Рассказы из Настеграда

Глава 1. Сказка про квартирный вопрос

(сказка наоборот)

Жили были три брата в небольшом каменном домике с палисадничком. Жили дружно и весело, только очень уж устали полы мыть, поливать цветочки, вытряхивать коврики... А уж сколько заботы починить, если что прохудилось! Да и денег ремонт сжирал нещадно. И наняли они тогда работника подешевле, из стран братских.

Всё началось с того, что гастарбайтер Гург, чинивший черепицу на кровле маленького уютного домика, чихнул, поскользнулся и - хлобысь! — через трубу упал прямо в котел, где братья варили похлебку.

— Не, ну так нечестно! — заплакал повар и бросил белоснежный колпак на пол, - вы как хотите, а меня всё достало! Уйду я из этого дома. Ненавижу камень!

— Да ты чего? — возмутился другой, — Ты знаешь почем сейчас квадратные метры?

— Я с тобой, брат! Достала жизнь в городе, хочу в деревню! — воскликнул третий, и оба свободолюбца, скинув фартуки, отправились в путь. Обожжённый Гург, подвывая, отправился с ними.

Эх, хорошо в деревне осенью! Яблони ломятся от яблок, смородина сгибается к земле под тяжестью ягод, а земля вся светится золотом тыкв. Нашли братья покосившийся деревянный домик, и зажили весело и сытно. А Гургу поручили починить избушку.

Жили бы так братья не тужили, да тут неожиданно Гургу, чинившему деревянную дверь, шмель в ноздрю влетел. Ка-а-ак чихнул рабочий, избенка и развалилась на части.

— Экий ты неумеха! — заорал один из братьев, побагровев от злости. — Ничего доверить нельзя! Ступай вон, сам справлюсь.

— Брат, за что ты так с ним? — возмутился другой. — Дурацкая была идея жить в деревянном доме. Во-первых, в него поселяются жучки, во-вторых жучков жрут дятлы. Понятно, что со временем дом становится ветхим.

Поругались братья. Взял древонелюбец Гурга, и отправились они искать новое жилище. Долго ходили-бродили, умаялись по жаре: летнее солнце пекло нещадно.

— Насяльника! — сказал Гург. — А давай жить в стог солома? Сделаем шалаш. Там не жарко и воняет хорошо!

Решили — сделали.

Эх, хорошо жить в соломенном шалаше! Солнце не печет, пахнет хлебом и травами. Куда как хорошо... было. Ровно до того момента, как бабочка села дремавшему Гургу на нос. Дальше все всё поняли, верно?

Обозлился соломожитель и выгнал рабочего в лес. А и правильно! Не умеешь жить в обществе, живи один. Сел братец на развалившиеся снопы и пригорюнился. Глянь — идут к нему два других брата.

— Надоело нам в домах жить, — говорят, — мерзопакостное это дело: уборка, готовка... ну его! На природе куда как лучше. Давайте хипповать?

И зажили они втроем, и жили долго и счастливо среди лугов, цветов и бабочек. Лишь по ночам слышали одинокий плач Гурга, жаловавшегося на несправедливость начальников.

Примечание:

*Гург (тадж) - Волк

Глава 2. Сказка под одеялом

Взрослые приглушённо шумели за стеной. Новый год, шампанское, медляк. Куранты отбили своё, и детей уложили спать в детскую, где таинственно перемигивалась ёлочка.

— Маш, ты спишь? — Наденька приподняла голову от подушки.

— Нет.

— И я не сплю, — тотчас отозвалась четырёхлетняя Анюта.

— А тебе как раз-таки пора спать, — прошипела сестра, — ну-ка быстро!

— А я тогда маме расскажу, что вы не спите!

— Ябеда!

— А ты жирная!

— Надь, да ладно тебе. Не гони её. А что ты хотела?

— Хочешь расскажу страшную историю?

— Даааа!

— Аня, я не тебя спросила...

***

Если вы хотите рассказать друзьям страшную историю по-настоящему, то сначала нужно построить из одеял домик. Затем зажечь внутри фонарик, или свечку. Лучше последнее. Подсвечивая лица красноватым пляшущим огнём, свеча добавит в Ваш рассказ милой сердцу ужасности.

Девочки, стараясь не шуметь, соорудила домик из трёх одеял и двух стульев. Выход импровизированной палатки смотрел прямо на ёлку.

Наденька уперлась локтями на ковёр, сплела пальцы и оглядела девочек. Анютка завернулась в плед, как гусеничка в кокон, и уютненько расположилась на подушке. Маша лежала на животе, подняв над спиной пятки. Все были готовы слушать.

***

— Эту историю маме рассказала знакомая, а той её родная тетка, — со вкусом повела свой рассказ девочка, — а той тётке обо всём рассказала женщина на кладбище. Это было не так уж и давно, может даже в прошлый Новый год. Жила была девочка Варенька, и у неё была старшая сестра. Старшая, умница и красавица, всегда говорила Вареньке, чтобы та её слушалась. Но вредная младшая сестра не слушалась, а всячески вредничала.

Из-под Аничкиного одеяла раздался приглушённый хрюк.

— И вот однажды в самый Новый год Варя слопала все конфеты с ёлки. Все конфеты, весь торт и пирожные, которые мама купила для гостей. — Надя выдержала паузу. Из-под одеяла не доносилось ни звука. — Когда мама это увидела, она очень ругалась. Она сказала: кто съел все конфеты? Кто слопал все торты и пирожные?

— Не я! — честно сказала старшая.

— Не я! — соврала младшая.

— Ах так, — рассердилась мама, — тогда не будет Вам новогодней ёлки, а мы с папой уйдём на работу.

И они ушли.

Думали сёстры, думали, и решили пойти поискать Деда Мороза. Пусть он им подарит ёлку и конфеты, и вернёт папу с мамой. И пошли они в ночь искать Дедушку.

***

— Им же нельзя одним выходить, - пискнула тихонько Аня. Надя "не услышала".

***

— Идут они идут. А вокруг темно-темно, и страа-ашно. И скоро они оказались в незнакомом месте. Там стояли чёрные-чёрные дома, а окна в них не горели. И ни один фонарь не освещал дороги.

— Подожди меня здесь, — сказала старшая сестра, — я заберусь на крышу и посмотрю, где наш дом.

Так они и сделали. Старшая полезла на крышу дома, а младшая осталась внизу. И тут Варя услышала пение. Как-будто где-то недалеко танцевали и веселились гости вокруг новогодней ёлки. Младшая тотчас забыла, что ей сказала сестра, и пошла на пение. Повернув за угол, она увидела свет из какой-то двери. В отличие от всех остальных, запертых наглухо, та дверь была распахнута настежь. Именно оттуда и звучала музыка...

***

... Аня высунула из-под одеяла носик. Где-то в темноте поблескивал её любопытный глаз:

— А дальше?

— Не перебивай.

***

Варя зашла в огромный, сверкающий золотом зал. Посреди него стояла высокая-превысокая ёлка. Её ветви гнулись под тяжестью шаров и игрушек. А вокруг танцевали нарядные детки, похожие на поросят. Когда они увидели девочку, хоровод остановился, а музыка разом смолкла. И только тут Варя увидела что у ёлки стоит прекрасная...

— Снегурочка!

— Да, Снегурочка. Варя завизжала от восторга и бросилась к ней.

— Какая хорошая девочка! — сказала Снегурочка, — а где твои родители?

— Ушли на работу.

— А где твоя старшая сестра?

— Она полезла на крышу, смотреть где наш дом. Мы заблудились. Но ты же поможешь нам найти дорогу домой?

— Конечно-конечно! — Снегурочка облизнулась от радости, — А пока скушай вот эту сладкую конфетку...

***

— Но Варя не стала есть конфету, — дрожащим голосом вмешалась Аня.

— Нет, она съела её! — жёстко возразила Наденька.

Анюта высунулась из одеяла. Нижняя губа её предательски дрожала.

— Она съела конфету, — еще раз подчеркнула Надя, — и тогда вдруг у Снегурочки начали расти зубы. И когти на руках. Вдруг Снегурочка схватила обомлевшую Варю...

— А Варя убежала!

— Не успела.

— Успела-а.

— Нет. Снегурочка мигом её схватила и — оп-па! — откусила девочке голову...

— Ма-ма-а!!!!!

Аня бросилась в соседнюю комнату с рёвом, развалив одеяльный домик. Но Маше удалось её перехватить у самой двери.

— Ань, Ань, ну подожди ты! Ты ж не дослушала до конца.

— Я... не... хо-о..чу-у!

— Там всё хорошо кончилось, — Маша с упрёком взглянула на довольную Наденьку: — В эту же минуту пришёл Дед Мороз и как даст лже-Снегурочке посохом по голове. Та и выплюнула всё, что проглотила. А с дедом Морозом пришла и старшая сестра, и мама с папой. И они быстренько всё пришили младшей обратно. Снегурочку наказали. А ещё Дед Мороз подарил девочке во-от такую конфету.

Жестом фокусника Маша вытащила из кармана "Мишки на Севере" и протянула Ане. Та замолчала, размазывая слёзы, сунула конфету за щёку и зарылась в кровати.

— Давай-те ка спать, - вздохнула Маша.

— А Аня - ябеда, — резюмировала Надя. Кинула своё одеяло на постель и запрыгнула за ним следом.

В комнате воцарилась тишина. И только ёлка кому-то подмигивала.

Глава 3. Сказка кочегара

— Охо-хо-нюшки. Было это во времена стародавние, когда котельные, значицца, топились ещё на чёрной крови матуши-Земли — мазуте. Давным-давно, не далее как позавчера, но и не ранее чем вчерась, жил был Котёл. Стенки чугунные, труба кирпичная, словом — царь-батюшка котельной. Был он крутобок, пыхал непрестанно. Ну и, как водится, смотрел на мир свысока. Всякие там заслонки, краники, вентили перед ним всё вертелись и лебезили.

— Я ль на свете всех нужнее? Всех теплее и грознее? — спрашивал Котёл-батюшка.

— Ты, голубчик, спору нет! На тебе стоит весь свет! — визжали вентили.

— Да, верно говорите, — гудел Котёл. — Жалкие людишки! Без меня бы они все замёрзли. Вы бы, трубы, полопались, вы бы, вентили, заржавели.

И всё котельное оборудование начинало в страхе вибрировать.

— Нет никого важнее и нужнее меня, — пыхтел Котёл. — Человек создан лишь для того, чтобы протапливать и растапливать меня. Это цель и смысл его жизни!

И так повторялось каждый день.

Но однажды он услышал чей-то тягучий голос:

— Что за глупостями ты брызжешь, дорогой батюшка-котёл? Не пора ли смирить свою гордыню? Гляди, от твоей чванливости у тебя даже огонь горит не стабильно!

— Что? Кто? Кто посмел?!

— Я. То, без чего ты заржавеешь жалкой железякой. Я — Дающий тебе жизнь.

— Ах ты, жалкая зловонная жижа! Копоть рёбер моих! Вонь лёгких моих! Жалкая нищенка, пригревшаяся на груди моей!

— Ну-ну, — лишь прошептал Мазут в ответ, — посмотрим.

На следующий день Пётр Никодимович, сменный кочегар, пришёл развесёлый и шумливый. А спустя время лёг на лавку, да и заснул, похрапывая. Уж как ни пыхтел котёл, как ни визжали вентили паром - не пробуждался Кочегар, только всхрапывал.

А на дворе-то мороз поскрипывал, и стало в котельной как-то зябко. Всё туже и туже, всё ленивее и ленивее течёт мазут по трубам стальным. И, наконец, пламя в котле заметалось, зашкворачало, пыхнуло и... погасло.

Встал Котёл.

— Батюшка, нам холодно! — запищали вентили.

— Царь наш чугунный, спаси нас! — запели трубы.

Тужится-тужится Котёл, а загореться не может.

— Ах ты старый дурак, — закричало оборудование котельной № 42, — чугунный ты маразматик! Так и погибнем мы из-за твоей чванливости!

Видит Котёл: плохо дело. Надо на поклон идти. Вздохнул он и молвит:

— Мазутушко, прости меня, дурака старого. Неправ я был, погорячился. Мне без тебя — жизнь не мила.

— Да и мне, признаюсь, без тебя тяжеловато, — отозвался Мазут, — будто столбенею я.

— Давай дружить по-прежнему, друг мой старинный?

Тут на этом добром слове Пётр Никодимович просыпается. Тинь-тилинь — телефон разрывается.

— Не велите казнить, Денис Семёнович! А только плохо наше дело, — вопит Кочегар прежалостно...

— А дальше?

— Хм, я думал, вы заснули. Всё-всё, глазки закрываем и спим!

— Дядь Володь! А котёл спасли?

— Да, Коля, приехали волшебные чудо-богатыри из Аварийки. Трубы прогрели, мазут побежал, и Котёл снова загорелся. А теперь — спите! Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец.

Глава 4. Шаг в небо

Я — Алиса. Мне исполняется 20 лет, и я, как и все, получу Дар.

Мне не повезло: у меня есть старшая сестра. Я знаю, вы не поверите, а кто-то просто сочтет меня врушкой и закроет текст, но я говорю правду! Да, в моей семье не один, а два ребёнка. Причем она старше меня на целых пять лет. Мало кто знает, что жандармам разрешено рожать второго. На каждого жандарма допуск — по одному ребенку сверх нормы. Это старое правило, не известное только потому, что жандармов мало, а тех, с кем из них граждане решаются вступить в брак — еще меньше.

А я помню тот день, когда подошел Срок моей маме. Да-да, у нас жандармом была мама, а не отец. Я помню, как целовала её и плакала, помню запах её волос. А было мне тогда всего пять лет... Папа, впрочем, ненамного пережил супругу. Еще через шесть лет на него осуществили Право Лицензии. Так моей семьёй стала сестра.

Сегодня день моего Выбора. Мы идем с Клео — моей лучшей подругой — на Торжество, лопаем мороженное с сиропом и, конечно, обсуждаем и Дар, и Выбор.

— А сколько людей планируешь убить ты? Я вот — пятьдесят. Хочу жить до глубокой старости. И Сим тоже, — щебетала она, — а ты, наверное, пойдешь по стопам своей матери? Безграничная лицензия и смерть в тридцать пять?

— Знаешь, Клео, я еще не решила, — вздыхаю я, — у меня ведь нет ни бабушки, ни деда. Страшно убивать в первый раз кого-то незнакомого.

— Вот ведь... блин, — Клео укусила себя за косичку (была у нее такая вредная привычка), — твоя сестра могла бы оставить тебе хоть кого-то! Второго-то убивать можно было и не из своей семьи.

Я промолчала. А что тут скажешь? Не признаваться же, что мой дед был отсталым невеждой и, когда Сирин лицензировала в День своего совершеннолетия семидесятилетнюю бабку, он, разъярившись, пытался убить собственную внучку. Причем Лицензии на убийство у него уже не было! Сестре пришлось израсходовать неприкосновенный выстрел раньше истечения положенного года. Теперь, если что-то случится, у неё не будет запасного выстрела. Нет, в таком стыдно признаться даже перед подругой. Пусть лучше думает, что это Сирин трусиха и эгоистка.

А вот и она: легка на помине. Воздух зазвенел, рассеченный молниеносно спускающимся аэрокаром. Сеструха в восхительно-серой форме пилота, как всегда подтянутая и стремительная, перепрыгнула через борт.

— Привет, Алиска! Здравствуй, Клео. Подкинуть до Храма?

Я невольно залюбовалась ею. Строгое шоколадное каре, стальные, как у мамы глаза, профессиональная отточенность движений... И я — белобрысая пышка... Нет, всё же рискну. Пусть будет двадцать убийств. Ну да, моя жизнь закончится в сорок лет, но зато я стану пилотом воздушного флота! А это — такая честь! Да и что там делать, после сорока-то лет в дряхлой старости? Доживать, одно только и остается.

— Нет, спасибо. Сама доберусь, — буркнула Клео неприязненно. Понятное дело, осуждает Сирин. Но я немного надавила на подругу, и вот мы уже несёмся на синем-синем аэрокаре прямо между жилых шаров . Взмываем всё выше, выше. Вот уже и шары богачей сверкают стеклярусом под нами. Никогда не была так высоко! Небо... оно бескрайнее! И такое — голубое. Обычно мы и не видим его за шарами парящих домов. Голова кружится. Врываемся в его синие объятья. Эх... Точно, пусть будет всего двадцать!

* * *

Вот и он - храм Верховного Дракона. Сердце колотится.... Влетаем в раскрытый купол, а там уже все ячейки заполнены двадцатилетними. А я и не знала, что нас так много... Подлетаем к нашей школе. Вижу, как Андрон ставит "рожки" Юлару, а Бардар снимает всё на свою грушу. Светлозара, как всегда, в окружении других девчонок. И даже вон тот рыжий балбес с другого потока, который постоянно делает мне гадости, и чьё имя я никогда не могу запомнить, выглядывает из-за плеч ребят и корчит мне рожи. Но... как же я волнуюсь!

— Дорогие выпускники! — Мы едва-едва успеваем выгрузиться из аэрокара, Верховный Жрец уже начал произносить речь. Все разом стихли, тысячи и тысячи блестящих глаз устремились на парящую в центре шара черную с золотом фигуру. Сердце то как стучит! — Нынче день вашего совершеннолетия, День Выбора. Важнейшего в Вашей жизни. Сегодня Сам Дракон вручит вам магические способности, которые позволят каждому осуществить свою мечту. Любой сможет стать тем, кем пожелает стать.

Тишину сдернули, будто паутину. Едва заметный шелест перешептываний возрос и загудел, будто рассерженный пчелиный улей. Жрец подождал минут пять и поднял руку. Слушатели снова затихли.

— Я напомню вам, что в древности люди практически не имели счастливой возможности выбора. Родившийся в благоприятной среде, например, в богатстве или от образованных родителей, всегда получал от жизни в сотни раз больше благ, чем тот, кому не повезло родиться в семье бедняков, или пьяниц. Это крайне несправедливо и, конечно, люди никогда не могли смириться с таким положением вещей. Но ни бесчисленные войны, ни кровавые революции не способны были изменить законы существования этого мира. Простейшая статистика показывает, что все хотят быть мэрами, актерами, писателями или артистами, а службу дворников, продавцов, сантехников и так далее выбирать не хочет никто. Чем более лакомое место, тем больше на него претендентов.

Да-да, я помню всё это из курса древней истории. Мы целый год изучали все эти глупости прежних людей, едва не кончившиеся глобальной гибелью планеты. Зачем это повторять? Мы помним, что всё закончилось, когда на землю пришел Дракон со своей магией.

— Наш мир справедлив и дает всем равные шансы, — продолжал Жрец, — вы сами делаете выбор кем вы будете. Любой, получивший браслет Лицензии, может стать мэром, или пилотом, или художником. Возможности равны у каждого из рожденных. А все неравности изгладит магия Дракона.

Да-да. Вот только мэр живет пять лет, пилот — до сорока, а художник до тридцати пяти, совсем как жандарм. Различие лишь в том, что жандармов все боятся, и им сложно устроить семью или завести друзей. А вот уборщицы и дворники вполне себе доживают до своих законных семидесяти лет. И да, именно сегодня мы должны сделать свой выбор. Срок твоей жизни зависит от количества людей, указанное в твоей лицензии. Если, конечно, кто-то не осуществит своё право Лицензии на тебя до твоего законного Срока. Но это уж как повезет...

Жрец что-то говорит и говорит, но у меня темнеет в глазах, кружится голова. Мутит. От волнения руки становятся ледяными. Сегодня день, который решит всю мою жизнь….

* * *

— Не смотри так на меня!

— Не огрызайся. Яичницу положить?

— Да.

Сирин выдавливает на тарелку яичневую пасту. Я мрачно ковыряюсь вилкой. Пробую.

— Фу! Она с томатом! Ненавижу яичницу с томатом! — пластиковая тарелка шлепается с неприятным звуком на пол. — Ты же знаешь, что я ненавижу с томатом! Знаешь! Но тебе плевать на это, да?!

— Алиса…

В слезах убегаю в свою соту, громко хлопнув дверью. Мне стыдно за взрыв. Я понимаю, что неправа, но из-за этого еще больше злюсь. Смотрюсь в плазму отражателя. Стройная высокая брюнетка глядит на меня покрасневшими карими глазами. Новенькая серая форма… Всё, как я мечтала, даже цвет волос и фигура. Знания и умения у меня в драконьем браслете. Вот он, на левой руке: микросхема чипа как лазоревый глазок. Именно эта штука исполнит мою мечту – завтра я стану пилотом. Завтра. Если, конечно, она не ликвидирует меня сегодня. Осталось два часа, а я так и не лицензировала никого! Я не смогла преодолеть свой страх. Да и, честно сказать, сложно это. В день Выбора все граждане стараются прятаться и не выходить из своих сот. А те, кто выходит, всегда готовы к нападению.

На самом деле, мне четырежды предоставлялась возможность лицензирования. Но я каждый раз терялась и не могла преодолеть какой-то внутренний барьер. Последний раз это был тот самый… рыжий. Я думала, что уж его то я лицензирую, наконец, без проблем. Он так всегда меня бесил! Тем более, что он, как только меня увидел, сразу скорчил рожу. Мой палец прямо лег на чип. Одно усилие, одно слово – и мой первый шаг к Небу сделан, но… Я так и не смогла.

Дверь открывается. Не оборачиваюсь, знаю, что Сирин смотрит на меня, прислонившись к косяку. Ну а кто же еще это мог быть?

— Зачем пришла?

— Ты никого до сих пор не лицензировала?

— Тебе какое дело?

— Алиса, нужно переступить через себя. У тебя очень мало времени.

Оборачиваюсь. Меня душат слезы страха и отчаяния, а они – самые злобные. Глаза сжимаются в опухшие щёлки.

— Тебе. Какое. Дело. А? Если бы ты не лицензировала деда…

Я не договариваю. Но этого и не надо. Лицо Сирин бледнеет. Губы её дрожат. Она закрывает лицо и выходит из соты.

Боже, как стыдно! Я же знаю, что она тогда не могла поступить иначе! Ну я и… сволочь! Сирин воспитала меня. Ей было только десять лет, когда она заменила мне маму, и это была самая заботливая из всех старших сестёр… Ну да, других-то сестер я и не знаю. Но… Как я могла так… Надо бежать, извиниться. Но злоба и страх переполняют меня. Не могу… Полтора часа и… и мой лицензинатор сам ликвидирует меня. Мне страшно, о, Верховный Дракон, как же мне страшно…

Хватаю куртку, выбегаю из шара…

* * *

В соте темно. Сижу, уставившись на экран. 23.55. Уже нет ни страха, ни злобы. Я – пуста. Просто жду, когда, наконец, истекут эти 264 секунды…

В комнату входит Сирин. Зачем она здесь?

— Прости меня, сеструха. Я знаю, ты ни в чем не виновата…

— Мне нечего тебе прощать, сестрёнка.

Она опускается передо мной на колени, берет мою руки в свои, заглядывает мне в лицо снизу вверх. Серое море её глаз бесстрастно.

— Ты всегда была моей дочкой, — тихо и убежденно говорит она, — Единственной дочкой. Я хочу чтобы ты жила.

Горло перехватывает спазм….Ты же не хочешь сказать… Нет… Я не могу…

* * *

«Система активирована. Вы приняты в Небесный флот. Время жизни до следующего лицензирования – 365 дней» Глазок чипа мигнул и стал лазурным. Нежно-лазурным, как голубое небо…

* * *

В Храме Дракона темно. Тихо. Пусто. Дракон сидит у экрана монитора, жмёт джойстик. Он мурлыкает что-то под нос и прихлебывает чай, увлечённый компьютерной игрой. Внезапно тишину прорезает неприятный звук. Дракон тяжело вздыхает, нажимая появившуюся трубку.

— Да, пап. Да, всё идет по плану. Теплокровное население планеты сократилось на 0, 03% за этот год... Что? ... Ну, я не знаю. По-моему, всё хорошо... Да, заселение Земли нашей расой по-прежнему планируется на 3739 год. Не знаю, пока не могу сказать, есть ли возможность досрочно выполнить план... Сделаю, что смогу. Ну пока. Я занят. Привет маме!

Вот же ж… пока разговаривал – блямс – хищник сожрал Марио… Эх, снова начинать всё сначала! Родители…

Глава 5. Ангел Шторма

(Б. Несладкий)

Над стальной пучины гладью буря воды нагоняет. Посредь мглы и вод кипучих дерзко вьется шторма птица, мрачной вспышке подражая.

То перо в волну вонзает, то копьем взлетает в небо, он вопит, и — небо чует счастье в храбром вопле клюва.

В этом вопле — алчность шторма! Мощность ярости, жар чувства без сомнения в триумфе чует небо в этом вопле.

Плачут атвы перед штормом, — плачут, крутятся над бездной и хотят скрыть в иле тинном страх свой пред порывом вихрей.

Белобрюшки тоже плачут, — белобрюшкам неизвестна сладость боя против смерти: лязг раскатов ужасает.

Тушу сальную в каменьях тулит птица Антарктиды... Лишь предерзкий Ангел Шторма вьется храбро и привольно над стальной от мути бездной!

Все черней и ближе небо приближается к барашкам, и ревёт, стремится море в небеса навстречу Тору.

Тор разгневан. В мутной злобе плачет море, бурю кроя. Вот захватывает вихрь стадо бурунов захватом жёстким и швыряет их с разгона в пьяном гневе на каменья, расшибая в морось капель малахитовых гигантов.

Птица шторма с воплем вьётся, мрачным вспышкам подражая, как копьё кусает небо, накипь вод пером снимает.

Вот он кружится злым бесом, - дерзкий, мрачный аггел шторма, - и хохочет, и стенает... Он над водами хохочет, он от счастия стенает!

В злобе Тора, - нежный аггел, - он уже бессилье чует, твердо верит, что светило мрак не спрячет. - Нет, не спрячет!

Вихри плачут... Тор разгневан...

Тлеет факелом лазурным стадо вод над гладью бездны. Бездна удит копья вспышек и на дне их погашает. Будто пламенные черви, кружат в бездне, пропадая, отблески небесных вспышек.

— Ветер! Тотчас взвоет ветер!

Это храбрый Ангел Шторма дерзко вьется между вспышек над орущей злобно бездной; то вопит триумфа вестник:

— Пусть мощней приходит ветер!

Глава 6. Победитель

Витязь ехал в густом синем тумане. Измученный жеребец шёл, низко опустив голову.

Мужчина давно забыл, как сверкала золотая грива на солнце, пышными волнами спадая до земли – грязные, свалявшиеся колтуны он обрезал ещё две недели — месяц? два? год? — назад. Сколько прошло времени с тех пор, когда он видел живых людей? И есть ли сейчас кто-либо живой в этом мире, кроме его самого и его коня?

Тот солнечный сход под тревожный гул набатов – был ли он, или приснился ему? Может быть и не было ничего, ни криков перепуганной, но воодушевлённой толпы, ни клятвы у алтаря, ни благословения священников? Может быть, он бредёт сквозь камни и туман всю вечность, никогда не рождался, не сосал материнское молоко, не играл деревянными игрушками? Была ли она, эта жизнь «до»? Или только туман, безжизненные горы и равнодушный камень? Он не знал этого наверняка. А если и знал когда-то, то забыл. И даже присутствие Тормыша – солнечного меча – не доказывало прошедшего.

Кунеллеат внезапно остановился, прядя ушами. Дремлющий всадник изумлённо поднял голову. Прямо из тумана перед ним появился город. Колонны, увенчанные куполами, дворцы, зияющие окнами, безмолвные минареты. Мёртвый город. Проклятый город.

Витязь ободряюще потрепал шею верного Кунеллеата, заставляя его направиться прямо в развалины. Аннун? Неужели он достиг цели своего путешествия? Не верилось. Конь дрожал, неохотно ступая по гладким камням. Башни взирали на чужестранца с молчаливым неодобрением. Воин передвинул меч ближе к руке и сжал рукоять. Сквозь перчатку он чувствовал, что Тормыш нагрелся и пульсирует. Значит, правда – Аннун, мёртвый город неудержимого Арауна. Дрожь возбуждения прошлась по телу. Конец пути был близок.

Тишину, будто холст ножом, разрезал заунывный вой. Кунеллеат жалобно заржал и остановился.

Воин выпустил рукоять солнечного меча и потянулся за луком. В конце узкой кривой улочки замерцал призрачный свет. Витязь уверенно взял в правую руку гибкое древо, левой натянул на него тетиву, не глядя выцепил хищно оперившуюся стрелу из колчана, притороченного у луки седла. Тетива весело запела, стрела безмолвно легла на рукоять: тисовая дева вспомнила руку господина.

Из тьмы показалась пара лёгких белоснежных гончих, полыхающих алыми ушами. Они не удивились всаднику, должно быть учуяли его издалека. Не останавливаясь, не задумываясь, бросились двумя прозрачными тенями, метя в горло человека и шею его коня.

— Фиу-фьють, — присвистнула весело стрела и прошла насквозь белое пламя.

— Фью, — мигом позже согласилась с ней вторая.

Клыки щёлкнули рядом с коленом.

Недаром его называли лучшим стрелком солнечных полей. Недаром отец положил в его колыбель лук – первый подарок в жизни первого сына!

Проезжая мимо таявших на камне останков, похожих на два сугроба весной, он лишь скользнул по ним взглядом, снимая уставшую тетиву с тисовых рогов. Жеребец приободрился. Теперь уж точно обратного пути не было.

Угрюмые башни и стены, казалось, расступились перед ним, расходясь будто в хороводе вокруг древней площади. Посреди росло белое дерево. Гладкие кости сплетались в его ствол, бугрились черепами на узловатых ветвях. На развилке меж трёх ветвей сидел некто и смотрел на гостя. Длинные белые волосы свисали косами. Чёрные волки татуировок бежали от кистей к плечам обнажённых рук.

— Кто ты, дерзнувший убить моих стражей? – низким голосом спросил хозяин и небрежно скрестил босые ступни.

— Я – твой конец, о, Араун, хозяин смерти.

Араун вскочил на ноги, волчий мех, казавшийся воротником, встал дыбом. Он махнул рукой, и Четверорукий, появившись из тьмы, бросился на наглеца. Но воин успел выхватить меч. Миг и призрачный исполин, расколовшись на части растаял туманной дымкой.

— Я вижу в твоих руках Тормыш, меч солнца. Не стану спрашивать, откуда он появился у тебя. Но знаешь ли ты, что, победив смерть, ты уничтожишь и жизнь, чужестранец?

Витязь тяжело слез с жеребца – красиво спрыгнуть у него не было сил. Кунелеат попятился. Заметив страх животного, Араун хищно ухмыльнулся.

— Это всего лишь жеребец, — перехватив его взгляд, устало бросил витязь: — смотри на меня. Я пришёл за тобой, и я не боюсь тебя.

— Ты имеешь силу и власть, — согласился Араун, сощурившись, — но думал ли ты, что будет после? Не будет меня, и люди перестанут умирать. Не будет меня, и мир переполнится человеками. Не станет смертельных болезней, мора и войн, но придут голод, нищета и страдания. А от них не будет забвения. Злой не получит возмездия. Лжецы и богачи станут ещё злее и богаче. Бедняки и угнетённые ещё беднее и угнетённей. Зло переполнит землю. Люди перестанут рожать, и не будет более детского смеха под сводами небес. Мир застынет, задохнётся вонючим прудом. Хочешь ли ты вечную жизнь такой ценой?

Витязь шагнул к хозяину смерти. Ему вспомнилось, как люди в черных плащах и масках-клювах выносили тела, закутанные в белые саваны. Как голодный огонь жадно обгладывал руки, покрытые чёрными язвами. Он услышал звонкий детский смех и наяву почувствовал, как маленькие ладошки закрыли ему глаза. Сглотнул. Остро резануло в пересохшем горле. Сестрёнка… Видения вихрем закружи перед его глазами.

Теперь он вспомнил всё. Вкусно пахнущие луком руки матери, прячущуюся в бороде улыбку отца, стук деревянных мечей, когда он, старший, сражался с двумя младшими братишками, сестру Зореньку, плетущую золотые косы над морщинистой гладью пруда…

— Чума. Убила. Мою. Семью, – тихо вымолвил он и взмахнул солнечным мечом.

Примечания:

* Тормыш (татар.) — жизнь

* Кунеллеат (татар.) - весёлый

*Аннун (валлийск.) — подземное царство, царство смерти

* Араун (валлийск.) — бог смерти, по легендам его сопровождали белые гончие с алыми ушами

* тисовая дева — лук, безусловно. Луки часто делали из тиса композитным методом

* тисовые рога — "концы" лука. Вопреки фильмам и книгам, после боя тетиву с луков снимали. Иначе тетива ослаблялась и становилась непригодна к битве.

*люди в черных плащах и масках-клювах выносили тела — нечто вроде средневековой химзащиты, чтобы не дышать отравленным воздухом и вероятнее избежать заражения. Эти одежды после работы сжигали.

Глава 7. Лесные сказы ("венок сонетов" в прозе

1

Костры осени полыхали над рекой, отражения их пританцовывали.

Нюра, Кикимора в шестом поколении, пускала блинчики по воде.

Вода рябила, отражения морщились.

Нюра шмыгала длинным носом.

«И чем ему мои ножки не понравились?

Красивые ножки, как у настоящей курочки!

Ножки как у курочки, рожки как у козочки!

Ай да какая ж красивая я кикимора!»

Девять блинчиков, шестнадцать блинчиков.

Нюра была знатной мастерицей кидать камушки.

Сам Батюшка Водяной ей завидовал иногда.

А вот в любви кикиморе катастрофически не везло.

Известно: кто выигрывает состязания – тому не везёт в любви.

Кому везёт в любви – тот в состязаниях проигрывает.

2

Кому везёт в любви – тот в состязаниях проигрывает.

Знал об этом домовой Митрофаныч, да всё надеялся.

Хлопнул дверью, скинул валенки.

Метнулся кот рыжий, рыбкой шмыгнул под лавку.

— Что, голубчик, ты не весел, что головушку повесил?

Воркует Домовушка, оттирая рученьки о рушничок.

Замаралась рученьки, испачкались в муке.

Испачкались в муке – пирожки лепила женушка.

— Так, — отвечает Митрофан, скидывая лапотки с усталых ног:

— На Ярмарку ходил, на людей смотреть.

— Так, а невесел-то чего, голубь сизокрылый, аль обидел кто?

— Ты, Домовушка не расспрашивай меня, пожалей дурака старого.

На каждого мудреца довольно простоты.

Ходит в народе эта мудрость, а разве послушает кто?

3

— Ходит в народе эта мудрость, а разве послушает кто?

— Тятя прости, — канючили зайчишки серые.

Лисички пушистые хвостиками — шур-шур – виноватились.

Волки седые ныкали носы влажные – ай, стыдно.

Грозен Дяденька Леший, в гневе яростен.

Уж как рассердится – потемнеет лес, ели старые захороводятся.

Конный, али пеший в страхе бегут – да нет тропы.

Сучья, топи, да коряги всё, а света белого – не видать.

Вспыльчив Владыка леса, да сердцем отходчив.

Сел на пенёк, куснул ягоду брусники, призадумался.

— Ну будет вам, довольно меня жалобить.

Не балуйте больше, собирайтесь вокруг меня, безобразники.

Мудрость народная в добрых сказаниях собрана.

Вот и я вам, ребята сказку старую поведаю, а вы послушайте.

4

— Вот и я вам, ребята сказку старую поведаю, а вы послушайте. —

Водяной подобрал брюхо, расправил длинные усы.

Раки, сомы да рыба всякая разная пучили глаза да чавкали.

Хочешь – не хочешь, а сказку выслушать придётся.

Водяной возвёл глаза к зелёному небу, причмокнул.

Разгладил усы ещё раз, подёргал тихонько.

Сказку рассказать хотелось, а о чём – он не знал.

Отродясь сказок не читывал, да и не слыхивал.

Шлёп-шлёп, — солнечные лучи разломились на искры.

Испуганные рыбки бросились в рассыпную.

— Кто посмел?! – взревел Батюшка Водяной, вспучившись.

А в глубине души был рад-радёхонек.

Из всех сказок знал он лишь один припев.

На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь.

5

На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь.

Серым мхом он зарос, будто старец бородой.

Кто тот камень найдёт, того все желания исполнятся.

Все искали, да никто не нашёл.

— Ника, пошли в лес за грибами, кончай книжки читать!

— Не охота мне, чего я в вашем лесу не видела?

— Ника-заучка, четыре рубля штучка!

— Вовка-морковка, Сергей-воробей, Любка-юбка, сами идите в лес!

— Шла бы ты внучка, с ребятами, вон зовут.

Чего день-деньской с книжкой просиживать?

Приехала из города, да всё в четырёх стенах прячешься!

Книжки ты и дома почитаешь, бери корзину, да иди.

Пошли ребята в лес по грибы, а гриба то и нет: май месяц на дворе.

Мудрено его сыскать, хоть весь свет обойди – не найдёшь.

6

— Мудрено его сыскать, хоть весь свет обойди – не найдёшь.

