. Даже если проблема — собственное плохое настроение…

Сергей вылез из ванны, потряс головой. Пробормотал вслух:

— К черту! Я дома!

Была суббота, жена Танюшка — выходная. Дожидаясь, пока муж второй раз после приезда помоется, собрала праздничный стол — всякая нарезка, мясо по-французски, пицца, пироги — стряпать она умела и любила… Когда успела? Поезд же поздно вечером пришел, не спала, что ли? Хотя — спала, по крайней мере, в кровати ее Сергей помнил — и очень хорошо помнил… Правда, потом он отрубился, а утром проснулся один, так что вполне могла и не спать…

Тут же, на кухне, крутился Пашка, хвастаясь отцовским подарком — новеньким планшетом.

Сергей вышел из ванной в одних трусах — не хотелось никаких прикосновений к распаренному телу.

Танюшка посмотрела осуждающе и вдруг поменялась в лице:

— Что это? Ты… был ранен? Ты ничего не писал про это!

— Так, царапина…

Сергей сам знал, что свежий рубец на спине выглядит жутковато — длинная полоса под лопаткой, от позвоночника почти до левой подмышки. На самом деле ему фантастически повезло — осколок прошел вскользь, рассек кожу и мышцы максимум на сантиметр-полтора в глубину. Словно безопасным лезвием кто «пописал», видел он такие шрамы у блатных.

Конечно, сам дурак. Надо было бронежилет надевать, да Сергей тогда поленился… кто же знал, что они в марте попадут под обстрел так далеко от линии соприкосновения? Но — повезло. Даже в госпиталь ехать не понадобилось, санинструктор в соседней части обработал, налепил каких-то липучек из аптечки — и все. За неделю зажило и даже свербеть перестало. Надо бы было в госпиталь ткнуться, попросить наложить швы, тогда бы края раны не разошлись и рубец не выглядел бы так страшно. Но было лень — не на лице же.

— Царапина это, — повторил Сергей. — Чепуха. У Пашки, когда он ногу гвоздем рассадил, и то глубже было. Я уже и думать забыл.

Танюшка замотала головой:

— Не ври!

— Не вру! — рассмеялся Сергей. — Не бери в голову! Лучше давай сегодня в парк съездим. Ты посмотри — погода-то какая! Пашка, хочешь в парк?

Сын энергично закивал.

Танюшка продолжала подозрительно смотреть на мужа. Потом открыла холодильник, достала непочатую бутылку бренди:

— Давай — за встречу.

Сергей взглянул удивленно. Танюшка спиртное не любила, держали дома одну-две бутылки дорогой выпивки — для гостей. Сергея жена не терпела даже с запахом. После того, как уходили пьющие гости, с которыми нужно было «поддерживать компанию», выгоняла на диван.

— Стоит ли?

— Мне — надо.

— Ну, тогда по граммульке.

***

В парке все было так, как мечтал Сергей в поезде — аттракционы, продавцы воздушных шариков и всяких лакомств, звонко хохочущий Пашка, прижимающийся к отцовскому боку, когда карусель уходила в крутой вираж… Не было только каштанов. Сирень была. Тюльпаны были. А каштанов не было. Поэтому вечером абсолютно счастливый и разомлевший после огромного солнечного дня Сергей полез в интернет гуглить, где они в Челябинске растут. Заодно проверил почту и обнаружил ответ из интерната. Правда, почему-то встречу директор назначила в психоневрологической больнице. В понедельник, в шестнадцать-ноль-ноль…

***

Софка лежала на кровати и ненавидела. Здесь, в больничке, было лучше, чем в интернате. Здесь было спокойно и понятно. Еда-сон-таблетки. Врач разрешил учебники.

Против математики Софка ничего не имела. Против биологии — тоже. География почти не бесила, потому что про моря и реки. Английский ей вообще нравился. Бесили история и литература. Все не так. А в интернате хотели, чтобы она отвечала, как у русни принято. Запомнить можно, но бесило. Софка решила — пусть будет тройка, пусть считают тупой, но она особо стараться не станет. Полистала — и довольно. Зато задачи решала каждый день — помогало отвлечься.

И еще в интернате хотели, чтобы она чем-то интересовалась, в чем-то участвовала. Как будто она обязана стать как все, такой же тупой, как остальные, которые, как нанятые, то плясали под баян, то читали стихи и по-дурацки маршировали. И еще какие-то открытки для орков рисовали — чтобы, дескать, те возвращались живыми. Софка была бы рада, если бы все, кто открытки получит, сразу сдохли. Даже шептала над коробкой, в которую рисунки собрали. Бабка говорила, что Софка — ведьма. Так что, может, получится?

Но чем дальше, тем становилось хуже.

Самое обидное — за толстой Валюшей приехали. За что этой дуре все хорошее? И Андрейка — самый красивый мальчик в классе — с ней за одной партой сидит. И тетка у нее нашлась где-то под Иркутском — прикатила. Бабке Валюшу не отдавали, потому как та старая и больная, а вот тетка, оказывается, не такая пьянь, как сгоревшая мамаша. Софка видела: тетка как тетка. Одета хорошо: пальто модное стеганое, кроссовки на платформе. О таких девчонки дома только мечтали…

Софка подслушала, как Валюшина тетка говорила с директрисой. Дескать, раньше не могла приехать, а тут детей свекрови отвезла и поехала. И мать забрать хочет, и племянницу.

«Вы знаете, что Лидия Водянина незадолго до смерти была лишена родительских прав?»

«Знаю, конечно. Упустили мы ее… Я замуж вышла, уехала. А она мужиков больно любила. Где мужики — там и водка. А я — ни-ни. И Мишка мой не пьет. Живем хорошо, свой дом, хозяйство… вот бумаги… все есть… площадь позволяет, и доход позволяет. Я работаю, Мишка — на контракте, прапорщик, больше двухсот тысяч в месяц платят… Даже если что — я вытяну! Отдайте Валюшу!»

«Ну, это не мне решать, это в опеке… но, думаю, решить можно, тем более — такие характеристики… Орден у вашего мужа опять же…»

Тут до Софки дошло, что дядька у Валюши — натуральный орк. Из тех, зеленых, что с прошлой весны по поселку ходить стали. Софка их избегала, как могла — а что она им сделает? Ненавидела, но пряталась. А вот Валюша — та рядом. Дура тупая. Даже не поняла, зачем ее Софка на лестницу зовет. Потом, правда, поняла, когда кровавой юшкой умылась. Визжала, как свинья. Перепугалась насмерть, вывернулась из захвата — откуда только силы взялись? Толстая, тупая, а жить-то хочет! Заорала в голос и помчалась вниз, в столовую. А Софка глупость сделала — побежала за ней, чтобы добавить. Голова от злости отключилась, что ли? Думала, успеет на лестнице уронить — не получилось. А в столовой уже старшие набежали, скрутили…

***

— У девочки посттравматическое расстройство, очень серьезное, так что вы с ней поаккуратнее. Разговаривать будете в моем присутствии.

Сергей кивнул.

С директором интерната они встретились в холле психоневрологического стационара. Педагог оказалась приятной женщиной лет пятидесяти, чуть полноватой, улыбчивой, но пытающейся выглядеть строгой. Именно такой, каких за глаза называют «учителками».

— Исакова Вера Федоровна, — представилась она, увидев Сергея — единственного в холле мужчину. — Я вам писала позавчера…

— Максимов Сергей Игоревич, — поддерживая официальный тон, ответил следователь. — А почему мы здесь, а не в интернате?

Вот тут директриса и заговорила про болезнь:

— Светочка… Светлана Матвиенко, моя сестра и завуч в прошлой сонечкиной школе… Она писала, что Соня — девочка сложная. Натерпелась, в семье проблемы были. Ее мать… впрочем, вы и сами, наверное, знаете…

— Нет, — покачал головой Сергей.

— Ее мать имела любовника из числа этих украинских террористов, которые в Мариуполе были. Она с ним полтора года жила. А там такие люди… лучше не рассказывать! Светочка стала замечать, что в пятом классе у Сонечки изменилось отношение к мальчикам. Она их словно бояться стала. Так бывает, если девочку домогается взрослый мужчина. Да и по поселку говорили…, но что Светочка могла сделать? А потом — пропажа матери, смерть бабушки. Бабушка у Сонечки на руках умерла. Вы должны понять… это нужно лечить. Девочка замкнутая, у нее бывают приступы немотивированной агрессии. Наш психолог начинал с ней работать, но был срыв… Нет, это — не хроническое, но девочку нужно вывести из критического состояния, пусть даже медикаментозными средствами…

— Я понимаю, — снова кивнул Сергей. — Я постараюсь недолго. Только биоматериал для анализа взять и стандартный опрос.

***

Несмотря на слова директрисы, девочка не показалась следователю какой-то особо запуганной или страдающей. Наоборот — красивая, яркая девчонка, в которой ощущается внутренняя сила. Сейчас — худая и долговязая, но через пару-тройку лет будет беда всем парням. Роскошные смоляные кудри, чернущие злые глаза, взгляд исподлобья, упрямо сжатые губы…

— А шо это я должна анализ сдавать? Зачем? А если не хочу? — неожиданно начала противиться девочка.

— Чтобы установить твою степень родства с покойной Тамарой Степановной Мирошниченко, владелицей дома и участка в поселке Урзуф. Для доказательства твоего права на наследство, — соврал Сергей.

— Никакая бабка не владелица! — девочка выпятила нижнюю губу. — Мамка — владелица! У меня все бумаги есть! Вон у ней в сейфе.

Соня махнула рукой в сторону директора интерната.

Вера Федоровна закивала:

— Да, есть пакет документов, передан на сохранение в канцелярию интерната. Документы о собственности, дарственная на Олесю Дмитриевну Налбатову, причем дом уже переоформлен на ее имя, паспорт Олеси Дмитриевны…

— Да, мамка, когда в Марик уехала, сказала, что дом — мой. Словно чуяла…

— Погоди, — насторожился Сергей. — Когда уехала? Как? Без паспорта?

— Когда-когда, — надулась девочка. — Когда ру… когда ваши еще не пришли. В феврале. С работы ее вызвали, сказали, полк выводят на позиции, будет там работать.

Несмотря на злое выражение лица девочки, Сергей почувствовал, что еще чуть-чуть, и та расплачется. Поэтому постарался сменить тему:

— И все же давай возьмем образец. Так будет проще с документами.

— Ну так…

Пока Сергей возился с боксом для образца ДНК, девчонка вроде успокоилась, и он решил, что может спрашивать дальше:

— Вспомни, пожалуйста, во что твоя мама была одета, когда ты ее последний раз видела.

— В куртку фирменную. Розовую такую, со стразами, — неожиданно, поперек любой логики, улыбнулась Соня. — Дядя Вовк из командировки привез.

И вдруг нахмурилась, словно почувствовав что-то неладное:

— Ее нашли? Значит, пять лет не ждать?

— Какие пять лет? — не понял Сергей.

— Которые, если без вести пропал кто. Мне Светлана Федоровна говорила. Так нашли? В Мариуполе?

— Нет, в Урзуфе, — опустил глаза Сергей.

— Как это?

— А как она без паспорта бы уехала? — вдруг вклинилась в разговор директриса.

— В Урзуфе, — прошептала Соня и вдруг заплакала — тихо, без всхлипываний, просто замолчала, замерла — словно замерзла.

Директриса зыркнула на следователя:

— Уходите! Больше нельзя!

Сергей быстро подхватил коробку с биоматериалами и выскочил за дверь ординаторской, в которой им организовали встречу. Сидящая на посту монументальная медсестра лениво привстала:

— Я провожу.

— Я сам, — Сергею было немного не по себе, не хотелось ни с кем общаться.

— Вас без меня не выпустят.

***

Директрису пришлось дожидаться внизу, в холле. Вера Федоровна разрешила ознакомиться с документами девочки без официального запроса. Все же следственного комитета побаиваются все. Да и изымать бумаги ни к чему — пусть опека разбирается. Но в них может быть какая-нибудь зацепка. Деньги, а дом на побережье — это хорошие деньги, могут быть серьезным мотивом для убийства.

