Рассказы разных лет

Спектакль

Алексей Шелегов

СПЕКТАКЛЬ

Спектакль разваливался прямо на глазах. Верочка дважды забыла текст, что было недопустимо для актеров старой школы, к коей причислял себя Сергей Апполинарьевич Винегуров, и мямлила отсебятину. Винегуров, как мог, спасал положение. Киндеев после вчерашней попойки вообще чуть двигался по сцене, казалось, еще немного – и он развалится. Пить не умеет, а еще алкоголик! Будет торчать на фуршете до последнего, пока горючку подают! То ли дело Сергей Аполлинарьевич: поздравил юбиляра, полюбезничал с дамами, охватил молодежь, и, сославшись на внезапное недомогание супруги, удалился. Завтра же спектакль!

Винегуров только своим талантом и вытаскивал все представление. На его плотной фигуре и мясистом голосе, казалось, держалось все действо. В пьесе было много смешных мест, но публика реагировала вяло, смеялась неохотно. Вот, например это: когда любовник Верочки, которого играл Киндеев, бесцеремонно стаскивает крепко спящего мужа – персонажа Винегурова – из кровати за ногу на пол, а сам залезает на его место в постель к актрисе.

Винегуров с ночным колпаком на голове, лежа в реквизиторской кровати рядом с Верочкой, ощутил боль в груди и неприятное головокружение, казалось, что кровать уплывает из-под него. Свет в глазах померк на мгновение, но снова прорезался в узких щелках полузакрытых век актера. Так уже бывало: сердце шалит, давление, возраст. «Но мы еще ого-го! Покажем этим плебеям и шутам гороховым, на ком держится и всегда держался театр!». Сергей Аполлинарьевич почувствовал, как Киндеев откинул одеяло, взял его за ногу и потащил с кровати на пол. Винегуров не беспокоился – внизу лежала предусмотрительно подложенная заранее плюшевая подушечка. В момент падения тела с кровати свет в глазах у мэтра померк еще раз. Подушки не было.

– Витя, черт, ты что, подушку отпихнул? – зашипел Винегуров.

В ответ – молчание. Его продолжали тянуть по дощатому полу сцены, хотя должны были оставить рядом с кроватью.

– Витя, черт тебя дери! Куда ты меня тащишь? – Винегуров открыл глаза – и оцепенел.

Тащил его незнакомый, странного вида человек, а вовсе не актер Киндеев. Нервный, заостренный, с пронзительным взглядом, в костюме прошлого века и в черных перчатках незнакомец был явно не из идущего на малой сцене спектакля. Винегуров посмотрел по сторонам. Привычных декораций и публики не было, а воздух был сырым и тяжелым. Актер попробовал привстать и не смог.

– Позвольте, милейший, а вы кто? И куда, собственно, меня волочё… волокё… черт, тащите?

– Черт. Чеслав, – с акцентом представился незнакомец, – Ангелы, видите ли, перерабатывают. В отгуле. Прислали меня. Мы пашем, как проклятые – без отгулов – даром что черные. А куда? Сейчас узнаете, господин лицедей.

Незнакомец дотащил его за ноги до середины сцены, легко развернул на спине и сильным движением, головой вперед вогнал немаленькое тело Винегурова в прорезь суфлерского окошка. Всякое бывало, но что бы так, бесцеремонно, во время спектакля… Винегуров ощутил, что летит. Он и не думал, что от дощатой сцены до пола подвала так далеко. А вот и свет в конце тоннеля. Свет нарастал, становился нестерпимым, резанул по глазам и, наконец, разлился вокруг. Винегуров почувствовал, что упал в песок, подняв неимоверный столб пыли. Песок был теплым. Актер долго не открывал глаз, опасаясь новых неприятностей.

– А вот еще один! Ишь, рубаха на ём чудна́я, по всему не из «товарищей». Свысока летел, видать, хорошим актером был, – услышал Винегуров.

– Что значит, был?! Был и остаюсь актером! – хорошо поставленным голосом взревел взбешенный Сергей Апполинарьевич. Он открыл глаза, вскочил, но, охнув, опять опустился в теплый песок. Вверху была синь неба, внизу – синь моря, а посередине – тонюсенькая полоска песчаного берега, на котором, собственно, и сидел наш служитель Мельпомены.

– А то и значит – был. Помер. И не дрыгайся так больше, окрепнуть надо маленько, слаб ты ещё, вашбродь.

Винегуров ошалело обернулся и увидел красноармейца, неспешно перематывающего на ногах свои обмотки. Глаз профессионала сразу оценил блестящую работу костюмеров. Да и актер уверенно держался в образе.

– Как помер? Вот же он я, здесь сижу перед тобой!

– То-то и оно, что сидишь. Если б не сидел, значит, живой бы был. Да и сам посуди, минуту назад ты сидел там, а теперича здесь – небо, море... Я – Кирьян – 251-го полку, 7-й Краснознаменной интернациональной имени товарища Карла Либкнехта кавалерийской дивизии, агитационного батальону боец. Погиб при взятии Перекопу. Нас не должны были кидать в дело, берегли, для театрального фурору в Симферополе, но, вишь, начальству видней, вечно они торопятся – взять Перекоп и баста! На Турецком валу нас и положили пошти што всех. Я сразу понял, что помер. Дело-то было в ноябре – мороз. А глаза открываю – лето!

– Так и где мы сейчас, в Раю?

– Эткий ты скорый! Здеся ничейная территория, вашбродь. Будут решать, куды каждого определить. Для того и спектакль затеяли, чтоб персонально заценить. Шутка ли – сто лет актеров собирают! За тобой должен был Алешка лететь, но он в отгуле. Послали Чеслава. Этот никогда ничего толком не объяснит, мракобес! Не обомлел, как его увидел? Меня-то Алеша забирал: не человек – Ангел! Наказал мне за тобой присмотреть.

– Постойте-ка, но уж если я и умер, то умер в девяносто девятом году, а вы-то в двадцатом? Несоответствие!

– А ты на енто не гляди, вашбродь, тут время стоить, а может его и нетути вовсе, времени-то этого. Море да солнце – оно здеся ни к чему. Я вона лет восемьдесят сижу тут, а оно как один день пролетело!

«Какая-то мистификация, может розыгрыш? Сейчас же на вокзал и первым поездом, нет – самолетом – домой! Ах, денег нет! Ну, должен же быть в ближайшем городе театр! Коллеги помогут, я уверен! Здесь, в провинции, дать взаймы Винегурову почтут за честь! Дома – жена, контракты, недоигранные спектакли. Киндеев двадцать рублей должен – скотина! В конце концов – Верочка! Да, я уже скучаю!».

– Милейший, а где тут ближайший населенный пункт, мне надо срочно позвонить!

– Эх, ты, Господи! Да ты, господин хороший, так и не понял ничего! Нету пунктов больше никаких для тебя, нету! Вечный покой – вот что тебя ждет после спектакля! Только покой или здесь, возле моря, или в пещерах среди скал!

«Немыслимо! Если я в самом деле умер, то когда это произошло? По всей видимости, во время спектакля, в сцене, когда Киндеев стаскивает меня на пол. Верно!». Припомнилось это странное ощущение, словно кто-то выключил и снова включил в нем свет, похожее на неполадки в электросети, когда свет гаснет в квартире, но потом, почти мгновенно, его дают снова. «Не выигрышная сцена, умер, словно дома, в своей постели. Вот если бы после пламенного монолога отдать концы! Это было бы впечатляюще! А так – мещанство какое-то! Да еще Киндеев грохнул его тело об пол! Что напишут в некрологе? Сыграл собственную смерть?». Память услужливо подсунула воспоминание о помпезно праздновавшемся шестидесятилетии. Не там ли ты сам возвещал всем присутствующим, что мечтал бы умереть на сцене, как солдат в бою? Да, только жизнь сама расставляет акценты: умереть тебе в драматической роли Цезаря или в комической обманутого мужа!

– Так, актеры! Попрошу всех сюда! – лысый плотный мужчина в белом костюме приветливо обращался в пространство. Со всех сторон необъятного пляжа потянулись фигурки разномастных лицедеев и актеров со всего света. Кого тут только не было! Лысого мужчину окружили актёры балаганов, кабаре, кукольники, уличные актеры, лицедеи, мастера пантомимы и, конечно же, представители классического театра. Подтянулся на ещё не твёрдых ногах и Сергей Апполинарьевич.

– А нельзя ли как-нибудь отправить меня обратно? У меня, видите ли, незаконченные дела, – обратился к плотному мужчине Винегуров.

Раздался смех. Сергей Апполинарьевич раздраженно обернулся.

– Боюсь, это вне моей компетенции, – улыбнулся мужчина.