— А вот и найду, смейся — не смейся, всё одно – найду!

Ударил хвост по тинной воде, взлетели брызги.

Малиновка растопырила хвост, затанцевала: ча-ча-ча.

— Ну где же он? – плакала русалка, роясь в водорослях и гальке.

— Как же жить без тебя, о дивный луч сердца моего?

На кого оставил ты меня, горемычную, безотрадную?

О очнись, отзовись, найдись, милый друг!

— Не найдёшь-не найдёшь – не найдёшь! – тараторила малиновка.

Ча-ча-ча – выплясывали маленькие ножки по веточке.

Закипела вода речная, выплыла Русалка.

Прищурилась, усмехнулась торжествующе: нашла!

Драгоценный гребень – без него как чесать золотые волосы?

А коли найдёшь его – любая мечта твоя сбудется.

7

— А коли найдёшь его – мечта твоя заветная сбудется!

— Врёшь, поди? – Нюрка прищурилась, играя тощей косичкою.

— Вот те… мамой клянусь! – прогундосил рыжий кот басом.

— А хорош этот твой принц, не тощ, не рыж, летами не стар ли?

Кикимора болтала босой ногой в речке, размышляя.

Оно, конечно, обрести любовь всей жизни – заманчиво.

Вот только надолго ли?

А вдруг он, как тот, прежний, увидев её – испугается?

— Пухленький, румяненький, русенький, в самом соку! —

Кот крутился под ногами, прицокивал зубками нетерпеливо.

Эх, была ни была, чем чёрт не шутит?

Нюрка решительно встала, оправила юбочку: «Веди!»

— Вовка, Вовка, желанный незнакомец!

Будь лишь храбрым, добрым, честным да ласковым.

8

Будь лишь храбрым, добрым, честным да ласковым —

Так учили Нику бабушка с дедушкой.

Да только как будешь ласковым с теми, кому лишь бы дразниться?

Честным и добрым с хитрюгами лукавыми?

Идут ребята по лесу, аукаются.

«Ой, медведь-медведь!» - Вовка вопит истошно, дурачится.

Взять бы, да огреть его корзиной полной по голове.

Да нет грибов, пуста корзина-то – вот беда.

Далеко в лес заходить не велено, вдруг заблудишься?

А на окраине не видать грибов, вдруг они все – во-он там?

Шаг за шагом ребята всё ближе к чаще.

Шаг да шаг – незаметно запретов нарушение.

Ох, напрасно не слушаются ребята бабушек-дедушек!

Не дремлет сила нечистая, готовит путникам беду неминучую.

9

Не дремлет сила нечистая, готовит путникам беду неминучую.

Сам Хозяин Лесной – косматый Леший – зорко следит за ребятами.

Почто не вовремя в лес сунулись, лесной покой потревожили?

Плетёт-переплетает тропинки, стёжки узлом запутывает.

А ягод-то, ягод-то – посмотрите-ка – полным полно!

Всё черника, да брусника, да малинка сладка!

Откуда только по весне такое ягодное изобилие?

Глупым ребятам не до раздумий – давай поскорее рот набивать.

«Вот ужо вам, проказники», - ворчит Леший, бровями двигает.

Не ведают дети, что цветущий май давно пробежал.

И половинник июль сменил уже июня-первеца.

Ох не выйти, не выбраться им из леса заветного!

Напрасно ждут дома родные, все глаза проглядели глядючи.

Путает, хороводит странников Хозяин Лесной.

10

Путает, хороводит странников Хозяин Лесной.

Бегут тропинки, уводят детишек подальше от деревни.

Подальше от деревни – поглубже в лесную чащобу.

Туда, где озеро глубокое, где болото топкое.

Ягоды-то сладкие, воздух зноен, жажда одолевает.

— Любка, Ника, Серёжка, воды кто-нибудь взял?

Пить-то как хочется, сейчас умру! — ноет Вовка.

А вода – вот она, блестит в кустах озеро лесное.

Кинулись ребята к воде, а только… Чей там смех?

Чьи это волосы золотые в кустах сверкают, будто рябь?

— Идите сюда, позабавимся, в воде прохладной поплескаемся! —

Смеётся водяная Дева, да кудри гребешком расчёсывает.

Застыли дети от страха, поверить глазам не в силах.

Русалки коварны: забавы ради защекочут и утопят в омуте озёрном.

11

— Русалки коварны: забавы ради защекочут и утопят в омуте озёрном.

Я об этом в книжке читала, — шепчет ребятам Ника.

Хотят грибники бежать прочь – да ноги нейдут.

Будто истуканы каменные застыли.

— Вот они, негодяи, изверги окаянные!

Громом загремел голос Батюшки Водяного над озером.

— Вы, беспутные, камнями в омут швырялись.

Рыбок, раков, милых карасиков совсем распугали!

Как увидели дети зелёные усы, закричали от страха великого.

Тут вдруг ноженьки их резвые сила наполнила.

Помчались, не разбирая пути-дороженьки.

— Цви-цви-цвиу, — лишь смеётся малиновка им вслед.

— Бегайте-не бегайте, а путь ваш ко мне лежит. —

Хвостом облезлым крутит на кочке болотная кикимора.

12

Хвостом облезлым крутит на кочке болотная кикимора.

Дети бегут тропами грибными, мимо грибов в коричневых шапочках.

Платьица, штанишки – в клочья разрывает колючий кустарник.

Опомнились – земля под ногами танцует и чавкает.

— Кто из вас, гостюшки, Вовка — свет очей моих?

Остальных отпущу по домам, мне без надобности.

— Вы, тётенька, никак кикимора болотная?

— Она самая, девонька, скучно стало мне одной век вековать.

Огляделась ребятня — а уж осень в лесу.

Перед ними на кочке сидит человек-не человек.

Лапки куриные, хвостик мышиный, а на голове – рожки козлиные.

Вот она – краса болот – кикимора.

Что же делать: указать на Вовку, остальным спастись?

Но — сам погибай, а товарища – выручай.

13

— Но сам погибай, а товарища – выручай!

— Ох, остань, остань от меня, Домовушка-лапушка!

Проигрался я давеча Лесному Хозяину в пух и прах.

Как покажусь я, дурак старый, на глаза Лешему?

— Так-то оно так, голубь мой сизокрылый.

Да вот только что же поделать-то?

Плачет дедушка, плачет бабушка, и не могут утешиться.

Как пропала Ника в мае, так и нет её, а – сентябрь на дворе.

Покряхтел Митрофаныч, поохал, пожалился.

Делать нечего: на поклон идти ему, видно к Лешему.

Собрал он котомку, положил пирожков Домовушкой печёных.

Надо спасать внучку хозяйскую, выручать неповинное дитятко.

А ребята меж тем за руки друг друга держат, не выдают Вовку.

Дружба крепкая, да сердечная все напасти преодолеть может.

14

Дружба крепкая, да сердечная все напасти преодолеть может.

Напрасно кикимора вертится, напрасно сулит горы золотые.

Молчит Любка, будто в рот воды набрала.

Ника да Серёга только брови супят, да крепче руки сжимают.

— Тут вдруг видят они: тропинка пред ними широкая, не топкая.

Переглянулись, да и побежали прочь от кикиморы.

Бежали-бежали, устать не успели – глядь, а вот она – деревня-то.

Только была весна, а вон он – сентябрь на дворе.

— Благодарствую, Хозяин Лесной, что не прогневался.

Да простил мне долги, дурню старому.

— Это ты меня прости, друг-приятель старинный.

Давай-ка впредь играть с тобой не в долг, а забавы ради.

Так мирились-замирились Митрофаныч с Лешим, обнималися.

Костры осени полыхали над рекой, отражения их пританцовывали.

15

Костры осени полыхали над рекой, отражения их пританцовывали.

Кому везёт в любви – тот в состязаниях проигрывает.

Ходит в народе эта мудрость, а разве послушает кто?

Вот и я вам, ребята сказку старую поведаю, а вы послушайте.

На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь.

Мудрено его сыскать, хоть весь свет обойди – не найдёшь.

А коли найдёшь его – мечта твоя заветная сбудется.

Будь лишь храбрым, добрым, честным да ласковым.

Не дремлет сила нечистая, готовит путникам беду неминучую.

Путает, хороводит странников Хозяин Лесной.

Русалки коварны: забавы ради защекочут и утопят в омуте озёрном.

Хвостом облезлым крутит на кочке болотная кикимора.

Но - сам погибай, а товарища – выручай.

Дружба крепкая, да сердечная все напасти преодолеть может.

Глава 8. За чашечкой кофе

— Жизнь — это чашечка кофе.

Ольга незаметно стиснула свою руку под столом, стремясь унять волнение. Она не отводила светлых глаз от Олега, будто пытаясь проникнуть внутрь, за черноту его зрачков. Они пили кофе на летней террасе безлюдного кафе на Рубинштейна. Олег, развалившись на пластиковом стуле, держал в руках кружку с ароматным напитком. Он жмурился, будто кот, вполне довольный собой. Стоял ясный, безветренный день, каких так мало в осеннем Петербурге.

— Почему? — голос девушки дрогнул.

— Выпил — и нет его, — хмыкнул мужчина и скрестил ноги в лодыжках. — У всех он разный. У некоторых это эспрессо — пряный, горький и беспросветно чёрный. У кого-то латте, на треть состоящий из сладкой нежной пенки. У кого-то гляссе: сладко, нежно, но холодно. Однако, каким бы ни был кофе, всё равно в каждой из чашек есть своя горечь.

— А у Ва... тебя — какой?

"Странная она", — подумал Олег, передернувшись. У него возникло неприятное чувство препарируемой лягушки. Стремясь вернуть привычную безмятежность, мужчина полузакрыл глаза и вдохнул марокканский запах. Впрочем — женщины. Половина из них сентиментальны, а другая половина склонна к экзальтированной истеричности. Он улыбнулся.

— Мой кофе, безусловно, кофе с имбирём, — протянул вкрадчиво, - американо в толстой старбаксовской чашке. В нём много пряностей, он горчит и обжигает пальцы.

Он глянул на собеседницу тем тягучим взглядом, который, как он превосходно знал, оказывает на женщин эффект удава. Но Ольга не смотрела на него, она глубоко задумалась, сдвинув светлые брови к переносице. Олег усмехнулся. Казалось, забавная девушка пытается в его словах увидеть смысл бытия. Он пригубил кофе. Горячая острая жидкость согрела изнутри. "Бутылка открыта, надо допить вино", — подумалось ему.

Олег любил жить. И любил жить красиво. Кофе был второй его страстью после красивых женщин. А, может, даже первой... Он украдкой глянул на белобрысую девушку, склонившую голову перед ним. Не в его вкусе. Так, блеклая зайка. Нет того пленяющего шика, который так приятно покорять. Но что-то цепляло в ней. Он досадовал, не понимая, что именно. Какое-то упрямство? Неотмирность? Непонятность?

Ольга вновь подняла глаза. "Ба, да у неё глаза — как горный хрусталь", — неожиданно залюбовался Олег. Она несмело улыбнулась. Всё несомненно шло к тому, к чему и должно было идти.

— А что будет после?

— Что? — не понял Олег: — О чём ты?

— Что будет после того, как чашка кофе выпита?

Ах, вот о чём.

— Какая разница? Рай, ад, пустота. Жизнь это — кофе, выпил и чашка пуста.

Губы девушки нервически дрогнули. Она поднялась, стиснула алую сумочку.

— Вы извините, но... Мне пора.

Олег нахмурился. Что за причуды? Да кем она себя возомнила? Впрочем... Так, наверное, ещё интереснее.

— Жаль, что ты торопишься. Давай я отвезу тебя.

— Нет, — испуганно прошептала Ольга, — я... я сама, и потом, на метро быстрее.

Её страх был забавен.

— Ну, тогда завтра продолжим беседу.

— Завтра я занята, — пролепетала она, мучительно краснея.

— Послезавтра? — ему торопиться некуда.

Ольга сердито закусила губу. Щеки её залила краска.

— Знаете, — неожиданно твёрдо ответила она, — совсем не надо. Никогда.

И, отвернувшись, решительно направилась к выходу. От её нетронутой чашки всё ещё поднимался пар.

Олег с недоумением посмотрел вслед удаляющейся фигуре.

Глава 9. Прощай

Взмыленный конь споткнулся и, жалобно заржав, рухнул прямо на переплетенные корни платанов. Принц успел соскочить раньше, чем туша верного друга расплющила ногу.

Чёрт. Это его вина. Он не должен был так безжалостно гнать несчастное животное.

— Всё в порядке? — Перепуганная рожа остановившегося оруженосца свесилась с лошади.

Бесит! Да, конечно. Всё в порядке. Отец убит, армия разбита, войска врага движутся к столице — а в остальном всё хорошо. Вульфхер стиснул челюсти. Присел рядом с тонко плачущим жеребцом, провел пальцами по бархату буланой кожи.

"Прощай", — прошептал принц и воткнул кинжал точно в сонную артерию.

— Мой принц, — оруженосец спешился, глянул с жалостью: — это был Ваш любимый конь?

Вульфхер, не ответив, моментально вскочил на освободившуюся лошадь, ударил пятками по взмыленным бокам.

— А как же я? — завопил оруженосец вслед взметнувшейся пыли, но принц этого уже не слышал.

Он должен примчаться в Тамворт раньше, чем взойдет солнце. Он должен успеть предупредить брата. Они вместе отразят нападение нортумбрийцев на столицу Мерсии. Они отомстят за смерть отца и за позор поражения на берегах Винведа.

* * *

"Я — король", — думал Педа, и сердце его учащенно билось.

Неужели король? Не верится. Ему казалось, он катает это колкое, сладкое слово во рту, касается его языком. Конец всем этим унижениям, всем насмешкам отца. "Тюлень, — вдруг вспомнилось ему хлесткое. — И это — мой наследник? Тюфяк, иди, жене поплачь". Наконец-то он и его милая Эльфледа свободны от едких выпадов короля. А Эльфледа чем виновата, скажите? Тем, что она — дочь короля Освиу, главного врага короля Мерсии? Ну так не она же принимала решение о замужестве!

— Эй, брат, ты спишь? Вели собирать ополчение, кипятить смолу. Войска Освиу будут здесь не позднее заката.

Педа усмехнулся. Вульфхер, любимчик отца, ещё не понял ничего.

— Да, брат, — смирно ответил новоиспеченный король, опуская глаза: — иди, отдохни хотя бы немного. Ты устал в битве. Я отдам все необходимые распоряжения.

"Прощай" — прошептал король, глядя вслед брату, уходящему прочь на негнущихся ногах. Вульфхер станет ценным даром, преподнесенным Педой в знак своей преданности нортумибрийскому королю. Нужно сообщить радостную новость красавице Эльфледе. И да, необходимо отдать распоряжения о подготовке к торжественной встрече победителя.

* * *

Эльфледа кружилась, смеясь. Колокольчиком пузырилась её льняная туника. Как хорошо-то! Впервые за десять лет — долгих, мрачных десять лет — она была счастлива. Отец победил! Давний враг — дикие язычники Мерсии — уничтожен. Глупый дурачок муж принёс отцу вассальные клятвы. Вульфхер — главная опасность для Нортумбрии после покойного короля — в темнице. Как хорошо-то, Господи!

Королева упала на подушки в изнеможении. Теперь всё изменится. Теперь отец будет гордиться ею. О, ненапрасной была та жертва. Эльфледа содрогнулась, вспомнив бракосочетание с пухлым мерсийским принцем. Когда его мягкая, липкая от волнения рука коснулась её руки, невеста едва не закричала от отвращения. Хорошо ещё, что к любовным утехам её супруг оказался столь же равнодушен, как и к борьбе за власть.

Ничего. Несколько месяцев она его еще потерпит. Её отцу нужно укрепить своё влияние в Мерсии. Но потом... Эльфлида с любовью посмотрела на массивный перстень с секретом. "Прощай, Педа" — коснулась губами холодного изумруда.

Внезапно королева вздрогнула. Перед мысленным взором всплыли другие руки. Мускулистые, привыкшие покорять коней и женщин. Глаза, цвета сурового нортумбрийского моря, и губы, изогнутые хищным клювом. Интересно, каково это, когда тебя целуют жарко и властно? О, если бы её тогда выдали замуж за младшего, мятежного, пламенного принца! Возможно, тогда она не была бы столь верна своему отцу...Ах, Вульфхер!.. Сердце сладко заныло.

* * *

— Она убьет Педу, да? — Олеся от нетерпения прыгала по кровати: — А что будет с принцем Вульфхером? Ну скажи, скажи!

Диана закрыла ноутбук и улыбнулась.

— А об этом я расскажу завтра. Но только если ты сейчас ляжешь и закроешь глазки.

— Ну-у-у... Пожалуйста, я хочу сейчас!

— Капризничаешь? Тогда больше ничего не расскажу.

Рассказчица притворно нахмурилась. Олеся вздохнула, завернулась в одеяло гусеничкой и покорно закрыла глаза. Диана улыбнулась. Да здравствует Википедия! Нортумбрия, Мерсия, Гвинед... Британия седьмого века с её междоусобицей, интригами и легендами нравилась старшей сестре всё больше и больше. Отныне она нашла оружие против капризов и приставаний младшенькой. Осталось лишь решить вопрос: досконально ли следовать букве истории, или придумать свой ход событий?

"Вульфхер, Педа, Эльфлида... — вдруг подумалось ей, — вы даже и не подозреваете, что теперь ваши судьбы находятся в моей власти. Прощай, скука!"

Каникулы в деревне определенно задались.

Примечания:

* Вульфхер — второй сын короля Мерсии Пенды, VII век, Британия.

* Тамворт — столица Мерсии

* Винвед — река, на которой произошло решающее сражение между войсками королевств Мерсии и Нортумбрии, был убит король Мерсии Пенда

* Педа — старший сын и наследник короля Мерсии Пенды (да, вот такая небогатая фантазия))

* Эльфледа — дочь Освиу, короля Нортумбрии, супруга Педы, сына Пенды.

* Освиу — король Нортумбрии, королевство, враждебного Мерсии

Глава 10. Утречко (сюр)

Голова болела. Хоттабыч с трудом открыл глаза и взглянул в небесное дно. Где-то визжала пила. Что там происходит? Режут её, что ли? Вскоре визг сменился тихим скулежом.

Хоттабыч поморщился. Видимо, зуб сломала... Эх, что он вчера пил такое, крепкое? Впрочем, не надо вешать нос! Тем более, что рядом не наблюдается вешалки. Волшебная борода! Точно! Зачем мучиться, если достаточно порвать волосинку и — оп-ля! — голова не болит, кости не ломает... Эй, кто там ломает кости?! А, это дождь прошёл, негодник.

— Всё-всё, я уже убежал! — крикнул Дождь: — Не надо так смотреть, я мимо проходил просто. Споткнулся — с кем не бывает?

— Ах ты, шельмец! — рявкнул Хоттабыч: — По ногам как Комендантскому!

— Ну так не валяйся, а то в валенки кто-нибудь сваляет, — хмыкнул Дождь и убежал от греха подальше.

Грех опечалился: одиночество его тяготило.

Хоттабыч плюнул с досады. Досада свернулась клубочком и зарыдала. Неприятно все-таки, когда с тебя плюют. Волшебник поднёс руку к бороде... Пошарил по подбородку... Не нашел. Ахнул.

— Ёжкин кот! Где моя борода?!

— Мяу-у! — зафырчал кот: — А я причем? Сам вчера побрился. "Борода меня старит, борода меня старит" — передразнил усатый, вальяжно потянулся и сел, обвив себя хвостом.

Душа Хоттабыча ушла в пятки. Впрочем, он вовремя спохватился и быстро вернул её обратно, цыкнув. Ишь, удумала. Сначала в пятки, потом на дорогу свалится, потеряется, и где её потом искать?

— Милый, что тут происходит? — простонал он, но кот, конечно, не ответил. Какое дело ему до мук человеческих? Даже если это муки джина. Да хоть портвейна — коту всё равно.

— Ну подожди, — пригрозил Хоттабыч: — я тебе той же монетой отплачу!

Кот встрепенулся, снял шляпу, протянул.

— Мр-р, деньги можно кидать сюда.

— А, иди ты, — горестно отмахнулся старик.

Что делать? Борода едва ли через месяц отрастет до состояния, когда можно будет загадывать желания... Эх...

— Да не печалься, — фыркнул кот, сжалившись, — вы, люди, всегда можете пустить океан слез. А солененькое очень хорошо помогает опохмелиться.

Хоттабыч обрадовался: ссора была погашена. Сухая трава только-только начала тлеть, ещё немного и было бы уже поздно что-то делать.

Он встал, огляделся. Его ковер лежал на крыше. Оказалось, что это было крыло больничного корпуса. Вдруг снова появился дождь и забарабанил в огромные барабаны. Нужно было убираться как можно быстрее.

Джин снова сел на крышу, свистнул. Здание замахало крыльями и поднялось в небо. Да так стремительно, что дремлющая дорога проснулась и побежала куда глаза глядят. Хоттабыч чувствовал, как любовь к жизни переполняет его. Чувство было настолько горячим, что старик смог развести костер и поплясать вместе с языками пламени. Таким образом и согрелся.

А Ёжкин кот зевнул и подошел к пузатому чайнику, чтобы налить себе душистого чайку.

"Завтра же сяду на диету, — взгрустнул чайник, — пора прощаться с пузом".

Глава 11. Подлинная история Красавицы и Чудовища

Превратилось чудовище в прекрасного принца. И жили они долго и счастливо.

Или не очень счастливо. Впрочем, что есть счастье? Главное ведь любовь, правда?

— Милый, почему ты не смотришь на меня? Отчего у тебя такой пасмурный вид?

— А ты не понимаешь? Ха. Ты говорила, что любишь, но если бы любила, ты бы поняла.

— Но... Подожди, ведь всё было хорошо...

— Хорошо? Ну-ну. Если для тебя — хорошо, то пусть так и будет. И плевать, что чувствует "любимый", да, Бель? Пусть его корчит и расплющивает о камни, главное, чтобы тебе было "хорошо"

Принц презрительно кривит губы и отворачивается. Бель плачет, не понимая, что она сделала не так.

У принца тонкая нежная психика, её нужно беречь. Любовь должна быть вопреки всему, за любимого надо бороться — Бель усвоила эти уроки. Но она так устала! Вчерашний конфликт длился всю ночь, а утром ей нужно было сходить на рынок, купить мясо и фрукты. Навестить отца. Полить огород. Сейчас она просто без сил. Возвращаясь в замок, Бель надеялась, что достигнутое на рассвете хрупкое согласие всё ещё действует, но... снова этот обиженный, сердитый взгляд!

Она чувствует себя не в силах вести многочасовой разговор, докапываясь до истоков конфликта, и решается сразу перейти к тому, чем этот диалог, безусловно, закончится:

— Любимый, прости меня. Давай ты просто меня простишь? Ведь ты знаешь как сильно я тебя люблю!

— Простишь за что? — цедит он.

— Я не знаю, — честно отвечает Бель, — но если ты сердишься, значит, я перед тобой виновата. А если я виновата, то мне очень жаль, что я что-то сделала не так...

Чудовище смеётся. Он запрокинул белокурую голову и просто ржёт, как жеребец на выпасе. Бель плачет.

— То есть, — снова кривит губы, — ты просишь прощения даже не понимая за что?! Ха-ха. Это так... мерзко. Ты еще на коленях поползай. Ну, давай же?

Красавице кажется, что солнце упало на землю, небо рушится. Она чувствует себя лесной фиалкой, на которую наступил кованный сапог.

— Не надо, пожалуйста! – задыхаясь шепчет она: — Не разбивай меня...

— То есть, меня — можно? — спрашивает он с любопытством: — Мои чувства не важны? Ты понимаешь сейчас, что твоё самолюбие и твоё равнодушие убивают меня? О, я так поверил тебе, когда ты сказала, что любишь. Но нет... Это была ложь. Ты слышишь - ложь! В каждой букве! Ты обманывала меня, что любишь!

— Но что я сделала? — кричит Бель.

— Ты солгала мне. Ты распяла меня своей ложью. Ты растоптала мое доверие, а больше — ничего.

Чудовище разворачивается и уходит. Внезапно Бель озаряет. Точно! Ведь она обещала вернуться к 14 часам, но провозилась с цветами и вернулась только в 14.05. Она опоздала! Вот за что он на неё рассердился!

— Я поняла! — кричит она: — Подожди, пожалуйста! Я опоздала, но... ведь только на пять минут!

— Только? — принц оборачивается, надменно поднимает бровь: — Ах, только на пять минут? — улыбается саркастически: — Только. Действительно, что это я так сержусь? Только пять минут! Плевать, что эти пять минут я не отходил от окна. Каждую секунду из трёх ста я умирал, я терял веру в тебя, я трепетал от ужаса, думая, что ты умерла. Только. Ты раздавила своими башмаками моё сердце, а в целом — ничего страшного. Только пять минут, подумаешь! Какая мелочь. Ну, было чудовище — нет чудовища. Вернулась, а там — скрюченный труп, подумаешь. Ведь только пять минут...

— Прости меня, я... я...

— Прости меня, — передразнил он. — А — нет меня. Сдох. Пока ждал пять минут.

Она цепляется за его одежду, но он отталкивает...

* * *

Вечер в кабаке только начинается. Постоянных посетителей пока нет. Под деревянными балками тепло и тихо. За столом сидит Бель, сжимая обеими руками глиняную кружку пива и уставившись взглядом в никуда.

— О, привет, Бель! — Неожиданно рядом садится улыбающийся Гастон - Эй, бродяга, — весело орёт трактирщику: - наливай и мне!

Он доволен жизнью, как всегда. Бель оглядывает его с раздражением. Отчего он всегда так тупо жизнерадостен?

— За что пьем?

— Отстань, - тихо говорит она.

Не дай Бог, Зверь увидит его рядом с ней.

— Ты чего такая бледная? Прям тень прежней Бель, — сочувственно спрашивает друг детства, не обращая внимания на её тон: - Случилось чего? Я могу помочь?

— Всё хорошо. — бесцветно отвечает Красавица. Бывшая Красавица.

— Бе-ель? — Он кладет руку на её плечо.

Она хочет ответить резко, оборачивается и внезапно находит его тёплый, такой удивительно добрый взгляд.

Плотину прорывает. Задыхаясь, захлёбываясь, запинаясь она рассказывает весь ужас, который обрушился на неё в замке чудовища.

— Я не понимаю, — стонет она, — я ужасно плохая женщина, Гастон! Я всё делаю не так! Я постоянно оскорбляю его, я... Я постоянно сержу его, понимаешь?

— Ну-ну, — бормочет охотник и прижимает к себе трепещущую девушку: - ну-ну... успокойся, милая...

— Ты не понимаешь! Я решила, что раз всё так плохо, значит мы не подходим друг другу. Зачем же я тогда разрушаю его жизнь? Может, другая... Может, другая женщина смогла бы понять его тонкую душу, другая, а не я? Я сказала ему... Я предложила расстаться. Это, мне, кажется, лучший выход для нас... Понимаешь, не было ни одного дня — ни одного, Гастон! — чтобы мы не ссорились. И это страшные, жуткие, выматывающие ссоры... Мне хочется умереть, понимаешь?

— Гм... А что ответил он?

— Он смеялся. Он так смеялся... Он сказал, что я — предательница, что если бы я любила его, то боролась бы за любовь. Но он, вопреки всему, любит меня и не отпустит, даже если я такой трус и... и предатель...

Бель отстранилась, трясущейся рукой взяла кружку и опрокинула в себя добрых пол пинты пива с уже осевшей пеной.

— Ты знаешь... Я всё чаще думаю о том, что мне надо бежать... Я не понимаю, что происходит, но возвращаться в его замок всё тяжелее. Я стала чувствовать себя старухой. Здесь, в городе, мне кажется, что он не прав, я чувствую, что он напрасно обижает меня, но ... Стоит нам поговорить, и каждый раз, Гастон! Каждый раз я понимаю, что это я во всём виновата...

Она подняла на него бесцветные глаза. Её била лихорадочная дрожь.

— Помоги мне... - Слёзы капали на мятый воротник. – Пожалуйста, убей меня...

— Бель... Ответь мне на один вопрос. Ты хочешь, чтобы у вас были дети? Тебе не жаль себя, а — дети? Подумай, прежде...

— Нет, — в ужасе отшатнулась девушка: — ни за что!

— Чего больше в вашей любви: боли или счастья?

— Глупый вопрос, — вздохнула Бель: - Наша любовь — сплошная боль. И да, счастье, головокружительное счастье, когда нет ссор. Но это так редко бывает…

— Тогда — зачем, малыш? Зачем ты так уродуешь свою жизнь?

— Я же говорю тебе, я... Я просила его отпустить...

— А зачем тебе его разрешение? Ведь это — твоя жизнь, Бель.

— Да, но... Он всегда просил не бросать его, не объяснившись...

Гастон хлебнул пенное, прищурился.

— Дай угадаю. Объяснение своей позиции и своих желаний всегда заканчивается тем, что ты потом за них просишь у него прощения.

Бель вздрогнула. Кивнула.

— Но... А как тогда?

— Я научу тебя волшебному слову. Прекрасные волшебные слова! Пользуйся ими почаще, сестрёнка. Жаль, что им не научил тебя твой добрый отец....

* * *

— Бель? — Чудовище с недоумением смотрело на красавицу, грузившую в повозку свой нехитрый скарб. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Хочу. — Она остановилась, обернулась, щуря глаза: — Иди на фиг.

— Что?!

— Иди нафиг, — повторила она и забралась на место возницы.

— Это твой ответ на мою любовь? На всё то, что я...

Бель взяла в руки вожжи, окинула задумчивым взглядом островерхие башни, переплетённые арки. Взошедшее солнце окрашивало светлый камень в кровавые цвета. Принц что-то всё говорил, но она не слушала. В принципе, слова были всё те же самые. При необходимости, она уже и сама могла бы составить подобный текст.

— Почему ты молчишь?! — заорал он. — Отвечай же!

— Иди на фиг, — повторила она.

Чудовище захохотало, затем закривило губы, и неожиданно Бель стало... смешно. Цирк. Боже мой, ведь это всё цирк! Всё те же жесты, всё те же реакции. Как кошмарный сон, который постоянно повторяется, раз за разом, а ты залипаешь в него, как муха в паутину.

Как могла она верить этому дешёвому балагану?!

Бель натянула вожжи, поворачивая лошадей к выходу.

— Не бросай меня! — закричало чудовище: — Ты не можешь, ты клялась мне в любви, ты... Я умру без тебя…

— Иди на фиг, — машинально повторила она. Свистнула. Лошади перешли на рысь.

Позади раздался чудовищный вой, но Бель больше не оборачивалась. Она преодолела петлю.

Глава 12. Тихий

Ночь накрыла звёздным покровом женский монастырь. Один за другим гасли огоньки в кельях. Лишь высоко, под самой крышей, оком Саурона мерцало окошко матушки-настоятельницы. В ультрамариновой тишине было слышно, как по кровлям шуршат снежинки, оседая на крыши корпусов.

Внезапно: хрусь-хрусь — сочно захрустел снег под чьими-то торопливыми шагами. Две тёмные фигуры в серых балахонах, кутая лица в пуховые платки, прокрались мимо стен настоятельского корпуса, тщательно избегая освещённых участков, и шмыгнули в пустующий деревянный домик.

Внутри необжитых келий было не топлено и грязно. Тюки, набитые собранным мусором, грудой лежали в углу. С потолка свисали провода довоенной проводки, лампочка Ильича мутным бельмом грустила по центру. На тюках, свесив валенки, сидели ещё две фигуры.

— Все? — спросила одна из них, чей острый нос выглядывал из складок платка будто клюв диковинной птицы.

— Ага.

Заговорщики переглянусь. Носатая фигура взяла с обшарпанного подоконника тонкую восковую свечку, зажгла её.

— Кто начнёт?

- Давай, ты...

Она кивнула, сняла перчатки. В пальцах откуда-то появился сложенный листочек исписанной бумаги.

Заседание тайного клуба поэтов началось.

* * *

Из бочки

Карибское море било зелеными волнами о деревянную обшивку испанских галеонов. Корабли скрипели, качались, паруса хлопали. В бочке было тесно и душно. Васко Нуньес задыхался, но терпел. Рано или поздно это закончится. Правда, непонятно чем. Либо он незамеченным доберется до благословенных берегов Новой Андалузии, убежав от многочисленных кредиторов - "Амэн, амэн, Диас мио!" — либо матросы, в очередной раз спустившись в трюм за провиантом, откроют именно его бочку. Васко закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на молитве, но отчего-то ему лишь чертыхалось.

Зубной болью заныл трап. Идут... "Кар-рамба... Прости, Господи, ты знаешь, я твой верный слуга, я... Я верный католик... и... Чёрт побери, они идут сюда... Нет, Боже, я не это хотел сказать..."

— Чего ты возишься? Вон в той бочке свежая солонина из Эспаньолы, открывай, ленивый чёрт.

Васко заморгал, когда неверный свет факела затопил его убогое прибежище.

— Чёрт... Господи... Свят-свят, — испуганно залепетал рыжий детина, отшатнувшись и мелко крестясь.

— А свинка-то живая, — заржал второй, — несильно жирна, но на похлёбку и кости сгодятся.

Нуньесу хотелось изящно и легко выскочить из бочки, но получилось неуклюже вывалиться на пол, воя от боли в скрюченных ногах. На глаза навернулись злые слёзы позора.

— Я — благородный идальго, ты кого свиньей назвал, сволочь?

Кок заржал, оттопыривая верхнюю губу как лошадь.

— Ох, извините, милостивый дон, — смахнул слёзы с жирных щёк, — куда нам, худородным, знать как приветствовать Вашу милость? Не изволите ли взойти в Ваш деревянный паласио?

Рыжий, придя в себя, засмеялся тонким, срывающимся голосом.

"Повешу, — в бешенстве подумал Васко, — клянусь пяткой Господней: повешу обоих на рее!" Ему, наконец, удалось встать и выпрямиться на дрожащих ногах.

— Ведите меня капитану, — высокомерно приказал идальго, грозно выставив вперёд клинышек бороды.

* * *

Будущий именем Короля — да благословит Господь Его Величество! — губернатор Новой Андалузии дон Алонсо де Охеда с любопытством рассматривал странную помятую личность корабельного Диогена. "Хитрая ж ты бестия, Васко Нуньес, — размышлял седовласый капитан: — Бочка! Нет, ну вы видели? Вот это жажда жизни!"

Он колебался. За незаконное проникновение на борт королевского корабля наглеца следовало немедленно вздёрнуть на рее, но... Исследовательское судно направлялось к неизведанным берегам, кишевшим индейцами и прочими дикими тварями. Жизненный опыт шептал, что человек с неуёмной выдумкой и превосходной наглостью станет прекрасным конкистадором. Там, на перепутанных лианами берегах Новой Индии, Королю не нужны чистоплюи и слюнтяи.

— Ну что ж, идальго, добро пожаловать в ад. Диего, покормите будущего воина Его Величества, да даст Бог ему Свою милость и долгих лет Царствования.

Беженец склонился в учтивом поклоне. Дон Алонсо отвернулся с досадой: "М-да, как-то не очень хорошо я сказал... Диас мио, Ты ведь понял, что пожелание моё было Королю, а не этому шельмецу?"

* * *

Растрескавшиеся губы пекло. Губернатор Дарьена и будущий повелитель Эльдорадо Васко Нуньес не сводил затуманенный взгляд лихорадочно горевших глаз с паучка, вившего в его шатре свою липкую сеть. Где ты, страна золота и драгоценностей, страна, где изумрудами и жемчугами выстланы берега бескрайнего моря? Боже, Боже, за что ты испытываешь меня?

— Мы все сдохнем тут, — донесся до него чей-то злобный шёпот. — Этот собачий сын нас погубит.

— Он безумец, а мы трижды безумцы, что пошли за ним, — поддержал его унылый дискант.

Рыжий Диего? Клялся же повесить мерзавца. Надо было вешать сразу, как только стал губернатором. Васко Нуньес тихо застонал. Лихорадка мучила, отбирала последние силы. С тех пор, как индейцы-проводники сбежали из лагеря искателей, прихватив с собой остатки провизии, упаднические мысли заразили его обитателей. Всё чаще Васко слышал их тихий ропот.

Будь проклят дон Педро де Давило! Будь проклят Король! Это его, Васко, верного и гениального завоевателя, хитростью свергнувшего глупца де Охедо и основавшего в Новой Индии первый европейский город — славную Санта-Мария ла Антигуа, его, храброго дона Нуньеса ставшего королем диких индейских племен провинции Дарьен, должны были поставить во главе двух тысяч испанских воинов, присланный королём на поиски легендарного Эльдорадо! Васко, а не неизвестного никому придворного льстеца Давилу. Чёрт.

Васко поднялся, глянул в зеркальце. Запавшие глаза горели ненавистью, лицо, превратившееся в один сплошной профиль, обросло бородой. Земля качалась под ногами. Промедление смерти подобно. Он откинул полог и вышел.