Вечером Сергей переслал протокол опроса и копии документов Потапову, чтобы тот показал их в опеке, и облегченно вздохнул. Вроде бы больше по этому делу он ничего никому не обязан. Лаборатория обещала дать ответ через три дня — и можно брать билеты куда-нибудь в Абхазию. Вот только понять бы, где в конце мая будет уже тепло. В Мариуполе-то, хоть тоже — юг, шли дожди, и погода была — не для купания. Обидно, если приедут на курорт, а там — такой же холод…

***

После того, как свалил дядька с пробирками, Софке сделали укол и отправили в кровать. Голова привычно налилась какой-то мутью, но уснуть не получалось. Мысли все время крутились вокруг того, что мамку нашли в Урзуфе. Значит, целый год она там лежала, а Софка с бабкой и не знали? И похоронить ее по-человечески не могли? И еще было непонятно: почему мамка отстала от полка? Вроде боев в Урзуфе не было, орки потом зашли — никто не стрелял. Арестовали некоторых, но это уже потом. А сразу все тихо было. Или просто мамке не повезло, ее орки сразу увидели, как заходили, и застрелили? Речка Зеленая — это на въезде в поселок… Но вроде орки зашли через три дня, как мамка пропала… Или через неделю? Где мамка была? Доехала с дядькой Вовком до Мариуполя, а там он ее домой погнал? Думал, что дома ей лучше будет? Только вон оно как получилось…

Мысли тяжело ворочались в голове, оставляя после себя только недоумение.

Софка перевернулась на бок и неожиданно провалилась в сон — очень яркий, такой, какой давно не снился.

Два года назад дядька Вовк принес путевку в патриотический лагерь в Карпаты. Совершенно бесплатно. Целый месяц с лишним Софка прожила в детском военном отряде! Им и оружие настоящее давали, и тренировки были почти как у настоящих солдат!

Софка — сильная и ловкая, ее все мальчишки уважали. И еще она тогда поняла, что, стоит ей посмотреть на любого пацана чуть искоса, он будет делать все, что она захочет. Девки, конечно, бесились, дразнили панной. А чего такого? Да — панна. Настоящая. Украинцы — нация господ. Это и дядька Вовк говорил. По матери-то она украинка! Не зря отец мамку и бабулю слушался — панны они!

А еще там были вечерние костры и танцы…

Софке снились всполохи ласкового огня, широкие листья старых деревьев вокруг поляны, звездное небо и улетающие в него искры — такие же яркие, как звезды. А еще снился Олесь, мальчик из старшего отряда, самый красивый, со светлыми, даже специально, по моде, высветленными волосами и большими синими глазами. Он смотрел на Софку с таким странным выражением, что она тогда чего-то испугалась и убежала в девчачий круг…

***

С утра Танюшка уехала на работу, а Сергей отвел Пашку в школу. Первоклашкам осталось учиться совсем чуть-чуть, еще пару недель — и свобода. Пашка мог бы сам добежать до школы, недалеко же, через двор перейти, но захотел, чтобы папа отвел. Сергей был не против. Ясно же, что пацан хотел похвастать перед одноклассниками: папка приехал!

Танюшка оставила записку — что купить в соседнем магазине. С этим Сергей справился за полчаса. Вернулся домой, заварил себе чаю. Порылся в холодильнике — там столько всего, что можно неделю из дома не вылезать.

Поев пирогов, принялся думать, куда девать время. Наконец, осознал тревожившую его мысль и полез в интернет гуглить Григория Михайловича Налбатова.

Официальные запросы — дело неспешное. Порой простой поиск в интернете по фамилии фигуранта дает больше, чем официальные ответы. Конечно, с 2015-го года много воды утекло. Налбатов мог умереть или уехать в Европу. Кто знает, как его фамилия в латинской транскрипции пишется?

Но поисковик сразу вывалил кучу ссылок: ИП Г. М. Налбатов… строительно-монтажные работы… бани… срубы… дачные домики… Судебное разбирательство с каким-то заказчиком — Налбатов добивается выплаты ему неустойки. Налбатов участвует в роли субподрядчика в выполнении госзаказа на ремонт здания школы в какой-то деревне и дает интервью какому-то подмосковному телеканалу…

Нашлась и страничка во «ВКонтакте», правда, закрытая. Но это — не проблема. Сергея охватил азарт, он постучал в «Телеграм» знакомому из компьютерного отдела и через полчаса листал записи сониного отца.

На первый взгляд, мужик как мужик.

Сначала писал редко. 2015-й, 2016-й годы — по паре фоток с каких-то шашлыков. В 2017-м — чуть больше постов, но тоже — обычная жизнь мелкого коммерса по строительству. Потом, с 2018-го по 2021-й — сплошная реклама бань и ремонтов. Потом опять только фото с отдыха. Видео про деревенскую школу — как раз июль 2021-го. Видимо, как-то уцепился за госзаказы. В начале марта 2022-го — фото с какого-то египетского курорта: пальмы, пирамиды и верблюды. В июле — пост про то, что может исчезнуть из сети. Потом два раза — портреты толстого серого кота в красном ошейнике на фоне какой-то зелени. И последний пост, почти месячной давности: «Снова в России. Восстановил пароли. Жив, частично цел. Сейчас — в госпитале в Самаре. Не теряйте!» И «себяшечка» заросшего недельной щетиной мужика в больничной палате.

«Так просто?» — пробормотал Сергей и полез смотреть, как быстрее и дешевле добираться до Самары — поездом или самолетом.

Мотив, причем железобетонный, имущественный, у мужа убитой был. Правда, как он успел из Египта, откуда 5 марта выкладывал фотографии, успеть в Урзуф? Труп же датирован концом февраля — началом марта. Авиасообщение по всему югу тогда перекрыли. Разве что как-то добрался до Крыма и оттуда — с российскими частями?

А еще просто хотелось посмотреть на отца девочки. Зачем — Сергей и сам не понимал. Мотив-то у мужика, конечно, есть, но что он за человек? Этого по запросу не поймешь…

***

Найти человека, если работаешь в следственном комитете, — дело техники. Коллеги из Самары не стали спрашивать «зачем?», просто связались с военными, и через день у Сергея на руках был не только адрес госпиталя, но и номер палаты, где лежит гражданин Налбатов.

Смущало Сергея лишь то, что никакого официального документа на опрос сониного отца у него не было. Не он же дело ведет. Поэтому решил не обращаться через главврача, накупил того, что обычно в больницы носят — фруктов, печенья, соков, узнал, в какое время разрешены посещения, и пришел как обычный родственник или знакомый.

Сонин отец уже не лежал, а бодро скакал по лестницам на костылях. Удивился, увидев в холле незнакомого мужчину:

— Вы кто? Я думал, кто-то из части…

— Меня зовут Сергей Игоревич, я — следователь, веду дело о гибели вашей жены Олеси Дмитриевны…

— Что? Она умерла?

Сергей за годы работы в комитете немного научился разбираться в людях. Такое удивление, даже не удивление — потрясение, сыграть почти невозможно. Если, конечно, ты не великий артист. Тут же артистизмом и не пахло — обычный мужик. Правда, без куска ноги, пижамная штанина подстегнута булавкой. И на лице — словно черти горох молотили, — куча мелких шрамчиков. Так бывает, когда в лицо влетает бетонная крошка, высеченная взрывом. Поэтому Сергей просто достал из папки протокол осмотра тела неизвестной и подал Налбатову.

— Сссволочь! — пробормотал тот.

— Не понял…

— Старуха — сволочь! Зачем она соврала? Я бы хоть знал, где Софка… Хоть бы звонил ей…

— Слушайте, тут есть, где посидеть? Разговор будет долгим…

— Можно в парк пойти. А курева вы, случаем, не купили?

***

Слово за слово Сергей вытащил из собеседника всю его биографию.

Когда началась украинская АТО, Григорий Налбатов рванул в Донецк к однокурсникам. Был в ополчении. Когда «заморозили» линию разграничения, вернулся к семье, но сразу понял, что в Урзуфе ему не жить. Буквально пары дней хватило, чтобы понять. Хоть и врал, что был на заработках, но кто-то что-то прознал. Друзья предупредили — придут, да еще и дом отожмут, на дом многие облизываются.

Не стал ждать, правдами и неправдами добрался до Таганрога, оттуда — в Москву. Приехал буквально без штанов, без денег и гражданства. Но голова и руки есть — постепенно поднялся. Нашел работу, оформил гражданство, потом начал свой бизнес — отделочные работы, строительство дач. Постепенно раскрутился.

Купил квартиру в Александрове — там подешевле, чем в столице, а ехать до Москвы недалеко.

— С Олесей мы переписывались, но тайно. Она все боялась, что ее обвинят в связях с сепаром. Даже отдельный телефон для меня завела. Как шпионы, ей-богу! Я ей русскую симку прислал на абонентский ящик. Был у нее ящик в Марике. И счет был в чешском «Сбере», я через «Сбер» на него посылал, а она с него как-то через Польшу выводила. Там, на Украине намострячились крутить с банками…

Григорий достал смартфон и принялся перелистывать папки:

— Старый телефон у меня потерялся, но тут такие умельцы есть… купил новый, так они помогли восстановить все пароли, все архивы из облака! Даже те, про которые я сам забыл. Вот, смотри: фотки Софочки за все годы. Олеся все время слала, писала, что дочка привет передает, но ей самой лучше не надо звонить, а то не вытерпит, разболтает в школе, а там и до СБУ дойдет…

Сергей заглянул через плечо собеседника. Соня Налбатова на снимках выглядела намного младше, чем сейчас, и выражение лица — по-настоящему детское, не тот озлобленный волчонок, которого он видел в больнице. На круглолицую моложавую женщину, которая была рядом с девочкой на каждом втором фото, совсем не похожа, но что-то общее все же улавливается.

Григорий замолчал, листая снимки. Сергей не торопил. Казалось, что его собеседник мыслями не здесь, не в госпитальном парке, а там — в поселке на берегу моря, где сейчас цветут каштаны и сирень, где жила раньше эта черноглазая девочка.

— Все ждал, когда Олеся решится переехать, — в конце концов безнадежно выдохнул Григорий. — Для нее квартиру покупал и для Софки!

— А как сюда попал? — Сергей невольно тоже перешел на «ты».

— Как все… контракт. На начало СВО не попал… да никто и не ожидал. Я в феврале вообще в Египет поехал — на солнышке погреться перед сезоном. Основная же стройка летом… Об СВО там узнал. Вернулся, все дела закрыл и — в военкомат…

Сергей понимающе кивнул. Вопроса «зачем?» не возникло. Он успел повидать многих бывших ополченцев, которые расценивали СВО как возможность доделать то, что не дали доделать восемь лет назад. Спросил:

— В Урзуфе когда был?

— В августе. Нас под Херсон переводили — я попросил командира заехать. Так знаете, какой цирк старуха устроила? Начала ныть, что все ее бросили, что Олеся не пишет, что она с голоду помирает… Если бы у меня побольше времени было, я бы, может, по старым знакомым прошелся да все узнал. А так… оставил ей денег, продуктов, сколько с собой было…

Григорий замолчал, закурил очередную сигарету — под разговор они почти добили ту пачку, что была у Сергея. Потом хрипло спросил в пространство?

— Зачем мне соврала? Зачем сказала, что Олеся с Софочкой — в Германии, у Миры? Ведь Софка же там была, в Урзуфе, только бегала где-то…, а бабка сочинила семь верст и все лесом…

— Наверное, боялась, что вы ее из дома выгоните, — предположил Сергей. — К тому времени вы уже были единственным взрослым наследником дома.

— Из-за дома? — у Григория округлились глаза, он уставился на Сергея, словно тот был инопланетянином. — Из-за дома? Да она крышей поехала от старости! Нужен мне этот ее дом! Я бы хоть Софочку повидал тогда! Она же там, рядом где-то, была!