– Итак, все просто. Концепция представления заключается в том, что каждый работает со своим материалом. Полная свобода творчества и самовыражения. Импровизированное взаимодействие только приветствуется! Приглашенные и гости увидят всех. Незамеченным не останется никто!

– Позвольте, а как же сценарий, роль, текст? – Винегуров встал в позу.

– Видите ли, Сергей Апполинарьевич, – обратился к нему по имени отчеству незнакомец, – у вас в запасе десятки ролей, выберите что-нибудь, что вам ближе. Можете просто почитать, – доброжелательно объяснял мужчина.

– Я приверженец классического театра, а вы предлагаете какую-то вакханалию! Я отказываюсь участвовать в этом! Верните меня домой! – дрогнувшим голосом потребовал актер.

– Вы дома, – добродушно сказал распорядитель. – Итак, начинаем! Музыка!

Прямо с небес грянули трубы. Актеры распределились по всей поверхности пляжа, и началось действо.

Одновременно актёры разных национальностей, школ и статуса начали показывать своё мастерство. Декорации создавались силой воображения, а эффекты превосходили любые мыслимые компьютерные. Огромная мозаика фантастического спектакля переливалась тысячами огней, искр, лучей. Япония, Россия, Китай… Кирьян, размахивая красным знаменем, чётко декламировал:

– Не поможет помещикам Англия, бей Врангеля, бей Врангеля!

Сотни красных звёзд и звездочек взмывали в небо, искрами слетая с полотнища трепещущего алого флага. Там они перемешивались с цветками сакуры, которые поднимались тонкими кружевами над площадкой японского мастера, создавая незабываемый колорит. От всего происходящего захватывало дух! Все работало слаженно, подчиняясь какой-то всеобщей пульсации, ритму, гармонии. Испания, Мексика, Аргентина… Экзотическим цветком сияла площадка мексиканской труппы «Улисес». Яркое зрелище складывалась из пазлов выступлений каждого актера, представляя всеобъемлющую картину мира, который участники грандиозного спектакля только что покинули. Франция, Италия, Индия… Как магнитом притягивал взгляд французский винегрет из кабаре, театра теней, ужасов и кукольного. Мистическим заревом вспыхивало выступление театра Катхакали из загадочной Индии. Гротескной сумятицей бурлила итальянская часть площадки от театра масок до комедии дель арте. Представление закончилось общим аккордом, вспышкой, которая вобрала в себя сюрреализм и абсурд, экзистенциализм и авангард – все, что подарил нам ушедший двадцатый век.

– Ну что же, все справились неплохо, – довольно заключил уже знакомый нам плотный мужчина в белом костюме.

– Жизнь на земле не прошла для них даром, – обратился он уже к группе зрителей и гостей.

Только плачущий Сергей Апполинарьевич бродил возле самой кромки воды и кого-то просил:

– Во имя Отца и Сына, отпустите меня домой!

Незаметно для себя он преобразился. Ночная рубашка, в которой его вытащил из постели Чеслав, стала грубой власяницей, бородка вытянулась, лицо просветлело, а глаза излучали неподдельную скорбь.

– Шабаш, определилси! К своим отправляюсь, в полк. Все уже там. Вот те будет теперь революционный фурор! Да что ты, вашбродь, слезу пустил-то? Щасливо оставаться, вашбродь! Да не плачь ты, право! Эх, как малое дитё!

Кирьян, обтер рукавом Сергею Апполинарьевичу слезы, нахлобучил ему на голову буденновку – «на память!» – и зашагал твердой мужицкой походкой по краю пляжа, иногда ступая в воду набежавшей волны, бодро насвистывая «Смело, мы в бой пойдем».

– А что же с этим делать? – спросили у распорядителя, заметившие Винегурова, замешкавшиеся, двое в белых одеждах.

– Что, что? А ничего. Видимо роль этакого Диогена ему ближе всего. В сущности, он всю свою жизнь был очень одиноким человеком: жена его презирала, любовница попросту использовала, коллеги завидовали и ненавидели. А театральная мишура – это то, чем он заполнял пустоту и одиночество. Нынче театр кончился, а пустота одолевает. Вот, теперь будет у нас свой юродивый. И вновь прибывшим будет не так одиноко на берегу, – заключил лысый театрал в костюме.

– А он их не напугает?

– Это ненадолго, скоро он придет в себя. Тем более, некоторым, после общения с Чеславом, наш Сергей Апполинарьевич, несмотря на свою власяницу, покажется чистым ангелом!

Мужчина собрал бумаги, спрятал пенсне в нагрудный карман и зашагал прочь. Фигура его постепенно таяла в пространстве вместе с лучами заходящего солнца. Винегуров понемногу успокоился. Словно дворняга, он забился под маленький кустик и затих. Снились ему собственные похороны.

Июнь, 2015.

Падение

ПАДЕНИЕ

"А я говорю вам,

кто разводится с женою своею,

кроме вины прелюбодеяния,

тот подаёт ей повод прелюбодействовать;

и кто женится на разведённой,

тот прелюбодействует."

Матфея, 5:31-32.

Вечер пятницы теперь уже ничем не отличался от таких же других будничных вечеров. После нехитрого ужина Родиона ждало, ставшее теперь уже привычным, занятие: кропотливое склеивание очередной пластмассовой модели. На сборку у него уходило около месяца. Он не торопился – спешить было некуда. Модели эти были уменьшенными копиями старинных самолетов, танков и автомобилей. В последнее время Родион тяготел именно к самолетам. Воздушная стихия влекла его, была подобна мечте, такая же неосязаемая и облачная, покорение которой было равнозначно постижению сокровенного. Но было что-то близкое к аэропланам и в выгнутых на старинный манер крыльях довоенных авто. Танки Родион не любил, их стихия – грязь и бездорожье – его не вдохновляла, хотя в коллекции было несколько – когда в магазине не находилось ничего подходящего, приходилось брать их.

"В среднем, месяц на сборку. Эта модель – двенадцатая. Как закончу ее – исполнится ровно год, как я разведен", – подумал он, обтирая, после мытья посуды, полотенцем руки. Мужчина сел за стол, поправил лампу, но тут зазвонил телефон.

– Алло! Игнат, ты? Привет!

Игнат, был еще институтским другом Родиона. Когда-то они дружили семьями, перезванивались, чуть ли не каждый день, ездили вместе на море. Да... После развода Игната и Маши, инициатором которого был сам Игнат, что-то в их отношениях с Родионом поломалось. Новая супруга Игната была гораздо моложе его, соответственно и окружение новоиспеченного семейства несколько поменялось: друзья и подруги новой жены принадлежали уже к другому поколению, а семейство Родиона не вписывалось в круг интересов молодёжи. Тем более и в семье Родиона к тому моменту тоже назревали неприятные перемены.

– Алло, алло! Да что ж ты будешь делать? – сетовал Родька, слушая все время, замешиваемый в разных пропорциях, коктейль из шума, треска и обрывающегося голоса Игната в допотопной телефонной трубке.

После сорока пяти его жена Лидия поначалу как-то загрустила, поникла, но потом взяла себя в руки и стала жизнерадостнее и ярче, чем прежде. Родион поначалу обрадовался перемене в жене, но потом понял в чем дело. Женщина, как говорят мужики, "пошла вразнос". Удрученная своим, все более тускнеющим отражением в зеркале, ощущая за плечами дыхание догоняющей ее старости, Лидия пустилась "во все тяжкие". Никакие увещевания Родиона, мол, дотянули бы до совершеннолетия Митьки, а дальше уж можно жить самим по себе, раз уж Лидочке так неймется, не могли поколебать железной решимости жены и, когда Лидочка начала беззастенчиво приводить домой молодого любовника, Родион не выдержал и, собрав вещи, съехал в малюсенькую квартирку своей матери. Мама, испереживавшись за сына, через месяц померла, и Родя остался совсем один. Ну, не один конечно, был еще Митька. Лидочка, в общем-то, не противилась их общению, хотя после того, как она женила на себе этого молодца, кой был лет на десять еёмладше и который теперь беззастенчиво разгуливал по квартире в тапочках соперника, Родя старался пореже заглядывать домой и вызывал Митьку на улицу – в кино или кафе.

– Ещё раз! Плохо слышно! Мобильник? Да уронил, разбился он. О, сейчас хорошо! Так у кого день рождения? – уже спокойно говорил в трубку Родион.

– Да у Тамарки моей, чудак-человек! Гости соберутся часам к семи, ты как раз успеешь переодеться и доехать! – весело рычал в трубку Игнат.

– Да неудобно... Мы с Тамарой твоей как-то не очень... – засомневался Родион. Он подумал, что за эти месяцы совсем одичал в опустевшей квартире и в шумной компании ему будет неуютно. Хозяева, не дай Бог, это почувствуют и им тоже станет неловко за нелюдимого гостя.