Жалкая кучка грязных людей жалась к костру. Заросли нависали над ними, стремясь поглотить незваных пришельцев. Когда-то их было сто девяносто человек, не считая индейцев. Но дикие звери, дикие туземцы, ядовитые пары болот, а больше всего дизентерия и лихорадка весьма сократили и это жалкое число. А индейцы... ну что ж. Как только всё пошло не по плану, индейцы растворились среди пальм и лиан.

Сердце сжалось. И он — в который уже раз! — пожалел, что так поспешно выдвинулся в путь, спеша опередить королевского ставленника. Но — был ли у него выбор? Нет, ну, положим, выбор-то всегда есть. Но чтобы выбрали вы между опасным походом с возможностью бессмертно прославиться и — виселицей?

"Будь ты проклят, Диоген! — вспомнились ему последние слова капитана Алонсо де Оведа. — Да не пошлёт Бог тебе лёгкой смерти, и пусть..." Старик тогда не успел договорить — кто-то из мятежников услужливо прекратил словесный понос бывшего капитана.

Эх, тогда все эти люди смотрели на Васко с преданным обожанием и верой. Он всегда приносил своим соратникам удачу, и они верили в него. Что же случилось с их преданностью за этот неполный месяц путешествия по тропическим лесам?

— Выступаем, — прокаркал Васко, прерывая свои размышления.

— Иди к чёрту, — прохрипел отощавший бывший кок.

— Повешу, — пригрозил.

— Амигос! Этот пёсий сын хочет повесить меня! — захохотал Хулио. — Ой, как страшно. Давайте-ка глянем какого цвета у него селезёнка? Надо было из этой свинки приготовить похлёбку ещё тогда, на корабле...

Васко вытащил шпагу. Команда вскочила, засверкали ножи. Где-то за сплетенными ветвями манго завизжали обезьяны. Не так, не так он хотел встретить свой последний день.

— Зассали? — скривил почерневшие губы. — Дети портовых шлюх, неужто вас покусали комарики? Ай-ай! Бегите скорее к мамочке, пожалуйтесь.

Конкистадоры зарычали, надвигаясь на него потными телами. Васко презрительно выставил ногу, поигрывая клинком.

— Диего, бедняжка, небось в кустики хочется? Животик болит? Ну, что встали? Давайте, вот он я. Почешите об меня свои перочинные ножички. И сдохните.

Испанцы суеверно перекрестились. Васко чувствовал: у него ещё есть над ними какая-то власть. Если сейчас он не подчинит это стадо шакалов, то...

— Вы все сдохнете, — повторил он безмятежно, — ты, Хулио, от малярии, а ты, Диего, от поноса. Севастьяна зарежет и съест местная шпана...

Называемые им соратники бледнели. Ножи в их руках дрожали, играя отблесками. Васко вложил шпагу в ножны, скрестил руки на груди (позже эту позу назовут наполеоновской).

— Вы живы потому, что вы со мной, — продолжал он. — Не будет меня и эти леса сожрут вас.

— Что вы слушаете его? — заорал рыжий Диего: — Мочи его, ребята! Сотне наших не помогло быть с ним...

— Ну, давай, — хмыкнул Васко. — нам остался лишь день пути. Впереди вас ждет золото. Золото, которое лежит прямо на земле и горько плачет о своей ненужности. И только мне известен туда путь.

— Мы верили тебе, — тихо заметил Хулио. Его трясла малярия. — Двести ребят пошли за тобой, Васко. Двести. Это были отличные мужики. Они всегда шли за тобой, потому что верили...

— И я никогда не обманывал вас, верно? Лучшие краснолицые красотки любили вас и рожали от вас детей, правда? Я осыпал вас почестями и золотом. Верьте мне и сейчас.

— Еще один день, капитан. Только день, — Хулио убрал нож.

— Тогда зачем мы теряем время? Вперёд.

Ему удалось укротить их ярость. Ему снова это удалось. Удастся ли завтра?

* * *

Огромное, бескрайнее, синее. Такое спокойное, такое... Тихое... Оно полыхало лучами заката. «Диас мио, спасибо... я верил тебе...» Васко Нуньес де Бальбоа обессиленно упал коленями на песок, воздел трясущиеся руки к небу:

— Я нарекаю тебя Тихим.

* * *

Свеча догорела. Сестры дышали паром, молчали, вслушиваясь в шуршание снежинок за разбитым окном. А может то и не снежинки вовсе? Может это стучит в доски ласковое Карибское море?

Примечание:

* Все события подлинны и имели место быть. Слова, мысли, описания — от меня.

* Васко Нуньес де Бальбоа (1475 - 1519) — основатель первого испанского города в Америке, первооткрыватель Тихого океана.

* Диас мио — мой Бог (исп)

* Эспаньола — будущий Гаити.

* Новая Индия — Америка, ес-но))

* Алонсо де Охеда — он так и не стал губернатором. Бальбоа возглавил мятеж против своего спасителя и захватил власть.

* Дарьен — как раз те самые земли на Панамском перешейке, где должен был стать губернатором Алонсо де Охеда, а стал — Васко Нуньес.

* Эльдорадо — именно эту сказочную страну, а вовсе не Тихий океан искал Бальбоа в эспедиции. Местные индейцы Дарьена поведали ему, что на берегах огромной воды находится страна, где золото лежит прямо на песке. Соврали чутка, бывает.

*дон Педро де Давило — по просьбе Бальбоа король Испании прислал ему две тысячи воинов, но во главе поставил не героя повествования, а своего придворного - дона Педро де Давило. В будущем, именно Давило казнит Бальбоа, оклеветав последнего из зависти. Но пока Васко Нуньес не догадывается об этом. Пока он боится, что его повесят за прошлые грешки.

* И да, это были именно стихи:) Моя поэма в стихах.

22.10.21

Глава 13. Награда

Большое Ухо почесал нос — верный признак, что хозяин доволен. Тощий сглотнул с надеждой. Он низко склонился перед хозяином в ожидании. Шкурки убитых маленьких лежали на том, что на четырёх. Круглое с неба облизывало их светом, и шкурки сверкали, как река. Хорошо!

Большое Ухо был доволен, Тощий это понимал. Большое Ухо чесал пузо, и это было хорошо. Редко кто из тощих видел, как хозяин чешет пузо.

— М-да, — крякнул хозяин, оторвав взгляд от шкурок маленьких. —Ты хорошо постарался, Тощий. Мог бы лучше, конечно. Но — хорошо. Я доволен. И щедро тебя награжу.

Тощий мелко задрожал от радости. За лопатками нестерпимо чесалось, но он не решался почесать. Что? Что даст ему хозяин? Вот бы кость! Кость — это хорошо. Может даже с остатками мяса? Рот наполнился слюной.

Большое Ухо прошёл к твёрдому белому, где хранил богатства. Тощий зажмурился, чтобы не смотреть. Смотреть плохо, хозяин не любит. Потянуло запахами. Запахи были вкусные. Точно, кость... Он сварит её в маленькой круглой на том, что жжёт руки, и этой ночью будет сыт. Наконец будет сыт! Это хорошо. Хорошо-хорошо.

— Что же тебе дать? — Большое Ухо почесал за ушами.

"Кость, — думал Тощий, — дай мне кость. Можно без кусков мяса". Но, конечно, не сказал. Говорить нельзя — хозяин будет сердиться.

— За эту работу я мог бы дать тебе кость, — медленно сказал хозяин.

"Да, да! Хозяин хороший. Кость!"

— Но кость ты съешь, а завтра снова будешь голоден. Я дам тебе больше.

"Кость и кость?" — замирая от восторга испуганно подумал Тощий.

— Я дам тебе... деньги.

Тощий открыл рот и чуть не взвыл от разочарования. Хозяин заметил и нахмурился.

— Дурак. Деньги — это хорошо. Это хорошо-хорошо-хорошо.

— Но их не съешь, — жалобно прошептал Тощий и съёжился от испуга. Он. Осмелился. Возразить. Хозяину!

— Дурак. — Хозяин не рассердился, хозяин добрый! — Наши предки, — он глубокомысленно поднял палец к небу, — когда ещё не ушли на небо к богу Солнцу, жили хорошо. Потому что приносили жертву богу Банку. Они давали ему жертву, и у них никогда не переводились кости.

Тощий уныло кивнул. Возражать нельзя. Боги разгневаются. Он зябко поёжился. Хозяин протянул ему завернутый в шуршащую шкуру свёрток. Твёрдый. Тощий с благовонием взял и поцеловал серое.

В своей норе он пошуршал сеном и нашёл жертвенник бога Банка. Жертвенник был почти целым. Это была магическая вещь, доставшаяся Тощему от отца отца отца: камень с выемкой, но камень, в котором можно видеть всё. Тощий развернул серую шуршащую шкуру и вытащил деньги.

Надо же! Похожи на маленькие у деревьев. Красивые. Он погладил бледно-зелёное, поцеловал. И положил богу. Теперь он будет жить хорошо. Древние мудры. Они знали, что делают.

Тощий лежал и смотрел на деньги в банке, пока бог Солнца не ушёл и не забрал глаза.

Хорошо.

Глава 14. Офелия и капуста

Офелия не была корыстной. Она и правда любила отца, и Лаэрта, и этого... как его... принца, одним словом. Так как по фамилии она звала его редко, а по имени и вообще никогда, то он в её памяти остался лишь принцем. "Мой принц" — хорошее обращение, ей нравилось. Её любимого серебристого дога тоже звали Принц. Словом, она любила их не за деньги. Ну, или, вернее сказать, не только из-за них.

Нет, ну а как вы думали? Любить без денег это хорошо, это поэтично, но если ты младший ребенок в семье, законы твоей страны хмурятся и выгибают бровь при слове "наследница", потому как слова такого не знают, то любовь без денег это... глупость, да. А Офелия глупой только казалась.

— Фель, какого лешего? — бубнил Лаэрт. — Ты не должна была принимать в дар это жемчужное колье! Он ведь ещё не сватался к тебе! Что о нас подумает двор?

Офелия вздыхала, вытаскивала приготовленный кружевной платочек...

— Ой, нет, нет, только не плачь! Хорошо, хорошо, в этот раз можешь оставить себе.

Лаэрт болезненно кривился и поспешно находил себе другое дело.

— Дочь моя! Чья это четверка рысаков топоточет под нашими окнами? — ревел Полоний, грозно сверкая очами. Ну, прям скажем, не очень у него получалось, но он старался. А вы бы смогли грозно сверкать, если бы ваши глаза почти полностью скрывались под густыми бровями?

Офелия нежно клала руку ему на предплечье, проникновенно смотрела под брови и тихо спрашивала:

— Батюшка... А что ж мне делать? Жалко мне его. Одаривая меня подарками, бедняжка таким способом пытается самоутвердиться в своих глазах. Убийство папеньки, предательство маменьки... Я никак не могла отказать несчастному.

И, в общем-то добрый, старик пускал слезу, отворачивался, торопясь скрыть слабохарактерную влагу.

— Ну ладно. Но это — в последний раз.

И вот, наконец-то! Мечта сбылась. Муж в могиле, сын в тюрьме... Ах нет, это не отсюда.

Офелия, замерев от восторга, смотрела на собственное — личное! — имение. Да, небольшое. Да, почти весь участок занимала речка, которую речкой-то язык не поворачивался назвать. Так, речонка. Речушка. Ручеек. Но эта земля — её. Только её! Ни папенька тут не будет бухтеть, ни Лаэрт командовать.

Она засмеялась, подкинула букет цветов вверх и упала прямо в воду, благо тинистая речка была ей по колено. Раскинула руки, чувствуя, как намокает, тяжелея, платье.

— Моё, — прошептала, будто пробуя на вкус, — собственное. Только моё.

А весной тут можно будет капусту посадить. А что? Капуста любит влагу.

Глава 15. Досада демиурга

— А комаров у меня не будет! — довольно объявил маленький демиург, откинувшись на спинку вертящегося кресла и прикусив грифель.

О степени его увлечённости можно было судить по перемазанной мордашке. Нос чёрный, на правой щеке — пятно, даже лбу досталось от карандаша, а уж про руки и губы и говорить не приходилось.

— Гм, — Энджел лениво прищурился, — отличное решение, Ури. Вот просто классно.

— Правда? — недоверчиво переспросил творец, коротенькие бровки его сошлись на переносице: — Тебе действительно нравится?

— Да, всё супер, — подтвердил помощник, — единственное, но это мелочи, в твоём мире не будет птиц и цветов, но... В конце концов, обойдёмся без них. Ерунда! А, ну ещё с рыбами будет проблемка: многие из них питаются личинками насекомых. Но что-нибудь придумаем, да.

Демиург растерянно почесал карандашом растрёпанную макушку.

— Э-э, нет. Цветы нужны, — расстроенно признался он, — они маме нравятся... И папе будет нечем с мамой мириться. А без насекомых никак?

— Ну-у...— Энджел вытянул губы, хотел присвистнуть, но передумал: — кошки, например. Пусть кошки переопыляют цветы. А что? Хвосты у них пушистые, вот пусть ими и поработают, верно?

Демиург засмеялся, да так, что начал икать:

— К-кошки. Уф-ф, скажешь тоже! Они ж половину цветов перетопчут! А до половины не доберутся. Может — колибри? Пусть всё цветы опыляют колибри! Это красиво и... И они не кусаются.

— А это идея, — одобрительно кивнул Энджел, Ури расцвёл. — Жаль, конечно, пташек, но зато будет красиво. Пусть и недолго.

— П-почему н-не долго? — Всегда, когда Ури сердился, он начинал заикаться.

— Ну а как иначе? Колибри маленькие, зиму они не переживут из-за чрезмерного охлаждения тела. Ну это, конечно, те, кто будут жить в странах с зимой. Те, что на юге, выживут, думаю.

— З-зимы не будет! — Грохнул кулачок по столу. Карандаш хрустнул и сломался. Верхняя часть с обкусанной резинкой улетела прямо в окно.

— Ну что ж... Зимы не будет — это хорошо. Я рад, что колибри выживут. Ну...Хотя бы частично. Те, кого не съедят ласточки и другие птицы. Правда и все болезни, и вирусы тоже станут размножаться активней в тёплом климате, ну да чего уж. Пойду-ка продам лыжи и санки, пока на них ещё есть спрос...

Демиург засопел и отвернулся. Энджел, улыбнувшись, наклонился и поднял с пола точилку для карандашей в виде синего кита. Кит попал под стол ещё во время ожесточённых споров за динозавров.

Воцарилось молчание. На стене громко отбивали время адмиральские часы с хронометром, барометром и другими моряцкими приспособами. В открытое окно влетела муха, пожужжала, села на яркую скатерть, украшенную цветами — перепутала, видимо, с лугом — расправила крылышки и начала их чистить.

— Ладно, — отозвался, наконец, демиург, — пусть будут насекомые. Раз уж они так нужны для цветов и рыб. — В его голосе сквозила печаль. — И зима тоже пусть остаётся. А вы с папой возьмёте меня завтра на рыбалку?

— Ну, раз ты решил оставить насекомых, и рыбы будут, то, конечно, возьмём, — подмигнул Энджел, — если мама отпустит. А мама отпустит, если ты исполнишь обещание и вымоешь посуду.

Демиург вздохнул. Посуду мыть не хотелось, а на рыбалку — хотелось. Очень.

— Нет в мире совершенства, — заметил он, захлопнул учебник по окружающему миру за третий класс и отправился на кухню.

Энджел прислушался к звону посуды, ухмыльнулся и быстро напечатал смс: "Ма, всё супер. Творческий подход сработал. Уверен, в понедельник Ур получит пятёрку". Теперь оставалось придумать игру для арифметики. Ну и уговорить отца взять утром Ура на рыбалку, конечно. Заслужил.

Глава 16. Мурмлет (монолог принца Мурмлета)

Жрать иль не жрать? Вот в чём вопрос.

Что животу полезней: набиваться

едой до невообразимой толщины,

иль, ополчась на море крыс, сразить их

одним ударом когтистой лапы

под урчание желудка? Уснуть, уснуть.

И видеть сны, быть может?

В которых ты — урчавый тигр в полосках —

дерёшь собаку под скулёж писклявый.

Иль рысь. Да, рысью быть получше.

Лежишь весь день, прищуря глаз ленивый,

и смотришь с высоты на этот мелкий мир, но...

Кто почешет пузико, погладит? Лоток опять же...

Вот, вот в чём причина того, что беспробудным

сном котики дремают до обеда.

Как им решить дилемму? Но — тише...

Наташа? — Пред холодильником, колбаски нимфа,

всё, что люблю я, вспомяни...

Глава 17. Камушек

— Ну и? — лениво спросила она и снова глотнула. Поперхнулась и прыснула лимонадом.

— Ч-что "и"? — нервно переспросила я.

Да, не так, не так я всё это представляла себе! Девушка в съехавшей с одного плеча сиреневой футболке с надписью красными буквами "Ой всё" как-то не выглядела ей. Бейсболка, надетая задом наоборот, дырявые светлые джинсы — совсем не так мне представлялась фея.

Откашлявшись, она снова глотнула из жестяной банки и неприязненно покосилась на меня:

— Слушай, у меня последний рабочий день, и всё — в отпуск. Давай, не затягивай.

— Везёт же, — вздохнула я и запахнула куртку. Май в Питере, знаете ли, это ещё не весна.

— Везёт, — согласилась она, облизнулась и выбросила банку в окно.

Я растерялась. Возмутиться? Но... Как бы чего... И потом, это же не вежливо, и...

Мимо девчонки пролетел зелёный голубь, поспешно меняя цвет на серый. Я успела заметить на нём цифру семь. Фея проследила за моим взглядом и хмыкнула:

— А ты думала откуда их так много в городе?

— Р-размножаются, — неуверенно прошептала я.

— Размножаются, — передразнила она, — да, конечно. Ты много голубят видела?

— Н-нет...

— Ладно, — поскучнела фея, — давай, к делу. Что там у тебя? Карьера, машина, деньги? Что, нет? Любовь тогда? Ну или... дети там, может... со здоровьем проблемы решить?

Она зевнула.

— А где волшебная палочка?

— А нужна?

— Ну... Не знаю... Непривычно как-то...

— То есть с палочкой тебе всё ок, всё привычно? — она заржала, и веснушки ярко вспыхнули на солнце. — Слушай, у нас, у фей отпуск, конечно, длинный, я вот на пару веков захожу. Ну так зато и пахала я без отдыха с 1657 года! Устала, просто охренеть как. Давай уже, не тяни, будь другом. А то мои последние пять минут рабочих уже истекают.

— Я счастливой быть хочу, — заторопилась я.

— Ну, — нахмурилась она. Пушистые рыжие бровки сдвинулись, — конкретизируй.

— Э-э... Я не знаю, я... Ну я просто хочу быть счастливой.

Она вытащила мобильник, глянула на время, досадливо закусила нижнюю губу.

— А как?

— Я не знаю. Я думала, ты знаешь...

— Я? В чём твоё счастье?!

— Ну... да... Вон, фея Золушке на бал сказала... И потом... У меня всё есть, а я не знаю... Я устала просто...

— В отпуск сходить не пробовала?

— Ходила, но... Я и от отпуска устала. У меня всё хорошо... вроде... но... Можешь просто сделать, чтобы я была счастлива?

Телефон зазвонил.

— Да. Да, ма. Да, я с утра собралась. Нет, билет не забыла. Нет, покормила. Нет, единорожке хватит этого. Да. Нет. Что, ещё один?! Но я уже... Нет. Нет. Ладно. Но — последний. Да, я тоже. Пока! Извини. — Экран погас. — Мама, — она пожала плечами.

— А ты точно — фея? — подозрительно уточнила я: — Не сердись. Ну просто как-то странно, что фея Саббатон слушает...

— Не душни, — отрезала она, сунула мобильник в расшитый рюкзак. — Ладно. Придумала, что с тобой делать. Закрой глаза. Досчитай до четырёх.

Я послушно закрыла. Сердце забилось в предвкушении чуда... Раз, два, три, чет...

* * *

— А ты точно — фея? — парень смотрел исподлобья. — Тощая какая-то... А что и крылья есть?

— Хочешь глянуть? Ну подойди поближе, — хмыкнула коротко стриженая брюнетка в синей бейсболке.

Парень шагнул и неожиданно споткнулся о камень.

— Чёрт... Откуда здесь камень?

— Осторожнее, — хмыкнула странная девчонка, — ей неприятно.

— Кому? — проситель желаний оглянулся.

— Камню.

— Ты сказала — ей, а камень — он.

— Ой, не душни. Этот — она. Так что ты хотел? Только говори конкретней, плиз. Итак из-за тебя рабочий день задерживается...

Глава 18. Пуговица

В кабинете было душно. Иосиф Илларионович — старший следователь — вольготно раскинулся на стуле и велел полноватому, низкорослому помощнику Артёму направить на свою тощую, высокую фигуру освежающий поток воздуха из вентилятора. Старший следователь был циником и не обращал внимания на пот, градом стекающий со взмокшего лба и щёк толстяка в полицейской форме.

Дверь, скрипнув, приоткрылась.

— М-можно?

— Балагуров? Входите-входите, — Иосиф Илларионович обмахнулся листком протокола, с наслаждением жмурясь. Помощник тяжело вздохнул.

Свидетель застенчиво взялся за деревянную спинку, пододвинул стул к столу следователя. Вздрогнул от звука, сел на краешек, сжимая и разжимая пальцы. «Нервничает», — отметил следователь, отхлебнув горячего чаю.

— Ну что ж, приступим.

— Приступим, — согласился Балагуров, которого никто не спрашивал.

Иосиф Илларионович приподнял бровь, свидетель покраснел и потупился.

— Назовите свои фамилию, имя, отчество и дату рождения, — холодно процедил следователь.

— Так вы же... а, да... понимаю... Балагуров Максим Олегович, родился второго октября двухтысячного года.

— Кем вам приходилась Марина Александровна Коновалова?

— Я... мы... Мы хотели пожениться... То есть, ну мы...

— Сожительница, — подытожил следователь. Помощник заклацал по клавиатуре.

— Когда вы виделись в последний раз?

— П-позавчера... Мы хотели в кино, но сеанс отменили, и...

— Была ли между вами ссора или иной конфликт?

— Ну... не то, чтобы... Просто Марина хотела свадьбу и... А я не был готов, и... — Максим неожиданно всхлипнул, зажмурился. Кадык судорожно дёрнулся: — Если бы я тогда знал...

— То есть в тот день речь снова зашла о свадьбе, а вы отказали сожительнице? Какими именно словами?

— Я... Я сказал ей, что не готов... То есть, если бы речь шла просто о штампе, но она хотела пароход, и платье, и круиз потом по С-средиземному...

Артём украдкой вытер пот со лба и тяжело вздохнул. Муха билась в стекло. «Эх, пивка бы сейчас... холодненького», — тоскливо подумал толстяк и неприязненно покосился на начальника, которого подчинённые между собой прозвали жирафом.

— Чем вы занимались вчера между девятнадцатью и двадцатью вечера?

— Я... Я решил помириться. Взял два билета в дельфинарий. Она очень дельфинов любит. Любила, — Максим снова замолчал, и стиснул пальцы.

— И вы отправились к Коноваловой, верно?

— Да, товарищ следователь.

— Она вас впустила?

— Нет. Я звонил несколько раз и вдруг услышал крики. Я не знаю, почему я понял, что это что-то именно с Мариной, что... Я бросился вниз, а там...

Он снова замолчал, закрыв ладонью глаза и лоб и прерывисто дыша.

— А там труп, — фыркнул полноватый помощник.

Ему неожиданно стало смешно. Артёму всегда становилось смешно в самое неподходящее время. Он вдруг живо представил, как этот белокурый мальчик с модной причёской, в отглаженных джинсах, в начищенных штиблетах, вооружившись букетом, тортом, шампанским и билетами в дельфинарий, преисполненный радужных надежд, звонит и звонит в неприступную дверь. Как канючит в замочную скважину: «Мариночка, Мариночка, ну зая...Ну не сердись". А потом — труп. Не правда ли — смешно?

— Если бы я знал! — тоскливо повторил свидетель.

— А что вы скажете об этом предмете? – «жираф» неожиданно подался вперёд, хищно вонзившись взглядом в белокурую макушку. Максим с недоумением уставился на пластиковый пакетик, в котором тускло поблёскивала медная фирменная пуговица.

— Это морфлот, с кителя, — тупо произнёс он.

— А теперь расскажите всё с самого начала, но на этот раз – правду, — Иосиф Илларионович снова откинулся на спинку стула, закинув голову на длинной шее лицом к потолку.

— К-какую правду?

— Как вы поссорились с Коноваловой: это слышали соседи. Как выкинули её в окно. И не надо вот этих ваших дрожаний и театральщины.

Максим побелел.

— Да как вы смеете? Я... Я убил её?! Вы рехнулись? Она покончила с собой, я даже не смог войти в её квартиру... Я виноват, но я не убивал!

— Довольно лжи, — холодно оборвал его следователь, сверкнув сталью глаз, — экспертиза показала, что Коновалова выпала из окна не по своей воле. Во-первых, она падала спиной вниз, во-вторых, на её предплечьях обнаружены синяки от мужских пальцев, в третьих — в правой руке пострадавшая сжимала вырванную с вашего кителя пуговицу. Вы были в форме, не так ли?

— Бред, это какой-то бред, — пробормотал Максим. Белые губы его прыгали. — Да, я был одет по форме, потому что мне в ночь было необходимо заступить на дежурство, но... Я не знаю, откуда в её руке эта пуговица! Она не моя. Хотите проверить? У меня на кителе все пуговицы на месте!

— Кто бы сомневался, — ухмыльнулся Иосиф Илларионович, — конечно, вы первым делом пришили новую пуговицу. Первым делом — после того, как изобразили панику и горе над трупом.

— Я не убивал её! — заорал подозреваемый и вскочил. Кровь прилила к его лицу. — Я не мог её убить, я стоял под дверью и...

— Это мы уже слышали. Артём Геннадьевич, оформите подозреваемому подписку о невыезде.

— Пройдёмте, — вздохнул помощник, тяжело поднялся, тронул оцепеневшего и дрожащего морячка за плечо. Оба вышли.

Иосиф Иларионович, оставшись один, снова отпил чай и ухмыльнулся, мечтательно прикрыв глаза. Да, с пуговицами определённо была гениальная идея. Ах, Марина, Мариночка... Хороша ж была девка! Ему вспомнились её горячие губы, тонкие пальцы, перебирающие его волосы... Жаркая женщина. М-да. Жаль, оказалась шалавой. И почему в мире нет совершенства?

Глава 19. Партия

В призрачной башне, тихо шурша крыльями, посвистывали летучие мыши. Голубой огонь в камине потрескивал дровами, жадно слизывая смолу. Звёзды за окном ненавязчиво заглядывали в окна. Риндбаэр, тёмный эльф, утонув в высоком кресле, размышлял как самому себе поставить мат.

Дверь приоткрылась. Едва не оборвав пуговицы, в узкую щель протиснулся толстенький, невысокий мужчина в расшитом серебром чёрном плаще и серебряной маске.

— Не составите ли мне партию, Ваше Величество? — низким, бархатным голосом предложил эльф, не оборачиваясь.

— Как ты узнал? — расстроено всплеснув руками, осведомился монарх и, пройдя вглубь покоев, опустился в кресло напротив.

— В следующий раз наденьте плащ без серебряной вышивки, — посоветовал Риндбаэр, расставляя фигуры для новой игры, — ну или хотя бы без герба, и я попробую Вас не узнать.

— Но ты же спиной... чёрт...

Эльф молча кивнул на увитое деревянным кружевом тёмное зеркало напротив. Король поёжился: он боялся и не любил колдовские вещи.

— С чем пожаловали?

— Принцесса, — не стал юлить государь и сделал привычный ход белой пешкой, — ума не приложу, что с ней делать! Возраст то — ого! — девятнадцать лет. Чай, старая дева уже, а всё туда же... За этого не хочу, за этого не пойду... Любовь, понимаешь ли, подавай... А где я возьму эту любовь? А если любовь будет без роду, без племени и в обносках ходит, а?

Пока Величество кипятилось, эльф небрежно выдвинул одного из пехотинцев и хлопнул в ладоши. Над шахматной доской повис поднос с кофе и сладостями. Хозяин пальцем отодвинул его в сторону гостя и вновь откинулся в глубину кресла.

— Я ей говорю: открой глаза, дочка! Вот посмотри: его светлость Доброслав. Чем тебе не жених? Приятный парень, добрый, надёжный. Глаз с тебя не сводит. В нём чувствуются задатки короля. Его будут любить все подданные, а с тебя он станет пылинки сдувать. Ну видно же, что влюблён парень. И порода у них, Чеславовичей, такая, верная. Однолюбы они.

Эльф приподнял бровь. Он молчал, и король расходился всё больше и больше:

— А она мне: "Ну вот и женитесь на нём сами, батюшка. Или усыновите. Пусть его подданные любят. А я, — говорит, — другого люблю".

— Это кого же? — прервал молчание эльф.

— Не поверишь — тебя, — с досадой крякнул государь и с хлюпом потянул ароматный напиток. — Нет, ну что они все в тебе находят, а? Вчера Маргери рыдала и билась в конвульсиях: "Он меня бросил!", на той неделе Арабеллу откачивали нюхательными солями, а Бланш, помнишь? Эх... Ну вот смотрю на тебя и не понимаю: что? Мрачный молчун, не улыбнёшься, да и не любишь ведь, не ценишь никого из них. Да и эти... ты меня прости, но — уши, — король расстроено замолчал, заедая грусть профитролем.

— Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей... — пробормотал Риндбаэр.

— Это чьи стихи? Не слышал.

— Просто слова в голову пришли. Может и стоит из них сочинить романс...

— Слушай, помоги, а? Посоветуй, как сделать так, чтобы Бьянка влюбилась в Доброслава? Ну уж больно он мне симпатичен как зять. Да и знаю, мужем станет хорошим для дочки. Ну и королём, не без этого.

Эльф туманно улыбнулся, уши его плавно описали круг. Король с надеждой уставился на старинного друга.

* * *

В тот день ничто не предвещало беды. Принцесса-перестарок играла с придворными дамами в прятки и, хихикая, таилась в розовых кустах. Дамы бегали по саду, аукаясь и пересмеиваясь. Небо было ясным, трава — зелёной. Дворцовая стража боролась со сном, кавалеры рыскали в поисках прекрасных прятальщиц, а найдя — впивались в их губы страстными поцелуями.

Вдруг небо потемнело.

— Мадамес, дождь, — провозгласила гоф-фрейлина.

Принцесса с досадой глянула вверх, и в тот же миг воздушной волной её кинуло на газон, а вокруг тонкой талии сомкнулись кривые когти. Пышные юбки взметнулись, обнажая панталоны — позор! Женский визг оглушил её. "Дракон, — офигела Бьянка, пытаясь дотянуться и поправить подол. Небо устремилось на неё, и девушка потеряла сознание.

* * *

— Ты, тварь охреневшая, — рычала принцесса, размахивая руками, — не смей меня жрать! Скоро тут появится армия рыцарей и покрошат тебя в салат. И, знаешь, я с удовольствием его съем!

Дракон жмурил янтарные глаза. Отблески драгоценностей золотили его стальную чешую. В пещере пахло затхлостью и почему-то мёдом.

* * *

Принцесса брела по склону, спотыкаясь о камни. Туфельки — не самая удобная обувь для хождения по горам. Она гордилась тем, как ловко выбралась из пещеры, воспользовавшись отлучкой её похитителя. Но сейчас солнце палило нежную кожу, а желудок скручивало от голода. Вдобавок, её Высочество совершенно не знало, в каком направлении оно движется.

Наконец, не выдержав, Бьянка скинула туфли. Однако без них стало ещё хуже — очень скоро ноги покрылись ссадинами. Споткнувшись, девушка упала и заплакала. Мир потемнел, наверху захлопали крылья.

— Ненавижу, ненавижу тебя, блохастый урод!

* * *

— Ты решил уморить меня голодом, змеюка подколодная?! Я человек, я есть хочу!

Она стояла напротив чешуйчатой твари, сверкая глазами и уперев руки в бока. Дракон со свистом втягивал и вытягивал язык. Ноздри его трепетали. Принцесса со злобой метнула в тюремщика чем-то тяжёлым. Кажется, это была железная держава.

* * *

— Ну и как я это буду есть? — безнадёжно спросила девушка, разглядывая горную козу. Коза протестующе заблеяла. — Я должна ей перерезать горло, освежевать или что там ещё с ними делают? Ты в своём уме, чудовище?

* * *

Звёзды сверкали крупными адамантами. Принцесса лежала на уступе перед пещерой, обмотавшись юбками, будто плащом. Она сорвала их с себя ещё вчера — всё равно никто не увидит. Кроме животных. Оставила только две самых нижних. Ну мало ли... Но её всё равно знобило — в горах было адски холодно.

Не выдержав, Бьянка вернулась в пещеру. Дракон спал на привычном месте. Взобравшись на золотую гору, девушка прижалась к твари. Огромное крыло накрыло её. Стало немного теплее.

— Меня всё равно спасут, — прошептала принцесса, стуча зубами. — Ты понятия не имеешь, с кем связался, ящерица-переросток...

Она закрыла глаза, и ей привиделся Риндбаэр, загадочно улыбающийся. Ах.

* * *

Дракон угрожающе заклекотал, яростно стуча хвостом — со сводов пещеры покатились мелкие камушки. Но принцесса продолжала смеяться, всхлипывая от слёз.

— Серьёзно? — немного успокоившись, наконец, спросила она. — То есть ты напал на бедных безвинных крестьянок и, когда они уже прощались с жизнью, похитил ведро с черешней? Ах-ах-ха! Позор твоему драконьему роду!

Не обращая внимания на злость и смущение змея, девушка уселась по-турецки и принялась с наслаждением поглощать сочные плоды. Дракон, оскорблённо фыркая, отполз вглубь.

— Да ладно тебе, — крикнула она, — иди, лучше попробуй. Это очень вкусно.

* * *

Неизвестный дракон напал на неё, когда она в очередной раз пробовала сбежать. На этот раз девушка основательно подготовилась: среди драконьих сокровищ она нашла дамский ридикюль с нитками и иголками и, наконец, смогла сшить себе нечто более удобное, чем парадное платье. Юбка превратилась в штаны, а из остатков Бьянка сотворила какое-то подобие куртки с капюшоном и даже тапочки. Последние правда, быстро протёрлись на подошвах.

Коза доверчиво следовала за принцессой, и именно она первая заметила угрозу с воздуха. Но её истошный вопль не мог спасти человека от крылатого хищника на открытых горных просторах. От дракона воняло мертвечиной, его когти прорезали китовый ус корсета. "От моего-то так не воняет", — подумала принцесса, не успев испугаться как следует: в этот миг на захватчика обрушился её дракон.

И вот теперь она наблюдала с земли за воздушной дракой гигантов. Изрезанные бока причиняли сильную боль. Коза тихо блеяла. Она тоже не сводила продолговатых зрачков с небесной битвы.

Так они и сидели вдвоём, пока оба змея не рухнули на камни, не в силах пошевельнуться и истекая кровью. Тогда девушка подошла к чужому и вонзила в его глаз кинжал из драконьей сокровищницы. Из пасти врага вырвался дым.

* * *

В горячечном бреду ей неожиданно приснился Доброслав. Светловолосый, с ресницами телёнка, с мягкой золотистой бородкой. Он держал сверкающий меч и смотрел на принцессу грустными глазами.

— Ну где же ты ходишь, дурак?! — закричала пленница и проснулась.

Дракон вылизывал её тело шершавым языком. От его слюны раны болели меньше.

— Щекотно, перестань, — прошептала Бьянка и снова провалилась в сон.

* * *

— Ну и чем тебе не нравится этот выпад? — прошипела девушка, поправила шлем и грозно оперлась на меч.

Дракон фыркнул.

— Ах ты тварь зубастая, — яростно завопила Бьянка, — ну раз я такой плохой воин, то и не буду больше... я девушка вообще-то, а не рыцарь!

И она кинула меч остриём в ящера.

* * *

— Слушай, я устала. У меня рука уже болит, — ныла Бьянка жалостно.

Ей надоело совершать одно и то же движение бесконечное число раз. Ногу вперёд — меч вперёд. Меч назад — ногу назад. Рука дрожала от тяжести металла.

Дракон чихнул.

* * *

— Ахах, представляешь, и смотрит на меня телячьим взглядом. "П-принцесса, Вы так п-прекрасны", — смеясь, рассказывала девушка, полулёжа на жёсткой чешуе, — Ну как можно влюбиться в такого телёнка, а? Так он ещё и пухленький! Нет, ну ты скажи? Ну, хорошо, ты прав. Он меня любит. Он правда меня любит, я знаю. Но вот где он сейчас, а? Отстань, Герда. Подою, конечно. Дай отдохнуть.

* * *

Она замерла над водой. Хм. Гоф-фрейлина будет в ужасе, но... Бьянке явно идут светлые, выгоревшие волосы и тёплый цвет загара. А вот обветрившиеся губы — не идут. Это факт.

Девушка зачерпнула воды и отражение разбрызгалось на множество осколков.