Сергей пожал плечами. За годы работы в комитете он успел понаблюдать немало ситуаций, когда за гораздо меньший куш не то что врали — писали доносы, подставляли родных людей, даже убивали. Чаще всего приходилось сталкиваться с тем, что убивают, но это — специфика убойного отдела…

***

После того, как в больницу приходил дядька с пробирками, в Софке словно что-то включили. Каждую ночь ей снились сны из той, прошлой жизни.

Сначала — недавние, из тех времен, когда к мамке ночь-через ночь приходил дядька Вовк. Странный он дядька, суровый. Настоящий пан! Мамкой командовал, как хотел, даже бабуля его слушалась. Но к Софке дядька Вовк был вроде бы даже добр. Смотрел порой оценивающе, но не обижал. Ни разу даже пальцем не тронул! Это мамке иногда доставалось.

Однажды мамка напилась, дядька Вовк сидел скучный, ждал, когда старуха уберет со стола. Бабуля по дороге на кухню заглянула к Софке в комнату: «Иди сегодня к Пантелеехе спать». «Шо так?» «А то! Иди — я сказала!» Софка послушалась. Правда, из любопытства постояла под окном и послушала, как дядька Вовк ругает мамку и обзывает старой коровой.

Софка уже все понимала. Мамка и правда уже старая, у нее бока висят. Софка красивее — так и бабуля говорит. А вырастет — совсем красавицей станет, будут все мужики ее. Только она не будет, как мамка, их слушаться. Она — панна. Поэтому от дядьки Вовка лучше держаться подальше. Он тоже старый и некрасивый.

От этих снов про дядьку Вовка у девочки сжималось сердце и становилось так страшно, как не было страшно наяву.

А еще ее накрывало ощущением одиночества. Как жить дальше? Кому из взрослых можно доверять? Директорке интерната, наверное, можно. Она, конечно, русня, но добрая. И — сестра Светланки-завуча из Урзуфа. Вроде как землячка получается. Но все равно они — чужие.

Взрослые такие непонятные. Этот дядька с его пробирками и вопросами? Кто он вообще такой? Наверное, юрист. Только кто его нанял? Привела его директорка, значит, он к тетке Мире никакого отношения не имеет. Но учителки вряд ли наняли. Софка как-то слышала разговор двух воспитательниц в интернате, они жаловались друг другу, что у них зарплата — кошкины слезы. Куда им юриста нанимать?

***

Сергей не знал, зачем ему все это нужно, но продолжал делать то, что делал.

Связался с Потаповым, рассказал о том, что муж покойной — а результаты теста подтвердили, что убитая в камышах — мать Софьи Налбатовой — в марте был в Египте, а прошлым летом — заезжал в Урзуф.

«Ну, труп старый, там разгон по времени смерти — до месяца, — отмахнулся начальник. — И вообще — пиши Куприну, он дело ведет. Вроде чего-то накопал».

«Так потом Налбатов был то в Александрове, то в Москве, тоже не ближний свет. По военному-то времени».

«Отстань ты со своим Налбатовым! В адвокаты нанялся? Говорю тебе — напиши Куприну».

Сергей так и сделал, хотя Виктора Куприна знал мало. Тот был откуда-то из Сибири, попал в командировку только нынешней весной, в одной бригаде с Сергеем они ни разу не работали.

Куприн на информацию о Налбатове прореагировал тоже вяло:

«Все совсем не так. Конечно, проверю по авиакомпаниям алиби мужа убитой, попрошу ребят в Самаре опросить его по дням про прошлую весну. Но это — пустышка. Тут другое».

«Что?»

«Можешь спросить девочку, когда она последний раз видела гражданина Носова Семена Павловича, 1981 года рождения. Спросишь?»

«Постараюсь. А кто это?»

«Так, один „азовец“ и вроде как любовник ее матери».

***

В больничке делать совсем нечего, только спать да думать. Вот Софка и думала. Чем дальше — тем чаще вспоминала дядьку с пробирками. Вроде он сказал, что еще зайдет — надо будет его спросить, кто его нанял. Кому есть дело до Софки? Не полиции же… менты за бесплатно не работают, это все знают.

Внезапно пришло озарение:

«Может, папка? Он, конечно, их бросил, но все-таки он — не чужой. Может, прознал, что Софка в интернате, но хочет убедиться, что она — это она, а не чужая девочка, которая себя за нее выдает? Бывает же такое…»

В эту ночь Софки приснилось очень давнее и совсем забытое. Тогда еще папка жил с ними, и как-то они втроем, вместе с мамкой, ездили в Крым. Ходили в сафари-парк. Софка была тогда совсем-совсем маленькая, и даже удивительно, что во сне все вспомнилось до последней черточки.

Там надо было идти по таким мосточкам над землей, а внизу бродили настоящие львы. Львы кружили под мосточками и иногда рычали. И еще смотрели на людей очень серьезно, словно те им мешали. Но папка крепко держал Софку за руку и смеялся. И ей было совсем не страшно, потому что папка держит за руку…

«Может, это папка нанял юриста? — подумала во сне девочка. — А как убедится, что я настоящая, приедет и заберет меня? И дом они вместе отсудят! Как в том кино!»

***

Через неделю неожиданно позвонил Григорий:

— Я в Челябинске. У друзей.

— Выписали? А нога?

— А что нога? Культя заживает, только перевязки нужны. Теперь надо ждать, когда протез сделают, потом учиться ходить. Конечно, лучше в Александров ехать, по месту прописки, но там у меня люди живут. Родня друга из Горловки. Сына в Москву после ранения привезли — у него сложно.

— Хорошо, давай завтра встретимся. Больницу найдешь?

— Так точно.

***

Софка увидела сначала зеленую орочью форму, костыли, подколотую штанину, и лишь затем — такое знакомое, такое родное лицо.

— Папка?

— Софочка! — откликнулся Григорий. — Софочка, дочка!

Девочка подошла к отцу, посмотрела ему в глаза и прошептала:

— Ненавижу!

— Софочка, ты что?

— Ненавижу! — повторила девочка и вдруг разрыдалась:

— Папка! Это ты, папка?

— Я это, я!

Софка прижалась к мужчине, повисла на шее — хорошо, что тот успел упереться спиной в шкаф, а то сбила бы с ног. Обнимала и захлебывалась слезами:

— Папка! Папка! Не уходи больше!

***

Сергей выскочил в коридор. Вскоре за ним вышла заведующая отделением — ее фамилию следователь успел забыть.

— Пусть побудут вдвоем, — задумчиво проговорила врач.

И, обратившись к монументальной медсестре на посту, приказала:

— Вечером Налбатовой — двойную дозу ее успокоительного.

— Зачем только пустили? — проворчала медсестра. — Мужики эти — наделают детей и готовы куда угодно сбежать, хоть на войну, хоть к черту на рога. А потом, как прищучит, вспоминают о детках. А кому он такой калечный нужен?

Заведующая поморщилась:

— Назначение записали? Вот и хорошо.

И поманила за собой Сергея.

***

Они вышли на запиравшуюся лестницу — там не было ни пациентов, ни персонала, только по-больничному чистый подоконник.

— При ПТСР метод «клин клином», бывает, действует. Хотя папаша, похоже, такой же подранок. Медаль «За отвагу» — не панацея.

Сергей внимательно взглянул на собеседницу и слабо улыбнулся:

— Теперь нам всем с этим жить. Три… или сколько там? миллионов новых россиян — сплошной ПТСР.

А сам подумал о том, что подранки сегодня — не только донецкие и мариупольские, но и все, кто хоть краем прикоснулся. Ведь это ненормально, когда каждую ночь снятся эксгумации, а от танюшиных пирогов иногда так воняет гнилыми трупами, что невозможно кусок в горло засунуть. Но Сергей никому не будет рассказывать про эти глюки, тем более — этой врачихе. Признают психом — придется уходить из комитета. А не хочется…

Замолчали, и в тишине громко звякнул смартфон. Сергей, чтобы отвлечься, открыл сообщение от Куприна. Тот прислал видео допроса какого-то пленного:

«Имя, отчество, фамилия, позывной, должность?».

«Петр Леонидович Буряк. Кача. Стрелок-зенитчик».

«Подразделение?»

«Полк „Азов“, рота… взвод…»

Пленный отвечал заученно, видимо, это был далеко не первый допрос. Сергей прекрасно помнил этих бывших «хероев» — каждый старался как можно больше говорить о других и поменьше — о своих «подвигах». Все заявляли, что стреляли по «мирняку» только по прямой команде старших.

«Что можете рассказать о событиях на дороге на выезде из поселка во время вывода полка из места постоянной дислокации?»

«Когда мы уже выехали из застройки, то старший солдат Носов, позывной Вовк, увидел женщину в розовой куртке, идущую по обочине. Он скомандовал остановить транспорт, вышел на обочину и стал разговаривать с женщиной».

«Вы слышали, о чем они разговаривали?»

«Нет, водитель не глушил мотор, было не слышно».

«Что было потом?»

«Потом они пошли по тропинке в направлении реки Зеленая».

«Что было дальше?»

«Дальше я не знаю. Вроде бы она отошла от него на несколько шагов и упала. Но было плохо видно, там далеко и кусты».

«Вы слышали выстрел?»

«Не уверен, вроде бы был, но из-за мотора было плохо слышно».

«Как объяснил произошедшее старший солдат Вовк? Он как-то прокомментировал свои действия?»

«Сел на свое место и сказал, что все бабы — шлюхи».

Сергей взглянул на заведующую отделением. Та с любопытством слушала запись.

— Это про мать Налбатовой?

— Да. Как вы думаете, стоит девочке показать? Она вроде бы знала этого Вовка…

— Клин клином, — задумчиво произнесла женщина. — А вы знаете — стоит!

***

Май пролетал — как и не было. У Пашки закончились занятия в школе, и Сергей с Танюшей планировали отпуск.

Позвонил Григорий. Сказал, что уезжает с Сонечкой в Александров, пригласил на прощание «посидеть с мужиками».

Сергей рванул на тот адрес, который назвал солдат, и оказался в веселой компании фронтовиков. Челябинцы пили коньяк, Григорий — чай, потому что вечером — самолет, и он не хотел повторить подвиг героя фильма «С легким паром».

Девочка, одетая во все новое и модное, сидела за одним столом с мужчинами, ела торт и одновременно, заткнув уши наушниками, смотрела какое-то анимэ на новеньком планшете. Настороженно взглянула на Сергея, когда тот зашел, но сразу же отвернулась, сгорбилась над планшетом. Даже стул повернула так, чтобы быть к следователю спиной.

— Куда теперь? — спросил Сергей Григория Налбатова.

— В Москву, в больницу. Даже удобно, что у меня дома люди живут — будет кому за Софочкой в Москве присмотреть. Пока протез прилаживают, надо будет в стационаре побыть… Нет, не долго, и Яна Алексеевна как раз поедет к Виталику в тот же госпиталь… Снимем гостиницу…

— Лихо вы с документами и опекой управились, другие родители месяцами ходят, — порадовался Сергей.

— Да что я? Я — ничего. Вон — мужики помогли. Боевое братство — оно работает. И ты… в общем, спасибо тебе, следак!

— А я — что? — в тон ответил Сергей. — Я — ничего…

И, взглянув на острые лопатки демонстративно отвернувшейся девочки, шепнул Григорию:

— Ты смотри за ней. И своих предупреди! Ее же восемь лет зиговать учили.

Григорий положил руку на плечо дочери и улыбнулся:

— Прорвемся!

А Сергей вдруг сообразил, что не давало ему покоя, когда он ехал на эти проводы. Обратился к хозяину дома:

— Слушайте, а правда, что у вас тут на улице растут каштаны? Я в сети видел статью, вроде как этот адрес.

— Правда! Но не у нас, а в соседнем дворе. Хочешь пойти посмотреть? К нам сюда даже экскурсии водят!