– Да ерунда, чудак-человек! Тамара, в общем-то, и не при чём! В гостях будет Лариса, Томкина подруга – недавно развелась! Требуется кавалер, мы как раз про тебя вспомнили! Соглашайся! У неё грудь большая, как ты любишь! – перейдя на громкий шепот, уговаривал его, похохатывая, Игнат.

– Грудь? Ты ещё помнишь? – засмеялся в ответ Родион и почувствовал облегчение, ощутив в заговорщицком шепоте старины Игната, родные и неизменные, ещё с института, нотки авантюризма.

– Ладно, ладно – приду. Не обещаю, что вовремя, но приду, – тоже перешёл на шёпот Родион.

– Давай, давай, старик, поторапливайся! Ждём! – уже прохладно, проглатывая окончания, бросил Игнат и отключился, словно кто-то неумолимо торопил его дальше, по какому-то срочном делу.

Родион ухмыльнулся, аккуратно положил телефонную трубку на рычаг и отворил дверцу шкафа.

* * *

Праздник был в самом разгаре, некоторые из гостей дажезасобирались домой, когда заявился Родион. Игнат, шумно представляя, уже подвыпившей и не слушавшей никого, публике, вновь прибывшего, впихнул его за стол между худым, изрядно поднабравшимся и тяжко борящимся со сном, мужчиной и немолодой женщиной с копной обесцвеченных волос. Цветы и подарок имениннице Игнат преподнес сам, Родион только привстал и виновато улыбнулся ей. "Так даже лучше", – подумал он. Игнат избавил гостя от сбивчивых в его устах слов поздравления и необъяснимой неловкости, которую Родион испытывал глядя на пышущую молодостью Тамарку.

Из соседней комнаты зазвучала музыка. Там танцевали. Родион покосился на соседку. "Ну, это явно не Лариса". Он окинул взглядом гостей. "Может вон та?" Родион заметил миловидную молодую женщину с пышным бюстом, которая с интересом рассматривала его. "Да. Наверное, это она". И он, сам не зная почему, чуть заметно кивнул ей. Она заулыбалась и в ответ ему чуть качнула головой. "Уф, – облегченно обрадовался Родя, – если это она, то очень даже ничего"! И тоже улыбнулся.

Подустав от холостяцкого меню, Родион охотно поглощал все, что мог предложить праздничный стол. Очнувшийся сосед зудел ему в ухо что-то про санкции, не забывая подливать в Родькину рюмку водку.

Милую женщину, которую Родион принял за Ларису, заботливо обернул в пальто какой-то усатый мужчина с азиатскими чертами лица и, под печальный взгляд Родиона, увел. Гости расходились. Исчез долговязый зануда слева, растворилась надутая женщина с соломенными волосами справа. Родька, в хмельной задумчивости вышел покурить на балкон, а вернувшись, не обнаружил более никого, кроме хозяев и неприметной, незамеченной им ранее дамы, с довольно большой грудью.

– Знакомьтесь! Лариса – Родион, – подвела Родю к этой женщине Тамара.

– Очень приятно, – от неожиданности как-то деревянно скрипнул Родька.

– И мне. Очень, – просто и открыто ответила Лариса, – давайте пить чай! Лишнее со стола уберем, а пирог будет – просто пальчики оближешь!

Лариса игриво погладила взглядом Родиона.

– Ну, чай так чай, – обескуражено промычал Родька, недовольный тем, что так и не угадал свою пассию.

Женщины быстро прибрали со стола, раскинули чашки и принялись разливать чай. Тамара ловко выхватила из рук Игната бутылку коньяка и унесла на кухню, не обращая внимания на его слабые протесты и уговоры:

– Чудак-человек, ну вы с Ларисой чайку попьете, а нам-то мужикам можно чего и покрепче, мы с Родькой, сколько лет уже так не сиживали.

– Хватит. Будем разговаривать, – с еле уловимым призвуком металла в голосе отвечала ему Тамара и, многозначительно улыбаясь, кивала в сторону Ларисы и Родиона.

Игнат принимался недовольно ворчать, но тут же смолкал и расцветал, как только из кухни возвращалась хозяйка.

За неспешным разговором время текло незаметно. Родион и Лариса сидели напротив друг друга. Родька притерся взглядом к немного резковатым чертам Ларисы и уже находил её вполне симпатичной. Выяснилось, что она в разводе всего месяц. Год назад ее мужа повысили, перевели в столицу, дали служебное жильё. Новая жизнь закрутила его в лице непосредственной начальницы и вылилась в разрыв семейных уз. Впрочем, Ларису муж не обижал, каждый месяц слал деньги на дочь и по-своему сожалел о случившемся.

Унизительные подробности своей истории Родион опустил, сказав, что его случай более прозаичен. Он, почти сразу завёл речь о детях, что они страдают больше взрослых и психологические травмы в розовом возрасте чреваты нешуточными последствиями в будущем.

Чай допили. Пьяный Игнат, разглагольствовавший о том, что институт брака изжил себя, а семья без любви между супругами сродни склепу на кладбище, откуда выходят неполноценные дети, которые не в силах в свою очередь создать крепкую семью, когда придет время, не имея образца перед глазами – путался и сбивался. Нить мысли выпадала из его пьяных уст и он, хватая ртом воздух, мычал, пытаясь заполнить паузу, не давая никому вклиниться в свой монолог, боясь, что чужая фраза развалит его окончательно. Через минуту он продолжал, нащупав оброненную, но не факт, что ту же самую, ниточку.

– Бабы хоть под черта лягут, лишь бы у них было не хуже, чем у других, не заботясь, к чему это приведет в будущем, – однако, Игнат не договорил, получив в спину сильный тычок от Тамары. Лариса, стоя у окна и, отогнув занавеску, смотрела в темную прорубь двора. Родион, забеспокоившись, стал собираться домой:

– Третий час уже...

Игнат, переглянувшись с Тамарой, его прервал:

– Да переночуешь у нас, чудак-человек. Завтра выходной. Вон и Лариса остаётся. Ей тоже на другой конец города! Утром вместе и поедете!

– Оставайтесь, – негромко прошелестела, Лара.

Родион на мгновение замер, оторвавшись от стула, и на полусогнутых ногах подвесил своё тело, как и думы, в тягостном колебании. Он быстро взглянул на Игната и Тамару – лица их выражали добродушную готовность принять его на ночлег. Он метнул взгляд в Ларису. Она одними глазами повторила свою просьбу. Внутри начало разгораться древнее, почти забытое за последний год, пламя инстинкта, и Родька медленно, почти обреченно, опустился на стул.

– Вот и чудненько. Может ещё чайку? – радостно завопил Игнат.

– Да какого чайку! Людям спать пора! Пойдёмте, Родион. И ты, Лариса.

Игнат весело подмигнул Родиону, провожая его взглядом до дверей.

Тамара провела их в дальнюю комнату. Там стояла уже расстеленная двуспальная кровать.

– Вот, ребятки, обеспечить каждому отдельное койко-место не представляется возможным, так что уж как-нибудь... В тесноте да не в обиде. Чай не дети уже! – прямо как кастелянша, отчеканила Тамара. Потом пару секунд иронично поулыбалась, глядя на озадаченного Родиона, и удалилась.

– Ну, вы... ты устраивайся. А я пока схожу в ванную, – ничуть не смутившись, проворковала Лариса и тоже вышла.

Родя почесал затылок, оглядываясь. Рядом с кроватью стояла тумбочка с ночником и образком Богородицы. В комнате приютились комод с не задвинутым до конца нижним, видимо сломанным, ящикоми колченогий зеркальный столик. Дальняя, видимо не часто посещаемая, «гостевая» была сродни кладовой, куда отправлялись в ссылку надоевшие или поломанные вещи, ещё имеющие шанс вернуться в жилые комнаты, как в большую жизнь после ремонта и восстановления. Родиону подумалось: «самое нам с Ларой место! Мы с ней тоже как кренящиеся, падающие, рассыпающиеся части чего-то большего, когда-то целого и неделимого, пытаемся опереться друг на друга и обрести прежнюю устойчивость, чтобы, как и раньше, жить, двигаться вперед и производить впечатление полноценных членов этого залимитированного условностями общества».

Побродив по комнате, мужчина снова уперся в кровать.

«А, что я, в самом деле, теряю? Правильно Тамара говорит, мы не дети. Я свободен, она свободна! Да и не факт, что все произойдёт. Вернется, да и ляжет «валетом». Ну и что тогда?» – размышлял Родион, медленно стягивая с себя одежду. Хмель бродил по всему телу, раскрепощая, весь вечер зажатого галстуком и неразношенными туфлями, Родьку, прибавляя к его угловатым движениям каплю развязности. Он поплотнее задернул шторы, выключил свет, но в комнате все равно было светло от уличных фонарей и иллюминации, игриво протыкавшей цветными иглами ткань гардин.

