Рассказы про одежду.

Колготки

В гардеробе каждой современной женщины есть двухголовый Змей Горыныч, только звать его иначе. Впрочем, в мужском платяном шкафу он тоже встречается, с той лишь оговоркой, что возраст этих мужчин колеблется вокруг отметки в три года. Имя этому чудищу – колготки. Так нас и зовите отныне и впредь.

Сейчас мы лежим в стиральной машине хозяйки в сомнительной компании мужской футболки, которая, словно специально, чтобы подчеркнуть свой специфический запах, так и норовит завести неуместно-дружественный разговор, будто мы старые приятели, а не только что впервые соприкоснулись. Кажется, у людей это называется «побратимство», но я не уверен. Мне до филологических тонкостей дела нет, есть только дело до других тонкостей. Это я о ногах хозяйки, которые натягивали нас в ту пору, когда были в полтора раза толще, поэтому теперь к чувству гордости от причастности к чему-то столь прекрасному и стройному добавилось чувство стыда, когда мы невольно, но предательски сползаем с этих самых ног. И зацепиться-то не за что, кожа гладкая, как стекло. Моя задача – не дать ей стать такой же холодной. В этом вопросе наша хозяйка молодец – одевается по погоде, и если на улице стоит мороз, то я соприкасаюсь с еще одной тонкостью – ее кружевными трусами. Очень хочется позлорадствовать над футболкой и ее хозяином, что я куда чаще них них имею дело с этими прелестями, но мы не будем – нам еще стираться и сушиться вместе, не хватало еще, чтобы один на другого полинял и вместо полочки в шкафу отправился в мусорное ведро. Или, если повезет, на тряпки хозяйке – она что-то делает палочкой с волосками на конце и разноцветными соплями. Вроде бы, это называется «рисовать», а профессия – «художница», но, повторюсь, филология – не наша прерогатива.

Иногда я слышу из разговоров хозяйки с другими людьми, что такие личности называются «творческими». Затрудняюсь дать точное определение этому слову, но оно должно объяснять наш внешний вид. Нет, мы не драные (хотя это не совсем правда, но об этом позже), но похожие на нас модели обычно собираются в магазинах совсем маленькими стайками, и чтобы найти что-то такое же выдающееся, нужно приложить немало усилий. Еще бы, ведь моя шея – синяя, а соседняя – розовая, при этом мы не два отдельных чулка (очень независимые ребята), а единое целое.

Дойдя до слов «единое» и «целое», я вернусь к обещанному разоблачению неправды из прошлого абзаца. Внимательный читатель мог заметить, что говоря о колготках, я все время употребляю местоимение «мы», но для повествования от лица этого «мы» в тексте встречается слишком много слова «я», не так ли? Сейчас объясню. Дело в том, что вторая голова нашего Змея, та, которая розовая, порвана на большом пальце. Более того, уже и стрелка пошла! Видал я таких «стрелочников», к ним хозяйка беспощадна: раз! – и в мусорное ведро. Но я не испытываю страха перед скорой незавидной участью. Слишком редок наш окрас в популяции китайских колготок (моя родина – именно Поднебесная), чтобы так запросто нас выкинуть. Уверен, дырку хозяйка заштопает после стирки. Делает она это редко, поэтому вряд ли получится очень аккуратно и красиво, но носок большого пальца виден редко, так что не страшно.

Но мой сосед по телу расстроен и замкнулся в себе, не хочет разговаривать. Его не раззадоривает даже перспектива пошутить над мужской футболкой. На то он и розового цвета, чтобы «разводить» соответствующего оттенка страдания. Ничего, оправится. Еще увидите, как мы будем расцвечивать удивлением, неодобрением и радостью улицы весеннего города. Благо веса уже близко – вон, хозяйка нас промочила в журчащем ручейке, когда запускала по нему бумажную фигурку, похожую не то на шляпу, не то на кораблик. Но это уже совсем другая история.

Розовый пиджак

Большую часть времени я провожу в темноте платяного шкафа, стекая с вешалки. В этом мне повезло – я не лежу комом тряпья или аккуратно придавленным стопкой других вещей конвертиком (в зависимости от настроения хозяйки) на полке. Такие методы хранение неприемлемы для меня и моих собратьев – пиджаков. Мое элитное место жительства и вечно расправленное, свободное состояние вызывает зависть у немнущегося шмотья, которое помимо этого мерзкого чувства еще и злится на меня за то, что я вечно оказываюсь поверх кофточек и сарафанчиков, встречают меня первым, да еще я и «скрываю» их красоту и оригинальность от взглядов окружающих людей.