***

Каштан и вправду был — с другой стороны соседнего дома. Молодой, но уже высокий, почти до третьего этажа, пышно, роскошно цветущий. Сергей долго стоял и смотрел на белые «свечи». Вдруг понял: цветы не совсем белые, чуть-чуть золотисто-розовые, словно на них все время падают лучи рассветного солнца. В Мариуполе он этого как-то не замечал, видно, некогда было стоять и смотреть.

— Ну что, каштан, привет тебе от братишек с новых российских территорий! — произнес следователь.

Прозвучало по-идиотски, хорошо, что никто не слышал. Да и слышал бы — наплевать. Мало ли что пьяный мужик буровить будет?

***

В эту ночь Сергею снилась не работа, а клумбы — много-много тюльпанов и ирисов.

«Значит, Танюшка права, поедем в Крым, там ботанический сад», — решил во сне следователь.

Хлебный поезд

Очень-очень старое воспоминание. Год так, наверное, девяностый или девяносто первый. Помню, что вся эта история связана с лихорадочной мыслью о том, где купить растительного масла или любого другого жира, иначе будет не на чем готовить. Время диких дефицитов, когда в деревенских продуктовых магазинах не продавалось ничего хотя бы более или менее съедобного. А терзала меня эта мысль потому, что я с утра уехала в соседний с райцентром совхоз писать репортаж о знатной доярке и опоздала на последний автобус. Точнее, часов в десять вечера отправлялся еще один, но тогда я не успевала ни в магазин, ни к той старушке, с которой я договорилась о покупке шмата соленого сала. Старушки обычно рано ложатся спать, и переться к ней в двенадцатом часу — а раньше я домой никак не попадала — было бы не очень корректно. Что в переводе на обыденный сибирский означало: «и пошлют меня на…»

Но это — предисловие, объясняющее, почему меня понесло на старый полустанок в десятке километров от райцентра. Добрые люди подсказали: «Дойдешь вон по той тропинке до железной дороги, там направо, а потом остановка будет, там электрички останавливаются и „хлебный“ иногда». Да, «хлебный» — это передвижной железнодорожный магазин, электровоз с двумя вагончиками, снабжавший живущих на полустанках всяким потребительским барахлом.

Ну, я и пошла.

Кстати, у этой истории есть еще один «ключ» — ощущение липкой и душистой предгрозовой жары. Конец мая или начало июня было, сирень цвела, как сумасшедшая, вся деревня в сирени, водопадами из палисадников плещет, на обочинах цветет. Посмотришь — торчит у дороги не куст даже, а хворостина какая-то облезлая, а туда же: две-три грозди на ней распустились.

В лесочке, через который идти пришлось, конечно, сирени поменьше было, но в низинке черемуха отцветала. Вот от этой черемухи и начались чудеса. По дну овражка — ручеек два шага шириной. Вода — белая от чермуховых лепестков. Плывут, словно крошечные лодочки, кружатся, скользят над черной бездной глубиной в целых полметра.

Мостик из двух жердин. Колышек в бережок вбит, а на нем — резной берестяной стакан. Нет, я знала, что в этой деревне любитель живет. В районном клубе во время какого-то праздника выставка народных умельцев была, среди прочего — шикарные туеса, резные братины (уже не из бересты, а из березового капа), доски разделочные и просто так — для красоты на стенку… Но чтобы ТАК… Я разогнала черемуховый снег в ручье, зачерпнула «ничейным» стаканчиком, напилась да повесила обратно… Интересно, сколько народу по этому мостику за день проходит? Ведь, пожалуй, вся деревня чаще на электричках в райцентр ездит, чем на рейсовом автобусе…

А потом…

Оказалось, что до полустанка не так уж и далеко. Или это после воды из ручья мне так легко шагалось, или попрохладнее к вечеру да в лесу стало? Не знаю. Только, когда я до железной дороги добралась, смеркаться начало не потому, что поздно, а из-за заходящей с запада грозы. Солнце спряталось за плотными тучами, подсвечивая их изнутри, окаймляя пронзительно- сиреневыми ореолами. И на полустанке была сирень — много, вдоль всей низкой платформы, вдоль лесенок, ведущих к путям, в палисадниках около будки стрелочника и около старого железнодорожного барака…

А вот людей на полустанке не было. Ни ожидающих электричку пассажиров, ни рабочих. Вообще никого. Барак с заколоченными окнами и просевшей крышей был, по всей видимости, необитаем. Будка стрелочника выглядела поухоженнее, но никого там почему-то не оказалось. Впрочем, это не странно, тогда как раз сократили многие стрелочные посты на таких вот крохотных остановочных пунктах. Переезд — нерегулируемый, безнадежно торчит облупленный шлагбаум… Да и пользуются переездом, видать, не так у ж и часто: на старой грунтовке почти не видно свежих следов, хотя уже неделю через день — дожди.

Пустота…

Разрывая воздух грохотом колес, пронесся товарняк. И снова — тишина, еще более плотная, чем была. Душистая, плывущая в запахах сирени, тишина.

Я села на скамеечку возле барака и вдруг на меня нахлынуло ощущение нереальности происходящего.

Седьмой час вечера.

Неизвестно, забрал муж сына из садика или нет.

Скоро начнется дождь.

Электричка будет не раньше, чем через час.

Никого нет.

Цветет сирень.

И мне — хорошо!

Фантастически хорошо, как не бывает в реальной жизни. Я плыву вместе с запахом сирени, кружу над этим заброшенным полустанком, жду грозу — не как неприятность, возможную причину мокрых ботинок и простуженного горла, а как то, что сейчас нужно этому миру. Земля напарилась под солнышком — пора полить ее, сполоснуть небесной влагой, поиграть заодно молниями, чтобы заблестела каждая капля на молодых листьях. Говорят, вода, освещенная молнией, особая, от нее все в рост идет…

Не знаю, сколько так прошло времени, сколько я просидела на скамеечке. Наверное, не очень долго. Потому что электричка так и не появилась. Появился «хлебный».

Я, словно так и надо, встала на платформе и начала «голосовать» — как останавливают такси. И поезд остановился, заскрипев тормозами. Ни слова не спрашивая, проводница (или продавщица) в белом засаленном халате помахала мне рукой: «Забирайся!»

И тогда началась гроза! Мы мчались сквозь плотную стену дождя, сидя около распахнутой двери вагона-магазина, нам в лица летела водяная пыль, и мы смеялись… Смеялись вместе, даже не успев познакомиться…

А еще в «хлебном» мне продали пару бутылок растительного масла — у железнодорожников даже тогда, во времена тотальных дефицитов, снабжение было получше, чем у простых смертных…

Лунные звери

В это трудно поверить. Это кажется сказкой, придуманной грустным романтиком.

Ночь. Запущенный парк. В переплетении набухших ветвей скользят неясные тени. Лунные брызги блестят на древесной коре. Запахи прелой листвы и влажной земли. Тишина. Ни пьяных, ни парочек под кустами. Даже соседняя трасса шумит приглушенно, словно сквозь вату, порой и вовсе замолкая. Кажется: сделаешь шаг, и ты уже в иномирье, свободном от грязи человечьих проблем.

Так не бывает. Не может быть в городе настолько спокойно и чисто. Не может так пахнуть земля в старом загаженном парке. И все же - бывает. Таким становится мир для тех, кто знает тайну его превращений. Мир можно сделать таким, каким ты сумеешь: веселым и чистым или кровавым и страшным. Или пошлым, как дохлая мышь в овощном магазине.

Ведь вход в иные миры - не волшебная дверь, а усилие воли. Сможешь - и в парке, который считается криминогенным, в котором, как говорят, кого-то когда-то убили, ограбили, изнасиловали... в парке, полном неясных страхов, вокруг тебя будут плясать лунные зайцы, отгоняя ужасы города.

Странные они существа, эти лунные зайцы. Не злые и не добрые. Любят пугать, но готовы помочь тому, кто им улыбнется. Тогда озверевшие наркоманы из милицейских сводок куда-то исчезнут. Пьяные толпы растворятся без следа. Где их морочат лунные зайцы? Какая разница... главное, эти человекообразные - не там, где я. Там, где я - кружево ветвей в серебристо-сиреневых искрах и тишина, в которой слышно, как падают капли древесного сока на листву у корней.

Записки наблюдателя

Их трое.

Первый — красавчик, дамский угодник. Хитрая бестия: всегда притворяется и всегда говорит правду. Второй в своей стремительности похож на кавалерийский палаш: прямая спина, острый профиль, серо-стальные глаза и мальчишеские вихры. Третий огромен, у него фигура любителя пива, ленивая грация полярного медведя и длинные пальцы пианиста. Ветер, огонь и сырая земля… Как они умудрились так подобраться? Или — их подбирали?

Они сидят у крошечного костерка — из тех, которые разводят ни для чего, просто чтобы был. Для чая время придет потом, а летняя ночь тепла. Легкая прохлада — не неудобство, а отдых от дневной жары. За их спинами тревожно шелестят березы, перед ними — одичавшее поле. Полынь и лебеда серебрятся в лунных лучах, притворяясь не сорной дурниной, а таинственными зарослями иномирья.

Да, сегодня — полнолуние, но свет падает откуда-то из-за деревьев, от опушки тянутся неестественно длинные тени — почти до следующего березового колка, едва различимого в поднимающемся тумане.

Трое ждут.

Я тоже жду. Нужно, чтобы луна выбралась повыше и осветила странные круги на поле — словно здесь садился вертолет, и вихри из-под лопастей винта перекрутили, свили жгутами высокий бурьян. Но никаких вертолетов здесь, возле богом забытого полустанка, не было и в помине. Это точно.

Лес ничего не знает. Мы уже спрашивали. Он помнит только страх умирающих трав. Полынь с лебедой знают, но что они могут рассказать? Об ужасе последних мгновений, когда лопались зеленые жилы?

Нужно ждать. А туман все плотнее, все ближе — ласковый летний туман, обещающий ясные дни.

Тот, который Огонь, тянется к костерку и угощает пламя крохотными веточками. Тот, который Земля, нервно оборачивается в его сторону, но ничего не говорит. Он знает, что нельзя рвать тишину. Ветер замер, подняв глаза к звездам. Грезит наяву, в кои-то веки позволяя тем, кто рядом, видеть его настоящего. Иногда и на девушек он смотрит так же внимательно и отрешенно, и тогда они готовы на все. Они ругаются с родителями и тратят последние деньги на модные кофточки — лишь бы снова поймать этот взгляд. Глупышки…

Я тоже молчу. Сейчас мне нужно быть как можно незаметнее. Они должны забыть обо мне. Сегодня — их дорога, а я, если смогу, посмотрю со стороны.

А в поле меж тем происходит странное. Над проплешинами убитой травы туман свивается в узкие жгуты, начинает кружить, дрожа и вытягиваясь, и вот уже крошечные смерчи пляшут в лунных лучах.

Пора.

Ради этого странного мы здесь.

А троих уже нет рядом со мной. Замер Огонь, бессильно уронив очередную хворостинку, застыл Земля, потеряв всю свою вальяжную мягкость, опустил голову Ветер.

Крохотное пламя в костерке добирается до сухого листка и на миг вспыхивает, вырывая фигуры из темноты. Вот сейчас бы я не позавидовала той девушке Ветра, которая решилась бы посмотреть на своего «милого сердцееда». Не лицо — посмертная маска, ничего не выражающая, с запавшими глазницами и жесткой складкой у губ. Лицо трупа, которое скорее привидится в кошмаре, чем в эротических грезах.

Неспешно, но неудержимо, словно горная лавина, вырастает Земля. Если он огромен в человечьем обличии, то сейчас и вовсе превращается в великана, способного заполнить собой весь мир. Яростно рвется вверх Огненный Меч. Ветер прозрачен и неуловим. Отталкиваясь от двоих, он взвивается еще выше, обшаривает все щели, ищет пути и находит — самые неожиданные и самые возможные. Хотя смешно называть возможным хоть что-то из того, что делают эти трое.