Родька лёг, и отчаянно борясь со сном, старался изобразить на своей физиономии неподдельный интерес и ласковое участие к готовой вот-вот появиться Ларисе. Но она, выйдя из ванной, долго сушила голову, попутно о чем-то беседуя с Тамарой.

Родька почти заснул, когда вдруг почувствовал влажную ладонь Ларисы на своём плече и её холодное колено на бедре. Он медленно открыл глаза – Лариса внимательно рассматривала его лицо.

– Устал? Может, спать? – участливо спросила она.

– Н-нет, нет, – неуверенно пробормотал Родька.

– Тогда иди сюда, – ласково, но в то же время повелительно прошептала она. И каким-то неуловимым движением увлекла его к себе.

– Что же ты трусы не снял, дурачок! – почти нежно сказала она.

Лариса отрывистым движением, помогая себе ногой, случайно задела тумбочку, но сдернула с Родиона трусы и снова притянула его к себе. Лампа предательски закачалась, но, балансируя абажуром, устояла, а образок с Богородицей в последний раз взглянув её светлыми и грустными очами на переплетенную пару, упал лицом вниз на ламинированную поверхность тумбы. Впиваясь губами во все, что попадалось – шею, губы, подбородок, Лариса неутомимо подготавливала, прилаживала, настраивала Родиона, как какой-то непростой музыкальный инструмент. Единственное о чем мог думать в тот момент Родион: «наверное, неплохо, что Лариса закрывает глаза – ему, даже во хмелю смущавшемуся, не нужно будет смотреть в сторону. Ну, а если она представляет себе кого-нибудь другого на его месте – хоть того же бывшего мужа, так и на здоровье!»

И вот когда все уже было готово, она открыла глаза и тихо попросила:

– Только не спеши.

Родион кивнул и очень медленно вошёл в нее. Толчок, потом ещё и ещё. Лариса громко выдохнула и снова закрыла глаза. А Родиону больше ничего не оставалось, как продолжать двигаться.

Январь - февраль, 2016.

Декабрь, 2017.

Глава 3

МОНЕТКА

Автуховы въехали в новую двухкомнатную квартиру без особой радости. То есть какая-то приподнятость в настроении была, безусловно! Престижный район, новостройка, комнаты, пахнущие свежезаконченным ремонтом – манили своей нетронутостью, сверкали белизной рам и потолков. Во всем этом была какая-то первозданность и одновременно законченность, что хотелось все начать с чистого листа. Но, видимо, вместе с вещами и мебелью, коврами и посудой перевезлись в новый дом все семейные проблемы и дрязги из покинутой «коммуналки». Конечно, перемены сулили, что что-то изменится и в личной жизни, и почему бы не в лучшую сторону?

Сергей таскал вещи на седьмой этаж вместе с грузчиками наравне, Вера осматривала жилье, Аля носилась с ризеншнауцером по всей квартире, наполняя нетронутое, необжитое пока еще, пространство движением, смехом и воплями. Вера, побродив по комнатам, вышла на балкон и закурила. Сергей подался вслед за ней:

– Ну, как – довольна?

– Так – ничего. Тесновато только…

Сергей внутренне вскипел: «после служебного жилья, которое ему выделил отдел и представлявшего собой комнату в коммуналке, в аварийном, оформляющемся под снос, доме, где они вчетвером, включая собаку, теснились на двадцати пяти метрах – новая двухкомнатная квартира должна была казаться хоромами, дворцом, удачей! А она – «ничего»!

Мужчине несколько подуставшем от хлопот переезда – Вера-то считай палец о палец не ударила, только нотки свои пособирала! – потребовалось сделать над собой некоторое усилие, чтобы сейчас же не взорваться. Сергей несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул морозный на улице воздух, взял себя в руки и через силу улыбнулся:

– После коммуналки, я думаю, все-таки полегче будет.

– Да, вероятно – элегантно выпуская очередную порцию дыма, как бы нехотя, согласилась жена.

– Вер, ну чего ты? Встряхнуться надо, давай друзей позовем, Калмыковых, например, отметим – новоселье же!

– Калмыковы – твои друзья, к тому же ты знаешь – я их не люблю. Витя быстро напивается и всё смотрит на меня своими скошенными глазками – я с ним наедине даже на пять минут оставаться боюсь, хотя что со служаки взять? А Светка… Светка – дура, пьяная Светка – дура вдвойне. Зачем мне тратить время на абсолютно безразличных мне людей – ровным голосом произнесла женщина.

– Ну, не их, давай других позовем, – раздражаясь, начал муж.

– У меня нет друзей. Ты же знаешь, я вообще гостей не люблю, – подвела черту под разговором жена, холеной рукой раздавив оранжевый огонек окурка в пепельнице.

– Так что, разберем узлы и располземся по квартире? Будем сидеть молча в тишине в разных углах, как чужие люди?! – бросил ей вслед уже почти взбешенный Сергей.

– Серёженька, извини, у меня голова раскалывается, я, пожалуй, прилягу, а Калмыковых, если хочешь, позови, но вряд ли я смогу составить вам компанию, нездоровится мне, да и переезд этот, – устало улыбнувшись, куталась в шаль Вера и, показав свой царственный профиль, пошла вглубь квартиры потрясающе легкой походкой.

– Тьфу, – сплюнул с балкона Сергей и начал шарить в карманах своего полупальто в поисках сигарет, только спустя минуту вспомнив, что месяц назад бросил курить. Какое-то время он стоял и смотрел на растущую под окном юную березку с податливыми ветру тонюсенькими веточками и с не полностью облетевшей листвой.

Витя Калмыков, сослуживец Автухова, и впрямь, всегда за застольями пожирал глазами чрезвычайно красивую женщину не их круга, жену Сергея, а когда напивался – смотрел уже неотрывно. Автухова это забавляло и льстило его самолюбию, Веру это раздражало, а Светка бесилась от ревности.

С Верой Сергей познакомился случайно. Она в то время – подающая большие надежды пианистка консерватории. Он – выпускник Горного института, выбравший карьеру милиционера, не пожелавший уезжать по распределению и расставаться с полюбившимся городом.

Сергей был очарован – краси́вее девушки, да еще с такими изысканными манерами он не встречал. Темноволосая Вера, с завораживающим огнем в глазах, притягивала его как магнит, а оценивающие взгляды проходящих мимо мужчин, вдруг неожиданно, придавали Автухову необыкновенный вес и статус. И надо сказать, Сергей в грязь лицом не ударил. Безукоризненно воспитанный, дерзкий, верный – он быстро снискал симпатию Веры. Спокойная и чистая – одна она умела усмирять и перевоплощать мальчишество порывистого и шумного Сергея во вдумчивость, взвешенность и расчет взрослого мужчины. Автухову это нравилось, и он с удовольствием находил в себе все новые достоинства и качества, не подозревая, что раскрытием оных он обязан исключительно Вере.

Роман был долгим – Вера мечтала концертировать, грезила о сцене, поэтому отклоняла настойчивые предложения Сергея, ссылаясь на то, что нужно немного повременить. И он терпеливо ждал. Однако, музыкальная деятельность Веры не заладилась, что-то пошло не так – провалов в карьере не было, но и ожидавшегося взлета не случилось. Возможно, все дело было в том, что девушка не избрала себе в друзья более могущественного покровителя, нежели студент-милиционер. И в ней что-то надломилось…

Вера приняла предложение Сергея, с условием сохранить свою девичью фамилию – Карелина. Его радость была безудержной, и он всецело взвалил все хлопоты по церемонии на себя. Вера же держалась несколько отстраненно. Видимо, до сих пор ее терзала неудача последнего конкурса исполнителей.

После свадьбы молодые скитались по съемным квартирам, а иногда им приходилось жить и порознь, пережидая тяжелые моменты безденежья. Верина мама пыталась изредка помогать деньгами молодоженам, чтобы те не разлучались. Но, Сергей видел – огонь в глазах любимой жены постепенно мерк. Наконец, Автухову выделили служебное жилье, в ветхом доме, и Вера со вздохом принялась отмывать и оттирать замызганные стены в коммуналке, но так до конца и не прижилась в ней, в этом доме, с этими соседями.

Роды были тяжелыми, Алевтина появилась на свет недоношенной и болезненной. Сергей разрывался между службой и домом, где по очереди или вместе болели жена и ребенок. Взгляд у Веры становился все более грустным и тусклым. Приходя с работы, Сергей частенько заставал жену, сидящей на диване, перебирающей, словно пожухлую листву ноты, тем временем как в кроватке надрывалась бедная Алька. Автухов брал на руки дочь, постепенно успокаивал и подсаживался к жене. Вера роняла листы на пол, молча клала голову ему на плечо, и смотрела в никуда – пустыми глазами. Огонек в них тлел маленькой искоркой, но разгореться, подпитаться даже от такого сильного и энергичного мужчины, как Автухов уже не мог. Сергей начинал первым, говорил, что дом в аварийном состоянии, скоро расселение, получим новое жилье, а вместе с ним, глядишь, и другую, лучшую жизнь, надо только потерпеть… Вера порой тихо соглашалась с ним, но чаще просто плакала в плечо.