* * *

Дракон одобрительно зафырчал, ударил хвостом по звенящему золоту. Да принцесса и сама понимала, что на этот раз выпад получился идеально.

— Слушай, а ты не боишься, что я выучусь и вызову тебя на битву, а?

Она почесала его подбородок. Дракон зажмурился и захрипел счастливо.

* * *

— Выходи, нечисть, на смертный бой!

Как давно она этого ждала! Бьянка выбежала из пещеры. Закатные лучи солнца отражались от начищенных доспехов рыцаря, превращая их в кровавые.

— Не бойтесь, милая принцесса! — железным голосом провозгласил воин из-под шлема, — я явился, чтобы спасти вас!

— А потом взять меня в жёны? И полкоролевства в придачу? — насмешливо поинтересовалась она.

— Как пойдёт, — уклончиво ответил дворянин, — но вы будете свободны!

— Я итак свободна! — вскричала принцесса, чувствуя, как воздух позади становится теплее, — я свободнее, чем когда-либо была в жизни. Уходи, Доброслав!

Не оглядываясь, она положила руку на горячие ноздри дракона, удерживая его.

— О, вы волнуетесь о моей жизни, — неверно истолковал спаситель, — не бойтесь, Ваше Высочество! Я убил шесть драконов, этот станет седьмым.

— Да кому нужна эта ваша жизнь! — яростно завопила девушка и выхватила меч: — Вы не слышите меня! Как и все там, во дворце! Я сказала: у-хо-ди-те! Вон! Иначе вам придётся сначала сразиться со мной!

— Вы, видимо, заколдованы, — не согласился драконоборец, — но мой поцелуй развеет чары!

— Твой поцелуй? Ах ты... гад!

Дрожа от ярости она обернулась к дракону. Янтарные глаза змея горели гневом, но он сдерживал огонь — её рука по прежнему лежала на его морде.

— А может я не хочу с вами целоваться? Вы меня спросили? А может я хочу целоваться — с ним?

Бросив меч на землю, Бьянка обвила драконью морду руками и, закрыв глаза, поцеловала надгубную чешую.

Ей ответили мягкие губы. Открыв глаза, принцесса изумлённо прошептала:

— Доброслав? Но...

— Я был заколдован, Ваше Высочество, — признался рыцарь и разжал объятья, — я не знаю, кто проклял меня, но... Простите. Простите, что похитил вас – сам не знаю, что на меня нашло. Я был и я, и в то же время – дракон. Можете меня казнить.

Он преклонил колено и опустил белокурую голову.

— Но кто же тогда...

Обернувшись, принцесса глянула на спасителя. Тёмный эльф, уже снявший шлем, пожал плечами.

* * *

В призрачной башне двое неспешно играли в шахматы.

— Мат, Ваше Величество, — эльф передвинул слона, — Вы сегодня рассеяны.

— Неужели девушки любят только силу? — король не мог избавиться от навязчивых мыслей.

— Некоторым просто нужно остаться наедине и увидеть избранника с другой стороны, — эльф пожал плечами: — ещё партию?

— Н-нет, пожалуй... Столько подготовки, суеты... Иноземные послы опять же... Ты сам-то придёшь на свадьбу?

— Пожалуй, нет. Не люблю массовые мероприятия. Мои поздравления принцессе.

Король задумчиво кивнул. Встал, заскрипев креслом, надел серебряную маску с аккуратно затёртым вензелем и поспешно вышел. Риндбаэр провёл рукой и шахматные фигурки бросились занимать свои места.

— Acta est fabŭla, — прошептал эльф.

Глава 20. Лиловый этюд

Лиловые портьеры закрывали окна и стены замка. Фенелла невольно вспомнила, что раньше, до траура, на их месте были нарядные шпалеры, красочно рассказывающие о приключениях героев и куртуазной любви. В детстве принцесса могла целыми днями бродить по коридорам королевского замка, разглядывая искусно вытканные истории. А сейчас... Он показался ей дряхлым, больным стариком, и, охваченная внезапной жалостью, она ласково коснулась траурной ткани.

— Сюда, Ваше высочество!

Стражник услужливо открыл перед ней дверь.

В просторном помещении царили полумрак, холод и вонь старости. Под балдахином, вышитым золотыми цветами, на горе шёлковых подушек лежало нечто страшное. Жёлтое, как воск, ужасающе маленькое, тяжело сипящее. Она заставила себя подойти ближе и посмотреть на «это».

— Чем дольше ты умираешь, тем меньше тебе везёт, — раздался тихий шелест. Умирающая сделала попытку улыбнуться, но губы исказила гримаса боли.

— М-матушка, — пробормотала Фенелла.

Она не представляла, что всё настолько плохо.

— Сядь ближе, — потребовала ещё живая мумия.

Принцесса села и взяла мать за руку. Тонкую, почти бесплотную, ледяную. Слёзы навернулись на глаза девушки. Она сглотнула.

— Видит Бог, я не хотела этого...

Разве могут быть губы — чёрными? Губы должны быть если уж не цвета зрелой черешни, то хотя бы бледно-розовыми...

— Мама, я...

— Ты сможешь всё сказать, когда я умру. А теперь выслушай. После гибели твоего брата, ты — наследница...

— Но я...

Королева хрипло вздохнула, Фенелла закусила губу и склонила голову, выражая желание слушать.

— Знаю, ты этого не хочешь. Я тоже не хотела выходить замуж за твоего отца. Я ненавидела его всю свою жизнь.

— Зачем же...

Слёзы защипали глаза.

— Поэтому Вы меня не любили? Никогда?

Умирающая прикрыла глаза. Фенелла испугалась было, но это был ответ «да».

— Я была плохой матерью, — прошептали чёрные губы, — в твоём брате я видела первого, любимого мужа. В тебе...

Она не договорила, но этого было и не нужно. Глаза Фенеллы засверкали. Зачем она тут? Зачем делит последние минуты той, что ни разу не сказала ей доброго слова, не поправила волосы, не улыбнулась дочери?! Там, за душными стенами Фенеллу ждёт Лари, тот, кто растопил её сердце, кто согрел её душу. Он и его братья-повстанцы — её настоящая семья.

— ... но я была хорошей королевой. Ты должна принять корону. Теперь ты — защитница королевства.

— Нет! Мама, я не стану короноваться. Я не стану ломать свою жизнь, как ты. У нас будет республика и...

Тусклые провалы глаз блеснули.

— ...и Урляндия вторгнется с севера, а Гоц — с юга. Любая революция — это потоки крови и пепла.

— У нас будет иначе! — вскричала Фенелла: — Ты не знаешь этих людей...

— Людей, бросивших бомбу в твоего брата? В мальчика, который не сделал им ничего дурного? Как у вас говорится... Весь мир до основанья мы разрушим...

Принцесса закусила губу. В ту ночь они впервые поругались с Лари. Она кричала на него и рыдала, а он, помнится, возражал, что великая цель оправдывает даже невинные жертвы.

— Страна падёт. Реки крови зальют её от края и до края. — Оказывается, королева всё ещё продолжала говорить. Тихо, монотонно, будто сама с собой. Казалось, она забыла кто перед ней. —- Прекрасные люди, слишком красивые люди для этой жизни — самые страшные люди в мире. Нет ни одного злодея, который смог бы с ними помериться чужими кровью и слезами. Люди... Люди хотят рая на земле. Всеобщее благоденствие, всеобщее равенство, любовь... Да... Да, соблазн есть, но это запрещено... Жизнь многообразна...

— Я люблю его! — закричала Фенелла: — Люблю больше жизни!

— Что такое твоя жизнь? Она не стоит и слезинки ребёнка последнего бедняка...

— И он любит меня, слышишь?!

— Да, но ты всегда будешь второй, Нелли.

Она вздрогнула. То ли от того, что мать впервые назвала её именем, которым дочку звал отец, то ли от справедливости едва слышного замечания. До этого мига Фенелла боялась признаться себе, но всегда ощущала, что в жизни Лари есть уже главная женщина — мадам Свобода. Безжалостная, бесстрастная ледяная дева.

— Эта язва, которую взращивали игры твоего отца в демократию, эта чума распространилась по всей нашей земле. Она пожирает её. Мне жаль умирать, понимая, что остаётся после меня. Ты знаешь: после кровавой революции всегда воспламеняется гражданская война, а за ней идёт голод и террор. Миллионы умрут...

— Возможно. Но затем будет мир. Лучший мир, и люди станут свободны! И никто не будет угнетать бедняков только лишь за то, что они родились... Мама? – В тишине трещали, сгорая, свечи. — Мама!

Фенелла закричала, внезапно осознав, что осталась одна.

* * *

«Красив. Он слишком красив для этого мира», — подумала королева, взирая с высоты трона на закованного в цепи мужчину. Пленника держали четверо стражников. Огненная голова узника была упрямо вскинута, серые глаза пронзали повелительницу презрением.

— ... волей Божьей милостью Королевы Унавии, Верхней Висергии, герцогства Бафории...

«Ты меня предала! Ты продалась» — кричал его яростный взгляд.

Придворные тихо перешёптывались.

— ... Владычицы трёх морей, повелительницы Северной...

«Нет, — безмолвно отвечала она, — не предала. Я принесла тебя в жертву, любимый.»

— ... приговаривается к четвертованию и отсечению головы мечом.

Лари, гордый, не побеждённый, безумно прекрасный в своей непримиримости, поднялся с колен, развернулся и отправился в последний путь.

«Прощай»,— прошептала Фенелла беззвучно.

— Ваше Величество, — перед ней склонился первый министр, — королевский посол Гоца просит позволения...

Королева кивнула. Предстояло заключить династический союз.

Глава 21. Чижик

— Светка, пойдём в кино?

Девочка смерила Диму надменным взглядом ярко окрашенных глаз.

— Вот ещё, — выпятила вишнёвую губку. В эти губки была влюблена половина мальчишек седьмого «А».

— Почему?! — взревел мальчишка, хлестнув веткой жгучую крапиву.

— У меня уже есть парень.

— Витёк? Вот этот-то лопоухий очкарик? Он — твой парень?!

— В мужчинах нас пленяет остроумие и забота, а не бицепсы и ... и...

— Чё?

— А ничё, — Света рассердилась, — это мне Витя сказал. У него как-то очень красиво звучало, — смущённо призналась она. — И вообще, он потрясающий! Я знаю, мы созданы друг для друга. Он меня понимает лучше, чем я сама. Витя даже знает, что я не люблю розы, а люблю пионы, знает сорт, который мне нравится. А когда мы идём в кино, то я после фильмов всегда рыдаю. Мы на одной волне. А ты... Ты просто тупой качок, вот! — закончила она гордо, вздёрнула голову и вошла, наконец, в двери школы.

Озадаченный Дима так и остался на ступеньках.

* * *

Витя легко прыгал по школьной лестнице: он был счастлив. Клёны роняли багряные листья и вообще...

— Ну, привет, — раздался позади голос с нехорошим выражением.

Под ложечкой заныло, Витя нехотя обернулся. Так и есть: первый драчун и задира класса приближался к нему, сжимая и разжимая кулачищи.

— Бить будешь? — угрюмо поинтересовался Витя и с отчаянием воскликнул: — Но за что?! Что я сделал не так? Геометрию ты просил? Просил! Я дал списать? Дал! Тогда за что опять?!

— Светка, — признался Дима, шумно выдыхая.

— Ой, да забирай её себе, — закатил глаза Витя, — мне она всё равно уже надоела. Мне вообще Тоня теперь больше нравится.

Дима опешил. Недоверчиво оглядел худенького, невысокого паренька с головы до ног.

— Ты же — дрыщ! — охнул искренне: — Вот чё они все в тебе находят? Я же бил тебя с первого... Да нет, с детского сада! Что случилось с тобой в шестом классе?!

Витя воровато оглянулся.

— А никому не скажешь? — облизнулся, стёкла очков сверкнули.

* * *

Они взяли по крепкому лимонаду и расположились в самом дальнем, полутёмном закутке кафе.

— Ну? — потребовал Дима.

Витя вздохнул:

— Поклянись, что никому не расскажешь и что не будешь надо мной смеяться!

— Чтоб я сдох! — произнёс Дима древнюю как мир клятву. Так, наверное, клялись ещё могучие питекантропы.

Витя шумно потянул коктейль через трубочку и наклонился к однокласснику:

— Помнишь, в прошлом году на дне рождения Светы вы с Борькой и Костей заперли меня в туалете?

Дима гоготнул:

— Мы ещё у тебя штаны забрали, — с удовольствием напомнил он.

Витя покраснел.

— Ну да. Я добрался домой только под утро и решил, что с меня хватит. Я очень хотел отомстить всем и... Провёл обряд по вызову демона.

— Ч-что? — Дима заржал, поперхнулся коктейлем и закашлялся. Витя мрачно подождал, пока обидчик придёт в себя. — Ну и чё? Явился? И чё, правда хвост, копыта, вот это всё?

— Я его не видел...

— Ха, это дураку понятно...

— Но он явился! — Витя взволнованно снял и протёр очки. — На зеркале, перед которым я его вызывал, появилась красная надпись: «Привет».

— Гонишь?

— Можешь не верить, — обиделся Витя и усиленно засосал трубочкой.

Дима задумчиво посмотрел на юного «чернокнижника». Несмотря на общее мнение класса, качок не был дураком. Он понял, что Витя искренне верит в то, что говорит. Диме захотелось послать одноклассника подальше, встать и уйти. Кто знает, чего ожидать от сумасшедших? Но... Волшебство-то существовало на самом деле! Иначе чем объяснить повальное увлечение девчонок дрыщом, со всех сторон непримечательным?

— Ну, положим, — осторожно произнёс Дима, прищурившись.

— Вот так и пошло. Он мне — надписи на зеркале, а я ему — вопросы вслух. Он на всё отвечает. Спрашиваешь, например, на какой фильм повести Свету, а он: «Круэлла». А иногда и текст для смс-ки пишет. И всё так... Ну прям чётко, по делу. И всегда действует!

— Ух ты...

— Ага. Помнишь, я не поехал на экскурсию в Петродворец? Ну, все ещё заболели, потом в классе рассказывали, что весь день шёл дождь, а экскурсовод всё не унимался: «Посмотрите налево, посмотрите направо»? Так вот, это именно он меня предупредил!

Они помолчали. Диму разрывало на части. С одной стороны – всё это был, безусловно, бред, а с другой... Пацан не врёт. Эти горящие глаза, трясущиеся бледные губы... Нет, так не сыграть. Рехнулся? Возможно, но... После той экскурсии Дима неделю валялся с температурой под сорок, а потом всеми чертями клял мать, настоявшую на поездке. В кои-то веки уступил ей и... А Витя — заучка, не пропускавшей ни одного урока даже по ИЗО — взял и не поехал в тот раз! Всё, решительно всё безжалостно сходилось. Да и Света, опять же... «Он даже сорт моих любимых пионов знает!» — вспомнилось Диме.

Витя пристально смотрел за выраженным на лице собеседника мыслительным процессом. Поверит? Не поверит? Не поверит — побьёт за «враньё». Но Чижик — так Витя назвал своего личного демона — сегодня написал на зеркале «спаси себя — расскажи обо мне". Заклинатель демона весь день думал, что бы значили эти слова, а оно вон как получилось. Только теперь ему стало понятно сообщение. Чижик никогда не врёт, а значит — всё должно закончиться хорошо.

— Слушай, — Дима всё ещё колебался, — демоны же злые, да? Они же должны вредить людям, да? Тогда почему этот — тебе помогает?

— Ну-у... думаю, всё дело в ритуале его вызова. Это мощные руны и заклинания, — ответил Витя задумчиво, а про себя добавил: «Или просто демоны тоже несчастные, гонимые личности. Как я. И Чижик меня пожалел».

Дима решился:

— Научи меня, а? Я тоже хочу. Научишь — больше не стану тебя бить. Никогда. Чтоб мне сдохнуть.

* * *

Овации смолкли. Жирный Молох вытер слезу шёлковым красным платочком.

— Тронут. Очень тронут, дорогая. Продолжай.

Ламия, изящная, лёгкая, жеманно поклонилась в алом свете софитов.

— Таким образом, господа, мальчик научился мне доверять, — продолжила она: — О, это был долгий и не простой путь, но мы преодолели его вместе. Полагаю, мой опыт очень важен для сотрудничества демона и человека. Я знаю, знаю, Велиар, этот опыт не нов. Но в случае моей работы, он необычен тем, что сделка заключена не со взрослым, а с ребёнком. Вывод, к которому я пришла, однозначен: работа с детёнышами намного плодотворнее, чем со взрослыми особями. Дети более доверчивы, менее своевольны, и запросов у них, прямо скажем, намного меньше, чем у старших.

— Минуточку!

Из рядов поднялся Паймон, демон, разрушающий волю людей. Тощий, костлявый, с восточной бородкой и хищными глазами. Он шипел и брызгал огненной слюной.

— Госпожа докладчица представляет свой позор как победу, но... Унизительно, весьма унизительно выполнять желания куска плоти. Но выполнять желания несмышлёного куска плоти — омерзительно вдвойне!

Ламия улыбнулась, её сапфировые глаза блеснули по-кошачьи.

— Цель оправдывает средства, не так ли, мой милый? — промурлыкала она. Антрацитовая футболка сползла с белоснежного плеча. Где-то подавился слюной инкуб. Навки бесшумно вынесли труп из зала.

— Что Вы хотите этим сказать?

— Вчера мальчик нашёл мне нового друга: этой ночью меня снова призвали в мир людей. А потому сегодня утром мой первый друг получил последнее послание. «Ты достиг могущества духов, — написала я, — чтобы обрести крылья прыгни с балкона. Не бойся, я подхвачу тебя». Взрослый бы не решился прыгнуть с двенадцатого этажа, мой милый. Только ребёнок мог мне поверить...

Зал ахнул. Все вскочили с мест.

— Что она говорит? Что она говорит? — верещал глухой старик Дагон, но его никто не слышал среди восторженного рёва.

Ламия, очаровательная, торжествующая, расправила складки несуществующего платья.

— М-могу я п-попросить... А к-кровь, к-которой Вы писали, ч-чаровница...? — длинные ресницы Велиара трепетали от сладостного возбуждения.

— М-м... Я брала её у самого мальчика. По ночам, — призналась демоница.

— Прелэстно, прелэстно! — восхитился Молох: — Учитесь, господа, как надо работать! А сейчас — прошу всех к столу.

Ламия поправила прическу, кокетливо улыбнулась Велиару и прошептала сама себе:

— Чижик... Как это, в сущности, забавно.

Примечания:

Молох — демон-божество, которому в древнем мире приносили в жертву детей

Ламия — демон-женщина, вампир, охотившаяся, в основном, за детьми

Велиар — демон лжи

Паймон — правит в аду публичными церемониями, ломает у людей волю. Ездит на верблюде.

инкуб — демон-любовник мужского пола

навки — души умерщвлённых или некрещёных детей у славян

Дагон — демон, пекарь ада

Глава 22. На берегу

Ветер гнал снег по излучине Волхова, крутил, посвистывая, засыпал вчерашние проталины, бесновался. Чуял, проказник: недолго ему играть порошей — весна скоро. Ещё немного, и выглянет жизнерадостное солнце, растает снег, набухнут почки. Но это будет потом, а пока — даже псы дворовые прятались в глубине ветхих будок и, слыша шум и стук, не торопились выглядывать наружу, лишь глухо рычали изнутри, полагая, что стучат ветки деревьев.

В храме ещё дышала теплом жарко натопленная печь, и отец Иероним, отпустив после Утрени свечниц по домам, сам вычищал огарки из подсвечников, тушил лампады и всё медлил выходить навстречу мартовскому ненастью. Он ещё переживал утренний разлад с женой, обидчиво крутил в уме её осуждающие слова и придумывал достойный ответ. «Жена да убоится мужа своего», – настойчиво лезла ему в голову известная цитата, но он понимал, что на любую цитату можно в Писании найти противовес. А уж попадья, острая на язык, точно найдёт. «Почему, ну почему я женился именно на этой женщине? – с тоской думал он, — в регентском классе была ведь ещё тихая Наташа», — и ему вдруг вспомнились полузабытые милые ямочки.

В тёмном углу придела иконы «Утоли Моя Печали» он вдруг увидел женщину, скорчившуюся на скамейке. Она раскачивалась из стороны в сторону, дёргая плечами от беззвучных всхлипываний. «Пьяная, что ли?» — невольно подумал батюшка, но долг пастыря обязывал выяснить, что случилось.

— Не опоздаете на автобус-то? По Волхову сейчас ой как опасно переходить.

— Ч-что? – женщина испугано вздрогнула, отняла от лица руки с длинными красными ногтями.

— Говорю: на автобус не опоздаете?

Она судорожно всхлипнула, поднялась и внезапно пошатнулась, но смогла удержаться.

«Точно пьяная»

— Простите, — выдохнула «захожанка», а отец Иероним с осуждением смерил взглядом её короткую юбку, колготки в сеточку, броский макияж. Мужчина уже пятьдесят лет топтал грешную землю, а потому прекрасно понял представительница какой профессии сейчас находится перед ним.

Женщина перехватила этот взгляд, поёжилась, хотела было уйти, а потом вдруг решилась.

— Вы осуждаете меня? — спросила простуженным голосом.

Он осуждал, но осуждать ему не полагалось ни по религиозным убеждениям, ни по сану. Тяжело вздохнув, отец Иероним ответил еврейским вопросом:

— А Вы сами?

Женщина опустила голову:

— Я жду смерти, — произнесла глухо и безжизненно.

— Ну вот и зачем тогда ты это делаешь? — почти сострадательно спросил священник, по привычке переходя на ты. Где-то в глубине души он был даже рад начавшемуся диалогу — домой не хотелось. — Зачем ты портишь себе жизнь, чадо?

Батюшка поморщился от фальши последнего слова, но женщина ничего не заметила. Она стояла, ссутулившись и опустив голову под взором Пречистой Девы.

— Я… Святой отец, я заслужила то, что сейчас…

И снова задохнулась. Он разозлился:

— Заслужила, что твоё тело – храм Божий – лапают, оскверняют чужие мужики, объятые похотью?! А Создатель этого тела чем такое заслужил?

— Тем, что меня не уберёг, — неожиданно зло прошипела она, — тем, что не спас их, тем, что создал меня – такую. Подлую, трусливую, гадкую…

* * *

Волхов, седой старец, коварен и брюзглив. Он не любит легкомысленных, рисковых людей, а уж пьяные, кому море по колено — совсем отвратительны старику. Мощным течением сбивает таких в водовороты и омуты, ледяной волной накрывает буйные головы. «Успокойтесь, — шепчет, — остыньте». Даже суровыми зимами древний чародей бережёт проталины, точит метровый лёд буйными потоками. А уж в марте и совсем не стоит ходить по неверному льду. Да вот только как утерпеть, когда до ближайшего моста — пять километров, водка закончилась так внезапно, а магазин – в селе на другом берегу? Вот и идут, непутёвые, спотыкаются о ледяные наросты, да на русский авось надеются.

Алина привстала на цыпочки, вглядываясь в ночную тьму. От хлюпающего снега ноги вымокли насквозь, но девочка не уходила с берега. Там, среди белеющих льдов, кто-то стонал жалобно, будто зверёныш.

— Двое их, — Михалыч, вытащил дымящуюся папироску, сплюнул. — Видать у тех, что в Чернавино свадьбу гуляют, горячительное закончилось.

Алина сглотнула. Надо было возвращаться домой – мама заругает, но — как уйти? Да что ж спасатели не едут-то?

— В ЧС-то что сказали? Едут? – Михалыч в который раз оглянулся на сына – рослого, кудрявого Тёму.

— Бать, да говорил же. Выехали.

— М-да. Когда ещё доедут-то, а?

Протяжный стон снова разбил тишину. Алина зябко поёжилась, передёрнула плечами. И что им без водки не гулялось? Что за идиотизм – идти в ночь по мартовскому льду?! Даже если вчера проходил этим же маршрутом, сегодня утром внезапно выглянуло по-летнему жаркое солнце, снег потерял упругость, осел, а уж Волхов-то… Под наметённым за зиму снегом и днём не увидать полынью, а ночью…

Дунул ветер, и собравшиеся на берегу расслышали слабое:

— Пожалуйста-а! Спаси-ите.

Мужик, тот, что в ушанке, выругался матом:

— Бабы. Как пить дать – бабы. Ну-ка, Михалыч, тащи верёвку. Попробую подобраться.

Михалыч кивнул сыну, тот побежал, тяжело пыхтя. Алина приободрилась. Мужики непременно спасут бедолаг. Местные же. Рыбаки. Точно спасут! Быстрей бы, а то кабы родители её отсутствия не заметили.

— Ишь ты, держатся… Дуры. Итить твою налево, — тяжело вздохнул Михалыч, — вот, девка, — глянул на Алину светло-серыми, почти прозрачными глазами, — нельзя бабам пить, никак нельзя. Мужик тот жистью заточен на енто дело, ему нельзя без самогону-то. А бабе – нехорошо, баба – существо тонкое.

За десять минут, что девочка провела на берегу, она уже знала их имена, жизненные принципы и родственные связи. Понимала, что Михалыч нетрезв, и, скорее всего, это было обычным его состоянием, что Тоха, мужик в ушанке, счастливо женат – его жена звонила раза три за это время, всё спрашивала, когда он вернется. Алине казалось, что ничего ужасного не может случиться, что эти взрослые с широкими руками, красными лицами, обязательно что-то должны придумать, такими они казались надёжными, будто корнями проросшими в землю.

Вернулся Тёма, и Тоха, обвязавшись принесённой верёвкой, осторожно двинулся по льду. Михалыч с сыном держали другой конец. Алину затопила волна ужаса и восхищения.

— Да ты, девка, совсем продрогла, — заметил Михалыч. — На Дачи что ли приехала?

Он скинул с себя ватник и протянул ей. Ватник пах табаком, потом и немного перегаром. Алина замотала головой и закуталась поплотнее в пуховый платок.

— Спаси-ите, пожа-алуйста! – снова донеслось до них, совсем уже слабое.

— Эй, держитесь! – зычно крикнул Тёма. – Помощь идёт!

— Пожа-алуйста! – тоненько плакали вдали.

Вдруг Тоха замер, затем медленно сделал ещё пару шагов и снова замер. Постоял, будто прислушиваясь, а затем развернулся и вернулся на берег.

— Трещит, — досадливо выдохнул, — Михалыч, дай закурить. Да где же этих-то носит?!

Покосился на Алину, крякнул и не стал материться.

— А может мне пойти? Я лёгкая, — прошептала девочка.

— Не дури, — зло резанул Михалыч, — Волхову наплевать кто потонет: взрослый или ребёнок, чи оба. А твоей мамке – не плевать.

— Лодку бы, — печально прошептал Тоха. Закурил, вслушиваясь в темноту, пряча тёплый огонёк широкой ладонью. – Если лодку на лёд поставить, потихоньку можно б было...

Они замолчали, вслушиваясь. С середины доносились тихие стоны, полные ужаса.

— Одна кричит. Видать засосало вторую-то, — прошептал Михалыч. Тоха сплюнул и отвернулся.

У отца была лодка. Он купил её как раз этой осенью, чтобы кататься по Волхову в своё удовольствие. Алина вдруг вспомнила об этом с необыкновенной ясностью. Вспомнила, как мама плескала узкой рукой в тёмной воде и смеялась: «Ты бы ещё зимой купил!», как снимали, тяжёлую, скользкую с багажника и как долго спорили в магазине ту или другую взять. Алина было обрадовалась, но тотчас сникла.

Лодка есть… Вот только как девочка объяснит родителям, что делала в такое время на улице? Да ещё в компании взрослых мужиков? Алина поёжилась, представив, что ей скажет отец. А мать… Мать точно выпорет без жалости.

— Помоги-и-ите!

— Точно, Светка — баба Иванова, — прислушавшись, пробормотал Михалыч, — Видать их как самых лёгких отправили. А может остальные уже в отрубе, а этим двум не хватило.

«И зачем люди пьют? – зло подумала Алина. – Эх, Светка… Сама виновата… Да ведь погибнет же…» Ей вдруг представилось, как незнакомая женщина барахтает ногам в ледяном, сильном течении, как держится онемевшими руками за льдину. А внизу – чёрная бездна.

— Может у Антипова взять? – очнулся Тоха.

— Да он в больницу уехал вчерась. Чё-то с поджелудочной, что ль…

Михалыч снова протянул пачку Тохе, и мужики затянулись. Тёма молча стоял рядом, сутулясь.

— Затихла, — заметил Тоха, прислушавшись, — видать всё… — «Я просто не успела», — с тайным облегчением выдохнула Алина, радуясь, что уже не надо решать дилемму. — А, нет… Кричит… Упорная. Эх… Неделькой бы пораньше, когда лёд ещё крепкий стоял.

— Да чё неделькой. Вчера бы ещё.

«Сказать или нет? Ну отругают, ну выдерут. А там – человек! — Сердце стучало, как бешенное. – Скажу, а они лодку поцарапают, а тогда что папа? Она же новая… И… Сама эта пьяница виновата…»

Когда, наконец, берег озарило желтым светом фар служебных автомобилей, всё было кончено. МЧС-ники с участковым покурили с местными, посмотрели на пустынный лёд, составили протокол и уехали восвояси.

* * *

Бартоломей Ионофорович жмурил глаза на солнце, топорщил усы лениво.

— Ишь ты! – отец Иероним уважительно почесал кота за ухом. – Шельмец. Вестимо: «всякое дыхание да хвалит Господа». Ну так что, на великомученицу-то литургию отслужим, али как?

Регент, маленькая, сухая, с колючими черными глазками сердито поджала губы:

— А с кем, позвольте полюбопыствовать? Никитишна ногу сломала, Петровна рожать собралась не вовремя. Говорила ей: подожди, мать, с декретом-то.

— Рожать нельзя не вовремя, — отец Иероним поднял палец назидательно: — Рожать дело богоугодное. Матушка подпоёт на клиросе, много ль там вас надо?

— Избави Бог, — регент всплеснула ручками: — когда Бог одарял матушку достоинствами, он про слух музыкальный не подумал.

Батюшка фыркнул, сдерживая смех.

— Ну так что, может вдвоём, а? По старинке?

Регент глянула с упрёком:

— Только без молебна, а то знаю я вас: вам лишь бы затянуть своё козлогласие. А у меня клубника дома пропадает – собирать некому!

— Хорошо-хорошо, — вздохнул отец Иероним, — без молебна. Ступай. Да…Клубникой-то угостишь, а? Матушка любит её очень.

Регент дёрнула плечом, пошла прочь, подпрыгивая по сорочьи. «А про крещение я тебе потом скажу, — подумал батюшка и улыбнулся. – А молебна, да, молебна не будет». И запел в полголоса дурашливо:

— Креща-ается раба Божья Ири-ина, чадо рабы Божьей Али-ины, во имя Отца…

Кот вздыбил шерсть, прыгнул с забора и побежал, не в силах слушать пронзительный голос священника. От жаркого солнца вода парила над Волховом. Жизнь улыбалась.

Примечания:

* Утреня — богослужение, совершается после Вечерни, перед Третьим и Шестым Часом. Как правило в храмах проводится вечером.

* "Да убоится жена своего мужа" — полная цитата: "Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа»(Послание апостола Павла 5:33), где слово "убоится" переводится как "уважает", "почитает", "слушается"

* «Утоли Моя Печали» — название иконы Божьей Матери

* "«захожанка»" — устойчивое выражение, с православного сленга: человек, который изредка заходит в храм поставиь свечку, в богослужениях не участвует, в жизни церкви тоже.

* Чернавино — глухая деревня на берегу Волхова.

* «всякое дыхание да хвалит Господа» — Псалом 150, стих 6

* литургия — иначе обедня, богослужение, на котором совершается евхаристия — причастие.

* регент — руководитель клироса (хора)

* молебен — небольшая служба, в которой верующие молятся о здравии близких и вообще православных христиан/

* козлогласие — устойчивое выражение о пении некрасивым голосом

* Креща-ается раба Божья Ири-ина, чадо рабы Божьей Али-ины, во имя Отца… — батюшка дурачится, при крещении нет слов чьим чадом является крещаемый.

Глава 23. О важности стиральной машинки

Он покрыл своими губами её губки, и его рука поползла вверх по её бархатной коже, рождая сладостную дрожь.

— О Боже, Эм, я больше так не могу! – вскрикнула она, резко отстранившись и сжав руками голову.

— Что случилось, любимая? – Бархатный голос завораживал.

— Меня сейчас вытошнит! – Тося чуть не плакала. – Покрыл губами… Мерзость-то какая! Покрывает козу козёл. Или покрывало – кровать. А рожать? Рожать сладостную дрожь это — как?

Опешив, он отстранился. Его мощная грудь, твёрдая, как скала, тяжело вздымалась. Эм нахмурился. Чёрные брови, словно две тучи, сошлись на переносице. Тося почувствовала, как мелко задрожали её колени, подкашиваясь.

— Чёрт, чёрт… Прекрати это к лешему! – рявкнула она.

Эм растерялся, но, увы, ненадолго.

— Ты – моя! Только моя! – провозгласил он, заключил девушку в стальные объятия и прижал к каменным мускулам на груди.

Она взвыла. Последние остатки страсти оставили её.

— Отпусти сейчас же! – захрипела, силясь вдохнуть. – Я сейчас задохнусь. Или описаюсь. Или ещё х-хуже…

Он её не слышал, что было не удивительно. Этот идеальный человек мог воспринимать лишь идеальный язык. Тося задыхалась под его жаркими поцелуями. Рёбра отчаянно болели, вжатые в каменные мускулы. Позвоночник грозил треснуть в железных руках. Девушка представила, что будет дальше, и содрогнулась до самых пяточек. Остатки разума искали решение в последнем усилии жизненных сил. Нефритовый жезл, размером с конский, она пробовать не хотела. Это был бы конец.

— Э-эм… — прохрипела девушка синими губами, — л-люби-бимый... П-прошу, дай сказать.

Он замер, и она, наконец, смогла вдохнуть немного воздуха.

— Послушай, — зашептала, торопясь, импровизируя на ходу: — я обещала матушке, что лишусь девственности только с её фамильным перстнем на пальце. Это важно! Это очень важно для пробуждения магических сил. Дай мне пол часика… Э-э… Дай мне немного времени, любимый, и я буду твоей. Навечно.

Он разжал руки. Поиграл мускулами на груди. Подумал. Кивнул. Рёбра ныли. Скорее всего, одно, или парочка – сломаны. Плевать. Главное – поверил! Она коснулась его небритой щеки, поросшей идеальной трёхдневной щетиной, и бросилась наверх по лестнице. Залетев в свои покои, подобно сиреневому вихрю, Тося сразу закрыла все засовы и прислонилась к двери, тяжело дыша. Её высокая грудь бурно… Чёрт! Девушка тряхнула головой, сжимая уши. Хватит! Пожалуйста!

Тося огляделась. Идеальный порядок. Шторы выглядели так, будто их полчаса назад вытащили из стиральной машины, выгладили и повесили развеваться на лёгком, вечернем ветерке. Восковые свечи мягко освещали будуар, а огонь в камине приятно трещал дровами. Ни копоти, ни дыма, ни пыли. В комнате пахло жасмином, сиренью и чем-то ещё, столь же упоительным. И – ни мухи, ни комара. Несмотря на то, что за окном тёплый весенний вечер – ни одного насекомого!

Девушка опустилась на кровать, с наслаждением вдыхая аромат цветов. Матиола двурогая! Как она могла забыть? Третий аромат – безусловно матиола. Так… Стоп. Что-что? Что ты только что подумала? Мухи, комары, сирень, жасмин, дым, копоть, дрова, огонь, свечи, ветерок, стиральная машина, шторы… Стоп! Стиральная машина!

Тося замерла, чувствуя себя рыбаклм, у которого затанцевал поплавок на неподвижных водах дремлющего озера. Ей вспомнилась прямоугольная гладкая тумба с круглым окошком, в котором мокрые вещи играли в догонялки. Образ был смутен, но… Но так реален!

— Любимая, тебе помочь? – донеслось из-за двери.

— Нет-нет, дорогой. Подожди! Это сюрприз! – крикнула она, стараясь, чтобы голос не сорвался в писк. Героиня всегда, даже бурно рыдая, говорит чарующим голосом, поэтому некрасивый писк герой просто не услышит.

Мысль ускользнула, но Тося уже поняла: надо бежать. Ещё немного и Эм, решив, что невеста в беде, выломает дверь, и тогда… От ужаса волосы зашевелились на затылке. Девушка распахнула окно. Прыгать было высоко, но если скрутить веревку из простыни… «Эй, ты что-то забыла!» — крикнуло ей подсознание, но Тосе было некогда. Она рвала ткань, которая неожиданно поддавалась слишком легко. Уж не сопрели ли нитки? Наконец, привязав один конец получившейся верёвки к ножке кровати, а другой – выкинув в окно, Тося перелезла через подоконник. Прыгнула. Ногу пронзила боль, ладони обожгло. Беззвучно выругавшись, девушка встала и только тогда вспомнила: тайный ход! Из её комнаты, как, впрочем, и из всех комнат её особняка, шли тайные ходы. Как это было возможно технически — она не понимала. «Ах ты тварь! – зло прошипела она внутреннему голосу: – Не мог вместо патетики подсказать по существу?!» Тося поднялась, морщась от боли, и поспешно заковыляла прочь.