Но сегодня — не моя охота. Я потом буду струиться по их воспоминаниям, укладывая обрывки новых знаний в систему. Одной мне не справиться с тем чужим, что коснулось земли возле этого богом забытого полустанка.

В одиночку вообще не стоит соваться к таким вещам. Когда становишься на путь зыбких ощущений, самая большая опасность — заблудиться в собственных фантазиях.

А им не нужны фантазии. Их цель — знание. Еще чуть-чуть, еще шажок для проверки или опровержения тех или иных гипотез. Большинство их считает безумцами, занимающимися никому не нужной ерундой. Но как пройти мимо загадки, если она есть? Как заставить себя не пытаться понять, что же это такое: странные круги на полях, или мерцающие шары в ночном небе, чьи трассы невозможны для объектов, имеющих хоть какую-то массу, или обезумевшие электросчетчики, самостийно включающиеся лампы, взрывающиеся телевизоры, полыхающий воздух в абсолютно нормальных до этого квартирах?

Одиночке почти нереально отличить истину от сказки. Хотя истина — тоже штука относительная. Взять хотя бы этих троих. Какой их облик истинный? Человечий? Или — призрачные витязи с пламенеющими мечами у пояса? Или, как сейчас, — сгустки серых сумерек, бесформенные и неощутимые, о присутствии которых можно догадаться лишь по звенящему напряжению воздуха?

Тем временем туманные вихри на поле уплощаются, выбрасывая во все стороны жадные протуберанцы. Теперь то, что пришло, похоже на нервно пульсирующего осьминога. Сердце у меня сбоит, заходясь от ужаса. Это нормально при встрече с иным. На самом-то деле я не боюсь, но ощущение такое, словно в привычный мне мир прорвалась часть межзвездной пустоты — настолько чужды ощущения. По сути — так оно и есть. Энергия «осьминога» со знаком минус, он невольно сосет окружающее пространство, хоть и пытается отгородиться от него, как может.

«Бедняга, — вдруг понимаю я, — он тоже хочет знать, но как ему плохо у нас!»

И сразу же туманная карусель на поле успокаивается. Постепенно проплешина над помятой травой затягивается слоистой дымкой, и теперь никто и не догадается, что здесь происходило что-то необычное.

А трое возвращаются. Расслабляется, откинувшись на спину, Земля. Молчит и улыбается. Огонь заставляет себя встать и сделать шаг к куче заранее приготовленного хвороста. Хитрый Ветер первым начинает трепаться, словно ни в чем не бывало:

— Гы, вы бы еще каблуками пощелкали, господа! Устроили прием у королевы, а не контакт.

— Оно не опасно. И оно хотело знаний, — парирует Огонь.

Земля хмыкает:

— Тебе показалось, Дим. Просто — обмен информацией. Ты понял, что и нам кое-что дали?

Мое дело сейчас — костер и чай. Они, хоть и хорохорятся, выжаты до предела. Ужас, который достался на мою долю, — капля в море того, через что они сейчас прошли. Сыплю в котелок смесь сухих трав — из тех, о каждой из которых есть своя легенда.

Из рюкзаков появляются бутерброды и прочие вкусности. Мы расслабленно пьем чай, перебрасываясь ленивыми фразами.

Небо постепенно светлеет, туман — тает, оседая предутренней росой. До ближайшей электрички еще часа три, и непосредственный Огонь заворачивается в спальник: «Как начнете собираться — разбудите. Отчеты послезавтра сверим». Земля уходит искать какие-то особые травы, которые нужно собирать именно по росе. Ветер вытаскивает из рюкзака недочитанную фэнтезюшку. Я просто сижу, прислушиваясь к птичьим трелям.

Лес откуда-то знает, что ужаса больше не будет, и радуется этому сердчишками всяких синичек-малиновок. Помятая трава выбрасывает новые корни и листья, упрямо продолжая жить. Но особым это место останется надолго.

— Интересно, сумеем ли мы в следующий раз пойти за «гостем» в его мир? — вдруг спрашивает Ветер, оторвавшись от книжки.

— Парни тебе за такие идеи по шее надают, — усмехаюсь я.

Но мне тоже смертельно хочется сунуть любопытный нос на дорогу, проторенную «гостем». Когда-нибудь мы сможем это сделать — ведь можно вернуть, повторить сегодняшнюю ночь столько раз, сколько понадобится.

Ветер Омкара

Песчаные увалы на южном берегу Тары похожи на прибалтийские дюны. Те же сосны на склонах, тот же нескончаемый ветер.

Северный берег равнинный: болота, камыш, островки ивняка. Ветер качает камыши, от этого в сумерках схожесть с морем еще сильнее. Настолько, что в воздухе чудится соленый привкус.

Я сидел на вершине увала, смотрел за реку и думал о том, что когда-то здесь действительно был океан. Потом медленно, словно нехотя, поднялась земная кора. Базальтовая плита, не выдержав собственной тяжести, треснула вдоль линии шельфа. Прошли века, разлом стал речным руслом. Поэтому Тара течет с востока на запад, между ней и Северным Ледовитым океаном — километры и километры болот. Знаменитое Васюганье, где нет сейчас ничего, кроме тайги, комарья, нефти и костей тех бедолаг, кого заносила в эти края нелегкая судьба.

Еще я думал о странной женщине по имени Нина Владимировна, рассказавшей мне сказку о древнем море и о «кольцевых структурах» — открытых недавно областях напряжения земной коры.

— Плиты равнин — не монолиты. Они рассечены на куски, которые движутся относительно друг друга. По разломам рвется к поверхности раскаленная магма. В таких местах, как здесь, напряжение особенно высокое. Омкар — зародыш будущего вулкана. Через миллионы лет тут поднимутся молодые горы.

Когда Нина Владимировна говорила, она смотрела сквозь собеседника, будто видела, как трескается земля, и взметаются в небо огненные фонтаны.

***

Приехать в Окунево меня соблазнил Олег-Шаман.

— Нет, ты прикинь! Скоро Ново-Ратри. Десятиночие. Праздник самый большой у них. Народ продвинутый собирается. Нет, не только верующие. Просто потусоваться. Археологи там каждое лето роют, ученые всякие. Получается типа фестиваль. Прикинь: арати — это сейшен такой в храме, поют благостно, но клево, играют кто на чем… Мы в палатках зависаем, солнце, речка, никаких Канар с Багамами не надо, — тараторил приятель.

Потом он исчез из города, уехал в свое Окунево.

В начале августа наше рекламное агентство разогнали на каникулы. Все равно заказов — ноль, клиенты на тех самых Багамах-Канарах. Мне грозили две недели в душном городе. Дни пустые, как ржавая консервная банка. И необходимость каждый вечер приходить в слишком большую, гулкую, накаленную солнцем квартиру.

В первый «день свободы от забот» я напился, как свинья, и попытался снять шлюху. Девочка радостно пошла ко мне, но у нас ничего не получилась. Она оказалась студенткой какой-то шараги. Подпив, полночи плакалась мне на жизнь: родители — козлы и алкоголики, сестра — сучка, парень бросил, счастья нет… В конце концов я уже ничего не хотел. Только подливал ей вина и подкладывал закуски, чтобы молчала, пока у нее занят рот.

Я выпер подругу в шесть утра, дав ей денег на «маршрутку». Попытался отстирать футболку, по которой деваха елозила накрашенной мордашкой — рыдала у меня на плече. Черные разводы косметики от воды стали еще гуще. Я со злости выкинул футболку в мусоропровод, а потом долго пытался сообразить: что это было. Или — искусный вариант «динамы», или я — идиот… Или — импотент. Или — то и другое сразу.

К обеду я решился. Купил билет, протрясся шесть часов в еле живом «ПАЗике». Автобус довез меня до деревенского магазина, запертого на огромный висячий замок, развернулся, выпустил из выхлопной трубы чадную струю и попылил обратно в город.

— Скажите, пожалуйста, где тут бабаджийский ашрам? — спросил я у похмельного мужика, отдыхавшего на магазинном крыльце.

— Чаво?

Конечно, стоило спросить у кого-нибудь более интеллектуального, но мужик это был единственным живым существом, находящимся в поле моего зрения. Не считая, конечно, копавшихся в пыли кур. Но от тех, наверное, толку еще меньше. Хотя не факт…

— Ну, куда с города приезжают? — продолжал допытываться я. — Говорят, городские тут дом купили, под индийскую церковь перестроили…

— А, к богомольцам ты! Дык, эт — на той улице. Крашеный дом, на воротах — буква «зю»…

***

Гадая о смысле «буквы зю», я побрел в указанном направлении. Вечерело. По улице погнали нещадно пылящее стадо. Пришлось пережидать возле чьего-то палисадника, пока коровы пройдут мимо. Затормозил и пытавшийся вывернуть из проулка «Москвич». Одна из телок заинтересовалась зеркальцем заднего вида, лизнула его, потом принялась чесать рога. Шофер с матами выскочил из машины, коровы шарахнулись, по дверцам «Москвиченка» застучали копыта. Маты стали еще гуще.

От наблюдения сцен народной жизни меня отвлек вежливый черный пес размером с годовалого теленка. Он подошел ко мне, ткнулся носом в живот. Я замер, размышляя, нужно ли бояться. С одной стороны, зверюга значительно крупнее дога, с другой — вряд ли по деревенским улицам свободно гуляет что-то злобно-опасное.

Потом калитки того дома, возле которого я прятался от стада, появился худой мужик в юбке. Бежевая такая юбка с оранжевой каймой и кучей складок. Какой-либо другой одежды на нем не наблюдалось. Только стоптанные кроссовки и очки. Мужик нес в руках пластиковую бутылку с молоком. Я обрадовался, кинулся к «богомольцу» (а кто еще будет разгуливать по деревне в таком виде?):

— Простите, не подскажите, как пройти в ашрам?

— Найт. Не понимайт. Я не говорийт по-русски, — ответил мужик и потопал своей дорогой.

Вежливый пес снова ткнулся в меня носом. На это раз — в спину. Посмотрел осмысленно-печально.

— Что, тебе тут тоже не совсем уютно? — спросил я у собаки.

Пес начал остервенело чесаться. Вспомнив о недоеденном бутерброде, я полез в рюкзак. Хлеб раскрошился, перемешался с маслом и кусками колбасы.

Пес принял угощение очень вежливо. Обдав ладонь горячим дыханием, осторожно слизнул кусочек колбасы, потом аккуратно подцепил зубами хлеб, не торопясь, сгрыз. Уселся рядом с рюкзаком, привалившись к нему спиной. Я потянул бэг к себе:

— Думаешь, я тут жить собираюсь? Прям посреди улицы? Не, до ночи нужно хоть кого-то найти.

Пес согласился, затрусил следом за мной.

***

У ворот следующего по улице дома сидела пожилая женщина и смотрела на небо. У нее были огромные синие глаза, волнистые седые волосы, собранные в толстую косу, и ухоженные руки. Пес подбежал к ней, виляя хвостом. Я решил, что женщина эта явно не местная. В сибирской деревне не бывает настолько красивых старух с такими бездонными глазами. Ее и старухой, не смотря на седину, назвать неудобно.

— Не помешаю? — спросил я, присаживаясь рядом с ней на скамеечку.

— Пожалуйста, — улыбнулась женщина. — Меня зовут Нина Владимировна.

— Очень приятно.

Мне почему-то захотелось вытянуться «во фрунт» и щелкнуть каблуками. Но делать этого я, конечно, не стал, просто кивнул:

— Максим.

— Вы — на праздник к бабаджистам?

Я пожал плечами:

— Не знаю. К индуистам я не отношусь. Просто приятель пригласил. Вы случайно не знаете такого — Олег Харуев? Они где-то в палатках тут живут. Должны жить…

— К сожалению, нет… по-над Тарой теперь каждое лето — палаточные лагеря. Много народа приезжает. Раньше меньше было…

Мы посидели еще немного. Пес устроился рядом с нами, положив голову на лапы, и, кажется, даже задремал.