Тогда Автухов не на шутку забеспокоился и, думая, что все дело в квартире, стремясь ускорить процесс получения нового жилья, приглашал домой на свой день рождения начальника РОВД подполковника Корешкова, поил его коньяком и демонстрировал невыносимые условия проживания. Корешков, проглотив язык, тупо смотрел на Веру с ее магнетическим взглядом, словно вор на старинное полотно мастеров Возрождения, набирался под самую завязку спиртным и впечатлениями, особенно от общей уборной, куда ему приходилось ходить по нужде, терпеть и ожидать очереди, если та была занята. Потом Сергей провожал его на улицу до дверей парадной, куда вызывался служебный уазик. В ожидании машины подполковник, заплетающимся языком обещал чуть ли не завтра решить проблему с жильем.

Наутро, в своем кабинете, с больной головой, похмеляясь втихаря от подчиненных, Корешков думал о превратностях судьбы, которые отдавали такую красоту в руки юных и неумелых старлеев, а не награждали ею достойных и опытных мужей, к которым, безусловно, причислял себя сам. Начальник райотдела доставал папку с бумагами, находил нужную, просматривая список очередников и со вздохом, вспоминая Веру Карелину, переносил фамилию Автухова в самый конец графы.

На недоуменные вопросы старшего лейтенанта, почему очередная квартира ушла к другому соискателю, Корешков всегда находил ответ и причину: у Постникова трое детей, Камаев признан лучшим следователем отдела, а у Портасова – юбилей и выход на пенсию. «Надо потерпеть, лейтенант, все люди достойные – войди в положение, их обижать никак нельзя!»

Сергей смирялся с несправедливостью – против начальства, тем более милицейского, не попрешь! – подозревая, что очередное приглашение Семен Геннадьича на праздник не принесет ожидаемого результата, уже смутно догадываясь о причинах.

Чудо произошло, когда, в очередной раз с треском провалившего план по раскрытию в районе, подполковника досрочно отправили на пенсию, а вместо него назначили нового главу районной милиции. Молодой и энергичный начальник быстро разобрался со всеми вопросами. Разрешил он и квартирные мытарства Автухова.

Тем временем, пока новый дом достраивался, Аля пошла в садик. Сергей стал намекать супруге, что и ей бы было уместно куда-нибудь устроиться – да хоть музыкальным руководителем в тот же детский сад! Однако Вера категорически отвергла все варианты, связанные с музыкой. Остальные вакансии оказались еще более нелепыми – ну, не продавцом же ей идти, в самом деле! Да и постоянно болеющая дочь не позволили бы супруге нормально трудиться. Не став упорствовать, Сергей махнул рукой. Денег катастрофически не хватало, но обстоятельства складывались так, что семье приходилось довольствоваться только офицерским окладом Сергея, а Вере по-прежнему примерять на себя роль домохозяйки.

Впрочем, и приличной домохозяйки из Веры не получилось. Часто по вечерам Сергей мыл, оставшуюся еще с утра грязную посуду, выгуливал собаку, купленную по капризу любимой дочери, и успокаивал себя философскими размышлениями о том, что не такую уж большую цену платит он, за претендовавшую на мировую известность ослепительно красивую пианистку, в качестве жены. После таких выводов он приходил домой в хорошем расположении духа, пытался подбодрить жену, втянуть и ее в круговорот семейных дел, совместное приготовление чего-нибудь «вкусненького», что Вера, в основном, с благодарностью принимала и совместная жизнь, казалось, налаживалась.

Но надежды не оправдывались, призрачное благополучие таяло, и ничто не зажигало прежним пламенем Вериных глаз, все было как-то прохладно, поверхностно и вскользь. Ни семейные праздники, ни новая квартира, ни маленькие победы Сергея на поприще оперуполномоченного – досрочное капитанское звание – ничто не трогало сердца жены. Она, словно, находилась в каком-то душевном оцепенении, летаргическом сне и жила механически, по инерции, которая еще, слава богу, оставалась от устремлений и энергии юности.

На следующий день, возвратясь со службы, Автухов заставал Веру, кутающейся в шаль и курящей на балконе. Он, отгонял мысли о разводе, понимая, что Вера без него пропадет, что это сделает несчастной единственную дочь, вздыхал, и начинал все сначала…

⃰ ⃰⃰

После смерти отца у Веры в Кронштадте осталась комната. Безденежье навело Сергея на мысль привести ее в порядок и сдать в наем. Кронштадт не Питер, но наверняка и там есть нуждающиеся в крыше над головой. Вера была не против.

В выходной день, захватив кое-какой инструмент, Сергей поехал по адресу. Звал с собой Калмыкова, но он что-то заотнекивался. Да и черт с ним! Комната, в еще дореволюционном доме, оказалась очень милой и светлой. На стене висело несколько выцветших детских рисунков – уж не Верочкиных ли? Автухов улыбнулся и почему-то вспомнил молоденькую Карелину, тогда еще не супругу – светлую, воздушную, целеустремленную, с пожаром в очах, и в то же время не теряющую хладнокровия и взвешенности. «Лед и пламень. Нынче огня все меньше, холод и напирает, – думал Автухов, умиляясь созерцанием карандашных набросков, – вот тут они и жили когда-то Папа, Мама и маленькая Вера».

Затем Сергей растворил настеж окна, впустив свежий морской воздух в комнату – она сразу, словно пробудилась – рисунки на стене затрепетали как живые. Мужчина осторожно снял их, сложил стопочкой на старом трюмо, прижав сверху массивной стеклянной пепельницей. «Отнесу жене, может быть, это подействует, всколыхнет и оживит ее», – подумал Автухов.

Несмотря на приятное впечатление, при детальной инспекции оказалось, что комната требовала ремонта. Уж если не перестилать весь пол, то точно требовалось заменить, хотя бы, несколько половиц, как минимум, поклеить новые обои и побелить потолок. Автухов начал с самого простого – освободил комнату и вынес весь хлам на помойку. Мало-мальски приличную мебель оставил. Попытался выдрать подгнившие половицы – три из пяти поддались. Под одной из них он обнаружил десятикопеечную монетку 1973 года. Сергей улыбнулся – о, еще одна находка! И заботливо спрятал ее в кошелек. Затем, решив, что на сегодня хватит, он составил список стройматериалов, прикинул примерную смету, собрал инструмент, бережно, чтоб не помялись, сложил рисунки между листами газеты, закрыл окно и отправился домой.

Дома его ждал приятный сюрприз. По запаху Сергей определил – супруга, в кои-то веки, готовила ужин и оживленно болтала о чем-то с Алькой на кухне. Встретил хозяина лишь верный пес. Капитан милиции ничуть на это не обиделся, благодарно за холку потрепал собаку и, вытащив рисунки, направился в кухню:

– А вот и я, привет!

– Привет, привет! – отозвались Сергею домашние.

Жена и вправду что-то загружала в духовку, а дочь сидела за обеденным столом с книжкой и беззаботно болтала ногами.

– Вер, смотри, что я там обнаружил, – сказал Автухов и протянул рисунки жене.

Вера неспешно обтерла мокрые ладони о передник. Тут же рядом завертелась любопытная Алька.

– Ой, а что это, что? Это мама рисовала?

Женщина без всякого трепета взяла и бегло просмотрела их:

– Ну что ж, очень мило, но это не мои, – чуть улыбнувшись, она вернула рисунки Сергею и снова вернулась к еде.

– Там жили семейные. Давно. Наверное, это их. Мама им сдавала. Потом и она умерла, – грустно добавила Вера.

Сергей, уловив знакомые нотки в голосе жены, расстроился. Его глупая идея с рисунками не только не подняла никому настроение, а вообще чуть было не разрушила всю атмосферу вечера. Оставался последний козырь. Да и козырь ли? «Показывать или не показывать монетку? А почему нет? Это ж не рисунки и, даже, не фотографии! Какие эмоции может вызвать металлический кругляшок из прошлого? Да, наверное, никаких, кроме прикидок что можно было тогда купить за эти деньги? Просто вручить ей, как привет из 73-го? Эх, была, не была!»

– Вер, я там половицы поднял, смотри что нашел!

– Что?

И Автухов вложил в ладонь жены монету. То, что он затем увидел, повергло его в ужас, Сергей предпочел бы все что угодно, чтобы вернуться к моменту, когда он делал выбор – показывать или нет супруге серебристый артефакт?