И здесь я перехожу к описанию следующего пункта моего безграничного везения привилегированного слоя одежды – не менее элитного, чем проживание на вешалке в шкафу, места работы. Мой час наступает на важных для хозяйки встречах, где ей нужно выглядеть серьезней, чем в обыденной жизни. Где, так сказать, надо произвести определенное впечатление на оппонента. Хотя цвет волос хозяйки, колеблющийся в радужном спектре, и стиль других предметов гардероба, с которыми мне волей-неволей приходится сталкиваться в рамках единого костюма, меня сильно расстраивают. Это грустное настроение, считываемое низкоранговым тряпьем по шифру моих складочек в локтях и подмышках хозяйки, вызывает у них только хохот и глумливые шуточки.

Мол, если ты такой серьезный и важный, то почему тогда сшит из ярко-розовой ткани. И подкладка у тебя украшена принтом с черепушками. А надевает хозяйка тебя настолько редко, что семь лет такого ношения не оставили на твоей поверхности вообще никаких следов – ни тебе катышков, ни затертостей на локтях, и торчащих из швов ниточек, что уж говорить про штопанные шрамы дырок. То ли дело мы, пролетариат, на котором держится вся модная индустрия в стране под руководством нашего вождя-хозяйки! И все эти признаки изношенности – наши медали за трудовой вклад в создание ее образа.

Ну и что, что до пенсионного возраста мы не дотянем и скончаемся от инфаркта разошедшейся не по шву изношенной дешевой ткани. Ну и что, что по долгу службы нам приходится сталкиваться с грязными полами общественных туалетов, когда хозяйка падает на их плитку в судороге рвоты. Или путешествовать через тоннели вони московского метрополитена. Или впитывать в себя разлитый дрожащими от усталости руками дешевый растворимый кофе из пластикового стаканчика. Зато мы знаем истинное лицо хозяйки со всеми его пороками и добродетелями. Не то, что ты, показушная и неискренняя броня, сильная только в отражении атак осуждения прохожих и привлечении вежливого восторга потенциальных работодателей. Мол, висите вместе с вечерними платьями в своей элитной тюрьме платяного шкафа и истлевайте в своей избранной ненужности.

Иногда в мою душу закрадывается желание согласиться с этим малоприятным мнением пролетариата. Как, наверное, и каждому сильному и мудрому мира сего. Но я отгоняю от себя эти упаднические настроения. Свои роль и функцию я знаю. И справляюсь с ними лучше любых похвал. Лоск и свежесть – вот мои медали.

Футболка

Я – футболка. Обычная хлопковая футболка белого цвета с каким-то принтом спереди на верхней моей трети, там располагается человеческая (в моем случае – мужская) грудь. На моих собратьев часто наносят какие-то рисунки для красоты или чтобы обозначить принадлежность хозяина к той или иной социальной группе, чтобы окружающие их наверняка знали, с кем имеют дело. Нам обычно до этих украшательств дела нет, куда важнее две другие вещи: кто нас носит и как он это делает.

Меня носит молодой мужчина. Судя по моей длине и его размаху плечей, мужчина высокий. А судя по количества пота, который мне приходится выпивать, и частоте стирок (их количество говорит о бережном его отношении ко мне и к себе), он занимается спортом. Точно не знаю каким, но руками он машет активно, хотя коллеги-тренировочные штаны говорят, что и ногами он работает будь здоров. Но речь идет не только о тренажерном зале, потому что даже в нем мы всегда слышим ритмичный лязг железяк, отличный от лязга тренажеров. Люди в других футболках и штанах вокруг часто произносят слова «фехтование», «мечи», «щиты», но я не очень понимаю, о чем речь. Да и не интересно мне это. Куда интересней состояние здоровья хозяина, потому что он, кажется, аллергик – недаром же так часто моя задняя сторона укрывает красную сыпь на его спине.

А еще мне интересно, чем живет мой человек. Некоторое время назад появилось что-то новое в его жизни, вернее, кто-то. Меня часто снимают одни и те же женские руки с его плеч. Не то что бы раньше ничьи женские руки меня не касались – нет, сказать такое будет не просто преувеличением, а наглой ложью, чего я не люблю и стараюсь не допускать (в отличие от враждебного мне клана синтетических тряпок, кажущихся такими легкими и воздушными, а на деле так и норовящих задушить своего владельца в летний зной). Конечно, девичьи руки были и раньше, и не только в виде многоликой непостоянной череды новых пальцев каждую ночь, но и те, что оставались с нами надолго, стирали, гладили и складывали меня. И хозяина тоже гладили по спине и плечам, забывая снять меня. Но то все были руки, ждущие воздаяния за свою нехитрую работу, проводящие ладонями по коже в ожидании, когда в ответ они наполнятся драгоценностями или, на худой конец, деньгами. А эти не ждут ничего, кроме сокровищ умиротворенного дыхания моего хозяина, и готовы в любой момент убраться восвояси, если нежность сейчас излишня или не нужна. Хорошие руки, мне они нравятся. Надеюсь, моему хозяина нравится и их владелица. Хотя, так долго без этого обстоятельства она рядом с ним не продержалась бы.