Нужно было идти искать Олега, но я не мог заставить себя встать. Нина Владимировна показалась мне настолько необычной, что хотелось подольше побыть рядом с ней. У меня возникло странное ощущение: будто вокруг этой женщины — купол покоя и тишины. Деревенские звуки — звяканье ведер, крики хозяек, загонявших коров — доносятся словно сквозь вату.

— Хотите черники? — неожиданно спросила Нина Владимировна. — Мужчины уехали на рыбалку. А черника пропадает…

— С удовольствием!

Она толкнула калитку, я шагнул вслед за ней. Во дворе под навесом стоял стол, грубо сколоченный из сосновых плах, и пара скамеек. Доски потемнели от времени и казались полированными. На столе грудой лежали пакетики с образцами почвы, стеклянные пробирки, прочая лабораторная мелочь, и стояла пластиковая бутылка с молоком.

Нина Владимировна вынесла из сенок суповую тарелку черники, поставила на черные доски, щедро налила молока. Села напротив, стала смотреть, как я ем. Потом неожиданно сказала:

— Когда-нибудь здесь поднимется горная гряда. Омкар — зародыш будущего вулкана.

Я едва не выронил ложку:

— А вы откуда знаете?

— Я — геолог. Точнее, геофизик. Доктор наук. Правда, Печкин приглашает меня в экспедицию в качестве экстрасенса. Он все надеется найти свой Кристалл. Но кольцевые структуры — тоже очень интересно. Здесь энергия Земли поднимается вверх мощным потоком, это чувствуют даже те, у кого никаких способностей нет. Поэтому место здесь особое. Не даром ашрам построили, едут сюда, чтобы почувствовать эту энергию.

На секунду мне стало страшно. Сумасшедшая? Вроде не похоже…

К мистике я всегда относился более чем скептически. Правда, куча моих приятелей верила в чакры, эфирные каналы и прочую муть. Они запоем читали Кастанеду и иже с ним. Восхищались. Но Нина Владимировна говорила об энергетических потоках без всякой экзальтации. С той же интонацией, что и о геологических эпохах, как о чем-то само собой разумеющемся, научно доказанном…

Она взглянула мне в глаза и словно прочитала мысли:

— Максим, вы — счастливый мальчик. Вы ищите осознания. Большинство же лишь пытается заполнить свою внутреннюю пустоту… Убежать от самих себя.

***

Потом во двор зашли трое мужчин, один тащил на плече сеть, другой — ведро еще живой рыбы. Я почувствовал себя лишним, извинился и ушел.

Уже почти стемнело. Я побрел вдоль улицы в направлении, указанном Ниной Владимировной. Черный пес, к моему удивлению, дождался меня у калитки и теперь трусил следом. Видимо, твердо решил провести сегодняшний вечер в моей компании.

Вскоре деревня закончилась, дорога выбежала на луговину, потом нырнула в лес. Под откосом, на самом берегу Тары, горели костры, слышался гитарный перебор. Но спускаться к палаткам почему-то не хотелось. Я шел и шел, сам не зная куда. В принципе, разбить стоянку можно в любой момент и в любом месте…

Потом я увидел на фоне светлого еще неба купол скрытой за деревьями часовни. Здесь от основной дороги отделялась тропинка, ведущая к берегу. Я пошел по ней — тропинка вильнула, поднялась на увал, на самый верх.

Я догадался, что холм этот — тот самый Омкар, о котором говорил Шаман. Место, где несколько религий умудряются сосуществовать друг с другом.

В центре площадки — православная часовенка: вся в деревянных кружевах, хорошенькая, словно детская игрушка. По крыше часовенки скребет лапами раскидистая сосна. Нижние ветви дерева, словно новогодними игрушками, увешаны яркими лентами. Это — буддисты постарались и всякие прочие шаманисты. Тут же рядом — квадратная яма глубиной около метра с выложенными кирпичами бортами. На дне — угли, полуобгоревшие цветы и конфеты. Порывшись в памяти, я обнаружил, что знают слово, которым называют яму: кунда, индуистский алтарь.

Чуть в стороне я нашел еще одно кострище — уже обычное, туристическое, даже «рогульки» для подвешивания котелка имелись, и пара бревен, на которых так удобно сидеть и смотреть в огонь…

Я скинул рюкзак, сходил за дровами, развел костерок. С вершины Омкара великолепный вид: темное море камыша, последние мазки заката на зеленоватом небе, несколько облаков, подсвеченных солнцем, синих и багровых, словно расплавленный металл.

В небе одна за другой зажигались звезды. Я пил чай, смотрел на небо и грезил о древнем море. Над увалами дул ровный упругий ветер. Он летел с севера, и в нем чувствовался холод полярных равнин, он пах смолой и совсем чуть-чуть — морской солью.

Постепенно закатные краски гасли, стемнело, на небо выбралась огромная кроваво-красная луна. «Скоро будет дождь», — подумал я, достал из рюкзака спальник, завернулся в него, лег возле бревна.

От земли пахло древесной прелью и еще чем-то неуловимым, густым и теплым, словно парное молоко. Ветви сосен качались на фоне звездного неба, но казалось, что покачивается сама земля. Омкар, как волшебный летучий остров, плыл среди звезд.

***

Во сне я был наконечником стрелы, проносящейся сквозь Вселенную.

Потом открыл глаза и понял, что ночь уже почти кончилась. Луна ушла за горизонт, воздух наполнился предутренней свежестью. Ветер стал холоднее, он ледяными струйками пробегал по лицу, забирался под спальник. Черный пес похрапывал, привалившись к моим ногам. Вставать не хотелось, и я вновь задремал. И опять полетел сквозь звездные скопления, сквозь спирали галактик, пылевые облака, мимо черных дыр и раскаленных пульсаров, мимо…

Постепенно звезд становилось все больше, они слились в сплошной серебристый фон. А я все летел, звезды исчезли, меня окружило сиреневое сияние, клубящееся, словно облака на закате.

***

Проснулся я от запаха дыма. Небо уже посветлело, костерок вновь горел. У огня сидел худощавый старик:

— Простите, но я посчитал, что, проснувшись, вы будете не прочь выпить чаю, — извинился он за вторжение.

Старик отошел на пару шагов от костра, скинул куртку, оставшись лишь в легкой футболке и тренировочных штанах. Встал на одну ногу, шумно втянул носом воздух и закрутил мельницу движений, затанцевал, заскользил, словно играющая кошка. Спросонок мне казалось, что старик временами исчезает, размазывается в воздухе, словно лопасти включенного вентилятора, превращается в переливающуюся дымку.

Потом дедок выкрикнул какое-то незнакомое слово, хлопнул в ладоши и остановился. Не смотря на утреннюю прохладу, футболка его была мокра от пота.

— Не знаете, сколько сейчас времени? — спросил я.

Мысль о времени позволяла ощутить реальность происходящего.

— Около четырех часов утра… или чуть меньше. Простите, если помешал вам. Но я каждое утро делаю здесь гимнастику, — сказал старик, натягивая куртку. — Счастливо оставаться. Да, кстати, а Хозяин сегодня ночью к вам не приходил?

— Какой Хозяин? — удивился я.

— Если ночевать на Омкаре, то можно встретить какого-то местного духа. Археологи вскрыли могильники, вот он и бродит, ищет что-то… Говорят, многие слышали, как он ходит, бормочет что-то на древне-кулайском…

— Нет. Я спал…

— Жаль, жаль, — покачал головой дед. — Чем больше свидетельств, тем лучше.

***

Старик удалился вниз по тропинке. Я рывком поднялся, сел у костра. С наслаждением вдохнул утренний воздух. Дующий с заречья ветер был уже не льдистым, а теплым и плотным, как водяные струи, он толкал в грудь, шевелил волосы. Я подставил ветру ладони — и мое тело наполнилось ощущением таежной свежести. Черный пес вопросительно взглянул на меня снизу.

— Что, зверя, жрать хочешь? — усмехнулся я. — Ладно, сейчас искупнемся и сварим кашки.

Вода на рассвете — как парное молоко. Действительно, никаких Багам с Канарами не надо…

Правда, довольно долго пришлось искать чистый спуск к реке. Внизу берег зарос крапивой, ивняком и еще какой-то вонючей дрянью, сплошь облепленной паутиной. Пару раз я сунулся было к воде, но ноги тонули в илистой жиже, перемешанной с гниющими ветками.

Зато мы со Зверей обнаружили еще одну кунду, спрятанную в ивняке. Вокруг квадратной ямы были разбросаны кости и птичьи перья. Пес покопался в углях, вытащил несгоревшую куриную голову. Начал воодушевленно грызть.

— Слышь, Зверя, а мы с тобой тут ничего не оскверняем? — задал я псу риторический вопрос. — По-моему, индусы к твоим собратьям не очень-то хорошо относятся.

Пес оторвался от еды и насмешливо фыркнул. Пришлось ждать, пока мой лохматый компаньон расправится с куриной головой.

Лишь метров на пятьсот выше по течению, там, где Тара делает поворот, обнаружилось что-то вроде глинистого пляжика. Здесь-то и стояла большая часть палаток. В такую рань туристы, естественно, спали.

Я разделся, с разбега бросился в реку.

Вода в Таре — коричнево-красная, почти не прозрачная. Она настояна на торфе и мертвых травах таежных болот, на красной глине низких берегов. Но по ощущениям вода эта удивительно чистая. Как так может быть, не знаю. Но коричневатая жидкость воспринимается как нечто свежее, словно первый снег. И пахнет вода так же, как тайга в предзимье: прелым листом, сосновой корой, горьковатыми ягодами. Может, муть, которую несут воды Тары, на самом деле, — какая-нибудь целебная грязь?

Я плескался в реке, а пес сидел около моих вещей. Сторожил.

— Зверя, иди сюда! — позвал я.

Он подошел к кромке воды, недоверчиво понюхал ее, ступил одной лапой. Видимо, идея купания ему не понравилась. Он брезгливо отряхнул лапу и вернулся к моим вещам.

Я внезапно вспомнил, что на Омкаре остались рюкзак и спальник. Конечно, в пятом часу утра вряд ли кто из туристов продерет глаза. Но вот деревенские рано встают. Мало ли что случиться…

Выбравшись из воды, я не стал одеваться, затрусил по берегу к своей временной стоянке. Пока добежал — обсох. Правда, сильно запыхался. Кольнула зависть к утреннему визитеру: мне бы так! Я не понял, в какой технике дед работает, некоторые «связки» движений напоминали у-шу, некоторые — айкидо. Хорошо бы с ним поближе познакомиться, о мастерах такого класса я лишь слышал, и то не от очевидцев… Интересно, откуда он?

— Ну, чего, песка, с чем будем кашу варить: с говядиной или со свининой? — спросил я у моего хвостатого спутника.

Однако сразу заняться готовкой не удалось. Стоило нам подняться на Омкар, как раздался истошный женский визг. Около кунды сидели три тетки лет по тридцать, вооруженные кисточками и банками с краской. Дамы, видимо, собирались с утра пораньше подновить украшения на своем алтаре. Теперь они визжали так, словно каждой из них за пазуху залезла дюжина пауков.

Я удивился: конечно, одежда у меня — не для официального приема, но, что они, никогда мужика в плавках не видели? Однако, оказывается, столь бурная реакция относилась не ко мне, а к псу:

— Молодой человек, это ваша собака? — спросила одна из теток, раньше других понявшая, что их вопли не заставят нас раствориться в воздухе.

— Наверное, моя, — попытался успокоить я женщин. — А что?

— Она не кинется?

Пес, чувствуя, что разговор идет о нем, виновато уселся на собственный хвост.

— Зачем ему кидаться? — поинтересовался я у женщин.

— Все-таки уберите его! — распорядилась тетка. — Здесь не место для собак!