Вера смотрела на советский гривенник 1973 года, лежащий на ее трясущейся ладони, все более и более расширяющимися глазами, лицо пересекла гримаса боли, губы задрожали, глаза наполнились слезами, и вот они хлынули – монета полетела на пол, звонко ударившись о кафель. Вера закрыла передником лицо, и упала на грудь Сергею, громко зарыдав, заголосив как-то совсем по-бабьи, чего Автухов ну, никак, ну совсем не ожидал, растерялся, дрогнул и запричитал тоже как-то не по-мужски, не по-капитански и тем более не по-милицейски:

– Верочка, девочка моя, что случилось? Ну, прости, прости ты меня дурака, дубину стоеросовую! Успокойся, родная, перестань!

Сергей подхватил на руки жену и понес к дивану, сзади за Веру цеплялась и только мешала тоже заревевшая Алька. Путался в ногах, тыкался в них мордой и скулил пес. Так все вместе и повалились на диван – ножки, у которого подломились и он рухнул на пол. Ничего не понимающий, Автухов кое-как уложил жену и кинулся на кухню за водой и успокоительным, дочь рыдала вместе с мамой, собака скулила и повизгивала, крутилась волчком, иногда разражаясь громким лаем. Сергей долго не мог найти валерьянку, уронил на пол и разбил какой-то пузырек – на кухне отрезвляюще запахло нашатырем. Когда он явился в комнату, рыдания уже затихали, все сползли на пол, а собака лизала Верины руки, которыми она закрывала лицо. Автухов отогнал пса и, приподняв голову жены, попросил:

– Верочка выпей, выпей – это поможет! Давай, родная, вот так!

Жена с жадностью, большими глотками стала пить воду с добавленной туда валерьянкой. Сергей положил ее голову к себе на колени и стал гладить по волосам. Все понемногу успокаивалась.

– Аля, не ходи на кухню! Там разбитое стекло! И собаку не пускай! Не надо ничего убирать, я сам! Закрой туда дверь, – распорядился Автухов.

– Ага. А что ты такое разбил, что так завоняло? – все еще шмыгая носом, спросила дочь, придерживая за ошейник собаку.

– Нашатырь.

– Мама поставила в духовку мясную запеканку – не сгорит? – напомнила Аля.

– А, черт! Извини, дорогая, я сейчас!

Сергей подсунул Верочке под голову подушку, погасил свет и понесся на кухню. Там он распахнул окно, выключил плиту, убрал стекло, подтер пол. Попалась ему и злополучная десятикопеечная монетка, которую он, размахнувшись, хотел было выбросить в окно…

– Не надо, – услышал он за спиной голос жены, лицо у нее было припухшим, но уже сухим, – дай сюда.

Автухов послушно отдал гривенник, Вера зажала его в кулаке.

– Нашатырь выветрится – поешьте, должно вкусно получиться.

– А ты?

– Я пока не хочу, может быть позже.

Скрипнула балконная дверь – оттуда потянуло табачным дымом.

⃰ ⃰⃰

Автухов ничего не понимал. Неожиданно проснувшаяся к нему нежность у супруги ставила Сергея в тупик. Вера, как когда-то давно, положив голову ему на плечо, шептала своим чудным бархатным голосом:

– Ты извини меня, что я такая… не домашняя, дикая. Я в отца. Я папина дочка. Мама у меня тоже хорошая, но я папина. Вся. От начала и до конца. Он у меня военным моряком был – капитаном первого ранга, когда его по здоровью списали. А папа, он жизни без моря не представлял! Он настоящим моряком был! Он говорил, что мы море охраняем, а оно в свою очередь, понимая это – нас бережет. Вот как мой папа говорил!

Голос у Веры задрожал.

– Котик, не надо, может быть? – попытался остановить неприятные воспоминания жены Сергей.

– Нет, Сережа – надо. Когда ж еще объясниться, как не сейчас? Так вот. Списали его на берег вчистую, как говорят моряки. Сердце. Он и к главкому флота обращался, и к командиру Ленинградской военно-морской базы, да к кому он только не ходил! Все ж либо однокашники, либо сослуживцы! Все одним миром просоленные и проспиртованные! Просил, Христом Богом молил, оставьте хоть командиром корабля 4-го ранга – это патрульный катер – самый маленький кораблик в военном флоте! Шиш! Ни дружба, ни связи не помогли. Говорят, Владимир Емельянович, есть заключение врачебной комиссии – против него не попрешь! Если бы ты до окончательно принятого решения с врачами переговорил…

Отец не сразу сдался – он до конца боролся. Даже пробовался на речном флоте, да не выдержал там – не то!

И тут папа за́пил. Офицерских подруг этим не удивишь. Когда командиры собираются – без ста грамм не обходится. У каждой офицерской жены свой подход и метод борьбы с этим злом. Только папа за́пил по серьезному. Ну знаешь, Кронштадт город военных, подобралась компашка у них там обойденных по службе, недовольных, обиженных и пошло-поехало. Отец поначалу – ничего, сохранял еще лицо – по воскресеньям, на праздники, на демонстрации выходили гулять всей семьей… а потом как-то сломался, иссяк. Мама до крови хлестала его по щекам и проклинала – возврата уже не было. А он ни-ни – мать пальцем не смел тронуть! Кодекс! Честь! В каком бы состоянии не пребывал. Женщина, да еще жена офицера! Мать оставила отца и начала все сначала. Не могла я простить ей, что била папу и бросила! Я и фамилию оставила папину. А дальше уже Ленинград, консерватория, закрутилось все. Даже смерть отца прошла стороной – я на конкурсе была тогда, мать ничего не сообщила, так и похоронили его... Комнату почти сразу же сдали. А я чувствовала, я все чувствовала даже на расстоянии. В последний конкурсный день, когда все решалось – у меня во время игры вдруг свет в глазах померк и, кажется, я увидела папу всего лишь на мгновение – он улыбался! И все. Конкурс я завалила.

Вера замолчала. Помалкивал и Автухов, думая, что многого не знает о собственной жене, да и возможно ли изучить человека полностью, до донышка? Что ж говорить о людях, которых он, сыскарь, ловит и назначает преступниками, вроде бы как, доказывая это, а по сути, не понимая ни их самих, ни истинных мотивов. Чертова служба!

– А причем тут монетка? Какую роль она сыграла? – чуть не добавил «в этом деле» Сергей.

– А-а! Интересно, гражданин начальник? – засмеялась Вера, хватая Автухова за нос.

– Папа часто возвращался за полночь, ну, когда уже все совсем пошло наперекосяк. Но выработанную годами привычку никакой алкоголь победить не мог. Снятые брюки он всегда вешал на спинку стула, а мелочевка из кармана со страшным грохотом высыпалась на пол и раскатывалась по всей комнате. Ты не представляешь, как это было громко! Ну и, конечно, мы с мамой просыпались. Даже не просыпались, а подскакивали на кровати. Отец замирал, как вкопанный, виноватый, а мать иногда поднималась и била его по лицу, всячески оскорбляя. Утром, когда светало, он собирал мелочь и отправлялся на поиски опохмела, но что-то перепадало и мне – то, что закатывалось под кровать и мебель. Так что монетка – это как привет от папы, да и дата на ней – год моего рождения. Это все равно, что «салют, дочурка, я был в твоей жизни, а ты в моей и от этого не откреститься и не отречься, так что не забывай меня»! А я ведь столько лет не была на его могиле! Сереж, надо бы съездить к нему, а?

– Съездим, родная, обязательно съездим. Спи.

04 февраля – 29 октября 2023.

Глава 4

ИМЕНИНЫ

– Матушка, Мария Филипповна, голубушка, подниматься пора! – тоненько тянула Прасковья, горничная помещицы Салтановой, которой позавчера стукнуло пятьдесят. Празднество было назначено на ближайшие именины. Грузная вдовая барыня недовольно пошевелилась под одеялом.

– Отстань, Прасковья, отстань! – Мария Филипповна перевернулась на другой бок.

– Матушка, сегодня ваши именины, пока умоемся, пока оденемся, глядишь и гостей пора встречать, – спустя какое-то время, снова принималась потихоньку голосить горничная.

– Уймись, Прасковья, кому говорю! Высеку! – перевернулась на прежний бок хозяйка.

– Воля твоя, матушка, секи, а вставать все равно надо, гости придут... – тянула уже с каким-то мазохистским подвыванием Прасковья.

– Замолчи, Параска! До смерти засеку! – рявкнула Салтаниха, что было хорошим знаком – хозяйка проснулась. Служанка мигом обернулась и приволокла таз и кувшин.

– Вот и хорошо, вот и славненько, матушка, давно пора! – уже не подвывая, а напевно и радостно хлопотала Прасковья.

Помещица, плавно приподнявшись, села в кровати и сладко потянулась. Это была бы довольно миловидная округлая женщина, если бы не выражение, словно впечатанного, постоянного недовольства даже на ее еще сонном лице.