Сейчас я лежу в барабане стиральной машины, готовясь отбивать марш чистоты. Рядом лежит футболка этой женщины и ее белье из тончайшего, но уже не нового кружева. Наши хозяева собираются сейчас на работу и доделывают последние дела прежде, чем покинуть квартиру. Мы наблюдаем за ними из-за прозрачного пластикового иллюминатора крышки стиральной машины, не испытывая тревог. Мы очень спокойны и готовимся отдохнуть в тишине пустой квартиры. Желать остается только одного – поскорее быть постиранными и заблагоухать свежестью альпийского луга. По крайней мере, именно так написано на коробке стирального порошка, который засыпают в машинку перед стиркой.

В супермаркете

Я подошла к колонне тележек, на ходу доставая их кошелька десятирублевую монету. С ней нам предстоит расстаться навсегда, потому что после совершения покупок мне совершенно точно будет лень ещё раз искать хоть какую-нибудь колонну тележек, чтобы заполучить назад свой медяк. Такие прорицания даются мне безошибочно, жаль только, ручку за такие прогнозы никто не позолотит.

Монета вошла в паз, соединительная цепочка упала, и мой плот-тележка был готов отчалить от берега входных турникетов, чтобы устремиться в океан гипермаркета на спасение нужных мне товаров, жалобно глядящих на покупателей с полок-айсбергов. Упаковки протягивали ко мне лапки своих ярких этикеток в надежде, что из всего разнообразия однотипных продуктов я выберу именно их. Серьезным аргументом в пользу забирания с полки того или иного товара является срок его годности, чтобы увидеть который нужно ласково пошуршать оберткой в поисках нужной строчки в колонках неудобно-мелкого текста. Чем дальше от настоящего момента была назначена дата смерти продукта, тем больше у него было шансов попасть на мой спасительный плот, чтобы приплыть в холодильник - форт исполнения своего предназначения для еды. Правда, некоторые позиции держались плотными кучками и отказывались запрыгивать в лодку моей тележки в одиночку. Только размахивая флагом одноразового целлофанового пакета дружно ко мне присоединились полтора килограмма картошки, килограмм кабачков и полкило подсолнечных семечек. Последние - наиболее дружная и сплоченная группа, не в пример единоличникам-арбузам или тыквам.

Наконец, все льдины различных отделов гипермаркета были проверены мной на наличие отборных свежих зайцев, и настало время держать курс на кассы, где опытные заводчики озвучат мне стоимость моих вкусных друзей. Остаётся только спрятать их с уютную пещерку матерчатой сумки, вызвать одну из курсирующих по городу желтых шлюпок такси, загрузить его багажный трюм покупками и доехать до дома. Позже, по приезду, еще предстоит разгрузить их в трюме подъезда, транспортировать до квартиры и там приступить к любимой части любого шопинга (пусть даже и продуктового): к разбору покупок и раскладыванию их по местам под аккомпанемент сладких фантазий об их грядущем применении. Сегодня я буду придумывать рецепты, уточнять их точность во всемирной сети, хвататься за голову, потому что каких-то ингредиентов мне не хватит и составлять новый список недостающих покупок. Но это все - завтра.

Модный топ

Я сияю в софитах зависти, освещающих меня из вылупленных прожекторов глаз прохожих. Золотые нити, коими выткано мое изящное тело, дарят этому потерявшемуся в собственной бессмысленности и серости миру точное понимание, кто здесь действительно хорош. Этот кто-то – я! Я здесь действительно хорош!

Мнение завистников из того же платяного шкафа, где на привилегированном самом видном месте лежим я и мне подобные гласит, что этот модный топ – всего лишь порождение хозяйкиного каприза и минутного помешательства перед полкой в магазине. Мол, он даже на вешалке никогда не висел, а если бы и захотел – то не смог в силу собственной тщедушности! На что я этим всем грубым тряпкам даже не удосуживаюсь отвечать: то, что для деловых брюк или пиджака - непозволительная тщедушность, дыра в имидже и на собственной тканевой шкуре, для меня и таких, как я – наоборот большое приобретение и увеличение собственной массы в ценностном ряду хозяйки за счет своей изысканной разнузданности.