Достигнув беседки, увитой плющом, она услышала голоса служанок. Затаилась, прислушалась.

— Он её так любит! – ахала одна.

— Я помню госпожу ещё ребёнком. Она заслужила эту великую любовь!

— Да-да, Дженни, видит Бог, они идеально подходят друг другу! Я готова жизнь отдать ради их счастья!

— Лишь бы граф Нурлок не помешал. Ах, Дженни, я так боюсь за госпожу!

— Не бойся! Герцог Эм непременно сумеет защитить свою возлюбленную.

Две Дженни? Других имён не было что ли? И почему они трещат постоянно о ней и Эме? У них что нет своих мужей, любовников, детей? Им больше поговорить не о чем?

— А помнишь, как матушка госпожи, умирая…

Серьёзно? Женщинам с корзинами мокрого белья в руках больше нечего обсудить, кроме как события двадцатилетней давности, которые их ну никак не затрагивали? Тося поморщилась и, не слушая, поковыляла дальше. Тут где-то конюшня, а Тосе нужна лошадь. Идти пешком слишком долго и больно.

У костра двое стражников и конюх грели руки.

— Теперь я спокоен за госпожу, — басил толстый стражник, – уж милорд-то не даст её в обиду!

— Уверен, матушка госпожи на небесах радуется, глядя на дочь, — пищал тощий.

И кто такого нанял в охрану? На него же смотреть страшно: дохнёшь и упадёт, дистрофик.

— Я помню, как миледи, умирая… – начал было конюх, но Тося уже проскользнула за дверь.

И у этих нет иной темы? Три мужика, ночь, костёр. Им что вообще не о чем больше говорить?! Рыбалка, девки, пивко – вот прям совсем неинтересны? Серьёзно?! Она с трудом вскарабкалась на коня. Времени седлать не было: наверняка Эм уже выломал дверь и скоро будет здесь. Ударила пятками. Конь на несколько секунд поднялся в свечку, а затем бесшумно поскакал по дощатому полу. Доски прогибались под пятисоткилограммовой тушей, но героически молчали.

— Госпожа, госпожа! – переполошились стражники, когда лошадь пронеслась мимо них со скоростью реактивного самолёта.

Да что ж это такое? Что происходит? Почему так удобно сидеть на лошади без седла? Взмокшая шерсть не скользит, мускулы не играют под шкурой, дробный бег не ударяет каждым скачком по ягодицам, а встречные ветви лесных деревьев хлещут девушку по лицу, не оставляя на нём даже ссадины. Тосе стало жутко. Всё вокруг ей казалось ненастоящим, будто было вылеплено из пластилина. Вроде бы – живое, а на самом деле – манекены. Вот сейчас она сидит на скачущей лошади, но никакого ощущения соприкосновения с животным, будто бы это не лошадь, а комфортное седло автомобиля.

Она выехала из леса прямо на каменный выступ скалы, напротив которого зловеще темнел угрюмый замок. Нет, ну скажите: как? Как можно было так точно выбраться из ночного леса в нужное место? Девушка вздрогнула. Липкий страх всё глубже заползал в её душу. И вовсе не потому, что она добровольно отправилась в логово главного негодяя.

Спрыгнув во дворе замка с коня, Тося почти не обратила внимания на отсутствие ломоты в ногах, на внезапно исчезнувшую боль в лодыжке и на растерянных слуг, замерших с видом сломанных роботов.

— Госпожа, м-монсеньор занят, — испуганно пискнул один из них, запутавшись в титулах. Девушка пробежала мимо него вверх по лестнице, машинально отметив отсутствие отдышки в груди, тесно стиснутой корсетом.

Граф Нурлок стоял точно посредине кабинета, больше похожего на зал. В камине зловеще горел ярко-красный огонь, отбрасывая на стены жуткие тени. В окно заглядывала луна, заливая комнату мертвенным светом, который, однако, ничуть не рассеивал черноту теней.

— Ха-ха-ха, — захохотал злодей и зашипел: — ты от меня не убежишь!

— Конечно, не убегу, — фыркнула Тося, — я ведь только пришла. Сама.

Граф растерянно заморгал. Он был неестественно красив – ни прыщика, ни веснушки. Волосы идеально растрёпаны. На камзоле ни пылинки, ни складочки — хоть сейчас на бал. Прежде, чем Нурлок успел сообразить, как реагировать на неожиданное поведение жертвы, Тося перешла в контрнаступление:

— Граф! Я должна признаться вам. Я вас люблю! Очень. Именно вас. Я ваша – навеки! А с герцогом Эмом у меня было несерьёзно.

Граф застыл. Он не был растерян, или озадачен. Его лицо не исказилось. Он просто замер, как выключенная механическая кукла. А затем черты его лица начали меняться. Угрюмый, нависший над костистым носом лоб разгладился, просветлел. Злоба исчезла из глаз, обернувшись насмешливой иронией. Под чёрным камзолом, по которому поползла серебряная вышивка, забугрились мускулы. Тося с ужасом наблюдала трансформацию злодея в героя любовника.

Нурлок, ожив, ухмыльнулся и шагнул к ней:

— Я так долго ждал тебя. Так долго, – прошептал он, нежно поправляя прядь её волос.

Чёрт! Сейчас снова будут стальные объятья, каменные мускулы и всё прочее. Безнадёжность охватила девушку. Но, преодолевая навалившуюся усталость, Тося решила попробовать ещё раз:

— Убери руки прочь, Нурлок! – гневно вскричала она: – Я лучше умру, чем стану твоей. Мой любимый Эм освободит меня!

Наблюдая его обратную трансформацию, Тося всё пыталась понять почему так важна была стиральная машинка. Она совсем не удивилась, когда, звеня прыснувшими стёклами огромного окна, в зал ворвался Эм. В конце концов, на фоне всего остального, так ли уж странно, что герцог отправился именно в этот замок, а не в какой-либо ещё? Стиральная машинка – вот, вот что сейчас было важнее всего. Девушка наблюдала за ожесточенным боем противников, наносящих друг другу удары, каждый из которых мог бы убить слона, но ни Эму, ни Нурлоку не наносил ощутимого ущерба.

Что не так? Вопрос неправильный. Всё было – не так. А так – это как? Тося закрыла глаза и вновь представила себе тумбу с окошком… Что там за бельё? Носки? Грязные носки с отвратительным запахом? Чьи? Одинаково чёрные, полосатые. Один из множества — непарный, так как второй, дырявый, она выбросила в ведро и велела мужу вынести сразу на помойку.

Тося замерла. Она очень боялась сбиться, разматывая клубок странных воспоминаний. Попробовала вспомнить того, кого память называла мужем, но отчего-то перед мысленным взором беспорядочно мелькали свекла, капуста, сметана, и тут же носки, трусы, пульт от телевизора.

— Негодяй, ты за всё ответишь!

Тося не поняла, кто это зарычал Эм или Нурлок. Неважно. Небольшая дощечка с кнопочками. Одна из кнопочек красная. Девушка отчаянно пыталась вспомнить для чего мужу нужна была дощечка со странным названием «пульт». Похоже на пульс, но – нет. И вдруг, её озарило.

* * *

— Тося, твою мелодраму ты можешь посмотреть в записи, а чемпионат по футболу…

— … ты тоже можешь посмотреть в записи! – не отставала она.

— Футбол? Прямой эфир смотреть в записи?! Ты издеваешься? – он начал злиться. – Тось, слушай, давай хоть сегодня не будем ссориться? Я только с работы пришёл, а ты целый день дома!

— Ну и что?! Я, между прочим, не просто так дома отдыхаю, я – книгу пишу! То есть – работаю. Я только присела отдохнуть.

— Ты стоя пишешь? – не удержался он от ехидства.

— Я выразилась фигурально.

— Тося! – заорал муж, не эстетично брызгая слюной. – Я прихожу с работы голодный, уставший в дрова. Ты целый день дома. Борща нет, бельё грязное. Тася, я – мужик, но я – терплю. Нечего пожрать? Хорошо. Я сварю макароны. Или пельмени. Грязное белье? Не проблема. Закину в стирку сам. Пиши, родная, свои тупые романы. Но! Футбол, Тася, футбол! Хотя бы в этом ты можешь…

— Тупые?! – закричала она. – Мои тупые романы? Да ты… Да ты… Посмотри на себя! Брюхо отрастил, волосы из ноздрей торчат. Да любой из моих героев в тысячу раз лучше тебя! Да если бы я могла только оказаться там, в своём романе, а не с тобой – тут!

Она хлопнула дверью и влетела в ванную. Забросила ворох одежды в стиралку, нажала кнопку пуска, опустилась на пол и – зарыдала. Как жаль, что мир не идеален…

Стиральная машина зарычала, набирая обороты.

Глава 24. Космос

От нас шарахались. Сударыни осуждающе поджимали губы. Судари демонстративно отворачивались, но было видно, что если бы не дамы, то кавалеры рискнули бы присоединиться к нам: так заразительно смеялась Ника. Мы вчетвером играли в «Контакт», и она постоянно цепляла и поддевала краснеющую Вареньку. Единственным, кто внушал попутчикам уважение, был Тим. Он так и представился проводнику и пассажирам нашего вагона. И теперь они периодически обращались к нему с различными нуждами. Например: «Тимур, нельзя ли потише?», «Тимур, выключите, пожалуйста, музыку». Он морщился, но не поправлял. Отвечал сдержано: «Извините за беспокойство». Музыка и смех стихали на некоторое время, но затем безудержная радость вновь прорывала плотину сдержанности.

Совсем не так я представлял себе эту поездку. Мне казалось, она пройдёт в поддавленном молчании. Крым должен был стать нашим спасением, последней надеждой, а стал... Ну да что уж теперь. Когда, наконец, мы подъехали к нужной станции и вышли из вагона, солнце уже встало над горами.

— Далеко идти, — прошептала Ника, резко переменившись. Её выразительные черешневые глаза погрустнели.

— Как кажется вам, может взять такси? — побледневший Тим был всё так же спокоен и решителен.

Всего в часе езды мы нашли подходящее место и, расплатившись с шофёром хрустящими банкнотами, остались, наконец, в безлюдном месте. Ещё около получаса понадобилось, чтобы подняться на скалу, возвышающуюся над уровнем моря. Внизу плескались светлые волны, сверкая отблесками полуденного солнца. Ника отбросила с лица кудрявую прядь стриженных волос, обернулась к нам, порывисто обняла меня и прижалась щекой к моему плечу. Варенька прошла вперёд, всматриваясь в даль, любуясь росчерками полёта серебристых чаек. Первым нарушил тяжёлую тишину Тимофей.

— Если ваша машина зависла над пропастью, — сказал своим низким, будто шершавым голосом, — то у вас два выхода: выпрыгнуть из неё, или продолжить движение. Нам нечего терять. Мы продолжаем движение в безнадёжность.

«Способна ли смерть развязать узлы, которые запутала жизнь?» — внезапно подумалось мне. Море манило безбрежностью. Но мне вдруг стало жаль нашего сопротивления, вишневого сада в Сиверской, пьянящего вкуса победы под Екатеринодаром. А ещё вспомнились мамины руки, порхающие, будто мотыльки, над черно-белыми клавишами и нежные звуки вальса ми-минор. Неужели всё это растворится в солёной влаге навсегда? Я хотел сказать то, что неожиданно подумалось, но Варенька вдруг решительно обернулась, глянула на нас почти прозрачным взглядом, коротко выдохнула: «Прощайте!» и упала вниз. И опоздавшие слова обратились в камень.

Ехать сюда, в Крым — место нашего последнего поражения — было идеей Тима. После того, как мы внезапно очутились спустя сто лет после главной битвы своей жизни, мы долго пытались приспособится к разительно изменившемуся миру, принять его, понять волю Пославшего нас сюда. Не удалось. Тим первый отверг это никому не нужное спасение. Уставшая Варенька быстро согласилась с ним. Казалось, мы должны были радоваться загадочному спасению, но нет — мы были сломлены.

— Вверх. Смотрите вверх, — крикнул Тимофей. Коротко пожал мне руку, поклонился застывшей Нике и, прежде чем я успел что-либо сказать, прыгнул с кручи в вечность. И только тогда я понял, как мы были неправы. Я не знаю, почему этот дар – перемещение через время — Космос поднёс именно нам, но в тот миг осознал, что отвергать жизнь — безумие.

— Космос от нас совсем не так далеко, как кажется – всего в часе езды, если ваша машина способна ехать вверх, — тихо произнесла Ника, — и только ты сам выбираешь свой космос.

Я глянул в её глаза и увидел в них жизнь. Как жаль...

P.S.: А вы заметили, что, если прочесть только первые слова абзацев, то они образует фразу "Космос от нас совсем не так далеко, как кажется – всего в часе езды, если ваша машина способна ехать вверх", которую говорит Ника в конце рассказа? Лишь два последних абзаца не вписываются в эту игру.

Глава 25. Сказочка об исторической справедливости

Жили-были две сестрички: Машенька и Лизонька. Обе сиротинки. Маменька Машеньки умерла своей смертью, но в разлуке с любимым мужем, который, как в сказке «Морозко», отвёл её в дремучий лес и отдал волкам. Чуда не случилось, и Катеньку — первую супругу — сожрали. Видимо, добрый папенька не стал рисковать нервами второй жёнушки, а потому распорядился Анечке отрубить голову сразу, без лишних мучений. А затем помер и сам папенька, и сестрички остались круглыми сиротками.

Так как папенька был не просто так себе мужик, а — король (а как иначе? сказка же), то, после смерти братца, старшенькая — Машенька — стала королевой.

Что должна сделать королева, чтобы не прожить жизнь бесцельно? Правильно: выйти замуж за короля, родить наследника, объявить соседу войну и казнить подданных. Машенька почти справилась: вышла замуж за короля Филю, объявила войну королю Генри и сожгла около трёхсот вредных протестантов. Вот только наследника родить не смогла: умерла, бедняжка.

Тогда Лизонька подняла упавшую корону, отряхнула юбочку и решила всё исправить. Огляделась: а королей свободных нет, выходить не за кого. «Ну и ладно, — подумала Лизонька, — я и сама себе король неплохой. Ну их, этих королей, странные они». Без короля рожать наследника было проблематично, и тогда она просто ткнула пальчиком на одного из дальних родственников и назначила его своим преемником. Тут все короли и королевы ахнули разом: «А чё? Так можно было?!»

С подданными у Лизоньки получилось лучше, чем у Машеньки: казнить удалось аж восемьдесят шесть тысяч! Это тебе не каких-то триста. На этот раз досталось уже не протестантам, а гадким католикам, для равновесия. Опять же, Лизонька подошла к делу творчески, с фантазией, с огоньком. Подданных девонька вешала, кастрировала, четвертовала и потрошила внутренности у ещё живых. Причем делала так, что всё разнообразие процедур мог испытать на себе каждый из казнённых. Видимо, где-то в раю Машенька завистливо икала: ну надо же! Вот это королевский размах!

Войну, ради разнообразия, Лизонька объявила бывшему мужу сестрёнки. Но вот тут у неё, честно сказать, не очень получилось. Поначалу ей помогла Фортуна: море взяло и само потопило все корабли деверя. Но затем Филя нанёс невестке ответный удар, и — увы. Однако Лизонька не унывала. В конце концов, если громко-громко всем рассказывать про первую победу и молчать о последующем поражении, то кто вспомнит о втором, да?

Итог: вы ведь уже догадались о каких девочках я вам только что рассказала? Да-да, это Мария Кровавая, от злодеяний которой до сих пор вздрагивают верноподданные англичане, и Елизавета I Девственница, Великая Государыня, о которой британцы вспоминают с трепетом и любовью, и чьё правление считается Золотым веком туманного Альбиона.

Вот такая вот она, бессмысленная и беспощадная историческая справедливость потомков.

Глава 26. За морковкой (сюр немножко)

Солнышко выглянуло из-за горизонта, оглядело сонный лес, почесало бок о ёлку. Завидя издали огни догорающего костра, зевнуло и, наконец, двинулось в привычный путь.

На поляне у кострища спали двое: Зайка и его Кот. Зайка кутался в спальник, то поджимая лапы, то натягивая спальник на самые уши, а Кот, свернувшись бубликом, храпел неподвижно.

— Непременно, непременно надо пандами снабдить, — горячо шептал Зайка, будто убеждал кого-то несогласного, а затем отчаянно вскрикнул: — Да здравствует Великая Панда! – и проснулся.

Где-то в густых ветвях укоризненно кукукнуло. День начинался.

— Кот, а, Кот! – позвал Зайка, зевая: — Проснись! Ты купил в Питере для зубов, зубок и клыков морковку?

Кот приоткрыл зелёный глаз. Глаз смотрел недовольно – открываться ему не хотелось. Подумав, Кот снова закрыл глаз и сделал вид, что не просыпался. Зайка вздохнул. Он знал по опыту, что друга, почти до утра наслаждавшегося графоманией, теперь будет не разбудить до самого вечера. Пришлось наскоро пообедать остатками вчерашнего ужина, отмимишить ботинки и отправляться в Город: без сочной морковки любой отпуск – напрасно потраченное время.

Сразу за горбатым мостиком над Узкой речкой пыльный, душный Город встретил Зайку яростной рекламой. «Скролл-ставни недорого!» — гласил яркий баннер над потрескавшимся кирпичным зданием. То, что недорого, безусловно, радовало, но Зайке в лесу скролл-ставни нужны не были, и он торопливо прошмыгнул мимо агрессивно ухмыляющейся нарисованной самочки.

«Только у нас! Накладные хвосты почти бесплатно, — взывал промоутер, размахивая яркими бумажками, — при покупке от трех хвостов в подарок удлинитель или укоротитель ушей! Акция действует лишь сегодня!» Перед зазывалой столпились пушистые зайчихи, изящно помахивали ушами, ахали. Зайка скривился. Он был за естественность. К чему эти пышные, вызывающие хвосты? Ему нравились природные: маленькие, аккуратные.

Он почти добрался до магазина зелени, когда его неожиданно перехватил Манул в чёрных очках.

— Эй, парень, — заговорщицки шепнул, удерживая за лапу: — Пс-пс, глянь, что покажу.

Зайка послушно остановился.

— Знаю, ты – дрыщ, девчонки тебя не видят, жизнь-боль и не имеет смысла, но не отчаивайся, — неожиданно провозгласил Манул и подмигнул: — Хочешь, все зайки мира станут твоими? Да не дрейфь, проверено. Самца делает обувь, но мало кто способен сделать обувь, делающую самца. Глянь сюда: не правда ли, брутально? Обул и – всё. Альфа.

В чёрной с позолотой коробке лежали лакированные ботинки с загнутыми носами. Зайка поёжился. Хищность какая буржуазная!

— Натуральная кожа! Чистая эстетика! Одел, вышел из дома и — полнейшее размножение до изнеможения!

— Спасибо, мне не нужно, — пискнул Зайка, пытаясь выскользнуть из цепких когтей.

— Не нравятся?! – Манул зашипел, хвост его вздыбился и дёргано забился по ногам.

— Н-нравятся, — испугался Зайка, прижав уши, — прост-то они пахнут к-кровью, а я… У меня аллергия на кровь!

— Кровь? – непобедимый Манул сморщился, усы его выставились вперёд щетиной, будто копья.

Продавец демонстративно понюхал буржуазный ботинок.

— Не пахнет, — срезюмировал, загадочно мерцая глазами.

Зайка сжался. Носик его задрожал. Казалось, неприятности неизбежны, но в этот момент дверь ближайшего дома приоткрылась, из-за неё высунулась лохматая лапа и втащила Зайку внутрь. Манул взвыл и ударил по захлопнувшейся двери всеми передними когтями.

— Привет, — прошептал неведомый друг, – Не бойся, я просто так тебя спас. Посидим, попьём чаю, и отпущу тебя куда шёл.

В коридоре зажёгся свет, и Зайка смог увидеть неведомую улыбающуюся зверюшку и стеллаж, доверху забитый ботинками с выгнутыми носами. Он невольно вздрогнул. Новый друг проследил за его взглядом и пожал плечами:

— Приходится, – безмятежно улыбнулся спаситель, — скоро мне их солить придется. Кресс-салат, яблоко, морковь?

— Морковь, — выдохнул Зайка нервно.

Когда вечером он, наконец, вернулся к Коту, тот уже заново разжёг костёр и яростно чирикал карандашом в блокноте. Зайка, с помощью нового друга пополнивший бесплатно запасы морковки, был настроен благодушно и решил не ругаться с Котом из-за утреннего инцидента. Он лёг на спальник, раскинув уши, и устремил правый глаз в небо, а вторым подсмотрел название, косо написанное на блокноте Кота. «Как правильно выследить мышь, и что с ней делать, если она оказалась рыбой» — без труда прочитал он перевёрнутые буквы. «Если можно мануалом убить, то мануал, написанный Котом, точно убьёт кого-нибудь», — подумал Зайка лениво.

Меж тем вечереющее небо затянулось тучами, верхушки деревьев напряглись от усиливающегося ветра. Собиралась первая августовская гроза. Солнце, покрасневшее от усталости, в последний раз окинуло мир лучистым взглядом. — Шторминь! – провозгласило торжественно и чуточку пафосно и натянуло на себя мягкие, сизые тучи как пушистое одеяло.

День догорел. Зайка торопливо забрался внутрь спальника, будто в норку, оба его глаза закрылись и, побежденный усталостью, он тотчас уснул. Ему приснилась осень, шуршавшая багряной листвой. Зайка с Котом и почему-то с Квокки – новым другом — уныло тащили тяжёлые рюкзаки обратно в город. Отпуск закончился. Зайка плакал во сне и всё шептал лесу: «пожалуйста, пожалуйста, останься зелёным!», но лес облетал, печальный, сердитый, и лишь Квокки по-прежнему улыбался чему-то.

Глава 27. Путь в Дуат (жесть, я серьёзно)

Красный песок заметал известняковые колонны древнего храма. Южный ветер Пустыни лизал сбитые тысячами сандалий ступени. Маленькая Хатшепсут в черном парике, красном калазирисе – длинной прямой рубахе на бретельках и ускхе – золотом воротнике безмолвно застыла у ног верховного жреца – Вевпавета. Равнодушные статуи Геба и Нут, богов Земли и Неба, встречали троих жалких путников у входа в святилище .

Мужчина, женщина и их ребёнок-мальчик прошли к алтарю, преклонили колени перед жертвенником и посмотрели на жреца с нескрываемым ужасом. Вевпавет, вопреки всем традициям, не носил парика. Его блистающая лысина, отсутствие бровей и ресниц, ледяной взгляд голубых глаз в чёрной обводке пугали посетителей не меньше крокодилоголовых аматов – каменных чудовищ при входе.

— Зачем вы пришли в Запретный храм, человеки? – провозгласил верховный жрец. – Чего просите у богов?

Люди редко забредали сюда – страшились проклятья. Этих, должно быть, привела великая нужда. Или великая алчность.

— Моё имя — Серапис, господин, — начал было мужчина.

Он был одет в два передника – схенти – красный и зеленый. Его руки и ноги украшали золотые браслеты, а голову – полосатый платок-клафт. Тяжелый плащ будто клонил фигуру Сераписа к земле. «Воин», — поняла Хатшепсут, опуская длинные ресницы. Оружия у просителя с собой не было, должно быть, оставил у входа, но плащ явно принадлежал человеку из воинской касты.

— Твоё имя не имеет цены, — чуть поморщился Вевпавет и приказал: – отвечай на вопросы.

Мужчина побледнел и покорился.

— Наш сын… Мы пришли умолять Анубиса, чтобы боги дали нашему сыну лучшую жизнь.

— Доля, подаренная тебе богами, не нравится тебе? – поинтересовался Вевпавет ледяным голосом.

— Мой господин, я благодарю богов за неё. Но… Она опасная, полная тревог и лишений. Пусть Анубис своей милостью дарует моему сыну будущее верховного архитектора!

Жрец искривил узкие губы.

— Какую жертву ты принёс для Анубиса?

Бесстрастная Хатшепсут в глубине души гадала: Верховный Жрец злится? Или, напротив, одобряет стремление пришедших? Может, он посмеивается над ними? Впрочем, мысль о том, что её господин хотя бы в глубине души способен на смех, казалась ей кощунством.

Мужчина обернулся к дрожавшим спутникам, не отрывающим взгляда от каменных плит пола, и его женщина быстро упала на колени, зазвенев золотом.

— Мы принесли Иси, нашу домашнюю кошку, мой господин.

Она вынула из-под полы плаща корзину, плетённую из тростника, и вытащила из нее зашипевшую бурую кошку. Вевпавет простёр руку над алтарём. Дрова полыхнули огнём, закурились благовония. Мальчик, сын воина, громко чихнул. Мать тотчас отвесила ему подзатыльник, и оба упали ниц.

«Какой нескладный», —подумала Хатшепсут с насмешкой. Забавный парнишка ей понравился. Чем — она не понимала. Может, сползшим на левую сторону париком? Или блестящими, круглыми, как скарабеи, чёрными глазами?

— Пусть подойдёт к алтарю.

По приказу жреца мальчик поднялся и – посеревший, на негнущихся ногах – подошёл к жертвеннику. Кошка в его руках билась и яростно шипела.

Хатшепсут не любила смерть. Ей было жаль птиц и кошек. Да и от мычания коров хотелось заорать и закрыть уши руками. Девочка зажмурила глаза и попыталась подумать о том, как солнце садится в пески, и бог Ра на вечерней лодке выплывает в чернеющее небо сражаться с Апофисом — древним Змеем хаоса. Ей удалось. Погрузившись в полубредовые видения, Хатшепсут не слышала ни предсмертного крика животного, ни слов своего господина. Последнему пришлось коснуться рукой её плеча, чтобы служка очнулась.

Девочка вздрогнула. Всё было закончено. Будущий великий архитектор дрожал с головы до ног и зажимал рот руками. Его мать уткнулась в плечо мужа, вздрагивая от сдерживаемых рыданий. Что ж, теперь они выбреют брови в память любимицы, отданной богам, а дело Хатшепсут – забальзамировать маленький, жалкий трупик.

Вдруг огонь на алтаре полыхнул синим цветом и погас.

— Богу не угодна ваша жертва, — объявил жрец бесстрастным голосом: – Есть ли что-то ещё, что вы готовы принести в жертву великому Анубису?

Растерянные родители замерли, открыв рты и выпучив глаза.

— В-всё золото и серебро, ч-что есть на нас…— прошептал мужчина.

— Может ли быть золото и серебро дороже кошки? – с едва уловимой презрительной насмешкой спросил жрец.

— У м-меня есть ж-железные зак-колки, — икая, пробормотала женщина. Её подведённые черным галенитом глаза покраснели от слёз, прочертивших по щекам серые дорожки.

Жрец кивнул. Хатшепсут казалось, что даже железо не может перевесить на весах Анубиса кошку, но Вевпавет вновь простёр руку, и снова на алтаре заплясали языки пламени. В этот раз аромат благовоний заполнил весь храм удушливой волной, но всё равно не мог перебить запаха паленой шерсти.

Огонь набросился на железные заколки, украшенные скарабеем из лазурита. Каменный Анубис с шакальей головой сверкнул драгоценным рубином алчных глаз, и пламя угасло. Женщину затрясло, мужчина пошатнулся. Только что они потеряли целое состояние.

Но мальчик, казалось, думал не об этом. Он всё ещё хлюпал носом и тёр глаза. «Но именно ты, ты принёс её в жертву!» — с непонятным ожесточением подумала Хатшепсут. Мальчик уже не нравился ей. Она понимала, что сын не мог ослушаться родителей. Да и что он мог сделать? Схватить кошку и бежать? Куда? Вместе погибать в мёртвых песках? И всё же сердце девочки ожесточилось.

— Мой господин, — почти рыдая простонал мужчина, — у твоего раба больше ничего нет!

— Ты всё ещё хочешь, чтобы Анубис сделал твоего сына архитектором фараона? – спросил жрец. Он был равнодушен, как статуя шакалоголового бога за его спиной.

— Больше всего в жизни! — заверил отец мальчишки.

— Тогда я сам возьму ту жертву, которая будет угодна Анубису.

— Мой господин может взять то, что пожелает, — обрадовался воин.

Хатшепсут моргнула. Она не заметила, в какой момент Вевпавет шагнул к мальчику, отточенным движением перерезал ему горло и бросил тело в пламя жертвенника. Огонь поднялся стеной. Дико завопила женщина. Мужчина застыл изваянием.

«Сейчас он бросится на нас. Хепеш оставил у дверей храма, но задушит нас голыми руками» — с восторгом подумала девочка. Но воин упал на колени и протянул руки к жертвенному огню. Пламя окрасилось кровавым цветом. Изо рта статуи вырвались красные искры.

— Судья умерших бог Анубис принял жертву, — провозгласил бритый жрец. — Радуйтесь, ваш сын стал Верховным архитектором фараона в Царстве мёртвых.

Безмолвные родители распростерлись ниц и, кланяясь, направились к выходу. Муж поддерживал жену за локоть.

* * *

Звёзды сияли, как угли на прогоревшем очаге. Хатшепсут сидела на ступенях храма и всматривалась в переливающиеся пески Пустыни. Прошло десять лет с той памятной жертвы, когда Анубис забрал в своё Царство мёртвых мальчишку-архитектора, но девушка до сих пор помнила маленькие чёрные глаза-скарабеи. Безмолвие нарушили тихие шаги.

— Учитель, — прошептала Хатшепсут, не оборачиваясь, — почему людям всегда мало того, что у них есть? Почему они не радуются дарам богов?

Вевпавет встал рядом, всматриваясь в искрящееся небо.

— Потому что они – люди.

— А боги всё видят?

Жрец коснулся густых чёрных волос воспитанницы. Вдохнул её запах. Закрыл глаза.

— Всю жизнь я чувствую богов, — произнёс сквозь зубы. – Вот сейчас на нас смотрит один из них.

— Анубис?

— Мне неизвестно его имя. Но я чувствую, как он ужасается, как волнует его то, что происходит с нами. Он подобен чтецу, разворачивающему папирус, на котором мы с тобой — лишь иероглифы. Мы живём, пока он читает этот свиток.

— Почему Анубис не принял тогда Иси, любимую кошку воина, а сегодня взял грибы от чужеземца?

Хатшепсут знала: жрец помнит все жертвы, те, что принесены сегодня так же, как и те, что были принесены на алтарь десять лет назад.

— Чужеземец принёс самое дорогое, что у него было, — медленно, будто не желая отвечать, ответил Вевпавет: — Этот человечек любит грибы. Он бы с радостью отдал сына, если бы тот у него был, а грибы оставил бы для себя. В Верхнем Царстве столько изысканный деликатес не растёт.

— А разве те люди не любили кошку? – возразила девушка и прижалась щекой к руке жреца.

Шуршал песок. Трещали цикады. Где-то в черноте неба Ра сражался с древним Змеем.

— Мне хотелось посмотреть, как далеко они зайдут в своей алчности, — признался Вевпавет после долгого молчания.

Она вгляделась в бледное лицо, лишённое бровей и ресниц.

— А я… Меня тоже принесли в жертву Анубису?

— Нет, – Жрец отстранился. Коснулся серебряного ускха на шее. – Тебе принесли в жертву мне.

— Но ты не лишил меня жизни. Почему?

— Ты нужна мне.

Жрица всмотрелась в его прозрачные глаза, будто ища в них ответ на все вопросы.

— Мой господин, ты знаешь, что я люблю тебя. Люблю больше жизни…

— Оставь, Хатшепсут, — остановил он её, подняв руку.

Она опустила голову. Чёрные волосы скользнули по скулам. В этот раз она была без официального парика, и коротко стриженная густая шевелюра придавала ей вид ребёнка.

— Я размышлял, — произнёс Вевпавет так, как будто говорил сам с собой, — я понял, что наш мир такая же иллюзия, как рисунки на стенах пирамид. Мы живём пока тот, кто по ту сторону, не отведёт от нас свой взгляд. Я всматривался в небо, силясь увидеть Его. Или Её. Каждая строка моего бытия пронизана Им. Я полюбил Читающего. Моё сердце принадлежит лишь Ему, неведомому богу того мира.

— Но Он – там, — возразила девушка, — Он никогда не будет с тобой, а я… Мы для Него лишь иероглифы. Даже ты.

— Он всегда со мной, — хрипло возразил жрец, — до самого моего конца.

И завыл. Его бритая голова засеребрилась шерстью, из ногтей выросли когти, и через пару мгновений перед Хатшепсут стоял волк – родной брат Анубиса бог Вевпавет. Светлая шерсть отливала лунным сиянием, лазурные глаза пронзали холодом.

Девушка встала, шагнула к нему. Протянула руку к покрытой коротким мехом морде.

— О, бог войны и победы, — прошептала с горечью, — ты, кто бдит на носу солнечной ладьи Ра, кто открывает дверь в подземный Дуат покинувшим тела душам, я — люблю тебя. Я любила тебя, когда была бессмысленным ребёнком, а ты сохранил мне жизнь. Я любила тебя, когда ты забирал у людей самое дорогое в их жалкой жизни и приносил это на алтарь Анубиса. Ты – бог, а я – смертный человек. Но я хочу быть с тобой. Забери меня в Дуат, и я буду служить тебе всегда.

Волк оскалил клыки.

— Час пришёл, — прорычал, вскинув морду к звёздам: – Я есть война, я есть победа, я есть смерть, я есть время. Ты, неведомый мне бог, возлюбленный души моей, закончишь ли читать мою жизнь?

Глава 28. Спасатели

— Агент 008, приём. Как проходит операция?

— Приём. Агент 008. Объект в поле зрения. Прошу не беспокоить. На связь выйду самостоятельно.

* * *

Лил дождь. Несмотря на май, вода с неба падала омерзительно холодная. Полинка отчаянно цеплялась за мамину руку, бежала, стараясь успеть за быстро идущей женщиной. Казалось, мама забыла о существовании дочери. Левой рукой женщина прижимала к щеке смартфон и о чём-то жарко шепталась с собеседником. С её ресниц, покрытых чёрной тушью, сбегали слёзы дождя.

— Он стал совершенно чужим. Что? Нет. Я устала, я так больше не могу, — почти шипела она.

Поля споткнулась о камень и чуть не упала, но в последний момент всё же удержалась.

— Полина, — рявкнула мать, на несколько секунд отвлекаясь от разговора, — ну что такое опять?! Смотри под ноги!

И она двинулась было вперёд, но дочка неожиданно упёрлась ногами в асфальт и громко крикнула:

— Мама!

Женщина, не оборачиваясь, раздражённо дёрнула ребёнка. Но Полинка, обычно послушная, заупрямилась и закричала ещё громче:

— Ну мама же!

— Я перезвоню. Ну что ещё, Полина?! Люди оглядываются на нас, ты хочешь, чтобы на нас показывали пальцами? – зло спросила мать.

— Тут нет людей, мам, — возразила девочка, — там плачут. Кто-то плачет.

Мать прислушалась. В шуме дождя отчётливо слышалось жалобное мяуканье.

— Это там, за решёткой, — нахмурилась женщина. – Ты же не хочешь, чтобы я полезла через решётку? Это невозможно, Поля. Там всего лишь котёнок, он просто зовёт хозяев. Сейчас кто-нибудь за ним придёт.

Обе замерли, вслушиваясь. Котёнок орал пронзительно. Чувствовалось, что он ещё не потерял надежду.

— Пойдём, — нерешительно сказала мать и снова потянула дочку за руку, но Поля жалобно подняла синие глазки.

— Мам, а если никто не придёт?

Женщина тревожно прислушалась к тишине. Миновало семь часов вечера. Там, за решёткой, находилась площадка детского садика, и, судя по темноте в окнах здания, все работники уже ушли домой. До утра вряд ли кто-то позаботится о бедном животном.

— Кс-кс-кс, — позвала женщина, присев у решётки на корточки и стараясь не замарать юбку. В юбке-карандаше приседать было крайне неудобно.

Полина в голубом плаще стояла рядом, двумя руками держала над ней вишнёвый зонт и с надеждой дышала матери в затылок.

К стене у забора было прислонено несколько листов старого шифера, очевидно, снятого с крыши в ходе ремонтных работ. В темноте узкой щели женщина рассмотрела две точки, горящие зелёным светом. Минуты три они настороженно мерцали, а затем двинулись к забору, и вскоре высунулась тощая мордочка с длиннющими усами и огромными глазами.

— Мяу, — недоверчиво произнёс котёнок.

Женщина протянула руку, делая вид, что в ладони у неё находится что-то вкусное. Котёнок подошёл ближе. Он весь дрожал — грязная, мокрая шерсть совершенно не согревала его. Страдалец ткнулся носом в тёплые пальцы человека. Женщина сделала быстрый рывок, попытавшись схватить жертву за шею, но животное оказалось быстрее. Котенок тотчас нырнул в щель.

— Чёрт!

Не удержавшись, женщина упала коленом и ладонью прямо в густую грязь.