– А-а-х! – щелкнув зубами, сидя на перине, Мария Филипповна нахмурилась. О чем-то подумала.

– Вино из города подвезли?

– Подвезли, подвезли, матушка!

– А Мартын рябчиков добыл к сегодняшнему столу?

– Добыл, добыл, кормилица. Не изволь беспокоиться!

Салтаниха еще раз потянулась и скинула ноги с перины. Прасковья, походя, отдернула гардины с окон. Спальню затопил нежный утренний свет. Его легкое покалывание ощущала Мария Филипповна во всем теле.

– Уломала-таки, бесстыдница! Барыню ни свет, ни заря подняла! – ворчала Салтаниха, впрочем, умываясь с явным удовольствием. С процедурой было покончено скоро. Барыня воспряв, с жаром приступила к туалету. Но одевание, заняв гораздо больше времени, утомило и рассеяло заряд утренней бодрости. Мария Филипповна осталась недовольна: корсет жал, в платье было жарко, под мышкой вскочил болючий прыщик. В общем, все раздражало, и когда дело дошло до прически, помещица была уже вне себя от ярости. Немец, завивавший кудри и накладывающий шиньоны, был побит дважды, однако умудрился закончить туалет. Напудренная и разрумяненная хозяйка вышла в гостиную уже совершенно без сил и в полном бешенстве.

Гостиная была пуста. Салтаниха метнула взгляд на каминные часы – время! И... пусто. Это повергло ее в некоторую задумчивость и отложило обычное в таких случаях излияние ярости.

– А где ж гости? – озабоченно спросила она у пустой залы.

Ответом был звон стекла в канделябрах и чопорное тиканье каминных часов.

– Я тебя, чертова башка, спрашиваю, где гости! – обратилась помещица к уже полупрозрачному лакею Петруше.

– Так, Мария Филипповна, один, вот, есть, в приемной топчется.

– Кто таков? – чуть успокоилась барыня.

– Говорит сосед. Тот, что со стороны ропчинского леса.

– Там Андрей Фомич заправлял. Так уж с месяц как помер! Сынок его, что ль? – предположила Салтаниха.

– Да, видно, так.

– А остальные где?! – вновь загремела барыня, – Я приглашения посылала вестовым Щербицким, Свиновым, Карелиным...

Лакей только переминался с ноги на ногу.

– Где?! – угрожающе повторила вопрос Мария Филипповна.

Петруша, поняв, что ему не отвертеться никак, зажмурился и, выдавливая из себя слова, начал:

– Вы, барыня, не кричите так, а то и этот сбежит. Свиновы к нам с позапрошлого года не ездют, Щербицкие с прошлого, а Карелины, я уж, поди, и как выглядят забыл, только вот молодого барина изредка вижу на выезде да на охоте...

– Так и чего ж? Я ль их не звала? Ну?! – перебила барыня.

– Так это... – побледнел Петр, – вы ж их всех, каждого в свое время... того... выгнали... вот теперь и не ездют, – шепотом закончил он.

– Так и что ж теперь... Именины не справлять?! На правду вздумали обижаться?! Свинов – плут! Щербицкий – мот! Карелин больно высокомерен! – возмущаясь, Мария Филипповна взвилась и со всей силы хлестанула лакея веером по лицу. Перья от него взвились нимбом над головой слуги, а после полетели в разные стороны.

– Это тебе, чтоб место свое знал и не напоминал про мои промашки, остолоп, я сама знаю, кого и когда выгнала! Ишь, скоро ты мне распоряжения отдавать будешь, холоп!

Петруша потупился, но по лицу его было видно, что пронесло. Барыня прошла несколько кругов по зале и остановилась в центре.

– Ну что ж, коли, больше никого нет, зови хоть этого – поглядим!

Салтаниха села во главе стола и задумчиво руками подперла голову. Свечи истекали воском. С некоторых из них уже капало в блюда с яствами. Высоченные двери тонко взвизгнули и вошел дворецкий:

– Надворный советник Яблоков! – зычно гаркнул он и чуть посторонился.

В образовавшуюся щель юркнул худой, сутуловатый советник, довольно еще молодой, но с редеющей шевелюрой и мелко поблескивающими очёчками.

Барыня поморщилась. «Тьфу ты, шаврик какой-то. Фуфлыга. Скоблёное рыло. Батюшка-то его потушистей был. Видать не жрёт ничего, это теперешняя их столичная мода. Кхфилософия! Надо ему зеленух под соусом предложить».

– Здравствуйте, уважаемая Мария Филипповна! Приглашение-с от вас получили, однако батюшка помер, Царствие ему небесное, а я приехал вступать в наследство, так что, стало быть, я за него-с. С именинами вас, голубушка! – пропищал "шаврик" и мелко засеменил ножками, топчась на месте. Он недоуменно озирался, оказавшись один на один с именинницей в убранной зале, с накрытым столом на двадцать персон.

"Экий нервный субъект!" – неприятно резануло помещицу.

– Да ты не робей, братец, проходи, садись! У нас все просто, по-старинному, без спешки, – пересиливая себя, как можно приветливее пропела Салтаниха.

– Милостиво благодарю, сударыня!

И он начал выдвигать самый дальний стул. Лакей бросился ему помогать.

– Да ты ближе, братец, садись, ближе – я не кусаюсь! Вот сюда, ага.

И указала на место рядом с собою.

Лакей беззвучно выдвинул стул и так же бесшумно его задвинул за гостем.

– Грибочков попробуй, зеленух, твой батюшка уважал под водочку!

Гость порыскал взглядом по столу.

– Да вот же они – прямо перед тобой, – сказала, снова поморщившись, Мария Филипповна.

Яблоков неловко зацепил гриб и перетащил его в свою тарелку, больше напоминавшую блюдо. Стараясь подавить неловкость, он попытался наколоть грибок на вилку и переместить его в рот. Но скользкий гриб пискнул, сопровождаемый скрежетом прибора о тарелку, и отскочил в сторону. Советник крякнул и, придавив гриб вилкой, попытался насадить его снова, но паршивец плавно развернулся и выскочил из-под тупых зубцов. Гриб совершил несколько кругов по тарелке, оставив жирным соусом след своей орбиты, и забился в противоположный край блюда. Яблоков вздохнул и отложил приборы.

– Хороши ли грибочки, как, бишь, тебя там?

– Яков Андреич! Премного благодарен! Грибочки отменные!

– Слыхал, Петруша, подложи Якову Андреичу еще, а то тарелка у него совсем пуста!

Петруша, точно зная интонацию барыни, осклабился и навалил гостю полную тарелку зеленух.

Яблоков поморщился, вздохнул и снова взял в руки приборы.

– Может водочки под грибки? Или мадеры? – предложила хозяйка.

– Нет-с, спасибо. Я так, – скороговоркой отказался Яблоков.

– Что ж так, сударь? – язвительно скривилась Салтаниха.

– Пьют, матушка, гусары да кучеры, а серьезному человеку не престало мутить разум, – ответствовал гость.

– Хм, стало быть, ты человек сурьёзный, – задумчиво, как-то в пространство сказала хозяйка.

– А что ж, Яков... э... Андреич, вступил ли ты уже в наследство, али еще нет? – вкрадчиво поинтересовалась помещица.

– Да почти уж вступил, матушка. Небольшие формальности остались.

– Это хорошо. Петруша, подложи-ка гостю рябчика.

Лакей бросился исполнять приказание барыни. Ловко сдвинув грибы в тарелке гостя, в освободившееся место Петр умело пристроил птицу.

Яблоков отложил нож и вилку. Сняв запотевшие очки, он начал их протирать салфеткою.

– Марья Филипповна, да полноте, я уже сыт. И где… гости?

– Да, какое сыт, голуба! Вот батюшка твой любил подкрепиться, дай Бог каждому! Царствие ему небесное! И ты давай, привыкай к нашим порядкам, если надумал оставаться! Я тебе так скажу, батюшка твой хоть и чтил порядок, а был плут, всем плутам плут.

– Позвольте, как же это?

– Да вот так! Долгов наделал, а сам шасть – на тот свет! И поминай, как звали!

– Мария Филипповна, я все бумаги после смерти батюшки разобрал – нет у него долгов-с!

– И-и! Соколик! На бумаге, может, и нет, а на деле-то есть! Лично мне задолжал семьсот целковых и леса две десятины! – уже привычными интонациями загромыхала барыня.

– В батюшкиных бумагах нет ни векселей, ни долговых расписок... Может, у вас сохранились какие-либо документы? – Яков Андреич смотрел на помещицу не мигая.

– Ничего нет, батюшка, под честное слово все дадено! – грустно осклабилась Салтаниха.

– Так как же быть-то, матушка? – потея очками, растерялся Яблоков.