Чего хочет женщина — того хочет Бог. Я оделся, упаковал рюкзак, и мы побрели в палаточный лагерь.

***

После «изгнания из храма» в душе остался неприятный осадок. По-моему, миролюбивый Зверя по определению не способен ни на кого кидаться. Особенно на совершенно не мешающих ему теток. Конечно, псина здоровенная, я таких раньше не видел. Не знаю, какой породы, смесь какая-нибудь… Я в собачьих породах не очень разбираюсь. Как-то не довелось.

***

В детстве у меня была дворняжка по имени Джек. Прожил он с нами девять лет. Потом умер — что-то с почками у него было.

Воспоминания нахлынули внезапно, словно и не прошли годы с тех пор, как сидел я рядом с умирающим псом.

Джека мы, пацаны, подобрали на помойке. Мама разрешила поселить его в доме. Смешной щенок был: рыжий, как лисичка, веселый, готовый сутки на пролет играть. И потом, повзрослев, Джек оставался таким же приветливым и игручим. Умел подавать лапу, лаять по команде…

Когда он заболел, мы потащили его в ветлечебницу. Врач сказал: можно сделать операцию, но гарантии нет, да и проживет после нее собака лишь год-другой. Мама спросила, сколько стоит операция, услышала цену и побледнела.

Была весна девяносто третьего года. Ей, учительнице, задерживали зарплату, я учился в выпускном классе. Мы ели пшенку на воде и остатки дачных запасов.

Денег хватило только на то, чтобы купить несколько ампул обезболивающего.

Через неделю Джек уже не мог вставать. Гадил под себя. Сделает лужу — и смотрит виновато, из глаз слезы катятся… Ведь аккуратист был, чистюля. Пока был здоров, никогда не позволял себе напрудить в квартире…

Мама подтирала лужу, садилась рядом с ним, гладила его и плакала.

Я договорился в ветлечебнице, мне разрешили усыпить собаку дома. Пока мама была в школе, я сделал Джеку укол. Он уже не боялся шприца, привык, что после укола боль уходит. Даже пытался вилять хвостом, когда я «прицеливался» в исхудавшую ляжку. Под шерстью — одни кости, даже и не знаешь, куда колоть…

Потом я сидел рядом с псом, положив ладонь ему на шею, ощущая, как пробегают по собачьему телу последние судороги, как каменеют мышцы.

Маме сказал, что пес умер сам, что я пришел с уроков и нашел его уже мертвым.

После смерти Джека никого заводить не хотелось. Ни мне, ни маме.

***

Зверя, почувствовав мое настроение, подпрыгнул, положил мне лапы на плечи, улыбнулся жаркой пастью. Я легонько оттолкнул пса:

— Ладно, фигня все! Тетки — дуры! Пошли Олега искать.

***

В палаточном лагере я разжег огонь на первом попавшемся кострище и наконец-то приготовил кашу. Когда мы со Зверей, сытые и довольные, согревшись на солнышке, подремывали на спальнике, из соседней палатки вылез Шаман.

— Вау! Макс приехал! Клево! — обрадовался он. — А как ты нас нашел?

— Нормально, — пожал я плечами

— Слышь, там у тебя заточить чего не осталось? — поинтересовался Шаман.

— Ну, есть.

— Клево! Счас искупнусь, похаваю, и пойдем на ягию.

— Куда?

— На огненное жертвоприношение. Кто на него ходит — тому прасад дают. Похаваем нахаляву. Тут знаешь как клево! Можно вообще жрачкой не заморачиваться. А ты на чем приехал? Вроде автобус вчера был.

— Я на Омкаре ночевал, но потом меня оттуда какие-то тетки прогнали. Им Зверя не понравился.

— А, это Раджана со своими матаджи! Самые благостные, типа.

Пока Шаман собирался, я решал задачу: ягия проводится на том самом Омкаре, откуда мы только что пришли. Если пес снова увяжется за мной, то гонять нас будут уже не три тетки, а цела толпа верующих. Как бы уговорить Зверю остаться в лагере? Интересно, он вещи охранять умеет? Вроде псина-то обученная…

Я забросил рюкзак в олегову палатку, скомандовал псу: «Стереги! Охранять!»

Он сразу понял, что от него требуется. Посмотрел на меня, склонив голову на бок, понюхал рюкзак и улегся у входа в палатку. А когда Олег сунулся было за какой-то забытой мелочью — зарычал. Тихонько, но очень даже внушительно.

— Э! Ты чо? — испугался мой приятель.

Я рассмеялся:

— Теперь у тебя точно ничего не скрысит.

***

При свете дня Омкар выглядел еще более сюрреалистично, чем ночью. На увале толпилась добрая сотня народа, одетого по цейлонской моде позапрошлого века. Яркие сари или мешкоподобные цветные рубахи с широкими шароварами на женщинах, дхоти и юбки — на мужиках. Мужиков, правда, немного, в основном дамы от тридцати и старше. Украшения — кто во что горазд, лишь бы хоть немного напоминало Индию: тяжелые серебряные браслеты на руках и на ногах, многоярусные бусы, серьги размером с сотовый телефон. И тут же рядом — равнодушные сибирские сосны, деревянная православная часовенка с резными наличниками.

Когда мы пришли, торжество еще только начиналось. Вроде никто каких команд не подавал, но все расположились кольцом вокруг кунды, присели на принесенные с собой коврики.

Шаман хотел пробиться поближе к алтарю, но я не полез вперед. На меня напал приступ стеснительности. Говорят, в чужой монастырь нельзя со своим уставом, а здесь — кто бы знал, какой устав, вдруг я опять что-нибудь не так сделаю. Однако остаться незаметным мне не удалось. Подошла женщина — из тех, утренних, помазала мне лоб какой-то краской. Улыбнулась, словно старому знакомому.

Зазвучали первые слова пушты. Читал тот нерусский мужик в очках, с которым я столкнулся вчера. Старательно выпевал незнакомые слова, со знанием дела славил богов. После каждой фразы зачерпывал что-то половником из расписной глиняной миски и лил в кунду, в костер:

— Ом! Ом намах Шива-я!

Шаман, взявший на себя обязанности добровольного гида, тихонько шептал мне на ухо:

— Это — настоящий пуштарий. Посвященный в Индии. Прикинь — специально в Омск из Голландии приехал! Пойдем на арати, послушаешь, как поет! А счас он ги — масло топленое — льет. Самое святое оно в Индии, потому как из коровы. А потом все будут прасад подносить, ты не теряйся, в костер можно не все конфеты кидать.

Я отмахнулся от приятеля, как от назойливого комара.

Было что-то в переливчатом речитативе такое, что заставляло слушать. Не понимая, не осознавая, просто отдаваться ритму:

— Ом! Ом намах!

Читал пуштарий долго. Стало жарко и душно. В воздухе чувствовалось приближение грозы. Временами налетал порыв ветра, прижимал к земле чадный дым. Тогда дышать становилось совсем уже нечем. Интересно, как мужик терпит рядом с огнем?

Тень от часовни сместилась, накрыла кунду. Вылив в костер последние капли масла, голландец произнес какую-то фразу, и между рядами сидящих на земле людей побежали служки с подносами, полными конфет и фруктов. Каждый брал горсть лакомств и вставал в очередь, чтобы бросить их в огонь.

***

Женщина с подносом, направившись было в нашу сторону, зыркнула на Шамана и обошла его по широкой дуге — видно, он со своей любовью к халяве успел всех достать. Шаман обиделся, сделал вид, что происходящее его не касается.

Ко мне подошла одна из теток, что шугали нас утром:

— Что же вы ягию не совершаете?

— Да вот, не запасся ничем. Не знал.

Она поманила служку с подносом, протянула мне горсть конфет:

— Отдайте это огню. Главное, жертвуйте от души.

Я ощущал себя полным идиотом. По-моему, публичное сжигание кондитерских изделий — занятие более чем абсурдное. Однако послушно пошел к яме, кинул конфеты. Правда, огня в кунде уже не было, его затушили яблоками и бананами. Лишь чадили пропитанные маслом угли. Интересно, считается ли совершенной ягия, если подношение огню даже и не думало гореть? Видимо, да: дама, милостиво кивнув, удалилась вниз по тропинке.

— Ну ты даешь! — хихикнул подошедший со спины Шаман.

— А чего?

— К Раджане клинья бьешь?

— К кому?

— Тетка эта — Раджана. Она тут из самых главных. У нее муж — какой-то «крутой», а она на религии тряхнулась. Два года в Индии тусовалась, потом сюда приехала. Ашрам, считай, наполовину на ее бабки существует. И так людям помогает. Виталику-паралитику за курс лечения заплатила, матери Кольки-дурачка от нее вроде как пенсия. Так что не теряйся!

— Так я же не паралитик.

Шаман гнусно хихикнул:

— Говорят, ей здоровые тоже нравятся.

***

Наконец-то мне открылась тайна буквы «зю»! Ею оказалась мантра «ОМ», начертанная на воротах.

Олег толкнул калитку:

— Счас прасад раздавать будут. Похаваем нахаляву. Правда, у них все без мяса, но ничего, прикольно. Прикинь: сладкая редиска! С медом!

Шаман так и горел желанием познакомить меня со всем и со всеми, заслуживающими внимания. У меня от его активности уже слегка кружилась голова. Но есть хотелось.

— Разувайся! — С видом завсегдатая скомандовал он, когда мы вошли в сени добротного двухэтажного дома, стоявшего в глубине двора.

На участке был не один дом, а три. Тот, что выходит окнами на улицу — обычная деревенская изба, только обшита вагонкой да раскрашена в попугаистые цвета. В глубине участка, там, где, вероятно, раньше были туалеты и стайки — сияющий облицовочным кирпичом двухэтажный коттедж с высокой мансардой. Третий дом — нечто непонятное, то ли перестроенный сарай, то ли барак. По периметру участка — низенькие сараюшки и клумбы. У скамеечки среди цветов щебетала стайка молоденьких девушек. Увидели нас, они захихикали.

— Девчата наши. Тут тусуются. Дуры, без снаряги приехали, думали, что здесь, как на фестивале, в любую палатку впишут, — тарахтел Олег. — А здесь за сутки надо сотку платить, как в гостинице, а селят в сараях да на чердаках. Добро, если какие матрасы дадут. А так спальное свое надо. Да еще в пять утра на арати будят. В столовой по очереди работают. Сейчас праздник, а месяц назад на стройке еще заставляли работать! К Ново-Ратри спешили! Правда, кормят от пуза.

Трапезная занимала весь первый этаж нового дома. Длинные деревянные столы, окошечко раздачи, как в школьном буфете. Каждому желающему выдавалась пластиковая тарелка с чем-то непонятным. На проверку оказалось — вареная свекла с орехами, приправленная какой-то патокой.

— Ешь! Прасад — дело святое. — Олег продолжал болтать даже с набитым ртом. — Они тут его по всем правилам готовят. От всякой скверны и проклятий очищают.

Я недоверчиво поковырялся в тарелке, заставил себя проглотить несколько кусков приторно-сладкой массы:

— Они что, нормальной картошки не могли сварить? Тоже — не мясо.

— Молодой человек! Вы вообще-то представляете, куда пришли? — вмешалась в наш разговор неизвестно откуда материализовавшаяся за моей спиной Раджана.

Я чуть более внимательно взглянул на свою утреннюю знакомицу. Высокая худощавая блондинка лет тридцати пяти, белесые ресницы, остренький носик, и при этом — никакой косметики. Яркий тайский балахон ей — как на корове седло, только подчеркивает бесцветность лица. Бывают такие женщины, которым косметика просто необходима. Без нее они — как недопроявленная фотография. Обычно это или стервы, или дуры. Поэтому я постарался улыбнуться как можно более обворожительно:

— Не совсем. Я здесь впервые, стараюсь понять: что к чему.

Раджана благосклонно приняла мои извинения:

— Вся пища готовится по принципам аюр-веды и с соблюдением необходимых ритуалов.