— Мам, он там, — подсказала дочь, с надеждой глядя на большую и сильную маму.

Мысленно матерясь и проклиная всех кошек и котов на свете, спасательница встала, огляделась по сторонам, и, заметив окружающее безлюдие, задрала юбку до пояса и поспешно перелезла через забор. Ей невольно вспомнилось, как они с Марком вот так же перелезали через стену кладбища. Правда тогда было лето, пьяняще пахло сиренью, они были молоды и влюблены, а с неба не падала холодная вода.

Где-то за спиной восторженно выдохнула Полина, и женщина, чувствуя себя идущей на амбразуру, двинулась к шиферу. Терять ей было уже нечего, а доверие дочери предать — невозможно.

***

— Ты опять оставила дома ключи? – раздражённо рыкнул Марк, открывая дверь.

У него болела голова от работы за компьютером, но – устал, или нет, а работу нужно сдать вовремя. И ведь хотел же заменить противный звонок на мелодичную трель, да всё некогда.

На пороге стояли мокрые и счастливые Инна с дочерью, перемазанные в грязи, будто только что из Кисловодска.

— Включи воду. Быстрее, — выдохнула Инна и попыталась сдуть прилипшие волосы с глаз, но вода намертво приклеила их ко лбу.

— На вас напали? – испугался Марк.

— Быстрее! – рявкнула Инна, левой ногой снимая туфлю с правой: – Потом объясню. Тёплую. Не горячую, но очень тёплую.

Испуганный Марк поспешил выполнить указание. «Какая же она… красивая», — неожиданно подумалось ему.

Оставляя в коридоре мокрые следы, Инна в грязных носках и Полина, не снявшая обувь, прошли прямиком в ванную. Женщина вытащила из-за пазухи грязный комочек и сунула под тёплую струю. Комочек развернулся, словно ёжик, и неожиданно… замурлыкал. Котёнок блаженно подставлял под теплоту воды то один бочок, то другой и громко тарахтел от наслаждения.

— Мама, он водоплавающий! – радостно взвизгнула Полинка.

— Она, — машинально ответила мать и скомандовала: — молоко, согрей молоко.

А вечером они все вместе сидели на мягком диване, смотрели старые мультики и от души смеялись. Котёнок, названный Шушей, уснул, утомлённый, на коленях Марка. «Мои героини», — нежно думал мужчина о любимых девочках, одной рукой прижимал жену, другой – Полинку, и ему вспомнилось давно забытое: они с Инной, забавной и длинноногой старшеклассницей, впервые поцеловались под душистой сиренью на заброшенном кладбище.

***

— Центр, Агент 008 на связи. Внедрение прошло успешно. Какие будут дальнейшие инструкции?

— Вам даётся восемь лет, чтобы склеить разбитое и связать развязанное. Как опытному агенту, вам разрешено любое оружие: когти, мурлыканье, ночной тыгыдык и коридорные напрыгушки. Официальной причиной смерти станет почечная недостаточность.

— Вас понял. Прекращаю приём: кто-то встал за блинчиками. Готов приступить к первому тыгыдыку.

— Отставить. Сегодня отдыхайте. Как они вас назвали?

— Шуша.

— Отдыхайте… Шуша.

Сиреневый кот Аристофан положил рацию на плюшевую тумбу и потянулся, расправляя жирные бочка. Вот уже пятнадцать лет он руководил агентской службой. Устал. Пора бы на пенсию, а? Аристофан зевнул. Покогтил радугу, а затем легко перемахнул на балкон, увитый цветами.

Здесь жил его первый человек. Беловолосая старушка держала в руках вязанье и сопела под бормотанье телевизора.

Аристофан вздохнул: опять у неё занемеют руки. Запрыгнул в комнату через форточку, аккуратно убрал спицы, клубок, начатый шарф, забрался старушке на колени и нежно замурчал, согревая. Старая женщина улыбнулась во сне. Ларисе Николаевне, заслуженной учительнице города, снилось, будто ей снова десять лет, она бегает по длинному коридору коммуналки с фантиком, привязанным к палочке, смеётся и дразнит любимого серого котика – Аристофана.

Глава 29. Танцы с дьяволом

Граф

Он привстал на стременах и всмотрелся в живописную долину, расстилающуюся почти под самыми копытами коня. Солнце садилось в холмах, отбрасывая золотистые лучи на кровлю кирпичного особняка и озаряя умирающими отблесками сад. Меж крон мелькнуло чьё-то белое платье — будто чайка пронеслась среди зелёных валов.

Граф подул себе в рыжие усы, улыбнулся, опускаясь в седло. Послушный перламутрово-серый конь двинулся вниз, осторожно переставляя копыта. Сопровождение отправилось вдоль холма — люди графа не рисковали спускаться по столь крутому оврагу. Неудивительно, что первым к кованной калитке подъехал сам граф.

Мужчина легко спрыгнул с коня, но, вместо того, чтобы пройти к дому, двинулся в обход стены. Оставленный без присмотра жеребец повёл ушами, глянул с упрёком вслед хозяину и, опустив голову, покорно стал дожидаться сопровождающих. Впрочем, вокруг хватало нескошенной травы, так что ему было чем заняться.

Найдя место, где стена оказалась наиболее разрушенной, граф легко перемахнул в сад и безошибочно двинулся туда, где последний раз видел белое платье.

Элис

Девушка кормила белок с рук. Две рыжие нахалки, усевшись одна — на тонких пальцах правой руки, вторая — на узком запястье левой, недружелюбно косились друг на друга и громко трещали, зажав в лапах по ореху. Они сердились и жадничали, и каждая старалась прогнать другую.

— Совсем как люди, — раздался голос позади Элис.

Она вздрогнула и обернулась. Позади, облокотившись о ствол сосны, стоял высокий молодой человек в кожаных сапогах для верховой езды. Рыжие волосы, серые, будто зимние тучи, глаза... Сердце девушки пропустило удар.

— Вы! — горестно воскликнула она.

— Я, — согласился он.

— Папенька запретил мне разговаривать с Вами, — прошептала девушка, низко опуская кудрявую голову.

Её руки упали на юбку, будто раненные птицы. Белки успели спрыгнуть и бросились стремглав по ближайшим стволам вверх. Она сглотнула слёзы, подняла на него в невыразимой тоске беспомощно-синие глаза. "Прости", — беззвучно прошептали бледные губы.

Он шагнул к ней. Рыжие усы презрительно оттопырились.

— За любовь, которой страшны запреты, не стоит даже бороться.

— Но что я могу сделать, папенька…

— Лис, я не на Вашем отце женюсь. Вы — верите мне?

— Да, но…

— Я жду Вас в полночь в часовне святой Гвиниверы. Возьмите с собой печать отца: я напишу разрешение от него, и священник нас обвенчает.

— Но…

Он взял её тонкую руку, коснулся губами. Пушистые усы защекотали нежную кожу.

— Верьте мне, Лис. Верьте в мою любовь.

Доминик

Рука безотчетно комкала исписанную бумагу. Доминика душила ярость: этот подлец должен ответить за всё. Когда Доминик, наконец, примчался к часовне, конь под ним был покрыт потной пеной. Спрыгнув, юноша бросился к чугунной двери. Хорошо смазанные петли не скрипнули, безмолвно пропуская мстителя. Сестра, стоявшая у аналоя, обернулась на эхо шагов. Лицо её исказил стыд и ужас.

— Доминик!

Не тратя времени на ответ, он выхватил саблю. Граф ухмыльнулся в усы, серые глаза азартно сверкнули.

— Пожалуйста! – закричала Элис, но сталь уже столкнулась со сталью.

Священник отступил в тень колонны, незаметно вынимая пистоль.

— Я убью тебя! – зарычал Доминик: – Ты – грязный мерзавец.

Граф тонко улыбнулся. Он не тратил свою силы на экспрессию.

— Брат, остановись. Прошу тебя! – Элис ломала руки: – Я люблю его, слышишь? Я не прощу тебе никогда… Он — мой муж перед Богом…

Доминик обернулся и выплюнул:

— Ты мне больше не сест…

И в этот миг точёный клинок проник между его рёбрами, точно пронзив сердце. Из бессильной руки выпало скомканное, залитое слезами прощальное письмо сестры. Элис тоненько вскрикнула. Так кричит ягнёнок перед тем, как нож перережет задранную шею. Граф не успел подхватить новоиспеченную супругу.

Отец

Грузный мужчина вытер пот со лба. Посиневшие от ярости губы дрожали.

— Я не подписывал эту бумагу, — прохрипел он, оттягивая накрахмаленный воротничок-стойку.

— Тут ваша печать, — приподнял брови поверенный, — её подлинность проверена. Увы, сэр, но по закону доверенность является неоспоримой.

— Положим, — пожилой мужчина старался выровнять дыхание, — но я в праве отозвать её…

— Безусловно. Однако продажу вашего имущества по доверенности не исправить.

— Много у меня осталось?

— Вы разорены, — поверенный пожал узкими плечами, — отныне хозяин ваших имений и предприятий – граф….

Мужчина захрипел. Его лицо перекосилось, и он тяжело упал, завалившись на правый бок. Левая рука дёргала лацкан мундира. Золотые пуговицы сорвались и зазвенели о пол.

Элис

Одетая в алое платье, молодая женщина сидела у окна, неподвижно уставившись на мощенную улицу. Резные двери скрипнули. Рыжеволосый мужчина вошёл, зевая.

— Милая, я просил тебя распорядиться смазать петли, — раздражённо заметил он.

— Мой отец… — прошептала Элис мертвенным голосом.

— Да-да, я знаю. Будешь предаваться скорби?

— Мы убили его!

— Он умер от злости, – граф пожал плечами и снова зевнул. – Не люблю, когда ты скучна, как дохлая рыба. Пожалуй, зайду позже.

— Что? – Элис глянула на него, будто очнувшись: – Я… скучна?

— Полно, не злись. Я понимаю, Лис, ты расстроена…

— Я – расстроена?! – Элис вскочила. Кровь прилила к её бледным щекам, и они стали пунцовыми. – Расстроена?! И это говоришь – ты? Ты, по чьй…

— Мы женаты только полгода, и ты уже устраиваешь мне истерики? – холодно оборвал он. – Что ж. На первый раз, учитывая твоё состояние, я готов простить тебе…

— Простить мне? Ты… Ты… Как ты можешь так говорить? Ради тебя я… По твоей вине погиб мой брат. Ты убил моего отца. И ты меня прощаешь?

Граф кошачьим шагом пересёк комнату и, подойдя к женщине, мягко коснулся её подбородка, приподнимая лицо.

— Не надо, милая. Должен признать, ты мне начинаешь надоедать своей бесконечной хандрой и упрёками. Моя ли вина, что твой отец был болваном? Он мог официально навязать мне ярмо женитьбы, но упёрся как баран. Что ж. Сам виноват. Я никогда не отступаю от намеченной цели, запомни. Твой брат… Никто не виноват, что он дурно учился фехтованию.

Зазвенела пощёчина.

— Мерзавец! – закричала Элис: – И это чудовище – мой муж?!

Граф презрительно усмехнулся.

— Довольно. Избавлю тебя, милая, от чудовища.

Он отвернулся и пошёл к дверями. Обернулся на пороге, глянул на неё насмешливо.

— И вот что… Сниму с тебя ещё один непосильный груз. Ты – мне не жена.

— Ч-что?

— Венчание было фальшивым, Лис. Игрой. Один из моих однополчан согласился нарядиться священником. Так что ты свободна от чудовища, милая.

Он засмеялся, поклонился и вышел прочь.

Герцог

— Вам везёт, — чуть не плача, Себастьян вытащил из портмоне последние деньги. – Герцог, почему вам всегда так чертовски везёт?

— Я заключил сделку с карточным дьяволом, — усмешка вспыхнула и исчезла в рыжих усах. Стальные глаза искрились смехом: – Ещё партию в вист, мой друг?

Себастьян влюблённо и пьяно глянул на бывшего однополчанина.

— Вам и с-сделка не нужна. Вы сами — д-дьявол, — пылко воскликнул он. – Лакей, вина. Я в-выпью в в-вашу честь! Слышите? За вас, граф… Г-герцог… Д-дьявол.

Герцог засмеялся, и они выпили на брудершафт.

— Господа! – хозяин виллы встал, бросая карты на ломберный стол. – Я вижу, что вы притомились. Прошу вас идти спать. Но прежде поздравьте меня: и женюсь.

Пьяные офицеры восторженно заорали. Посыпались вопросы и неизбежные пошлые шуточки. Снова полилось вино в бокалы.

— За вас, герцог, — выдохнул Себастьян, – за вашу удачу! Если вам снова нужен священник, я – готов, – и пьяно захихикал.

— Моя невеста – само очарование, — мурлыкнул герцог, – особенно очаровательны в ней титул и земли. Так что, милый Себастьян, пожалуй, вам стоит явиться на свадьбу в мундире, а не в сутане.

— Виват, герцог! – заорал Себастьян громче всех.

Элис

Солнечные лучи пронзали витраж и разноцветными пятнами падали на мраморные плиты пола. Апостол Пётр с упреком взирал каменными глазами на присутствующих и крепче прижимал ключ от рая к груди. Разряженные гости шептались, боясь шелохнуться. Невеста, сверкая бриллиантами, повисла на руках у отца будто белоснежная кружевная кукла. Тонкая фигура в чёрном плаще неподвижно замерла у алтаря.

— Ты мне испортил жизнь, думаешь — не выстрелю? – выплюнули ярко-алые губы.

— Не сможешь, — лениво ухмыльнулся герцог. – Ты всегда была слабачкой, Лис.

Бледная женщина в чёрном прицелилась. Бывший любовник щурился, ухмыляясь.

— Поиграли и хватит, — зевнул, – ты же знаешь сама, что не выстрелишь.

Он сделал шаг к ней. Мягкий, кошачий шаг. Взгляд его серых глаз завораживал.

— Ты разорил моего отца, убил брата, — закричала она, срывая голос. Всхлипнула бессильно.

— С твоей помощью, милая, — нежно провёл ладонью по её щеке, лишая воли. Отвёл пистоль. – Ну, дай сюда оружие. Вот так.

Наклонился, целуя в губы, прижимая к себе за тонкую талию. Будто парализованная, она всматривалась в его серые глаза. Герцог улыбнулся и отстранился. Обернулся к застывшим стражникам.

— Возьмите её. Прощай, Лис.

Стражники грубо дёрнули, поволокли преступницу к выходу. Элис низко опустила голову, стирая помаду шёлковым платком. Как хорошо, что она заранее учла собственную необъяснимую слабость перед герцогом. И как же хорошо, что ей не пришлось целовать его самой! «Скоро ты почувствуешь действие яда, милый».

Её сердце умерло. Она больше ни о чём не жалела.

Глава 30. Не так просты кролики

Океан знает много историй. Печальных и смешных, великих и низменных, страшных и добрых. И целыми днями шепчет он, волна за волной, чудные сказки молчаливым скалам, а те внимают сурово и недовольно.

В портовой таверне с дурацким названием «Свекольная ботва» было шумно. Пышногрудые девки разносили янтарное пенное пиво. Матросы лапали девок за округлые бочка, хохотали, ругались, метали мятые засаленные карты на липкие столы. Одноглазый верзила-хозяин протирал белоснежным вафельным полотенцем тарелки, бережно принимал полустертые медяки, бранился на подавальщиц неожиданно писклявым голосом, подобострастно улыбался новопришедшим, грозно косился на тех, чьи карманы опустели, и одновременно посматривал в круглое оконце на корабли. Корабли приходили и уходили, поднимая или опуская паруса, и вокруг них метались алчные чайки.

Морщинистый старик с седой нечёсаной бородой до пояса, с грязной лентой, наискосок перечеркивающей его лицо и скрывающей глаз, с деревянной ногой и двумя костылями, жалобно канючил выпивку у компании усталых путников в шерстяных плащах. Те с досадой поглядывали на него. Было очевидно, что странники искали уединения: недаром компания выбрала самый дальний столик в самом дальнем, почти тёмном закутке.

— Господа хор-рошие, — настырно ныл старик, — старый Джимми в-вам сто-олько историй может рассказать! Сразу видно, что вы люди нездешние, порядков местных не знаете. А я вам всё как на духу!

«Хорошие господа» брезгливо морщились, отворачивались, но от пьянчужки одним презрительным видом было не отделаться.

— Вот вы знаете про дочь Морского Царя, что выходит в полнолуние из солёных вод и манит первого попавшегося юношу за собой? Многие так соблазнились…

— Нам это неинтересно, — наконец высказался самый молодой из компании. Это был полноватый юноша невысокого роста. Его длинные передние зубы некрасиво торчали из-под верхней губы.

— Ну-ну, — старик обрадовался хоть какому-то отклику, — неинтересно, так неинтересно. Старина Джимми знает много историй. Не обязательно про дочь Морского Царя. А ведают ли путники, что в ночь на десятое августа бронзовая статуя командора Иофарта на главной площади оживает? Опасно, ох, как опасно выходить на улицы города этой ночью после восхода луны. И если господа хорошие угостят бедного старого Джимми, то Джимми расскажет им трагическую повесть о юной красавице, грозном командоре, придворном шуте и коварном аптекаре… Клянусь, вам она придётся по вкусу!

— Джимми! – запищал хозяин таверны и сплюнул на пол. – Заткнёшься ты, наконец, и дашь господам путникам пообедать? Или тебе помочь заткнуть твою вонючую пасть, якорь мне в печень?!

Джимми ловко развернулся на костылях, подпрыгнув, как кузнечик, и, кланяясь самым почтительным образом, ехидно ответил:

— Мою вонючую пасть может заткнуть лишь твоё превосходнейшее горькое пиво, добрый господин!

— От наглец! – довольно фыркнул хозяин и расхохотался. Смеялся он басом, и это было странно вдвойне.

Путники переглянусь. Их было шестеро, четверо молчаливых толстяков в одинаковых зелёных плащах, старик во главе стола и молодой, который заговорил с Джимми.

— Дедушка, — зашептал длиннозубый, — может, взять ему пива? Пусть заткнётся.

Джимми снова подскочил и склонился перед столом:

— Какое разумное и человеколюбивое предложение, о сиятельный сеньор!

Некто с надвинутым на самое лицо капюшоном, сидевший во главе стола, покачал головой:

— Стакан пива не сможет утолить алчность этого человека, лишь раззадорит его аппетит. Подите прочь, милостивый сударь. Не докучайте нам.

— Я понял, я понял, — покаянно зашептал Джимми, — вам не нравятся сказки про любовь. В конце концов, в каждом порту есть подобные. Но слышали вы что-то о Храме Небесного Кролика?

Путники ошеломлённо взглянули на него. Лишь «дедушка» не шелохнулся. Джимми приободрился.

— О! Такого нет нигде. Лишь этот город и эта бухта прокляты великим кроличьим проклятьем.

Один из путников кивнул хозяину, и тот подмигнул девке. Та, виляя пышной юбкой, подошла к бочонку за прилавком, нацедила пива, подошла к компании и, развернувшись так, чтобы всю её красу можно было обозреть, поставила кружку на стол.

— Вот, пожалуйте-с, — растянула пухлые губы.

Джимми дрожащими руками схватился за запотевшее стекло, присосался к шипящей жидкости. Девка постояла некоторое время, затем, поняв, что ей тут не рады, дёрнула округлым плечом и пошла обхаживать новых клиентов.

— Давно это было, — начал старик, когда последняя золотистая капля покинула стеклянное заточение. – В те годы дед деда моего деда ещё пешком под стол ходил. Повадились кролики объедать людские огороды, обгрызать кору с молодых плодовых деревьев в садах. По осени глянули люди, а на зиму нет запасов ни для людей, ни для скотины. Повысохли все сады, по огородам лишь гниющие кочерыжки да ботва валяется. Мычат коровы и козы, тощает от голода птица, дохнут даже свиньи. Пришлось всех срочно прирезать. А по весне, когда закончилась солонина, стали умирать от голода уже и люди. И тогда поднялся народ людской на кроличий народ, царство на царство, и была война, и длилась она до самого сева. Много полегло пушистых и кожаных в той войне. Но чё-то высохло горло у старика Джимми. Язык прирос к нёбу, еле ворочается.

Длиннозубый неприязненно покосился на попрошайку, но «дедушка» снова кивнул, и всё повторилось сызнова. После второй кружки Джимми ослабел, опустился на лавку рядом с длиннозубым, расправил лохмотья, пригорюнился.

— И тогда объявили капитаны… То есть командор людей и глава кроличьего племени объявили переговоры. Долго судили, рядили и постановили, наконец, что пушистый народ поднимется высоко в горы, там устроит свой кроличий город, а по центру его будет Храм Небесного Кролика, и не будут более пушистые трогать людские посевы. А кожаные, собрав по осени урожай, третью часть будут отвозить кроликам и класть на алтарь храма. И самую прекрасную девушку-девственницу в придачу.

— Чушь, — фыркнул длиннозубый, — зачем нам человеческая девственница?! Что за бред?

Одним могучим прыжком дряхлый Джимми запрыгнул на стол и, схватив «дедушку», прижал к его горлу острый кривой нож.

— Попался, тварь, — злобно прошипел он, — ну, колдун, веди меня в ваш проклятый храм!

Растерянные спутники вытаращили глаза на преобразившегося старика. Их носы судорожно задвигались.

— Живо отпустил дедушку, иначе я… я… — залопотал длиннозубый.

— Что – ты? – оскалился Джимми. – Ты откусишь свой хвост?

— Я… Я убью тебя, мерзавец! – тоненько взвизгнул дедушкин защитник.

Ба, да это ж девка!

— Валяй, — согласился мерзкий старик, — а в это время я распотрошу твоего дедка и посмотрю, какого цвета у вашего брата печень.

Длиннозубая растерянно заморгала.

— Твоя взяла, — бесстрастно согласился «дедушка». — Что ты хочешь от нас?

Джимми сорвал с себя седую бороду, вытер грим и вздохнул облегчённо.

— Отведите меня в ваш тайный храм!

— Ну что ж… Будь по-твоему, — согласился «дедушка». — Айрис, отведи капитана Белла Сью Гамильтона к Небесному Кролику.

— Но, дедушка… — пропищала длиннозубая.

Джимми, а вернее, сам гроза морей и проклятье флота Его величества капитан Белла Сью Гамильтон, прозванный Красным Чулком за исключительную кровожадность, легко спрыгнул со стола, отбросил в сторону фальшивую деревянную ногу, седой парик вместе с наглазной лентой и костыли и обернулся к хозяину таверны.

Из-за прилавка, залитого морковным соком, на него круглыми глазами смотрел пухлый кролик в белом поварском колпаке и накрахмаленном фартуке. Капитан моргнул. Потом ещё раз, но наваждение не рассеялось. Вместо трактира он увидел чистую, просторную нору. Мимо гостей, виляя пушистыми бёдрами, шастали белоухие крольчихи, разнося морковный и свекольный сок в пивных кружках. Хохочущие пьяные моряки с аппетитом лопали не стейки, а рубленные овощи, сдобренные пряной свекольной ботвой.

— Да, Кэп, — шепнул Белле на ухо освобождённый «дедушка», — разгадав нашу тайну, ты увидел наше истинное обличье. Но стоит тебе рассказать кому-то из кожаных то, что ты видишь теперь собственными глазами, стоит только намекнуть или проговориться — и ты станешь одним из нас.

* * *

Айрис, белошеяя русая крольчиха, перепрыгивала с камня на камень, поднимаясь всё выше и выше. Капитан запыхался, по-человечески неуклюже следуя за ней. Солнце жаждало охладить потные бока в посеребрённом вечерней патиной океане. Далеко внизу город-порт выгнулся чернёной подковой. Там, в переплётах улиц, один за другим уже зажигались фонари. А здесь, среди жалких, отчаянно цепляющихся за камни трав, вечерняя заря всё ещё заливала мир розовым светом.

Наконец оба неприятеля остановились у сизого камня, замершего на тонкой ножке и, казалось, задумавшегося: увлечь ли лавину на дремлющий город.

— Почему ты ходишь в человеческой одежде и ботфортах? – отдышавшись, спросил капитан. – Клянусь своими сбритыми усами, странно видеть крольчиху в штанах и кафтане. Да и сапоги тебе, должно быть, мешают скакать.

Она покосилась на него левым глазом и фыркнула в длинные вибриссы.

— Что ж мне, голой перед тобой прикажешь бегать?

Белла так удивился, что не нашёлся с ответом. Действительно, как-то неприлично получилось бы.

Солнце уже наполовину село в дымчатые воды, а они всё ещё стояли и смотрели на камень. Красный Чулок первым потерял терпение.

— Ну? – спросил он. – Мы так и будем тут торчать? Или ты специально отвела меня от города подальше, чтобы вонзить свои длинные острые зубы мне в горло?

Айрис снова фыркнула.

— Нужно мне твоё горло, — проворчала раздражённо. – Мы не вы, мы не едим плоть других живых существ!

— Ой-ой-ой, — Кэп закатил глаза, — а я вот ем. Белую, нежную крольчатину в винном соусе с маринованными грибочками и брокколи...

Крольчиху перекосило.

— З-заткинсь, — она злобно застучала зубами. Круглый носик заходил ходуном.

— Ух, как мы злимся! А нос, он всегда у тебя так дёргается?

Айрис отвернулась.

Последний луч коснулся судьбоносного камня, отразился от него и неожиданно превратился в розовую лестницу, мраморную по виду.

— Пошли, — угрюмо бросила зайчиха и прыгнула на нижнюю ступень. Белла последовал за ней.

* * *

Они всё поднимались и поднимались, и нежный свет озарял их дорогу. Где-то внизу злился океан, пытаясь поглотить упрямый грешный город. Кричали чайки, дырявя облака. Вокруг них сверкали, переливались и порой падали, не удержавшись на ночном бархате, искристые звёзды. Белла устал удивляться. Вот мимо промчали Гончие Псы, громко лая. Печальная Андромеда протягивала прозрачные руки в немой мольбе. Гидра ярилась и плевалась, изрыгая метеориты. Айрис не оглядывалась. Красный Чулок следовал за ней.

Наконец, лунная пыль взметнулась под их ногами — жёлтая, как голландский сыр. Кэп невольно оглянулся и увидел океан. Теперь он не был бескрайним. Тёмные материки стискивали гиганта в своих объятьях. А Кроличьего острова и вовсе не было видно. На миг Беллу пронзила холодная дрожь. На лбу выступил ледяной пот. Ни один человек до него не поднимался на такую высоту! Что, если…

Айрис внимательно наблюдала за ним раскосыми глазами. Красному Чулку пришлось взять себя в руки.

— Ну? – уняв дрожь в голосе и стараясь, чтобы тот звучал легкомысленно, спросил Белла. – Где же ваш храм?

Айрис вздохнула. «Сволочь зубастая, — мысленно позлорадствовал капитан. – Думала, на понт меня возьмёшь? Не дождёшься! Чтобы моряк да высоты боялся? Моржовый клык тебе в киль!» Но вниз он больше не смотрел.

— О, Небесный Кролик, — пропищала Айрис, — прошу и молю тебя: открой нам свою нору!

Казалось, сама луна ахнула, и перед путниками появились врата. Справа и слева стояли лунные кролики-стражники. Белла поднялся мимо них, высоко задрав подбородок.

В храме царил густой полумрак. Пахло сеном, морковью и немного молодыми сосёнками. Едва капитан с крольчихой вошли, тишину сотряс топот сотен лап. Сначала едва слышный, он всё нарастал и нарастал, и Кэп с трудом удерживался, чтобы не зажать уши. И вдруг топот смолк. Как будто тысячи тысяч барабанных палочек замерли по взмаху невидимого дирижёра.

— Зачем пришёл ты, смутитель моря, трупоед и сын трупоеда? – низкий голос, казалось, разрезал темноту.

Красный Чулок поднял голову и изо всех сил крикнул в пустоту:

— Я пришёл забрать своего сына! И если ты не отдашь его мне, клянусь жабрами акулы, я разнесу твой храм на тысячу кроличьих норок!

Айрис зажала длинные уши и упала на пол в священном трепете.

— Я переплыл десятки морей, — продолжил Белла, его голос становился всё более дерзким и яростным, — я миновал бури и шторма, я обошёл тысячи таверн, я восемь лет искал следы сына, обращенного тобой в жалкого грызуна. И вот я здесь. Отдай мне моего Джимми!

— Твой сын нарушил завет между кроликами и людьми, — неохотно ответили ему. – Он виновен в смерти нашего брата. Смерти страшной.

— Да, он забыл покормить своего питомца, акула тебя пожри, — заорал Красный Чулок. – Да, Джимми оставил клетку на пару дней без присмотра. Но он любил этого мелкого засранца, и, если бы не влюбился в дочь короля, если бы его не бросили в темницу за поцелуй с принцессой, если бы он только мог добраться до клетки раньше…

— Если бы.

Ответ был ужасен в своей лаконичности.

Белла опустил голову. Как бороться с пустотой и темнотой? Да, он был готов всех зарезать. Всех, кого найдет в храме. Но даже если сможет найти сына, то как они выберутся с Луны?

— Я готов искупить его грех, — наконец разорвал тишину суровый голос. – Если нужна моя жизнь – я отдам её. Только отпусти сына, верни ему человеческий облик!

Мягкий свет разлился вокруг. Прямо перед пораженным капитаном стоял «дедушка». Его бурый плащ, его серая борода… Несомненно, это был именно он!

— Стукни тебя скат! Зачем ты посылал меня наверх, если…

— Ты хотел попасть в храм, и ты попал, — спокойно ответил колдун, опустив седые уши и опершись о посох. Айрис поднялась и снова покосилась на Беллу.

— Ты вернешь мне моего сына?

— Жизнь за жизнь.

— Я готов! – капитан выхватил нож и приставил к бьющейся на своей шее жилке.

— Мы не льем кровь, — возразил колдун. – Если ты хочешь, чтобы твой сын вернулся в мир людей – стань кроликом вместо него.

Белла содрогнулся. Он, негласный король пиратов, он, наводивший ужас на торговцев со своих десяти лет, он, чьи бесчисленные клады рассеяны по земле, – станет… Кроликом?!

Колдун ждал. Айрис от любопытства то поднимала, то опускала уши.

— Да, я сделаю это, – наконец прошептал капитан.

И в тот же миг он почувствовал, как его тело покрывается шерстью, как зудят, отрастая уши, как чешутся передние зубы, а нос…. Нос предательски дёргается, выдавая страх.

— Мой сын?..

— Уже на корабле. Он проснётся утром и решит, что ему привиделся странный сон. А встав с кровати, забудет его. Айрис, милая, проводи Беллу в его норку.

«А она ничего… Симпатичная», — внезапно подумал Белла и послушно запрыгал вслед за пушистым белым хвостиком.

Глава 31. Скрипка

Скрипка

Джамиля любила маму. Любила её нежные руки, её чёрные волосы, пахнувшие отчего-то корицей, её грудной, низкий голос. Пожалуй, Джамиля любила маму сильнее, чем кто-либо из братьев и сестер. Может быть, поэтому именно мамин голос позвал её в темноте:

— Джамиля, дочка, вставай!

Она почти ощутила ласковое прикосновение к лицу и открыла глаза. Темнота. Но, к сожалению, не тишина. Сквозь спёртый запах крепкого мужского пота, табака и алкоголя до девушки доносился пьяный хохот и бессвязные выкрики. Джамиля, ощущая себя разбитой куклой, упёрлась руками в пол, подтянула ноги, встала на четвереньки, а затем медленно поднялась в полный рост. Пол под её ногами гудел, плясал, ходил ходуном. Дурнота подступила к горлу. Джамиля сильно-сильно закусила губу. Шаг. Ещё шаг. Её дрожащая рука, жалобно протянутая вперёд, коснулась стены. Стена поддалась на небольшое усилие. «Дверь», — догадалась девушка.

Она не помнила, что с ней случилось. Вернее – старалась не помнить, не вспоминать. Главное – выбраться отсюда. Сейчас это самое важное на свете. Джамиля шагнула на порог. Свет фонарей ослепил её, она невольно сделала шаг назад, споткнулась и упала. Её заметили.

— Ба, Шахерезада очухалась!

— Эй, черномазая, бананы любишь?

Не делая попытки подняться, девушка с ужасом смотрела на русого русского парня, небрежной походкой направившегося к ней. Он ухмылялся, и его светлые глаза были черны в темноте, как сама ночь. Позади него маячили ещё четверо, пятый стоял у штурвала.

— Не бойся, красавица, — певуче произнёс русый, — мои соколы тебя не обидят. Есть хочешь?

Джамиля поняла, что находится на яхте, и качающийся пол — не иллюзия: яхта танцевала, дрейфуя на волнах. Ей вдруг вспомнились выстрелы, вопли раненных — её затошнило. Девушка зажала рот обеими руками. Так она… она…Нет, не сейчас. Сейчас Джамиля не станет ни вспоминать вчерашнее, ни думать. Того, что произошло, всё равно не исправить, как и мёртвых не воскресить.

— Спасибо, — произнесла девушка, отчаянно стараясь сделать так, чтобы голос не хрипел, — я бы выпила чего-нибудь.

— А девка не дура, — заржал парень у штурвала. Его она видела лишь боковым зрением. В глаза бросался ярко-оранжевый плащ. – Виски, коньяк? Шампанское, может?

— Спасибо. Просто воды.

Боже, как стыдно. Её пылающее лицо сейчас видят все эти мужчины. Джамиля опустила взгляд. Умереть бы. Вот прямо сейчас. И не видеть всех этих… русых.

— Дай руку. Да не боись, — парень протянул ей широкую ладонь. – Хватит тебе уже валяться на полу. Ты это, прости. Я вчера пьяный был.

Лучше б не говорил. Перед мысленным взором девушки поплыли ночные непристойные сцены. Жаркие губы, сильные руки. Стоны. Её стоны? Она обмерла, не решаясь поднять ресницы. Почему её не убили?

Горячая ладонь легла на её обнажённый локоть. Парень легко поднял добычу, поставил на ноги. Пальцем отвёл густые волосы, упавшие девушке на лицо.

— Красивая ты, — вздохнул, — как принцесса Диснея. Смотрела? Жасмин которая. А я, получается, Алладин? – засмеялся.

Смех хороший, добрый, низкий. Джамиля подняла глаза.

— Что теперь?

Он пожал плечами:

— А что Бог даст. Тебе поесть надо. Дрожишь, и лица на тебе нет.

Эх, если бы еда могла помочь!

«Дочка, ты должна быть покорной. Аллах сотворил женщину для мужчины, а не наоборот, — зазвучало у неё в голове, — мужчине виднее, что лучше». И Джамиля снова покорилась.

Она ела креветки, запивая их колючим лимонадом. Вчера её мужчины проиграли войну. Вчера они поставили на карту всё: бизнес, жизни, честь своих женщин и проиграли. Аллах, почему?

— Да забей, — сочувственно протянул русоволосый. – Жизнь такая. Зебра. Сегодня чёрная полоса, завтра белая. Сегодня ты трахаешь жизнь, а завтра жизнь – тебя.

— Пан, — заорал рулевой, — давай жахнем, а? И музончика душевного, а?

— Пали, — рассмеялся Джамилин собеседник, обернувшись, — жги, Фил. С победой идём! Это надо отметить.

Ночь взорвалась фейерверком, загремела музыка, захрипел чей-то брутальный голос из колонок. Отец никогда не включал при ней такие песни. Отец гордился дочерью, её музыкальным вкусом, её образованием. А тут: мат на мате, визг струн электрогитар, шайтановы аккорды и грохот барабанов.

Джамиля вдруг вспомнила свою скрипку. Лежит ли тонкострунная по-прежнему в её комнате? Или бесценный инструмент украли эти бешенные конкуренты отца вместе с остальными богатствами? Скрипка была дорогой, очень дорогой. Отец заказывал её в Италии у всемирно известного мастера. Но поняли ли братки, какое сокровище заключено в бархатном футляре?

Пан повернул к ней лицо, разгорячённое алкоголем.

— Не плачь, красивая, поехали кататься, — почти пропел. Наклонился, вдохнул аромат её волос. – Я, может, тебя замуж возьму. А что? Ну, сирота. Ну, уже не богатая, — хохотнул коротко, — да ведь не в этом жизнь, понимаешь? Богатство – как волна. Вот оно есть, а вот его нет.

Он коснулся её виска губами. Джамиля вздрогнула, зажмурилась.

— А вчера тебе понравилось, — мурлыкнул мужчина, — или ты только после вина такая горячая, а? Так я налью. А может, ты об отце? Да? Слушай, ну, виноват. Так ведь он же первый, гад, начал. Знаешь, как он бизнес у моего побратима отжал? Рассказать? Про паяльник, про жену Мишки, которую вчетвером неделю…

Джамиля коснулась его губ пальцами. Твёрдо глянула в глаза.

— Не надо.

Это её отец. Чтобы он ни делал, она не должна было осуждать, а потому не стоило и знать. Услышать — всё равно что посмотреть на отца, когда он обнажён.

Пан не сводил с девушки горячего взгляда, и она, чтобы не сгореть дотла, прошептала:

— Я… Моя скрипка дома осталась. Я скучаю о ней.