– Как-как? Заплатить, да и все тут! – нагнетая металл в голосе, перебила его помещица.

– Так проверить-то никак нельзя, матушка? – вжался в стул советник.

– Ты что ж это, меня проверять будешь, червяк?! – взъярилась Салтаниха, – платить отказываешься?!

– Да, помилуйте, я не отказываюсь, только как быть? М-может с-свидетели есть?

– И свидетелей нет. Одни мы в покоях были, когда я ему денег и леса ссудила, – отрезала помещица.

– Надо бы-с тогда к мировому судье, что ли... – начал было Яков Андреич.

– Что!? По судам затаскать меня решил, мухомор, чёрт верёвошный?! – заорала во весь голос Мария Филипповна, – во-о-он, скарлатина столичная, во-о-он!

Яблоков дернулся, малюсенькие очки, казалось, треснули, а стекляшки с легким лязгом осыпались в блюдо. Согнувшись, он встал и медленно, чуть волоча ноги, как подстреленный зверь, поплелся к двери.

Когда тяжелая створка за ним затворилась, Салтаниха встала, вытащила из ушей огромные серьги, положила их в пустую тарелку и громко, с презрением сказала, обращаясь к лакею:

– Еду со стола – собакам! И не дай Бог, я узнаю, что ее кто-то жрал из челяди.

Петр алчно сверкнул сорочьими глазками, услышав звук благородного металла, стукнувшегося о фарфор, и угодливо спросил:

– Полегчало ли, матушка?

– Да не очень-то. Не того полету гусь! Мямля! И вот ещё что... Герасима ко мне пришли. Ну... "при параде", ты понимаешь...

– Не извольте сомневаться, барыня, все сделаем! – заверил ее Петруша и склонился в подобострастном поклоне.

Барыня ушла, вышел и Петр.

А через полчаса в спальню помещицы постучался конюх Герасим, одетый в городской кафтан, яловые сапоги и с приглаженными на купеческий манер кудрями. Услыхав, кокетливое – "кто там?", конюх кашлянул и неспешно вошел в покои барыни. Когда же дверь за ним затворилась, неслышными шагами к ней приблизился Петруша, приложил ухо к двери, послушав сначала, далеко ли отошел от нее Герасим, и только затем прильнул глазом к замочной скважине.

Апрель, 2017.

САФАРИ

– Да когда ж вы закончите пить, оболдуи! Третий день свинью зарезать не можете! Все пьете и пьете! Уж месяц, как бить ее надо! – окончательно рассвирепев, кричала Матрена на своих непутёвых сыновей – Витьку и Сашку.

– Щас, щас, мать, надо, чтоб рука не дрогнула в нужный момент. Фрося ж, как член семьи – понимать должна! – тянул старший Александр служивший милиционером в городе.

– Во, во, – кричала Матрена, – ещё чуть-чуть и вы будете с ней, как самая настоящая родня! Тьфу, глаза б мои вас не видели, помошнички! Я к Пелагее! – бросила мать и вышла, прихватив платок и полушубок.

Сашка вздохнув, опрокинул бутыль в стакан. Тоненькой струйкой из горлышка набежало в граненик грамм двадцать.

– Витька, водка ещё есть? – устало спросил старший брат.

– Чё? – очнулся хмельной Виктор, раньше работавший в деревне трактористом.

– Водка ещё есть? – уже строже задрал интонацию Александр.

– Хм, откуда ж ей взяцца? – зачастил младший, – позавчера в лабаз ездили – двое сутков прошло – она стока не живёть!

– Мрак! Надо ехать в магазин! Заводи, Витя, уваз, – весомо, не снижая пафоса, вещал Саша.

– Какой тебе уваз! Бензину нету! – отрезал младший.

– Та-а-ак! – обречённо, скатываясь интонационно к началу разговора, грустно подвёл черту Сашка.

Витька тупо смотрел в двоящийся телек, где у Верки Сердючки были две звёзды во лбу и четыре груди.

– Значицца так! У меня рука на бедное животное с ножом не поднимется – надо бить из огнестрела, – уже набрасывая тулуп, заговорил старший, – Вить, выводи животное...

– Чё? Хм. Ну, ты даёшь! Стемнело ж уже. Серьезно, что ль? – удивился и затушил, ловко плюнув на огонек, окурок младший. Секунду помедлил и пошел одевать телогрейку.

Александр снял со стены ружье, пошарил в столе, выбрал пяток патронов с "жаканом" и, застегиваясь на ходу одной рукой, вышел во двор.

Виктор уже выгонял пинками свинью из хлева.

– Пошла, пошла!

Заприметив старшего брата с оружием, младший отскочил от животного в сторону и по кругу обошел двор, приблизившись к Сашке и став чуть позади.

Свинья, оказавшись на свободе, растерялась, шумно втягивая через ноздри морозный воздух, постояла какое-то время, поводя рылом, а после потрусила обратно к хлеву, взрывая пятаком снежок, выхватывая из-под него клочки сена с куриным помётом, и остановилась у дверей в сарай, что-то жуя и подозрительно поглядывая на братьев.

Александр, стоя на крыльце, переломил ружье, вкинул в него пару патронов и со щелчком захлопнул замок. Прицелился. Хрустнул выстрел. Свинья, взревев сиреной, завалилась на бок, а ее ляжка окрасилась в алый цвет. С видимым усилием, она встала на ноги и, покачиваясь, побежала к забору. У соседей справа вспыхнул в окнах свет. Сашка снова вскинул ружье.

– Дай я, дай! – закричал Виктор, хватая брата за плечо, за локоть и ружейную лямку. Старший качнулся и выстрел в ночи, осветивший молнией весь двор, выбил щепу из бревна хлева, но Фросю не задел. Тем не менее, свинья, повизгивая, опять завалилась на бок, и бежать дальше не смогла, все равно, однако, пытаясь встать на передние копытца, раскачивая заднюю часть, которая после ранения слушалась плохо.

– Не лезь под руку! – грозно закричал Сашка, махнув стволом перед Витькиным носом. Потом снова разломил ружье и заложил ещё два патрона. Статичная свинья стала лёгкой добычей. Но затихла только после четвертого выстрела. Старший брат вытер рукавом взмокший лоб. Повесил двустволку на гвоздь, вбитый в бревенчатую стену избы. Из кармана достал нож, сунул Виктору:

– Иди – режь горло!

– Чё? Чё я-то? – обиженно отшатнулся младший.

– Я свою часть работы сделал.

И Сашка, устало вложив брату нож в руку, пошел к гаражу.

Витька, хмыкнув, потоптался возле свиньи, от которой шел пар. Присев на одно колено, он чиркнул ножом по горлу. Брызнула кровь, залив штанину и рукав телогрейки. Младший бросил нож и начал оттирать снегом кровавые пятна. Александр, появившись из пасти раскрытого гаража, сунул Виктору паяльную лампу, ткнув ему в живот закопчённым соплом:

– Начинай смолить. Бензину должно хватить. А я к соседям – может у них чего раздобуду, все равно разбудил – помянем Фросьюшку.

В конце фразы голос его чуть заметно дрогнул. Витька хотел что-то возразить, потом плюнул в снег и начал искать в карманах телогрейки спички. Закурил. Тряхнул лампу. Что-то плескалось внутри. Только, наверное, маловато, по звуку определил младший. Ну, до возвращения брата должно было хватить, а потом... а потом найдем где-нибудь. Виктор подкачал насосом воздух, открыл клапан, поджёг тонкую струйку воздушно-бензиновой смеси, отрегулировал огненный сноп и начал смолить Фросин бок.

Пламя горелки окрасило все вокруг зловещим красноватым цветом, перебивая, струящийся сверху, серебристый лунный свет, напоминая чем-то то ли картины Босха, то ли стихийно возникшую преисподнюю.

Возле головы Фроси натекла небольшая лужица крови. Витька брезгливо старался не наступать в нее валенком. Он почти закончил, когда скрипнула калитка и Сашка победно блеснул в ночи стекляшкой бутылки, махнув ею брату, но сказать ничего не успел, сбитый с ног налетевшей матерью:

– Вы что ж тут, паршивцы, паразиты, устроили?! А?!

Виктор последний раз проводя пламенем лампы по осмоленному телу свиньи, обернулся на крик влетевшей в калитку Матрены и не видел, как пошевелилась Фрося, словно очнулась, услышав голос единственного родного ей человека, сулящего возможное спасение, дернулась, хрипло взвизгнула, брызгая из поврежденного горла красным, рывком поднялась, скользнув копытцем по уже замерзшей крови, повела безумным взглядом вокруг, и что было сил устремилась в открытую калитку, видя, как в ужасе отпрянула от нее хозяйка, опрокинула, только что поднявшегося и снова уронившего бутылку в снег, Александра, и умчалась в темную ночь.

Декабрь, 2017.