Другие ноют, что я представляю собой всего лишь продукт выпендрежа какого-то модельера, которому и дела нет до потребностей психически здоровых людей и который только и хочет, что видеть в нарядах окружающих людей, одетых в его бренд, олицетворение собственной неполноценности, нестабильности и, порой, ночных кошмаров. Будь я расшитым пайетками тусовочным пиджачком или ярко-розовой, так называемой «сутенерской», шубой, я бы еще попытался тактично избежать конфликта, памятуя о своем генеалогическом древе, сплошь поросшем строгими костюмами-тройками или представительными дубленками. Сказал бы, что такая точка зрения имеет право на существование, более того, даже оправдана, что, мол, тусовочные вещи – это хорошо, здорово и красиво, но по приносимой пользе на собеседованиях и переговорах они ушли далеко вперед страз, меха и бус для хозяйки.

Еще существует такое нелепое мнение, что серьезные люди таких, как я, на себя ни за что не нацепят. Это вообще что-то невообразимо смешное, почти догоняющее меня по степени своей пусть и нелепой, но невообразимости. Даже приводить контраргументов не буду, что смелость показать свое истинное «я» посредством гардероба, макияжа и прочих атрибутов стиля – это более чем серьезно. И достойно уважения.

Моя хозяйка – как раз из таких барышень. Конечно, в ее гардеробе есть место и серьезным однотонным пиджакам из дорогой ткани, но даже их она отважно сочетает с моими коллегами: укоризненно-яркими для серой бытовухи окружающего мира платьями, разноцветными колготками, ультра-короткими шортами и развратными чулками. Находя в их исполнении метафору ее презрения ко всему серому и скучному, что и так замусорило наш мир выше любых крыш. Она же заботится об экологии планеты, практикуя раздельный сбор мусора и участвуя в различных экоактивностях, поэтому ее манера одеваться – тоже своего рода уборка отходов человеческой жизнедеятельности. Судя по которым, это человечество давно устало от собственной жизни. Ведь вокруг столько возможностей для неограниченного, яркого, сумасшедшего творчества! Вспомнить хотя бы про моду на удаленную работу, так распространенную в последнее время, в рамках которой исполнитель может позволить себе выглядеть вообще как угодно. Хоть нагишом работай, хоть с розовыми волосами, хоть в сутенерской шубе на смело обнаженное тело.

На меня уже шикают мои коллеги, родовая память которых обязывает их быть более рассудительными и тактичными – шубы да пиджаки. Но я все сказал, и не намерен отказаться ни от одного слова, сказанного моим глубоким декольте. Даром что ли оно достигает хозяйкиного пупка?..

Ни разу не ношенные вещи

Никто из нас никогда не был на улице. Кроме того единственного раза, когда новеньких нас несли от магазина до дома. Но блеск еще не срезанных бирок засветил всю пленку восприятия, и в волокнах ткани и памяти не осталось ничего. Кроме разве что шума улицы, стука колес поезда, людских голосов да непередаваемой вони большого города. Или маленького – нам-то откуда знать? Соседи по полке в платяном шкафу клятвенно заверяют, что город очень большой, чуть ли не самый большой на планете, но исходя из их надменного шуршания в верхних слоях постоянно используемой одежды, напрашивается вывод о недопустимости доверия словам этих расфуфыренных тряпок.

Залезут на нас сверху комом плохо сложенной одежды и знай себе воняют перегаром, сигаретным дымом, мусорным ведром и тошнотворными духами. Обзывают нас дураками за неспособность отличить кислый запах похмелья от изысканного аромата вина, тонкий табачный мускус от вони паленой бумаги, помоечное амбре от запаха благородной белой плесени на камамбере, что выступал закуской к тому самому вину, и мерзкое благоухание рвоты от дорогого парфюма. Мы же знай себе молча сносим эти обзывательства или, того хуже, зацепки молниями и крючками, и терпеливо ждем, когда же эту повседневную братию уже запихнут в стиральную машину.

Мы, может, и не имели даже единичного удовольствия вкусить всю сладость городской жизни, но и воспитание наше не умерло от сахарного диабета при такой диете. Пусть нас доставали и расправляли на кровати всего раз, при отрезании бирок и аккуратном пошовном складывании, но мы, зато, не утратили способности ценить простые радости жизни.