Пан обалдело глянул на девушку. Затем обернулся к одному из ребят.

— Брат, принеси скрипку. В моей каюте, на столе.

Так она тут? Джамиля задрожала, радуясь.

— Странная ты, — протянул Пан задумчиво.

Вдали раздался паровозный гудок. Мужчины перегнулись через периллу, закричали с хохотом какие-то приветствия в темноту. Фил замахал шапкой, засвистел. Мужчины? Мальчишки. Мама, а так ли ты права? Джамиля задохнулась от своей смелости. Мальчишки и убийцы. Хмельные от водки и крови, веселые, злые. «А вчера тебе понравилось», — вспомнилось вдруг. И ей уже не было стыдно этого воспоминания. Так и должно быть. Это правильно. Это правильнее, чем те правила, по которым она жила. Правильнее потому, что вот это, именно это, сумбурное, кривое, противоречивое и есть – жизнь. Ох, Аллах, ты уверен, что этого хочешь?

— Сыграешь? – Пан странно нахмурился, протянул ей скрипку неглядя.

Играть? Перед убийцей отца? Перед парнями, для которых «в лесу родилась ёлочка» — эталон классики? Которые несколько часов назад стреляли по её братьям? Ей, потерявшей этой ночью душу на борту пафосного бандитского катера? Да, безусловно, да.

Джамиля встала. Её собственные чёрные волосы казались ей руками ночи, обнимающей свою дочь. Смычок коснулся струны…

Вот мама расчёсывает косы маленькой Джамили, рассказывает ей сказку про непокорную принцессу. Вот старший брат, могучий, совсем как отец. Он подарил Джамиле на день рождения настоящую лошадь. Гнедую. С печальными глазами и белыми носочками на передних ногах. Вот сестра Лэйла, сластёна, младшенькая, а потому – капризный цветок. Вот отец хмурится: «Джамиля, пришло тебе время выходить замуж. Я нашёл жениха, через год вы поженитесь». А вот и умершая недавно бабушка, которая до последнего ткала ковры и сама готовила сладкие лепёшки. Она всё качает головой и ворчит: «О, Аллах! Как ты замуж выйдешь, Лиля? Глаза б мои не видели, как мир портит мою девочку».

Каким маленьким, каким уютным был её мир!

Ветер дул, напрягая паруса, волны роптали, вставали на дыбы. Волны хотели утопить корабль, разбить его о берег, накормить холодных рыб. В её мир ворвались враги. Пули отскакивали от стен, пули жалили тела людей. Пули, зачем вы так безжалостны?

Вот хрипит отец, сжимая булькающее горло. Вот брат перерезает горло золотистоголовому русскому. Вот мать кричит, бьётся, падает. Пуля укусила и её. Разве пули должны кусать – женщин? Вот её, Джамилю, тащат за волосы и бросают в разверзшееся чрево чёрного джипа. Она плачет, вырывается, зовёт мать, но та, неподвижная, не может ничем помочь дочери. Гаснет свет, и жаркие губы хмельными укусами целуют её, жадные руки сминают, ломают. А вот уже она сама в отчаянном безумии отвечает на ласки, ищет страсти. Мир охвачен огнём.

Скрипка стонала, плакала. Скрипка злилась, скрипка восставала против этого мира и обнимала его.

— Круто, — скучающе произнёс один из ребят, когда скрипка замолчала, – но басуха лучше.

— А я больше барабаны уважаю, — отозвался Фил.

Джамиля открыла глаза, моргнула, прогоняя навязчивые слёзы. Светало. Небо становилось жемчужным, а луна бледнела и таяла. Пан смотрел на неё странным взглядом. Суровым, почти неприязненным.

— Если она и в постели так хороша, то я понимаю, почему Пан всю ночь из каюты не вылазил.

— А вот мы и проверим. Пан, теперь наша очередь ведь, да? – Фил отдал штурвал и оранжевый плащ другому и неспешно направился к ним.

Теперь Джамиля могла рассмотреть его. Он был брит, рыжая щетина покрывала его щеки до самых скул. Пан встал, набычился. Светлые, почти серебряные в утреннем свете глаза угрожающе сузились.

— Угомонись, Фил. Это девчонка моя.

— Сам говорил: мы всё поровну делим, – присвистнул рулевой, щурясь. – Или ты друзей на бабу променял? А, Степыч?

Ребята заворчали недовольно. Они ощупывали жадными глазами девушку. Жадными, голодными глазами. На яхте зрел бунт. Джамиля понимала, что дело не в ней, и что каким бы ни был Степан, ему не совладать с шестью мужчинами. Но она была благодарна за эту жалкую попытку её защитить.

Мошкара поднималась над Волгой. До рассвета было около часа, или больше, но ночь уже отдавала утру свои права. Где-то плескала рыба. Яхта, попав в сильную струю течения, скользила по реке плавно, почти не качаясь. Степан стоял, упершись крепкими ногами в палубу. Взвешивал.

— Так что? Мы или баба? – провокационно спросил Фил. Глотнул из прозрачной бутылки, вытер усы. Его карие, почти жёлтые глаза возбужденно блестели. – Кто тебе ближе, девка или мы?

Степан глянул на пленницу. Усмехнулся ласково.

— Волга. Волга мне ближе. Она меня выкормила, вырастила вместо мамки. Ей и отдам.

И раньше, чем кто-либо ахнул, мужчина перехватил тонкий девичий стан и кинул девушку в белесые рассветные струи. Скрипка выпала из рук, стукнулась о палубу, разбиваясь. Джамиля тонко вскрикнула, но тотчас в её горло попала холодная вода и лёгкие обожгло нестерпимой болью.

Глава 32. Утренняя сказка

— У-у! — завывал ветер над озером.

Тьма сгущалась, пожирая свет. От завываний вьюги стыли деревья, раскачивались, заламывали ветви.

— Экспекто Патронум! — закричал Гарри отчаянно, но ветер рвал, ветер швырял его гриффиндорский шарфик, ветер глушил голос, забивая рот снежной крупой.

Чёрные тени танцевали вокруг мальчика, сужая круг. Дементоры! Гарри побежал. Поскользнулся на льду, упал, протянул волшебную палочку вперёд и снова вскричал, вложив последние силы в вопль:

— Экспекто патронум!

Внезапно тонкий луч вырвался из остролистовой палочки. Он рос и расширялся. Серебристый, тёплый, словно дуновение ветерка. Чёрные тени отпрянули в стороны, будто дикие звери от огня. Гарри, дрожа, поднялся. Шрам его пульсировал. Вдруг свет ярко вспыхнул и погас. Тьма поглотила мир. Тотчас дементоры роем набросились на мальчика и выпили из него душу.

Конец. А сейчас мои маленькие, всем спать!

— Ну папа, — захныкал малышка Тимор, — ну пожалуйста, я хочу ещё!

— Спать. Ты разве не слышишь? Часы пробили шесть. Петухи уже три раза кукарекали. Скоро поднимется солнце! Давай-ка, ложись поудобнее, закрывай глазки и пусть тебе приснится толстый испуганный мальчик.

— Пап! — Фамес, старшенькая, послушно свернулась калачиком в постельке и натянула чёрный как ночь плед почти до самых глаз: — Я так испугалась, когда Гарри удалось вызвать патронуса... Как хорошо, что всё так славно закончилось!

Дементор Василий Петрович улыбнулся, погладил дочку по капюшону, натянул на окно светонепроницаемую штору и вышел из детской.

Любимая жена Торментум — Василий Петрович звал её Ташенькой — суетилась на кухне. Он подошёл, нежно обнял её за талию под лохмотьями плаща, прижал к себе. Дементор чувствовал, как билась её внутренняя пустота. Семьсот лет вместе, а какая страсть!

— Васенька, не забудь, пожалуйста, у Фам в пятницу соревнования по спортивному высасыванию душ. Ты будешь?

— Постараюсь.

— Нет, не так. Ну, Василий Морс, ты обязан быть, понимаешь? Она очень расстроится, если ты не придёшь. Это важно для неё.

— Таш.... я... Мне через два часа нужно быть у Грю. А там, сама понимаешь, как получится. Он непредсказуем.

— Опять подработка? Ты же обещал!

— Милая, ну ты же знаешь, после случившегося в Годриковой впадине у нас нехватка жизненных сил. Мне нужна эта работа! Грю щедр, а Володя того и гляди останется безо всего. Я и рад бы всё успевать, но: " Ты притупи, о время, когти льва..."

Они помолчали. Увы, мир — не волшебная сказка. Злодеи в нём редко одерживают вверх.

— И всё же постарайся, — она нежно провела рукавом по его лохмотьям. — Вот, возьми немного оладий. А то одними бананами сыт не будешь.

Ревниво проследила, как Василий Петрович Морс упаковывает термосок в заплечную суму.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Он опасливо оглянулся на дверь детской, а затем торопливо принялся натягивать жёлтый защитный костюм.

— В пятницу! — крикнула Торма, но дверь за мужем уже захлопнулась.

Примечание:

*Тимор — страх (лат)

*Фамес — голод (лат)

*Торментум — мучения

*Морс — смерть

* Ты притупи, о время, когти льва... — цитата из девятнадцатого сонета Шекспира

Глава 33. Мечты о Воронеже

Впоследствии родственники утверждали, что Алексей Петрович начал сходить с ума ещё год назад. Троюродная тётка его второй жены показала: «Да он всегда таким был! Тихий. Понимаете? Слишком тихий. Порой поймает рыбу, да и замрёт, задумается. Смотрит так, видать думает о чём-то своём, злодейском. Ох, говорила ж Нинке: не пара он тебе, не пара!». Впрочем, мы все бываем прозорливы по факту случившегося. Уже после несчастья мозг пытается вспомнить что-то такое, что предупреждало об опасности, что-то, что якобы говорило заранее о печальных событиях. И ведь находит, гад! Однако, это скорее защита психики, следствие пережитого стресса. Ведь если было пророчество, если были вопли ангела-хранителя или интуиции, значит, вся наша беда лишь в том, что мы их не услышали. А вот услышим — и в следующий раз всё будет хорошо, не так ли? Мы боимся не смерти, не несчастья, а их неожиданности, и потому всегда проще верить, что было, было предупреждение, лишь мы его – не заметили. Но в следующий раз…

Впрочем, действительно, один факт во всеобщих воспоминаниях настораживал: примерно с год назад Алексей Петрович начал задавать свой странный вопрос. «Простите, — смущаясь и потирая крупный нос, неизменно вежливо спрашивал он у встречных: — а вы не знаете, как добраться в Воронеж?» К сожалению, никому не пришло в голову поинтересоваться зачем ему нужен был этот славный, старинный город земли Русской.

Иногда, в разгар рыбалки, Алексей Петрович становился печален. Он смотрел на рябь, дрожащую на волнах тихого лесного озера, и шептал под нос: «Нет, братцы, так нельзя. Нельзя так. Так нельзя, ребята». Но кто же знал, что это отрицание суровой действительности закончится таким вот апофеозом…?

* * *

Карина Викторовна Хомяк не любила свою работу. По утру, просыпаясь от воплей ненавистного будильника, она упирала тяжёлый взгляд в навесной потолок и долго-долго, прищурясь, размышляла о несправедливости жизни. Карине хотелось летать по сцене в балетной пачке, бить ножкой о ножку и принимать букеты от восторженных поклонников, а не вот это вот всё. Но «вот это вот всё» в образе мужа Сергея Сергеевича уже просыпалось. Оно жаждало завтрак, оно хотело выглаженные рубашки, побурчать о политике и «довели, гады, страну», оно чесало брюхо, зевало и всячески портило жизнь Карине Викторовне. Но и накормив мужа, Карина Викторовна не становилась счастливее: пробки, светофоры, а затем стеклянная пасть бизнес-центра омрачали её жизнь, пожирая мечты и саму личность.

Карина Викторовна была несчастна.

— Кариночка, — шептала Вера Львовна, коллега, — а ты уже отправила отчётик в налоговую? Нет? Ну как же так, Кариночка! Юлия Михайловна очень не любит, когда задерживают отчётность… А счетики по ООО «Бегемот» смотрела?

— Верочка, — Карина Викторовна растягивала пухлые губы в улыбке: — а что там у тебя за документик? О, возвратик из налоговой? Как же так, Верочка, как же так… Неужто ошибочка в отчётике случилась?

Верочка зеленела, стараясь сдвинуть порочащий документ под голубую папку, но от острого взгляда коллег скрыть что-либо было невозможно. Карина Викторовна, удержав торжествующую улыбку, сочувственно наклонялась в сторону коллеги и громко шептала:

— Верочка, не переживай! Может Юлия Михайловна ничего и не узнает.

Но Верочка понимала: вынюхала коллега, непременно и начальница будет в курсе, и начинала мысленно высчитывать от чего можно отказаться без ущерба для жизни, если в премии недосчитается нескольких тысяч рублей.

* * *

Как выяснилось впоследствии, готовиться к возмездию Алексей Петрович начал с осени. «А кто, если не мы?» — бормотал он пасмурными осенними днями. «Алёш, - шептала, просыпаясь, жена, — ты мне спать мешаешь». – «Прости, рыбонька, — смущался Алексей Петрович и тыкался в неё своим крупным носом, — спи, родная». Она снова засыпала, а он ещё долго думал: «Надо отправить жену и детей в Воронеж. Непременно. Нам всем надо в Воронеж», — с такой неизменной мыслью он засыпал под вечер, несколько успокоенный принятым решением.

***

Карина Викторовна была патриоткой. Она трепетно и нежно любила Россию, на заставке её рабочего компьютера были не пальмы, а Уральские горы, и раз в год они с мужем неизменно выбиралась в Россию из душной Москвы. Там, на берегу лесного озера, они ставили палатку, разводили костёр и, жаря телячьи сосиски над языкастым пламенем, дышали простором и свободой.

— Довели страну, уроды! – шептал Сергей Сергеевич, разнеженный пятизвёздчатым коньяком, а Карина Викторовна, положив голову на плечо мужа, слушала стоны и скрипы сосен, вдыхала хвойный дух и исполнялась любви к необъятной. «Вот она, Россия-Матушка, — думала женщина, — пять часов на автомобиле и совсем другой мир. Это тебе не Турция!»

Впрочем, в Турцию они тоже ездили. Во вторые две недели разбитого отпуска. Но там Карина Викторовна уже не вздыхала и не испытывала такого наслаждения, как в России.

* * *

Алексей Петрович никогда не заговаривал с женой о гибели Стёпушки. Казалось, он смирился с утратой. Жизнь продолжалась: дети подрастали, жена снова ходила беременной, в их родовом гнезде было покойно и уютно. В конце концов, смерть – сестра-близнец жизни, её начало и окончание, альфа и омега бытия, но Алексей Петрович снова и снова вспоминал, как перепуганный сын всё искал выход, как кричал: «Папа, папа! Спаси меня!».

Он вновь испытывал гложущее чувство вины. Не смог. Не спас. Не уберёг. И, терзаемый муками бессилия, шептал: «Надо перевезти Нину и детей в Воронеж. Надо переправить их в Воронеж». Но проходила неделя за неделей, а ему так и не удавалось узнать, как попасть в этот благословенный край.

***

Карина Викторовна ненавидела детей. Она ненавидела их, пожалуй, даже больше, чем коллег и Москву. Визжащие, неуправляемые, сопливые и неизменно грязные они внушали ей дикий страх и отвращение. Но самым ненавистным, пожалуй, был Славик. Эта веснушчатая рыжая личность доводила её до нервных срывов, до панических атак и кошмаров по ночам. В нём было собрано всё, что вызывало в ней ненависть: капризность, вредность, упорность в достижении своих злодейских целей и родство с начальством. Славик был любимым внуком Юлии Михайловны.

«Россию погубит кумовство», — думала Карина Викторовна, слащаво улыбаясь и протягивая Славику леденец на палочке. И всегда брала отпуск во второй половине августа. Обременённые детьми, коллеги ворчали и восставали, пытаясь выбить предшкольное время себе, но Карина Викторовна была лучшим специалистом отдела, а потому начальница давала поблажку именно ей.

Всегда, но не в этот раз.

— Карина Викторовна, ты должна войти в положение. — Уже на этих словах Карина почувствовала, что её ожидает крупная неприятность. — Твоё Подмосковье никуда от тебя не убежит, а горячая путёвка на Бали сама себя не выгуляет. Ты – лучший сотрудник отдела, поэтому назначаю тебя замом на это время. А в отпуск сходишь… в сентябре. Производственная необходимость. Ты должна понять. Тем более, что каждое лето я иду тебе на уступки.

— Конечно, Юлия Михайловна, я понимаю.

«Чтоб ты сдохла, ведьма, — сладко улыбаясь, думала Карина, — чтоб тебя акула сожрала!» Ей казалось, что этот приказ – худшее, что могло произойти, но оказалось – нет. Худшее было впереди.

— И да, хи-хи, у меня к тебе личная просьба. Я очень ценю твою ответственность. Славика я взять с собой не могу, ты понимаешь. Но и родителям сейчас, в горячее время, девать его некуда. А потому оставляю его на тебя. Отвечаешь головой.

***

Глядя, как дети плескаются в тёмных струях, Алексей Петрович скорбел. Август вступил в свои права, зажигая на деревьях то тут, то там яркие огни листьев. Ещё не осень, но скоро осень. К мести всё было готово. Он всю весну и лето провёл в сборе мусора, и сейчас на поляне везде, сколько хватало глаз, сверкало стекло и тускло мерцал покрытый илом пластик. Как проклятый, он раз за разом погружался на дно, хватал бутылки и пакеты зубами, словно рыбу, и с трудом поднимал на берег. Но вот про Воронеж ему так и не удалось ничего узнать. Может и нет никакого Воронежа? Может это всего лишь легенда, сказка для глупых детишек, земля обетованная из мифов, рассказанных стариками? Не может же быть, чтобы вот так: город есть, а никто не знает, как туда попасть?

И можно было смириться, и можно было отказаться от возмездия, но Алексей Петрович вспоминал как бился его первенец, задыхаясь в пластике, как в глазах его расцветало недоумение, сменяясь паникой, как, смирившись, наконец, с неизбежным, Стёпушка отказался от борьбы и закрыл глаза.

Да, смерть – часть жизни. Но смерть неожиданная, смерть беззаконная вызывает в нас ропот и несогласие.

А убийц, ни того, ни другого, всё не было и не было...

***

— Тётя Карина, а можно я поиграю?

Карина Викторовна, злая, издёрганная молча протянула чудовищу очередной леденец.

— Я не хочу сладкого, — капризно заныл мальчишка, — мне скучно!

«Сдохни, уродище!»

— Кариночка, ты, кажется, не любишь Славика! – ахнула Верочка, изумлённо поднимая татуажные брови. – Если тебе тяжело с ребёнком, можешь поручить мне. Я ничего не расскажу Юлии Михайловне.

— Верочка, ну что ты! – сладко улыбнулась Карина: — у тебя же отчёт не доделан. А во что ты хочешь поиграть, Славик? Может тебе игрушки какие-то купить?

— У меня планшет сел, — Славик скривил розовые губки, — мне скучно. В танчики хочу!

Карина поймала на себе ехидный взгляд коллеги. «Ну и что будешь делать? – говорил он: — пустишь его за свой комп, Кариночка? Откажешь Славочке?».

Но Карину Викторовну недаром сделали заместителем. В отличие от некоторых, она умела находить выходы из совершенно безвыходных ситуаций.

— А посажу я тебя в кабинет бабушки. Ты же хороший мальчик, Славик, верно? Не будешь ничего трогать на столе?

Мерзкий мальчишка кивнул, и Карина торжествующе улыбнулась. Несколько часов тишины ей обеспечены. Шах и мат, коллеги, шах и мат!

* * *

Алексей Петрович тосковал: август, время обычного появления убийц, прошёл, наступил сентябрь, а они всё не появлялись. Он худел, он не ел, он часами просиживал на берегу. Но и тогда никто из родни ничего не заметил и не понял. Любимая жена занималась подрастающим поколением, стараясь успеть до следующих родов вложить знания в их непутевые головы, да и у родственников были аналогичные хлопоты. Зима приближалась неумолимо. По ночам температура воды в озере падала, и всё реже в ночной тишине раздавалось пение комаров.

Время пришло, Алексей Петрович чувствовал это. Но по-прежнему безмолвствовал лес, лишь трещали сосны, стучал неугомонный дятел, пытаясь насытить бездонный желудок, а по ночам дикие совы бесшумно мелькали среди хвойных ветвей — всё живое готовилось к зиме. Один лишь Алексей Петрович бродил по поляне меж мусора, ждал и страдал, тощая.

***

Карина Викторовна не сразу обратила внимание на тишину, но, даже заметив её, только обрадовалась. Видимо, сказывалось отсутствие опыта общения с детьми. Отчёты спорились, бланки, вылезая из принтера, ложились в разноцветные папочки, — словом, кошмарный день вполне мог закончиться благополучно. Мог. Но – увы.

Вставая на обед, ответственная Карина вспомнила о ребёнке. Это мысль несколько омрачила предвкушение ароматного борща, но – что делать? Пришлось идти за мальчишкой. Коснувшись двери кабинета начальницы, она замерла, ощущая дрожь по всему телу. Ей вдруг представилось, как Славик будет капризничать, как станет швыряться в неё кусочками хлеба, как непременно повиснет сопля на мерзком курносом носу. Передёрнувшись от отвращения, Карина нерешительно повернула ручку. Действительность превзошла все её ожидания.

Славик – рисовал. Увлечённо, вдохновенно. Возможно, в этот миг у него открывалась гениальность Сальваторе. Вокруг лежали разноцветные маркеры, а по новым, специально заказанным из Италии обоям летели самолеты, шли танки и плыли толстомордые корабли с широкими трубами, и над всем этим богатством парил жирный синий кит.

Карина Викторовна замерла, чувствуя, как что-то внутри обрывается, как темнеет в глазах, как зарплата за два месяца медленно уплывает вдаль. Страшный, нечеловеческий вой вырвался из её накрашенных губ…

***

Анна Петровна и Евгений Александрович, специалисты Хопёрского заповедника по защите и охране краснокнижных животных города Воронежа, наблюдали за странным поведением самца выхухоли. Отселённый от сородичей, выхухоль то неподвижно сидел на берегу искусственного водоёма, то вдруг метался на дно. Игнорируя рыб и ветки, он подхватывал специально брошенные ему пластиковые пакеты и бережно, будто детёнышей, поднимал их на берег.

— Нетипичное поведение, — прошептал Евгений Александрович, старший специалист Центра, — и давно так?

— Волонтеры Подмосковья заметили его в октябре посредине поляны, выстланной пластиком и стеклом. Передали нам, в заповедник. На прошлом симпозиуме профессор Ингвар Карлсон поставил ему диагноз острой шизофрении.

— Швед?

— Да, из университета Упсалы. Причина расстройства неизвестна. Изучаем. Спасибо тебе, Жек, большое, выручил меня.

— Да ладно, чего там. Сочтёмся.

— В клетку не заходить – бросается, кусает. Похоже, ненавидит людей.

— А сама куда во внеочередной?

— Да...Там помочь нужно. Тётка в конце лета загремела в психушку. Мама попросила съездить, покормить, пока дядя Серёжа в Турции. Карина Викторовна, помнишь, рассказывала? Терпеть её не могу. Острая педофобия, и, знаешь, я не удивлена.

— Не задерживайся в Москве, — Евгений Александрович вздохнул. — Ну, ничего. Справимся. Это Спарта, детка.

Анна Петровна улыбнулась, мельком глянула на тоскующую физиономию насекомоядного за стеклом, подхватила сумку и вышла, плотно прикрыв дверь.

*педофобия — страх детей

Глава 34. Муравей и Ёжик

«Ну давай же, козёл», — думала Вика, пританцовывая от нетерпения. Старушка, поднимающаяся с ней в лифте, испуганно жалась в углу. Лифт довёз пенсионерку до десятого этажа, раззявил пасть. «Ну!» — Вика готова была бить ногами по железному чреву механического чудища, но сдерживала себя из последних сил. Лифт задумался. Видимо, о смысле бытия, так как висел с открытой пастью долго, бесконечно долго: старушка успела войти в квартиру и дважды провернуть замок. Наконец, двери вздрогнули и лениво начали смыкаться. Ещё немного поразмышляв, лифт дёрнулся и пополз наверх.

Войдя в квартиру, Вика тотчас бросилась к спящему компу. Она не стала ни разуваться, ни раздеваться, лишь швырнула сумку на диван. Промазала. Бросила на стол предательски севший телефон. Компьютер зажужжал, экран почти сразу загорелся.

«Привет, Ёжик! Я тут собирал шишки и вспомнил, что ты любишь сосны. Так что — лови привет от корабельных матерей».

Счастливо улыбнувшись, Вика плюхнулась на кресло. Всё-таки жизнь хороша.

С Муравьём она познакомилась в одном из многочисленных приложений. Они начали с того, что язвительно высмеяли друг друга. Три дня длился батл Ежа и Муравья, а затем начался долгий душевный разговор. Муравей жил во Владивостоке, ходил на рыболовецком судне вахтами, а между ними мог часами трындеть с Викой в соцсети. Ей понравился его лёгкий, добродушный юмор. Они никогда не делились друг с другом бытовыми подробностями жизни, но, по некоторым случайным высказываниям, Вика знала, что у Муравья есть пёс Шерхан, беспородный и очень смешной. Она уважала собачников, особенно тех, кто берёт в друзья дворняг.

«Вас ещё не смыло в океан?» — быстро заклацала по клавиатуре Вика и радостно увидела, что «Муравей набирает сообщение».

«Смыло. Пишу со дна Тихого»

«Тогда — привет акулам. Ты замечал, что лифты ненавидят людей?»

«Конечно, ведь лифты — умершие злобные старушки. Неудивительно.»

«Ахах, нет, лифты это мерзкие дядечки с брюшком, которые лезут потными ручонками аспиранткам под юбки».

Тишина. Вика подождала несколько минут. Муравей был онлайн, но молчал. Обиделся? С запозданием Вика осознала, что общается не с подружкой — у неё не было подруг, а с мужчиной. Мужская солидарность, и потом... А с чего она решила, что на той стороне экрана молодой мужчина, а не такой же старикан с пузиком, как её декан? Взволнованная, Вика вышла в кухню, включила чайник. Сердце трепыхалось. «Эй, мать, ты чего? Нет, серьёзно? Ты что... Влюбилась?» Вика вздрогнула. Глупости какие. Она же толком Муравья не знает, даже возраст его ей неизвестен. И внешность.

Когда девушка вернулась к компьютеру, держа в руках горячую сиреневую чашку, её ждало сообщение: «Ёжик, прости, я тебя правильно понял, что к тебе пристаёт старикашка? Кто?»

Они никогда не обсуждали свои житейские трудности. Смотрели кино онлайн, обсуждали книги, высмеивали всё и всех, наслаждались музыкой и фотками, которые пересылали друг другу. И Вике нравилось такое общение. С Муравьём ей жизнь казалась теплее и легче. Это был совсем иной мир, только её мир, и вот сейчас в него вторгалась реальная жизнь.

Вика сидела и молча смотрела на мерцающий экран. В окно стучал питерский дождь. Ему было холодно, и он просился в тёплую комнату. Наконец, отпив глоток чая, девушка решилась.

«Да. Мой декан. Мне срочно нужно замуж. Не подскажешь, где продаются мужья с большими кулаками?» Ей казалось, что она очень удачно свела серьёзный разговор в шутку, но: «А выходи за меня. У меня кулаки большие».

Чай пролился прямо на клавиатуру. Вика взвизгнула, перевернула клавишами вниз. Сердце колотилось бешено. Так, стоп. Что происходит?! «Мне бы для начала твои кулаки вживую увидеть, — лихорадочно застучали мокрые клавиши, — а то, может, они мне не подойдут?» — «Самолёт вылетает сегодня, я уже смотрел, — тотчас ответили ей, — С соседом договорился, что тот за Шерханом присмотрит. Диктуй адрес».

Тонкие руки бессильно упали, на глазах отчего-то выступили слёзы. Вика быстро заморгала, пытаясь взять в себя в руки. Хотелось одновременно прыгать и орать, выключить комп и спрятаться под диван.

«Ёж? Я уже взял билет и вызвал такси. Можем в кафе встретиться, если боишься муравья с кулаками».

Боится? Вика улыбнулась, вытерла слёзы, набрала адрес. Мир изменился. Дождь пел ласковые песни, Питер улыбался. Интересно, он без пересадок полетит, или через Москву? Неужели вот так можно: просто взять и прилететь? Хотя о чём она, это ж Муравей... Счастье волнами согревало её озябшую душу.

Отправить. «Что за чёрт?!» ВК завис, на сообщении загорелся красный восклицательный знак. Вика попробовала отправить повторно, затем перезагрузила ВК. Соцсеть не загрузилась. Вместо привычной сине-белой страницы появилась жёлтая с коричневыми буквами: «Согласно распоряжению правительства и в целях противодействия международному терроризму с 10.09.2022 все соцсети, чаты и сайты недоступны для жителей России и стран СНГ на постоянной основе. Руниверсалис, новостные сайты и сайты Правительственных органов по-прежнему работают для вас. Граждане, члены Правительства призывает вас сохранять спокойствие и жизнерадостность. Оглянитесь вокруг и общайтесь с близкими людьми.»

Вика перезагрузила комп, запустила антивирусник и снова перезагрузила, но — нет. Всё ещё надеясь на вирус, она позвонила коллеге. Увы, сообщение не было фейком. Тогда Вика молча опустилась на диван и уставилась на мертвенный монитор, пытаясь осмыслить случившееся. После предательства любимого человека и подруги, у неё не было друзей. После попытки отца изнасиловать дочь — не было семьи. В беспросветном мраке её жизни сияла лишь одна звёздочка — Муравей. И вот она — дура тормознутая! уродина криворукая! — профукала свой шанс встречи.

Утром после бессонной ночи она включила новости. По телевизору показывали счастливых людей. Соседи выходили на площадки, знакомились друг с другом, дети узнавали родителей, муж вспомнил, как зовут жену, а жена забрала заявление о разводе, так как компьютерные игры были заблокированы наряду с соцсетями. Счастливая библиотекарь отчитывалась о том, что за два рабочих часа уже восемьдесят шесть человек записались на абонент. Все были счастливы. Все, кроме Вики.

Девушка уже не плакала — слёз не хватало, она молча и тупо смотрела как граждане России и СНГ благодарят правительство и открывают для себя всё новые и новые грани реальной жизни. Вот вежливый кассир Эрмитажа разводит руками и жалуется, что залы переполнены и билетов нет. Очаровательная девушка-репортёр в вишнёвом берете сочувственно кивает в ответ. А вот толпа народа на Невском, и эта же девушка берёт интервью у старичка с седыми усами, подмигивающего мушкетёрской улыбкой из-под полей широкополой шляпы.

— Девушка, простите, я — любимый внук Михаила Сергеевича, — внезапно втёрся между ними сероглазый широкоплечий парень в оранжевой куртке, — я хочу передать спасибо лично Владимиру Владимировичу, нашему дорогому правительству и Ёжику.

— Какого чёр-рта?! — раскатисто возмутился "любимый дедушка".

— К-кому? — улыбка слезла с лица репортёрши.

— Ёжику, — невозмутимо пояснил "внучок": — Ёжик, я в пышечной на Конюш...

— Хулиган! — заорал старичок.

Камера задрожала, картинка исчезла.

— Водка "Хрусталёфф", — задумчиво произнесла полуодетая барышня с экрана телевизора, томно выпуская дым из кроваво-красных губ и держа в тонких пальцах хрустальный бокал: — я использую только отечественный продукт.

Вике стало стыдно. Отечественную водку она не использовала. Впрочем, не отечественную — тоже. А вот пышки любила. Она пару раз моргнула, потом улыбнулась неловко, глупо хихикнула, вскочила и, забыв надеть куртку, выскочила из квартиры, хлопнув дверью.

Дождь за окном вздохнул, подобрал перламутрово-серую рясу и отправился в Европу. Разбуженное солнце с перепугу ударило яркими лучами в Исакий, расплескалось по Неве, пробежалось по лужам и, устроившись в кленовых кронах, начало с любовью раскрашивать листья разноцветными огнями.

День — улыбался.

Глава 35. Зазеркалье

В одном чёрном-чёрном городе на чёрной-чёрной улице в чёрном-чёрном доме жила-была маленькая девочка. Вокруг неё ходили чёрные-чёрные взрослые с чёрными-чёрными лицами. Взрослые говорили друг с другом шёпотом, а с девочкой не разговаривали. "Иди в свою комнату, поиграй" — это единственные слова, которые они говорили маленькой девочке. И девочка шла в свою чёрную-чёрную комнату и играла своими чёрными-чёрными игрушками.

В просторном и холодном доме было много комнат. Девочка умела считать только до трёх, а комнат было больше. И по ночам из дальних комнат до девочки доносились странные вздохи, шёпот и плач. И тогда девочка поджимала ноги, закутывалась в одеяло до подбородка и смотрела в чёрное-чёрное окно.

Вместе с ней в доме жила бабушка. Она кормила девочку и следила, чтобы та мыла руки перед едой. Бабушка не разговаривала с девочкой. Каждый вечер к ним приходил папа, который шептался с бабушкой на кухне, а затем уходил в одну из комнат. Куда он девался потом, девочка не знала. В комнате за стеной жил дядя в круглых сердитых очках. Когда они сталкивались в коридоре, он долго и с удивлением смотрел на девочку, а потом говорил: "иди в свою комнату, поиграй". У дяди была тётя. Не та, у которой волосы завивались как у барашка, та уже не жила в комнатах, а у новой тёти волосы были гладкие, как желе. Куда девалась та тётя, которая как барашек, девочка не знала.

В чёрном-чёрном доме были длинные-длинные коридоры. По таким было бы здорово прокатиться на велосипеде, или хотя бы на самокате, но никто по ним не катался: взрослые крались по ним на цыпочках. Девочка боялась длинных коридоров, ей казалось, что там, в темноте, кто-то шепчется и наблюдает за ней.

По стенам коридоров висели чёрные платки. Это были разные платки: одни гладкие, как волосы тёти, которая жила у дяди, а другие напоминали барашковые, как у той тёти, которая куда-то пропала. И девочка иногда думала что может Тот, кто жил в коридоре, сожрал барашковую тётю?

Платки было нельзя трогать. Бабушка запрещала. За платками жили зеркала, а в зеркалах — чудовища, и если открыть зеркало, то чудовище — цап — и утащит в свой страшный мир. Или сожрёт. Или ещё чего похуже.

Но самое страшное жило не в зеркалах. Самое страшное жило в самой дальней комнате за постоянно закрытой дверью. Взрослые изредка заходили туда на цыпочках, а рядом с жуткой дверью разговаривали ещё более тихим шёпотом, чем во всём чёрном доме. И девочка никогда не подходила к облупленной двери, ведущей в самую жуткую комнату.

Чаще всего маленькая девочка сидела в своей комнате, играла в чёрные игрушки, или смотрела в окно. Но иногда ей становилось очень тоскливо и начинало казаться, будто сейчас из тёмных углов вылезет Нечто, и это Нечто обязательно её съест. И на чёрном-чёрном полу останутся только маленькие чёрные бантики. И тогда девочка брала с собой куклу с оторванной рукой и шла в длинные страшные коридоры, путалась под ногами у чёрных взрослых и слушала: "иди в свою комнату, поиграй".

И вот однажды ночью в окно ударили. Там, за чёрными стенами, бушевал ветер, и, возможно, ударила ветка дерева, но может и нет. И девочка поняла, что сейчас её обязательно кто-то съест. За окном заныла сирена, лунный свет заметался по комнате, ища выхода. Девочка укрылась одеялом с головой, но так стало ещё страшнее.

Тогда она спрыгнула с кровати, стараясь что бы Тот, кто живёт под кроватью, не успел схватить её за ноги, и выскользнула из двери в тёмный коридор. Дом дышал и враждебно прислушивался к её шагам. В коридоре было темно и страшно, но в детской комнате — ещё страшнее. Маленькая девочка медленно пошла вдоль стены.

— Открой нас-с, — шептали зеркала из-под чёрных платков: — открой нас-с!

Но девочка знала: если она откроет зеркало, то оттуда выглянет Тот, кто живёт за зеркалом.

— Нет, — шёпотом сказала она, — я знаю, если я открою, то ты утащишь меня в свой мир!

— Да, — согласился Тот, кто живёт за зеркалом, — утащу. А разве тебе хорошо здесь, в твоём мире?

Девочка растерялась. Она впервые задумалась: хорошо ли ей. До этого никто не говорил девочке, что ей может быть хорошо или плохо.

— Но ты меня сожрёшь, — прошептала девочка, касаясь пальчиками чёрной ткани. Платок колыхался, будто с той стороны дул ветер.

— Может быть, — прошелестел Тот, кто живёт за зеркалом. — А может и нет.

Девочка стояла и думала. Ей понравился Тот, кто живёт за зеркалом, потому что он разговаривал с ней и не сказал ей: "иди в свою комнату, поиграй". Может быть и правда там, за зеркалом, ей будет лучше, чем тут?