— Э-э-э, — выдавил я из себя, — может, привыкну…

Но оказалось, что я обращаюсь уже к пустому месту — дама успела упорхнуть на кухню.

— Ты что, больше не будешь есть? — поинтересовался Шаман.

— Нет.

— Тогда давай сюда. Я тут перед ягией дунул, так на хавку прибило…

— Угу. Я во дворе подожду.

Мне не удалось сразу отрыть свои кроссовки в куче обуви, сваленной в коридоре. Пока я занимался поисками, из трапезной появилась Раджана:

— Уже уходите?

— Наверное. Если по правилам не положено еще что-то…

Женщина рассмеялась:

— Нет. Каждый выбирает сам. Хотя… Вы, наверное, толком не поняли, где были. Не верю, чтобы ваш товарищ смог рассказать что-то осмысленное.

— Я читал о бабаджизме. Это одно из реформаторских учений в индуизме.

— Бабаджи — не Лютер, это, скорее, один из учителей, реализовавшийся полностью… Идемте со мной. Нет, обуваться не надо.

Раджана уцепила меня за руку и потащила на второй этаж. Весь его занимала одна огромная комната. Пол сплошь устлан коврами, зато мебели нет вовсе. Вдоль одной из стен — что-то вроде алтаря. До этого момента я толком не понимал, что означает выражение «сусальное золото». Тут оно всплыло в мозгу: куча блюд, чаш, вазочек с цветами и конфетами, какие-то рамочки, статуэтки… И — иконы, или как они там называются в Индии: слоноголовый Ганеша, танцующий Шива, какая-то красавица в цветах… Но больше всего меня поразил висящий на самом почетном месте портрет длинномордой обезьяны.

— А это кто? — невольно спросил я у Раджаны.

— Наш небесный покровитель — Хануман. Весь этот храм посвящен ему, ведь Сибирь — земля, подаренная Хануману, сыну Ваю-Ветра…

Подозреваю, что дамочка уже не раз читала лекции по поводу четверорукого святого. Говорила, как по писаному, перескакивала на санскрит, цитируя какие-то неведомые мне веды, и сразу же переводила на русский. Но легенда показалась мне забавной.

Был, значит, у одного из восьмерки локапал сын от лесной обезьяны. Вкусы, конечно, у этих богов еще те, но это — их дело. В-общем, пошел сынишка видом в мамашу — макака макакой, а силой в папашу. Да еще летать умел. Вырос, пошел служить в дружину Вишну. И вот однажды воевали боги то ли с асурами, то ли с демонами, я так и не понял — с кем. Захватили остров Цейлон, но при форсировании пролива кого-то из богов крепко поранили. Лекари сошлись во мнении, что вылечит его только особая трава, растущая на одной-единственной горе в мире.

Что делать? Искать гору долго, а раненый того и гляди помрет. Послали Ханумана, способного в одно мгновение перемещаться куда угодно. Героический обезьян облетел весь свет, нашел нужную гору, да вот беда — по дороге забыл, какая трава требуется, и с какими мантрами ее нужно рвать. Недолго думая, выдрал всю гору с корнем и уволок в Индию. Примчался вовремя, раненый выздоровел. С тех пор на месте той горы плещется Шайтан-озеро, а Хануману боги отдали в вотчину все земли на север от Гималаев…

И еще история была с Хануманом. После той победы все боги, чтобы выразить свою преданность Вишну, стали писать его имя на своих одеждах. Обезьян же на это дело забил. Или, скорее, неграмотный был, а признаться, что ни одной буквы не знает, боялся. Некузяво как-то среди светлых богов неучу. Вишну и удивился: слуга верный, а славословить господина не собирается. Спросил строго так: «Где мое имя?» Но хитрый обезьян не растерялся, отвечает: «Если хочешь проверить, то разрежь мне грудь, и посмотри — твое имя написано на моем сердце». Естественно, преданного богатыря убивать не стали…

Раджана говорила и говорила, но я ее уже почти не слышал. Меня охватило странное оцепенение. В ушах зашумело, почудился то ли ритмичный гул, то ли мелодия. Картина с обезьяной в цветочных гирляндах, которую я упорно рассматривал, вдруг словно ожила. Оказалось, что у зверя — глаза человека, видевшего ад… В душе зверя бились пожары и текла кровь, в ней кричали умирающие дети, которых он не успел спасти.

Очнулся я от тишины. Женщина молчала, удивленно глядя на меня. Лишь где-то далеко, на пределе слышимости, продолжали грохотать барабаны.

— Ну как, вам, интересно? — Проворковала дама.

— У вас здесь странная акустика, — я попытался стряхнуть наваждение.

— Вы тоже слышите?

— Что?

— Здесь, в храме, верные могут услышать звуки мантр, звучащие здесь непрерывно…

— Я же — не верный. И даже не верующий. Скорее даже наоборот.

— Для тех, кто ищет, путь всегда открыт. К тому же не обязательно знать многое, для верного служения большинству достаточно карма-йоги.

Я ничего не понял, но согласно кивнул головой. Йога — так йога. Только бы избавиться от навязчивой «гуры».

***

От Шамана тоже захотелось отделаться как можно скорее. Бывают же такие люди — вроде он к тебе — со всей душой, а тебе хочется бежать куда подальше. Поэтому, вернувшись в лагерь, я забрал Зверю, добросовестно сторожившего рюкзак, и пошел обратно в деревню. Кто-то, может, и способен на прасаде прожить, а я лучше куплю себе и псу по куску колбасы и предамся греховному чревоугодию. Без всякой там аюр-веды и очищения от скверны.

Затарившись в магазине, я побрел по улице, выискивая, где бы можно было спокойно перекусить. Можно, конечно, присесть где-нибудь на лавочку, но мне почему-то хотелось найти спуск к берегу. Тара — странная река. Вроде и не широкая, ничем особым не знаменитая, но манит к себе, как магнит. Наконец мне удалось выбраться на зады огородов к глинистому откосу. Поев, мы с псом улеглись на травке и стали смотреть на реку.

Солнечные блики играли на поверхности воды, дробились, искрились, мелькали. Постепенно я погрузился в состояние оцепенения, похожее на сон с открытыми глазами. И снова вокруг меня заклубился сиреневый туман. Вот он истончается, становится все более прозрачным. Теперь вокруг меня нет ничего, кроме пустоты. Я растворяюсь в ней, в этой пустоте, теряю ощущение себя-реального. И в то же время продолжаю видеть вихри водоворотов под обрывом, будылья лебеды на краю откоса, заречные ивняки, поднимающуюся над горизонтом тучу. Все это есть — и в то же время всего этого нет, как нет и меня.

***

— Молодой человек, вы не могли бы придержать свою собаку, — услышал я из бесконечной дали мужской голос.

Повернуться к говорящему почему-то потребовало таких усилий, что у меня заболела голова:

— Он не кусается.

Я бросил взгляд на Зверю: тот заинтересованно рассматривал мерные рейки в руках двух мужчин. Мужчины показались знакомыми: вроде бы это они вчера вечером пришли к Нине Владимировне.

— Тогда бы вы не смогли нам помочь?

— А что нужно?

— Я установлю прибор, а вы и Николай Михайлович промерите расстояние до воды.

Я пожал плечами: а почему бы и нет? В конце концов, хоть какое, да занятие. Не все же валяться, как курортник на пляже.

Николай Михайлович соорудил из мерных линеек и куска бечевки неуклюжую конструкцию, вроде кривой удочки. Мне же пришлось лезть под обрыв и следить, чтобы грузик касался воды. Второй мужчина в это время забивал в землю какие-то штыри. В конце концов, перемазавшись в глине, я выбрался на берег. Исследователи к этому времени уже расстелили на траве самодельную схему и переносили на нее показания прибора.

— А можно полюбопытствовать, что вы делаете? — заинтересовался я.

Вопрос вызвал у моих новых знакомцев приступ энтузиазма. Видимо, они оба — любители «свободных ушей». На меня обрушился шквал информации.

Во-первых, люди — не первая на Земле раса. До нас был еще кто-то.

Во-вторых, Прииртышье — колыбель белой расы. Здесь арии «самозародились», отсюда распространились на юг, в Индию, и на запад, в Европу. Все мифы и веды — отголоски этого древнего переселения.

В-третьих, предтечи не исчезли бесследно, они оставили для нас подземные хранилища информации, одно из которых находится где-то в районе Тары. Именно благодаря наличию такого хранилища — Кристалла — и возникли арии. Он как-то воздействовал на наших пращуров, и они быстро поумнели. Если найти его — то человечество получит столько знаний, что сами собой решатся все сегодняшние проблемы…

У меня возникло ощущение, что где-то я что-то подобное уже слышал. Или читал. Кажется, в «Смерше-2» были какие-то храмы инсектов. Только там артефакт обнаруживается под Москвой. Но слушать все равно было интересно. Николай Михайлович и второй исследователь — Андрей Иванович Печкин — сваливали в одну кучу множество фактов, но сами-то факты были презабавными. Из тех, о которых пишут в газетах под рубрикой «Непознанное».

— А зачем нужно было мерить высоту обрыва?

— Мы делаем глубинную карту Окунева.

Смысла в этом ответе для меня не было, но я вежливо кивнул.

***

Оставаться еще на ночь не хотелось. Зачем? Расставшись с «картографами», я решил, что успеваю на вечерний автобус и побрел к магазину. Тут уже ожидали рейса несколько человек из тех, кого я видел на ягии. Вскоре, чадя мотором, подкатил давешний «ПАЗик».

Я присел на корточки рядом со Зверем:

— Поедем со мной! Поедем, дурачок! Ты — пес интеллигентный. Отмоем тебя, выведем блох…

Зверь недоуменно смотрел на меня: куда еще ехать? Я уцепил его за шерсть на загривке, потянул к автобусу. Но обычно сговорчивый пес заупрямился, уперся всеми четырьмя лапами. Даже рыкнул предупреждающе.

— Эй, ты там долго с этим кабысдохом целоваться будешь? Нашел любовницу! — крикнули из автобуса.

Я в последний раз попытался переубедить пса:

— Наступит зима, сдохнешь ведь! Кто тебя кормить будет?

Зверь опустил глаза, но с места не сдвинулся.

— Ладно! Черт с тобой! — обиделся я.

Пес лег, положил голову на лапы: что хотите делайте, а я отсюда не сдвинусь.

— Я приеду! Обязательно приеду! Когда-нибудь, — пообещал я собаке.

В последний раз погладил Зверя по загривку.

Глупо, конечно, обещать что-то приблудному псу, которого знаешь неделю. Но…

***

Девчата из ашрама сторожили мое место в автобусе. Я сбросил рюкзак на пол, сел. Мотор взревел, закашлял, зарычал. В салоне запахло выхлопными газами, и запах этот перебил даже устойчивый сивушный дух, царящий в сельском общественном транспорте. Впереди было шесть часов душной и пыльной дороги. Кто-то уже отвинчивал крышки у пивных бутылок, шуршал пакетами с закуской…

Пес долго смотрел вслед автобусу. Потом совершенно по-человечески вздохнул, нехотя поднялся и затрусил вдоль улицы.

Деревенские шавки, как всегда, завидев этого пришлого монстра, прятались в подворотни, не решаясь даже тявкнуть на него из-за забора, кошки пулей взлетали на крыши, зазевавшиеся куры и гуси замирали обреченно: может, пронесет? Проносило. Зверь не обращал ни на кого внимания, бежал не спеша, деловито, словно знал, куда и зачем бежит.

Однако за околицей напускные лень и равнодушие слетели с пса, он наметом помчался к Омкару. Черный хищный силуэт несколько раз мелькнул на проселке — и исчез, будто и не было его.

Но я уже этого не видел.

А я сидел в автобусе, невпопад отвечал на реплики девушек и думал о том, что глаза черного бездомного пса и обезьяны на картинке в ашраме очень похожи. Есть что-то общее… что-то, о чем даже думать страшно.

Хотя не думать тоже невозможно.