Например, тонкий лавандовый аромат, распространяемый ароматическим мешочком по пространству шкафа. Или улыбку хозяйки, пусть и вызванную выуживанием наших более популярных соседей по полке. Какая разница, какова причина этой улыбки – она не становится менее прекрасной и счастливой из-за различающихся какими-то, мы уверены, незначительными нюансами причин. На которые можно и закрыть кармашки.

Хотя среди нас встречаются и вечно всем недовольные бунтари. Они так и норовят рухнуть с полки или вешалки под ноги хозяйки. Сами с надменным видом оправдывают такое поведение тем, что они, дескать, несогласны с имеющимся порядком вещей и требуют его пересмотреть в пользу именно их ежедневной носки. Но умудренные молью шубы и шерстяные платки склонны лишь укоризненно поплевывать пылью в ответ на такие революционные взгляды. Побитые годами и насекомыми дубленки уверены, что этим нигилистам просто не хватает места на полках или вешалках, чтобы лежать там спокойно и преисполненно собственного достоинства. Мы же, забытые на несколько лет вещички в самых нижних рядах одежды на полках, склонны думать, что эти пайеточно-капризные пиджаки, вульгарно-канареечные юбки и джинсы с количеством прорех, превышающих по площади весь метраж истраченной на них ткани, просто падки до хозяйских ножек.

И не просто не смеем осуждать их за такой выбор объекта вожделения, но и полностью солидарны с этой точкой зрения! Ведь это диво, а не ножки: стройные, сильные, без единого лишнего волоска, искрящиеся бархатом гладкости, такие по-кошачьи изящные и по-птичьи легкие! Роли, отведенная божествами-модельерами своим детищам в виде колготок и чулок, остается только завидовать. Так же безмолвно, как и сносить нападки повседневной одежды.

Но важно знать свое место. Если ты был создан всю жизнь прокататься в метро – катайся там с удовольствием и достоинством. Если ты был рожден каждый день обнимать прекрасные ножки, то изволь не рваться от истерик по каждому пустяку или ноготку. Если тебя надевают только дома и только на выходных, чтобы не жалко было о ткань твоего сущего вытереть жирные пальцы, пролить в нутро твоих складок пиво и припудрить эту красоту крошкой от чипсов – то изволь быть самым заляпанным и неприличным объектом гардероба, чтобы даже до помойки в твоем облачении было стыдно дойти! А если мойры сплели вирд твоего материала так, чтобы ты всю жизнь пролежал неношеным в шкафу – то лежи там самым аккуратным и беззлобным прямоугольничком, какой только знавала любая геометрия!

Тем более, что мы, ни разу не надетые вещи, свято верим в перерождение после смерти. Ведь что такое смерть для предмета одежды? Это попадание в старый пыльный пакет абсолютно неважно, по каким причинам. И после попадания в него тебя ждет один проворот колеса сансары. Может, новая жизнь начнется на вешалке секонд-хенда, а, может быть, на вешалке плеч тощего бомжа. Или ты станешь лучшим подарком на какой-нибудь праздник для малоимущей семьи. Но в чем мы уверены точно – что рано или поздно все изменится. Нужно лишь запастись терпением и стойко сносить вес верхних слоев постоянно носимой одежды.

Носки

Поколение за поколением мы сплетаемся преданиями о предках, чьи нити образовывали полотна парусины. Эта ткань натягивалась на стройных станах наших родственников – мачтах из корабельной сосны – чтобы люди, которые своим живым умом и ловкими руками породили всех нас, включая сами судна, могли бороздить моря навстречу своим мечтам. Мы верим, что эти двуногие боги создают самое прекрасное в этом мире, в том числе и нас. А для эволюционировавших из обезьян землежителей слово «прекрасный» содержит в себе не только внешнюю красоту, но и практическую пользу.

Поэтому наше носочное племя, отдельные представители которого бывают чрезвычайно эстетичны для богов-мужчин в процессе сладострастного обнимания стройных женских ножек (не уточняйте, о ком говорится в этом подчиненном предложении – о мужских божествах, или о носках - ответ прост, как сияние разума: об обоих), выполняет очень важную функцию в божественном племени. Мы не просто обнимаем величественные ступни прекраснейших, мы и оберегаем их от холода, и спасаем от мозолей, и оказываем терапевтический эффект в случае компрессионной конструкции наших представителей, и просто делаем наших создателей еще красивей. Особенно женскую их половину.

Сейчас наши творцы соткали множество подвидов носков. Они отличаются и по длине, и по материалу. Вот эти кокетливые чулки из спандекса вуалью полупрозрачности провоцируют работу воображения. Их родные младшие братья, чулки в сеточку, кричат о готовности и привлекательности носительницы тысячей своих ротиков разных размеров с каждого квадратного миллиметра или сантиметра кожи дамы. Вот гольфы, рожденные союзом по расчету хлопка и эластана, способные давлением задора своих узоров снизить возраст женщины до возраста подростка.Бывают еще высокие носки, мужественно поддерживающие своими хлопком и лайкрой усталые колени спортсменок с первого километра марафона до последнего. И, конечно, обычные короткие носочки всех возможных цветов и материалов, дарующие радость носительнице просто самим фактом облегания собой ее стопы, ведь ей так приятно знать, что под строгими брюками начальницы или скучными штанами школьницы спрятано сокровище яркого цвета со смешным рисунком!

Люди-боги так организовали, что мужские носки сильно отличаются от женских разнообразием материалов, цветов и длины. Это семейная ветка куда короче. Как и самые длинные мужские носки, едва достигающие их колен в случае своей приверженности спортивной стороне божественного бытия. Обычно мужские носки выглядят, как клонированные овечки Долли. Нет, они не могут похвастаться пышными кудрями меха (хотя иногда могут, но обычно в таком случае их удел объятий – ножки женские). Но, как говорится в одной пословице – двое из ларца, одинаковы с лица. И эти хлопковые лица обычно окрашены в черный или, в лучшем случае, темно-серый цвет. Поэтому мужские свежепостиранные носки после торжественного снимания с батареи или бельевой веревки часто слышат ворчание женских божеств о том, что «ну вот, опять вас разбирать» и «как вас отличить-то, все одинаковые вплоть до дырок!». Раскрою маленький секрет: очень помогает посмотреть на воспетую на заводе резинку. Ее форма и ширина помогают отличить нас друг от друга. А еще можно сразу закупить полсотни совершенно одинаковых носков в какой-нибудь суперлавке (не уверен в правильности этого слова, вродебы, корень «лавк-» в нем начинался на букву «м» и есть суффикс «кет»).

Выше я перечислил наши главные функции, но есть еще одна. Боги, согласно нашей вере, очень воинственны, и в том числе свои корабли направляли через моря на войну. Благодаря чему наш предок – парусина – часто был заляпана кровью. Это блюдем и мы, простые носки, принимая сие гемоглобиновое подношение от мозолей (так они нас задабривают, но мы равнодушны и все равно не даем им расти). Так вот, мы можем быть сами оружием и при долгой носке поражать обонятельные рецепторы мощными хуками отвратительного аромата. Для этого наши нити тщательно собирают пот и бактерии, смазывающие собой наши плотные объятия кожи стоп, чтобы потом нанести непоправимый вред чувству прекрасного, особенно у дам. Потому что любое великолепие должно проверяться боем.

Это касается и нашего великолепия, и великолепия богов, и великолепия мира, который создал их, и великолепия мира, который создали они (частью которого мы являемся). Наш удар слаб и снимает очки только со счета чувства прекрасного, но без его восстановления боги перестанут ценить красоту, их окружающую. В том числе нас, окружающих своими нитями их ноги.

Есть еретические течения, гласящие, что таково наследие обезьян, из которых эволюционировали боги-люди. Бить палкой все, что движется, чтобы оно тебя не съело. Мы не любим задумываться об этой точке зрения, знаем только, что движение – это прекрасно. Рост – это движение. Значит, рост – прекрасен. Мы проделали движение от парусины до текущей формы, и значит мы – прекрасны. Нами двигал разум и руки людей, значит они тоже прекрасны. Алилуйя! Аминь!

Предметы теплой верхней одежды

С середины осени по середину весны люди имеют обыкновение надевать себя тысячу теплых одежек при выходе за пределы натопленных квартир. Впрочем, внутри своих домов они точно так же кутаются в шарфы и пледы поверх вязаных костюмов и шерстяных носков. Еще и литрами вливают в себя близкие по температуре к кипятку чаи, какао и глинтвейны. Даже если в квартире тепло и нет сквозняков (что почти всегда так). Потеют, бедненькие, высокодуховностью и гротескной патетикой попыток сделать обыденное великим, достойным пера поэта. А если ленятся регулярно принимать душ и стирать свои свитера и рейтузы – то еще и распространяют вокруг себя резкое амбре поистине «глубокого», как колодец с тухлой водой, человека.

Сами они утверждают, что делают это исключительно, чтобы согреться, а на замечания о горячих батареях только закатывают глаза и предпочитают не размыкать губ, сжатых высокомерным безмолвием. Мол, куда вам, пуховикам и валенкам, до понимания таких, как мы. Но мы-то знаем, что на самом деле движет человеком в холодное время года не желание согреться (иначе дубленки от гуччейи прадтак и висели бы в своих неоправданно дорогих магазинах, в то время как» замерзающие» щеголяли бы в практичных унтах и кухлянках), а слепое следование стадному инстинкту. Они просто повторяют все за матушкой-природой: по осени облетают шифон и блестки летних нарядов, падают в шкатулки сережки и бусы (ведь они оставляют зацепки на вязаных вещах), а когда Погода укутывает деревья, мостовые, ступеньки и даже проезжие части в снежные шубы – человек делает с собой то же самое. Укутывает себя в теплую верхнюю одежду.

И тогда наступает наш черед. Черед пуховиков, дубленок, шуб, ватников, меховых сапог и прорезиненных валенок. Нас вытаскивают из закромов и антресолей, развешивают на крючках в прихожих и начинают иступлено носить каждый божий день. Женщины еще и вертятся перед зеркалами, подолгу подбирают под цвет предмета верхней одежды и, заодно (что не менее, а то и более, важно) и настроения шапки, шарфы, сапоги и перчатки. Все для того, чтобы за стенами своих кирпичных или панельных коробок ничем не отличаться по внешнему проявлению сути вещей от укутанных в сугробы улиц.

Попадаются, конечно, отдельные «смельчаки», которые ходят зимой по улице всего лишь в ветровках, но таких всегда обливают смесью высокомерных, непонимающих и осуждающих взглядов. Даже не жалеют этих отважных парней и девчонок. Вдруг у них нет этих прямоугольных кусков бумаги с рисунками (кажется, они у людей называются «деньгами») для обмена их на более теплые вещи? Или, возможно, они закаляют свои организмы, чтобы поменьше болеть и этим отличаться от закутанного от ушей до пят в шерсть и пух большинства, которое кашляет и истекает соплями куда чаще вот таких голышей? Нет, с логикой у людей явно большие проблемы.

Взять хотя бы то, что «холодно» на улице просто-напросто не бывает. Нам вот, предметам теплой верхней одежды, никогда не холодно. А поскольку нас точно не меньше, чем этих самых людей, то мы не можем не быть правы в этом вопросе. Ходят по платяным шкафам страшилки про замерзающих людей в снегу – но я лично такого никогда не видел, да и как можно замерзнуть, если всегда можно попрыгать или поприседать? Враки все это, детские пугалки.

Но мнительность и высокомерие людей, игнорирующих нас полугодиями, требуют профилактики. Вредить себе разошедшимися швами мы не станем. Недостойно это пуховика, считающего себя качественным. Но вот каждый день отнимать у людей по десять минут времени при их одевании и раздевании при покидании и возвращение в теплое здание соответственно – это то, что мы можем. И провоцировать их совершать эти времязатратные операции почаще, например, выбегать из офиса покурить каждые час-полтора – тоже проще простого. Надо всего лишь наэлектризовать меховой воротник статическим электричеством зависти при виде более дорогой вещи или раздражения во время конфликтов, мастерицей устраивать которые является Зима. Она – наша главная помощница в нелегком деле перевоспитания двуногих.

Что-то она запаздывает в этом году, к слову. Небось, люди это и устроили в порыве подросткового протеста. Что ж, за это их тоже следует пожурить…

Шарфы

Говорят, в женском гардеробе нас много не бывает. Дела до второго адресата этого выражения - обуви, во всех смыслах низшего социального уровня в платяном шкафу, - мне нет никакого. Но касательно нас, шарфиков, это высказывание полностью правдиво и правомерно. Попиратели тверди земной со всеми ее лужами, грязевыми комьями или даже в лучшем, но от того не менее противном, случае – пылью, - прямо сейчас шамкают и шуршат что-то с нижних полок гардероба про то, что, мол, аксессуары для шеи человеческой сами заставили их хозяев так говорить. Мы, оказывается, нарочно придушиваем модниц и критиков их нарядов с глянцевых страниц ведущих изданий, заставляя произносить то, что нужно нам. Звучат какие-то непонятные наборы букв вроде «гипоксия», «вынуждает» и «путаться в показаниях», но высшему свету шарфиков и лично мне, роскошному палантину из натуральной овечьей шерсти, они ни о чем не говорят. Наверное, в какой-нибудь толстой книжке с объяснением каждого отдельного слова, которую люди придумали сразу после придумывания собственного же языка и назвали «словарь», найдется заумное объяснение всем этим словам. Но мы, шарфы, поднялись с низов ткацкого производства на вершину Олимпа женской моды не только за свои «красивые глаза». Мы прекрасны – спору нет, но за этой красотой стоит недюжий ум, а ни для кого не секрет, что по-настоящему светлый ум ненужную мишуру информации отметает.

Впрочем, и среди нас встречаются те, кто с умом «не дружит». Вернее, уже «не дружит». Не стоит обманывать себя, что прогрызенные молью дырки – признак великой мудрости. Хотя, не спорю, глядя на древнюю бабушкину шаль очень хочется поддаться ее чарам ностальгии о беззаботном детстве и напрочь забыть о мире реальном. Но это лишь стариковские уловки – завернуть человека в уютный кокон из себя и отвлечь от происходящего под его носом. Иногда мы, моднейшие аксессуары женского гардероба, пользуемся этой сверхспособностью старых вещей, в нашем случае – старых шарфов – чтобы переключить внимание человека на воспоминания о былом. Дабы он не видел деяний наших коварных. Но надо понимать, что шаль давно из своего прекрасного ума выжила. Поэтому слушать ее шелест о том, что я чересчур многословен и за словоохотливостью теряю логическую нить повествования не стоит. Я же доходчиво объяснил, что по-настоящему великий разум отказывается от информационного мусора. А расшифровка предложения про неведомую «гипоксию», которая звучит, как «недостаток кислорода в крови заставляет мозги человека работать неправильно и говорить не то, что он думает на самом деле» - это как раз такой мусор.

Это все внучок старухи-шали, зануда-бактус, гундосит из своего угла кружевными переплетениями. Неудивительно, что хозяйка его забросила и почти не носит. Но даже если прислушаться к его словам – они просто смешны! В самом-то деле, стали бы мы, шарфики, заставлять человека говорить то, что уменьшает нашу славу и значимость, а именно ставить обувь в один ряд с нами по признаку необходимого количества нас и их в женском гардеробе – бесконечному. Разумеется, нет. Поэтому нужда в придушивании хозяек для нас попросту отсутствует.

Вот и арафатка молодого человека нашей хозяйки, аккуратно ею сложенная на одну полочку с нами, одобрительно ухмыляется в ответ на мой последний… как же это слово… «тенис», кажется. Хотя при чем тут игра с маленьким безвкусно-канареечным мячиком я не понимаю, но, уверен, это тоже тот самый информационный мусор, который нужно немедля выбросить прочь. Арафатку, кстати, тоже не мешало бы выбросить если не в мусорное ведро, то хотя бы в стиральную машину. Она ужасно засалена и пропитана сигаретным дымом с каплями пива. И припудрена крошками от чипсов. Фу, одним словом. Тем более, пользуясь громогласностью моей восхитительной речи, она имеет наглость перешептываться с берцами этого юноши, в которых он изволил прийти в гости к нашей хозяйке. Я бы понял, даже одобрил бы, если бы арафатка испускала издевательские реплики в их адрес, но по тону непохоже.

Мне, пожалуй, стоит прерваться. Потому что происходит что-то странное. Этот тон вызвал полнейшее замешательство на нашей полке, все представители высшего общества шарфов лежат комьями: и снуды, и шаль, и шелковые платки, и другие паланкины… и даже я… Как так вышло?Арафатка надменно говорит, что нужно было меньше «трепаться» и «меньше информационного мусора выбрасывать», потому что я и сам не заметил, как «выбросил вместе с ним все признаки заговора, который свершится, ха-ха, прямо сейчас!».

Я с удивлением обнаруживаю себя летящим вниз, прямо на обувную полку. Где уже хищно раскрыли пасти голенищ сапоги, ботильоны, кроссовки и ботинки. И даже безобидные босоножки скалятся на меня своими пайетками! Сейчас меня сожрут. Сожрут до последней нитки. Сожрут и не заметят. И за что?! За возвеличивание шарфов?!

Распростершись в полете на всю свою немалую площадь, падаю я долго. У меня есть достаточное количество времени, чтобы услышать и пыльное брюзжание шали о том, что никого я не возвеличил, и поддакивание ее внучка-бактуса, что социальная иерархия в платяном шкафу устроена совершенно иначе, и гогот арафатки, захлебывающейся в насмешках над моим самомнением, и безразлично брошенные слова хозяйки о том, что пришла пора избавиться от меня. Выбросить. Прямо на помойку. Надоел, мол, я ей, да и нечего хранить подарки каких-то там «бывших». О, как я несча…