— А мне не будет больно? — спросила девочка.

— Обещаю, — прошептал Тот, за зеркалом. — Ну же, открой меня.

Девочка посмотрела на куклу. Кукла молчала. Кукла была обижена, потому что у неё была оторвана рука. Девочка зажмурилась и дёрнула ткань...

В то утро, впервые за долгие зимние дни, выглянуло солнце. Снег заискрился, мир, будто выспавшийся кот, потянулся и замурчал.

— Ника, — услышала голос девочка, — Ника, просыпайся. Мама зовёт. Мама пришла в себя.

Девочка открыла глаза. На неё смотрел папа. Утро, но папа всё ещё дома? Щёки у него были мокрыми. Девочка посмотрела вокруг: дом больше не был чёрным. Комната стала голубой в планетах и звёздочках, шторы — нежно-зелёными, с люстры свисала гирлянда со снегирями. Девочка заморгала, не понимая, что случилось.

— Ника, ну же. Пойдём! — папа протянул руку.

Они вышли в длинный коридор. Он тоже не был чёрным, он был лимонно-жёлтый, и на потолке горел свет. Когда папа с девочкой подошли к жуткой комнате, девочка остановилась. Там жило что-то очень-очень страшное. То, чего боялись даже взрослые. Папа присел на корточки, его глаза оказались напротив её глаз.

— Ника, — прошептал он, — не бойся. Теперь всё будет хорошо.

Но она всё же оглянулась на зеркало. На нём больше не было чёрного платка, и Тот, кто живёт за зеркалом, подмигнул ей.

Девочка поняла: она в Зазеркалье. Выдохнула и вошла в самую жуткую комнату.

Глава 36. Метаморфозы

"Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся…"

Всем привет! Я – Грустнячок. Это моё имя, а не характер. Впрочем, и характер тоже. Я житель айти-королевства, которым управляют три короля: Эс Первый, Эм Великий и Эс-второй. В честь них наше королевство называется Эсэмэсляндией. Тираны они, конечно, те ещё.

Вы часто общаетесь с нами, а вот мы с вами до этого момента как-то — нет. Несправедливо. И знаете, что хочу вам сказать? Вы задолбали. И я сейчас даже не про плачущих в углу знаков препинания, букв Ё или Ъ. Я не знаю, кто вам сказал, что их можно заменять мной и моими братцами. Нет! Вы достали тем, что из-за вас наш мир меняется. Ужасно меняется.

Вы скажете: Т9. Но, во-первых, старик-колдун давно ушёл на пенсию и радуется жизни, прыгая среди бабочек (да, он рехнулся, но кто в этом виноват?). А во-вторых, это вас не оправдывает. Нисколько.

Город, в котором я живу, стоит на горе Синтаксис. Напротив — точно такой же город Пунктуация. Пунктуационоградцы повесили над ратушей траурный флаг и целыми днями вопят и рыдают, выдирая волосы. У нас в Синтаксисе получше, честно, и я даже рад, что нас с соседями разделяет речка Сочиняшка. Всё как-то веселее, когда не слышишь криков отчаяния.

У нас всё, как у вас. Летят самолёты над высотками, всходит и заходит солнце, трепетные лани обдирают кору с молодых берёзок. Мы так же ходим на работу, смотрим телевизор, воспитываем детей. И всё было бы терпимо, даже короли-узурпаторы, если бы не…

Плинк-плиньк – кто-то отправил смс: «Ну, что решили? Будете у нас размещаться?» — «Пока ничего. Жру своего начальника» — «Приятного аппетита, конечно, но кто теперь будет решать вопрос с размещением?»

Вам смешно? Подумаешь, опечатка! С кем не бывает. А нам – нет. Для нас-то всё всерьёз. Вот и сидит бедная офис-менеджер в Бизнес-Центре, рыдает, втыкает вилочку, режет ножиком и кушает, кушает своего начальника. А всё потому, что буквы и знаки в нашей стране священны. Написали? Изволь выполнять. То, что у бедняжки потом несварение желудка будет – чья вина?

Или вот ещё: пишет девушка парню, хвастается: «Я сделаю кабачки. У меня бабушка патроны клала» — «От калаша или от ружья?» — «Тьфу, патиссоны». И им смешно, понимаешь ли. Посмеялись и внесли в летопись семейных анекдотов. А у нас пули свистят по кухне, рикошетят от стен. И дети – мальчик и девочка – сидят под столом и, замерев, прислушиваются, гадая, когда патроны утихнут. И оба с детства ненавидят бабушкины кабачки. Вырастут – будут дёргаться при виде любого продолговатого предмета. Девочка подсядет на сало и колбасу, уйдёт в депрессию и никогда не выйдет замуж, всю жизнь страдая избыточным весом. А мальчик увлечётся виртуальным общением и будет вести шестнадцать переписок от имени красотки Машеньки.

А знаете, как расстались мои друзья? Пять лет — пять! – прожили душа в душу. Он с неё пылинки сдувал, она ему утром оладушки жарила, мармеладом их намазывала. Идиллия была! Нет же. Один из вас решил написать своей девушке мерзость: «Лежу я вечером в кровати и чувствую, ползёт по мне жирная навозная шлюха».

Всё! Скандал, развод, раздел имущества. Дом распилили, машину – тоже. Сидят каждый в своей половине жилища и даже не смотрят друг на друга, а в распиленной машине горькими слезами заливается жирная, вонючая шлюха.

И нет, вы мне сейчас про автозамену не говорите, не надо! Положим, наши короли – те ещё дурни, любят развлекаться за народный счёт. Сами, небось, перечитывают ваши опусы и угорают. Но вам-то глаза на что?! Отчего не проверить перед отправкой?

Нет, бывает и что-то хорошее в ошибках, признаюсь честно. Мой дедушка :) давно на пенсии. Иногда его ещё зовут ветераны интернета, не признающие нас, новомодных смайликов и ярких стикеров, но в целом жизнь его скучна и безрадостна. И тут вдруг – плиньк-плиньк — прилетает: «Не ставь машину под окном – дед падает постоянно». Да, женщина поправилась потом, уточнила, что падает лёд, но вы же помните, да? Слово, улетевшее во всемирную сеть, у нас, в Эсэмэсляндии, уже не исправить. Но деду – понравилось. Он теперь с огромным удовольствием поднимается в лифте на крышу и низвергается сверху на машины. Выбирает самые симпатичные, между прочим. А я тихо радуюсь, что глагол был поставлен в настоящем времени. И вот дедушка :) всё падает, и падает, и падает…

А знаете, как у меня братик появился? В моём-то возрасте? «Купи майонез и сыну». Сыну, понимаете? Вот папе пришлось одеваться, собираться и идти в магазин за ещё одним сыном. Скажете, сыновей в магазинах не продают? Да, не продавали. До этой смс-ки. А теперь – продают. Исключительно сыновей и обязательно вместе с майонезом. Не скажу, что это прям сильно нас расстроило. Некоторых так даже и обрадовало.

Ладно, чего-то я совсем с вами заболтался. Пошёл к своему другу-лапше. Смеётесь? Говорите, что с лапшой никто не дружит? Ах-ха-ха — как смешно, скажу я вам. Был у меня друг-левша, в один детский садик ходили, за одной партой сидели, а потом вдруг – плиньк-плиньк: «Всё время забываю что ты лапша», — написал кто-то невнимательный, и всё – нет больше у меня друга-левши, есть друг-лапша, а в соседнем городе снова вопль о потерянной запятой. Такие дела.

Ну, всё, бывайте. Пошёл я… О – нет! Плиньк-плиньк: «Я жопа жду тебя». Капец, уже не лапша ждёт меня дома…

Глава 37. Звёзды говорят

Она стояла и смотрела, как солнце опускается за горизонт, цепляясь алыми пальцами за листья деревьев, ещё не успевшие раскрыться. На дворе холодало, и голуби уже не купались в сизых лужах, отчего те казались пустыми окнами в мёртвый мир. Спиногрызов разобрали родители, и в группе молчала тишина.

Двое в фиолетовых трико тащили дёргающуюся фигуру в порванной рубахе. Парень отчаянно сопротивлялся, но звёздные стражи были неумолимы. Вскоре они запихнули арестованного в аэрокар. Входное тонированное стекло опустилось, воздухолёт взмыл в пламенеющее небо.

* * *

Утром того дня Джульетта опоздала на работу. Возможно, просмотренный на ночь сериал, а, может быть, начинающаяся простуда, были тому виной, но факт остается фактом: когда девушка открыла глаза, часовод показывал без пятнадцати восемь. Джульетта вскочила, метнулась в туалет, в ванную. Душ принимать не стала – не до того. Собрать обед она тоже не успевала, наскоро напялила платье, колготки, сунула ноги в сапоги, а руки в рукава пальто, не глядя схватила сумку и бросилась на остановку.

Аэробус подошёл вовремя, и Джульетта, нависая над сидящей бабушкой и одной рукой цепляясь за поручень, потянулась было за звёздником, но тут розовощёкая старушка её пихнула:

— Совсем молодежь обнаглела! Куды прёшь, шалава?

Джульетта вдохнула, выдохнула.

— Простите, — попыталась сжаться и стать невидимкой. Сзади давили.

— Да ты — ведьма! – завопила старушка: — Люди добрые, эта гадина сглазила меня!

Когда, наконец, аэробус подошёл к нужной остановке, Джульетта выскочила из него как ошпаренная. Вбегая в здание детского сада, девушка не обратила внимания на удивлённый взгляд охранника, а уж то, как он потянулся к красной кнопке тревожного звонка, даже и видеть не могла – стремительно мчалась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и раздеваясь на ходу.

— Здравствуйте, дети!

Спиногрызы уставились на неё молча и недоброжелательно.

— Джульетта Автономовна, — ахнула воспитательница, — вы – здесь? — и сладко заулыбалась, поправляя локон, аккуратно вытащенный из прически на висок. Локон спружинил и снова свился в кольца. «Змея», — подумала Джульетта. Именно тогда она начала подозревать что-то нехорошее в происходящем. — Вы разве не смотрели ваш звёздник?

Джульетта испуганно вытащила из кармана аппарат для считывания гороскопа на каждый день. «Раки, рождённые до 30.06, сегодня оставайтесь дома, — высветилось алыми буквами, — иначе вы принесете долговременные проблемы окружающим». Сердце замерло, а затем глухо застучало о рёбра. Это тянуло на серьёзное преступление. Штраф? Заключение? Или… Аннигиляция, может быть? Джульетта прерывисто вздохнула и опустилась на стул.

— Влада Вадимовна, — жалобно прошептала она, — пожалуйста…

Но договорить не успела: двери распахнулись и прямо в помещение группы ввалился астродесант. Мускулистые стройные фигуры в фиолетовом трико со звёздами, в бронниках и шлемах со стеклянными забралами держали лазеры в руках, в глазах их стыл космический холод, обереги обвивали левые руки. За их спинами виднелись головы любопытных коллег.

— Джульетта Автономовна Петрова?

Вперёд выдвинулся тип в плаще цвета индиго. Лицо офицера было закрыто маской, а на груди мерцали бусы из переплетённых воронового крыла, чеснока, кроличьей лапки и крупных агатов, которые, как известно, защищают от сглаза.

— Д-да…

— Вы нарушили предписание Главного Астролога. У вас пять минут, чтобы обосновать причины нарушения.

— Я…я… — заблеяла Джульетта в ужасе.

На прошлой неделе у раков уже было такое предписание, ей и в голову не могло прийти, что сегодня оно повторится.

— Господин астрокапитан, — внезапно из-за мощных фигур звёздных стражей протиснулся худощавый лопоухий парень. Его рыжие волосы стояли дыбом, рубашка была помята, на нагрудном кармане красовалось пятно. – Я прошу прощения, но уверены ли вы, что обвиняемая нарушила предписание Главного Астролога?

Тип в маске смерил наглеца взглядом.

— Ракам, рождённым до тридцатого июня, было предписано сегодня оставаться дома, — наконец соизволил он разжать губы.

— Да, — возразил рыжий, — но вдруг Джульетта Автономовна получила личное специальное предписание?

Обвиняемая захлопала глазами. Зачем он вмешался? Кто его просил? К чему этот цирк, ведь никаких личных предписаний у неё не было.

— Ваш звёздник, — поразмышляв, астрокапитан всё же протянул руку.

Девушка покорно отдала предательскую коробочку.

— Гм. Действительно. Приношу извинения, сударыня. Мы лишь исполняли свой долг.

Плечистые парни исчезли так же внезапно, как появились. В оконное стекло с размаху ударился майский жук, а затем ещё и ещё, и тогда Джульетта заметила, что коллеги застыли в шоковом состоянии. Она заглянула в возвращённый ей звёздник: «Личное предписание Главного Астролога для Д.А. Петровой, — значилось зелёными буквами, — Марс во втором поле Венеры и Нептун в пятом цикле вносят коррективу в ваш личный гороскоп. Сегодня вам необходимо отработать по основному месту работы до двенадцати дня, а затем отправиться на свидание и обязательно съесть мороженное».

Джульетта моргнула. Затем ещё раз. За свои двадцать два года девушка ни разу не получала личные предписания. И потом… Она точно помнила, что несколько минут назад этой надписи не было! Были красные буквы и…

— Ого, вот бы мне такой гороскоп! – вздохнул рыжий спаситель, заглядывая ей через плечо: – Джульетта, а что там про свидание? У тебя есть с кем идти?

— Н-нет.

— Тогда иди со мной. Я тебя мороженным угощу, а?

***

Они гуляли по набережной, болтали и смеялись. Аэробусы пролетали над рекой, отбрасывая странные тени, то тут, то там мелькали фиолетовые аэрокары – блюстители порядка бдели. Джульетта съела уже третье мороженное, ведь в предписании не было указано количество. Её нелепый защитник оказался коллегой из айти-отдела, отвечающего за астрологические расчёты детского сада. Звали его Димой.

— Мне никогда ещё не приходило личное предписание, — в очередной раз повторила Джульетта.

— Везёт же! – в очередной раз вздыхал Дима. – Слушай, а давай завтра махнём в Павловский парк?

— Так рабочий же день.

— А если ты снова получишь предписание не выходить на работу?

— Если. Но так часто предписания не повторяются, — засмеялась она. На носу её застыла сладкая молочная капля.

— А если всё же? Ты мне очень нравишься.

Она остановилась и взглянула в его серые, неожиданно серьёзные глаза.

— Ты мне тоже. Когда у тебя день рождения?

— Третьего января, это ещё не скоро. Я умру от тоски, если ты решишь встретиться со мной только в январе.

— Козерог, — прошептала она, — прости. Я — рак, и у нас ничего не получится. Ты для меня слишком молчалив, слишком целеустремлён и суров. Опять же, ты стремишься к богатству любой ценой, а любовь для тебя – лишние сантименты…

Он ошарашенно посмотрел на неё, провёл рукой по рыжему ёжику волос.

— Джульетта… Ты серьёзно? Посмотри на меня: ну какой из меня суровый бизнесмен, а?

Девушка внимательно оглядела его веснушчатое лицо с задорным носом и смешливым взглядом серых глаз, несуразную фигуру, его руки, с обломанными ногтями на пальцах, мятую рубаху с болтающейся на нитке пуговицей.

— И всё же, ты козерог, — вздохнула, — может, у тебя какое-то временное помрачение, но оно пройдёт. Я читала. Мы будем счастливы непродолжительное время, а потом я буду тебе только помехой.

Она отвернулась, шмыгнув носом. Дима нравился ей. Но – не судьба.

Они помолчали.

— А если попробовать? – тихо спросил он наконец, — ведь мы хотя бы какое-то время можем быть счастливы, а потом… Потом, может, сможем одолеть звёзды?

Она зажмурилась и помотала головой.

— Мне не нужны временные отношения, — прошептала.

Они снова замолчали. Джульетте стало грустно.

— Можно тебя спросить? – Девушка кивнула. – Почему ты всегда в зелёном платье, ведь ты – натуральная блондинка и зелёный цвет тебе не идёт?

Джульетта с недоумением глянула на спутника. Шутит? Но Дима не сводил с неё мрачный взгляд, и даже в уголках его глаз не было видно смешинок.

— Зелёный это мой цвет, — она пожала плечами. – Ещё голубой, как у рака, но гадалка сказала, что цвет имени должен быть в приоритете…

— Почему ты устроилась работать нянечкой в детский сад? Ты же не любишь детей, терпеть не можешь грязь. Да и с воспитательницей группы у тебя отношения не складываются.

— Дим, ты задаёшь странные вопросы. По гороскопу ракам лучше всего работать учителями, медсестрами, юристами, бухгалтерами, шеф-поварами или нянями. Но высшего образования у меня нет, кулинарного тоже, поэтому – только няней…

— Знаешь, как меня зовут?

Она пожала плечами и сердито отвернулась. Её достали дурацкие вопросы, и Джульетта уже жалела, что пошла на свидание с этим типом.

— Будимир, — мрачно признался Дима. – Будимир, понимаешь? Потому что это имя подходит козерогу – решила мама. Потому что астропрогноз посоветовал это имя. А как мне потом жить с этим долбанным именем, астропрогноз не сказал! Я ненавижу своё имя, понимаешь? И ненавижу свою семью. Потому что я – козерог, я для них только козерог. Я обязан стать руководителем, обязан быть холодным и жёстким бизнесменом. А я — не хочу!

Джульетта сочувственно коснулась рукава его рубахи. Ярость парня поразила её. Его глаза сверкали, лицо сделалось цвета свеклы, уши пламенели рубинами. Неожиданно девушка поняла, что Дима ей очень нравится. Она нежно потянулась к нему и коснулась горячих губ. Дима вздрогнул, его руки скользнули на её талию.

Джульетта никогда раньше не целовалась, и эмоции накрыли её с головой. Может, и ладно… Ну и что, что Дима – козерог? Да, она знала, что долго их отношения не смогут продлиться, но разве этот миг счастья не стоит всей дальнейшей жизни?

— Не злись, — прошептала девушка, — звёзды любят нас. Ведь именно по предписанию Главного Астролога мы с тобой встретились! — и, мерцая голубыми глазами, Джульетта коснулась пальцем щетины на его небритой щеке.

— Как бы не так, — фыркнул Дима, – неужели ты не поняла? Это я послал смс. Взломал айти-код главного и выслал с его номера тебе сообщение. Всё просто. Ты мне давно нравишься, а эти астро-упыри не пощадили бы тебя.

Джульетта замерла, испуганно глядя в его глаза.

— Но…

— Забей, — улыбнулся он, — просто забей. Я рад, что спас тебя.

***

Она стояла и смотрела, как солнце опускается за горизонт, цепляясь алыми пальцами за листья деревьев, ещё не успевшие раскрыться. На дворе холодало, и голуби уже не купались в сизых лужах, отчего те казались пустыми окнами в мёртвый мир. Спиногрызов разобрали родители, и в группе молчала тишина.

Двое в фиолетовых трико тащили дёргающуюся фигуру в порванной рубахе. Парень отчаянно сопротивлялся, но звёздные стражи были неумолимы. Вскоре они запихнули арестованного в аэрокар. Входное тонированное стекло опустилось, воздухолёт взмыл в пламенеющее небо.

Джульетта вздохнула. Она поступила правильно. Это был её долг перед звёздами. А тоска… Тоска пройдёт. Всё равно бы у них с козерогом ничего не получилось.

Глава 38. Луна и скрипка

Солнце уже опустилось за Сумрачным лесом, но ало-золотой свет ещё полыхал в небе. Багровые тучи отражались в воде Лунного озера, и в замке Чёрного графа ещё не палили пушки.

Лира с тревогой всматривалась в тёмную полосу леса, виднеющегося за пашнями. Ей казалось, что деревья похожи на вражеское войско, подступающее к городу. Вот уже стражники натянули цепи подвесного моста, готовясь закрывать ворота Чернограда, а его всё нет и нет. Лира стискивала тонкие пальцы, привставала на цыпочки, но распаханная земля была пуста и нема. Где же ты?

— Барышня, — глухо сказал один из стражников, — шли бы вы за стену: вот-вот просигналят отбой.

— Пожалуйста, подождите ещё немного, — тихо прошептала она.

И тут выстрелила пушка. Первая. Лира вздрогнула, обхватила себя руками и задрожала.

Но что это там, впереди? Она прищурилась, вглядываясь в наступающий сумрак. Небо отцветало, перегорая. За озером горизонт наливался тёмным фиолетом, но девушка смотрела на запад: что-то быстро перемещалось по сжатым полям в сторону города. И тут выстрелила вторая пушка.

— Отходь! – грозно провозгласил второй стражник. – Вор-рота закр-р-рывай!

Лира обернулась и посмотрела на него сумасшедшим взглядом. Какой-то крестьянин, везущий в город тыквы в двухколёсной тележке, споткнулся, с телеги спрыгнул ярко-оранжевый овощ, покатился под ноги стражникам. Крестьянин чертыхнулся, но поспешил проехать в город, не подбирая пропажу, чтобы не задерживаться в воротах.

— Ну, милая, — мягко обратился первый, — поспешай уж.

— Но вон же, видите? Это он. Вы не можете закрыть ворота сейчас! Пожалуйста!

Стражники вгляделись в приближающуюся фигуру.

— Эка… Всадник, — с сомнением произнёс первый.

— Не успеет, — равнодушно ответил второй, положил руку в грубой перчатке на рычаг. – Девица либо заходит, либо остаётся снаружи.

Но Лира видела, что старшим был первый, более мягкий. Она знала этот тип мужчин с жидкими усами, носом уточкой и немного бабьим лицом. Она умоляюще посмотрела на него. Тот вздохнул:

— Подождём третий сигнал, авось успеет…

— Тим, а если – нет? – сердито насупился второй. Его костлявый нос опустился к самым губам. – Если мы не успеем закрыть ворота?

Лира вновь обернулась к лесу. Теперь отчётливо было видно, что наискосок, прямо по сжатым нивам, мчался человек на лошади. Несомненно, это был Бран. Он склонился к самой шее коня, почти распластавшись по конскому телу, его скакун летел стрелой. Лира невольно залюбовалась возлюбленным.

Грянул третий выстрел, и второй стражник решительно потянул рычаг, цепи напряглись, подъемный механизм ответил послушным скрипом.

— Нет! – Лира чайкой метнулась к мужчине, двумя руками схватила его руку, удерживая.

— Прочь, сумасшедшая! – закричал стражник, попытался её отбросить от себя, но девушка вцепилась в кошкой.

Подъемный мост, уже было начавший подниматься, грохнулся обратно.

— Мать моя женщина, — оторопело пробормотал старший стражник Тим, — кто это… за ним?

Лира обернулась и вскрикнула от ужаса. За конём Брана стелился сиреневый туман с красными глазами. Восемь его лап не касались земли, перебирая воздух кривыми когтями.

— Монстр, — завопил второй стражник, отбросил Лиру, будто тряпичную куклу, и изо всех сил потянул рычаг.

Тим, более не колеблясь, присоединился к товарищу.

Девушка почувствовала, как из разбитой губы потекла кровь. Поднялась, с ужасом глядя, как мост-ворота перекрывает любимому надежду на жизнь. Но, когда проезд был закрыт уже почти наполовину, конь Брана птицей влетел в проём, прогрохотал по брусчатке и взвился свечкой прямо рядом с девушкой. Лира выдохнула и глупо, счастливо улыбнулась. Юноша спрыгнул с коня, шагнул к ней, обнял, проводя рукой по каштановым волосам:

— Лира, — поцеловал в макушку, затем отстранил и обернулся.

Мост глухо ударился о камень крепостной стены, снаружи о него грохнули когти чудовища. Бледные стражники закрепили цепи, опустили подъёмную решётку, затем внутренние ворота. Лира подняла голову, вглядываясь в родное лицо. Тим сплюнул, а второй стражник, смачно пнул тыкву, подошёл и отвесил Брану мощный тумак:

— Ещё раз, засранец, ещё раз задержишься, и я тебя даже на первой пушке не пущу, понял? Лихач нашёлся, тоже мне! Тебе, может, плевать на свою мать, на девчонку, которая ждёт тебя, на весь город, а у меня двое детей. — и прошёл в караулку.

Тим не сказал не слова, но его мрачное молчание подтверждало согласие с товарищем. Бран насмешливо приподнял бровь и хмыкнул:

— Да ладно вам, успел же. Лира, глянь, что я привёз. — Девушка мельком посмотрела на притороченную к седлу медную клетку с яркой перепуганной птицей. – Это – тебе. Сирин. Он поёт так же красиво, как ты играешь на скрипке. Люблю тебя, малышка.

На улицах Чернограда уже зажглись фонари, в окнах домов загорался свет. Хранимый древними заклятиями город мог не опасаться вторжения ночных чудовищ, но даже здесь, в освящённом месте, тьма пугала, и горожане предпочитали собираться семьями в обеденных залах, слушать сказы и сказки, петь былины, прясть и засыпать прямо тут же, в окружении близких.

Лира была невестой Брана, но до свадьбы им не дозволялось сидеть вместе, поэтому она пряла в кругу девиц, поглядывая на любимого, пирующего с мужчинами. Когда-нибудь, когда её тёмные волосы разделят на две части, заплетут и покроют белой тканью, Лира будет сидеть рядом со своим светлокудрым героям, касаясь локтём его локтя… Если, конечно, Бран доживёт. Всё дальше и дальше уезжает он от города в поисках сокровищ Сумрачного леса, всё позже возвращается – ему неведом страх.

Слепой певец распевал речитативом об Эдмонде Чёрном, прародителе нынешнего графа, о том, как злобный рыцарь хватал молодых девушек, забавлялся с ними в своём замке, как устраивал затем охоту с собаками на несчастных опозоренных горожанок, и как одна из них прокляла и его, и город, не вставший на защиту невинных, и само небо, равнодушно взирающее на злодеяния. В ту легендарную ночь Луна ушла в озеро и больше не появилась на небосводе, а из леса каждую ночь, вместе с послезакатной тьмой, стали появляться чудовища.

За мужским столом гремели чаши с вином, слышался смех и бахвальные рассказы, женщины шептались, сплетничали, перехихикивались. Мало кто слушал давно известную всем легенду, но Лире в этот вечер отчего-то каждое слово западало в душу. Когда, наконец, веселье утихло, и домашние стали укладываться: мужчины направо от очага, женщины налево, — девушка подошла усталому старику.

— Дедушка, а есть ли способ справиться с проклятьем? – прошептала она, стыдясь своего вопроса.

Он обернулся на её голос, слепо глядя мимо.

— Может и да, а может и нет. То знает один лишь Чёрный граф.

***

Когда Эдмонду доложили, что юная горожанка просит о встрече с ним, сеньор изумился. Город исправно платил налог, доставлял провизию, ткани, дрова, но местные избегали своего феодала, слуг и войско ему приходилось нанимать на стороне. Жители замка, в свою очередь, подавали пушечные сигналы утром и вечером, так как замок находился на возвышенности, и с его донжона наступление тьмы и света было видно раньше, чем в деревне. Так повелось испокон веков, к этому все давно привыкли. А тут – девушка. Уж не прошляпили ли вчера черногородцы ночь, и не сожрали ли их всех лесные чудовища? Было бы досадно. Впрочем, если так, то как спаслась сама посетительница? И, снедаемый любопытством, граф Эдмонд Семнадцатый велел пропустить девушку в библиотеку.

Он мельком глянул в зеркало, вздохнул о своих невыразительных серых глазах, слишком носатом носе и тяжёлом подбородке и тут же посмеялся над собой. Нет, ну вы подумайте! Совсем одичал после смерти жены: встреча с незнакомой девицей, пусть та и была простолюдинкой, так взволновала благородного рыцаря! Надо будет озадачиться поиском новой супруги, а то, похоже, недолго и вовсе до низких утех дойти. Оправил воротник и велел слуге сопроводить свою личность в книгохранилище.

Девица была… Нет, не красива, скорее вполне мила. Невысокая, гладкие тёмные волосы, по местному обычаю не убранные под чепец, а покрывающие её спину каштановой волной, изящные руки с тонкими пальцами. Непохоже, чтобы девица занималась тяжёлым трудом. Увидев его, она вздрогнула и побледнела. Уж не принимает эта темноволосая графа за его прадеда Эдмонда второго, чудовище из мрачных легенд? Раздосадованный, он смерил её холодным взором.

— И какое дело привело тебя в замок? Говори быстро, я занят.

Он не был занят ничем, но чувствовал, что обязан сохранять лицо.

— Сударь, — девица склонилась, а затем посмотрела на него небесно-голубыми глазами. Боже, какие у неё красивые глаза! Граф замер, очарованный. – Мне… Я… — зажмурилась, вдохнула воздух и выпалила: — мне сказали, что вы можете знать, как избавить наш город от проклятья.

Он закусил губу, чтоб не рассмеяться.

— Как тебя зовут, девица?

— Лира.

Имя подходит её глазам. Он невольно залюбовался ей. Украдкой вздохнул.

— Лира, ты веришь в детские сказки? В девушку, проклявшую графа, в Луну, ушедшую в озеро?

— Чудовища-то существуют, — упрямо возразила она.

— Предположим, есть предание, — неохотно признался он, — но тебе-то к чему? Это опасно, и, скорее всего, ничего не получится. Неужели ты считаешь, что до тебя никто не пробовал? Возвращайся домой, выходи замуж, рожай детишек и просто успевай в назначенный час вернуться за городские ворота.

Она закусила губу, явно колеблясь, но затем решилась:

— Бран. Сударь, я люблю его. Но он… Он – охотник за сокровищами. Вчера он вернулся, когда уже почти подняли мост. Он – отважный парень, — глаза её засияли, — он – герой, достойный легенды, но я так боюсь однажды потерять его!

Графу стало досадно. Как же светятся её глаза при воспоминании о возлюбленном! Покойная супруга в лучшем случае смотрела на мужа с безразличием, в худшем — с омерзением. Подождите, это… Ревность? Эдмонд разозлился. На себя, на неё.

— Путь один, – резче, чем хотел, вымолвил он, — на закате дня, когда солнце сядет за Сумрачным лесом, когда ворота в город закроются, тот, кто решится испытать судьбу, должен на лодке проплыть на середину озера. И это ещё не всё. Самое худшее будет дальше: нужно уговорить луну подняться над водой. Как? Никто не знает. Никому этого сделать не удалось. Уговорить раньше, чем ночные твари доберутся до лодки и сожрут просителя.

Эдмонд усмехнулся и с удовольствием заметил на лице девицы страх. Вот то-то. Иди-ка ты, милая, домой.

— Я… Я согласна, — пошептала Лира.

***

Отгремел третий выстрел. Волны озера волновались, но темновласая девушка твёрдо стояла на дне утлой лодочки. На скамье лежала забытая скрипка, верная спутница девушки. Откуда-то из леса донёсся протяжный вой, исполненной яростной злобы.

— О Луна, прости нас! – шептала девушка. – Молю тебя, выйди на небо! — Она говорила ещё и ещё, но озеро молчало, слова будто камни падали в чёрные волны. С берега повеяло холодом. Лира опустилась на колени, склонилась к равнодушной глади, коснулась рукой:

— Молю тебя, луна! Спаси нас!

На берег вышло нечто прозрачное, многоголовое, потянулось в сторону лодки, коснулось лапой воды. Лира почувствовала, как сердце её стучит. Ей захотелось кричать от ужаса, захотелось вернуться обратно, сесть у пылающего камина, коснуться веретена. Почему она решила, что сможет то, чего не смогли другие? Девушка заплакала.

Вдруг что-то яркое упало к ней на плечо. Это был сирин – птица, подаренная любимым. Откуда? Неужто вырвалась из клетки? И… зачем же, милая? Маленькая птичка задрала клювик в небесную черноту, заклекотала, засвистела, залилась трелью. Казалось, от её вздрагивающего горлышка исходит слабое сияние. Ночные твари, медленно, неуверенно шедшие к лодке по воде, замерли, зарычали. Что, боитесь пения? Так вот вам!

Лира встала, взяла в дрожащие руки скрипку, поднялась на корму и – закрыла глаза. Из-под смычка полилась трепетная мелодия. Робкая вначале, она ширилась, росла. В ней была скорбь тех, кто потерял за стеной сыновей и дочерей, плач тех, кто ждал своих родных из-за стены, теплота очагов, охраняющих дома. Лира играла, понимая, что делает это в последний раз. Ей не уйти с этого озера!

И тут вдруг из-под её ног хлынул мягкий свет. Из тёмных глубин озера поднималась сама луна, освещая мир вокруг. На небе вспыхнули крохотные огоньки — звёзды. Сирин закружился меж рогов восходящего месяца, откуда-то появились другие сирины, аккомпанируя звонкими трелями печальной мелодии скрипки. Полночные твари завопили, истаивая, но Лира не видела их.

— Идём со мной, — прошептала Луна, — пока ты мне играешь, а я слушаю, я готова светить людям, забывая об их злобе и трусости.

Лира оглянулась на город, озарённый серебристым светом. Там спали её родные. Там был её Бран. Смычок провёл по струне, издавая жалобный стон, и Лира шагнула вперёд.

Глава 39. Гномики из Страны ветров

Далеко-далеко на севере есть Южный и Северный острова. Южный размером чуть больше Молдавии, а Северный чуть поменьше Эстонии. Если же их сложить вместе, то получится почти Австрия. Ну, не совсем, но Чехия точно влезет.

Зимой тут холодно, очень холодно. Пронзительный ветер швыряет снегом прямо в лицо, вымораживает руки, пробирается сквозь самую тёплую куртку. Он сильнее и страшнее любого урагана столицы. И когда стрелка термометра падает к минус сорока, в полярной ночи кажется, будто и нет больше ничего: лишь тьма, и холод, и ветер.

Когда же скромное северное солнце выходит из-за моря, заявляя весну — рано радоваться лету, о рано! Не стоит скидывать тёплую куртку, снимать шерстяной шарф или шапку-ушанку: лето в стране ветров не станет вас баловать: градусов десять и баста. Хватит, согрелись. Впрочем, искупаться можете, если дом есть — солнце палит беспощадно, и вода в маленьких озёрах может нагреться до плюс восемнадцати. Жарища! Попарьте свои косточки.

Эй, вы с ума сошли? А ну-ка живо одевайтесь! Купаться можно только на Южном, тот, который размером с Молдавию. Глаза-то разуйте: на Севером ледники не тают. А куда им таять, коли глубина льда — метров триста?

Бесплодная земля: моржи, да белые медведи!

А гномики? — спросите вы. Я хмыкну, расчешу седую бороду, гляну на авку — любимого оленя. Он подбирает губами ягель — торопится отъестся за короткое лето, да взглядывает на меня искоса золотистым глазом. Кушай, родной, кушай маленький. Пусть и роскошны твои панты, пусть и остры твои копыта, а всё — маленький. Помню, как чмокал ты, захлёбываясь, когда тебя, пыжика, забрал я в тёплый чум после смерти Сирти — матери твоей.

***

Давным-давно, когда солнце ещё не состарилось, а дед моего деда ещё не родился, и деда его деда тоже ещё не было на свете, из-за холодного моря появились голубоглазые, светловолосые люди и стали жить в стране ветров. Они не разводили оленей, нет! Мясо добывали охотой. Что? Дикие? Э-э, нет, дорогой гость. Искусными кузнецами были сиртя. Их женщины носили красивую одежду, звеневшую золотыми и серебренными подвесками, свои дома-сопки крепили они к земле железными верёвками, а ели маленькие люди из расписной глиняной посуды.

Что? Завоевать? Эх, мил-человек, да разве таких завоюешь? Жили сиртя под землёй, пасли там стада земляных оленей, мамонтов по вашему, днём спали, а ночью выходили на работу и промысел: рыбу ловить, оленей стрелять. Могли и днём выйти, если туман сильный был.

Красивые ли были женщины у них? Да, маленькие, но очень красивые. Глаза — как небо. Дед моего деда рассказывал моему деду, а тот — мне, что и в нашей крови есть кровь сиртя. Но счастье такое редко бывало: опасно было даже разговаривать с маленькими людьми: колдуны они были, и море, и земля, и небо — всё, всё подчинялось им. А могли и украсть ребёнка, если тот заигрался у чума допоздна.

Рассердятся ненцы, пойдут воевать с сиртя, завяжется драка, и вдруг — нет их: пропали, будто сквозь землю провалились. Колдовство? Да это ещё не волшба! Почешут затылок ненцы, разложат костры — мясо варить, и вдруг среди них — сиртя с ножами! То то и оно, не повоюешь таким-то порядком.

Где они сейчас? А кто ж их знает? Вымерли, или так и живут под землёй — как тут узнать? Может ушли под землю совсем глубоко, и где-то там, под вечной мерзлотой, гоняют по-прежнему стада своих оленей земляных, да позвякивают серебром и золотом их маленькие женщины.

Почему? А много людей стало пришлых в стране ветров. Понаехали всякие разные геологи, да разработчики, вытаскивают из недр марганец, цинк, свинец, медь, галлий, ниобий, того и гляди — до залежей серебра доберутся. А всё Пётр Кузьмич виноват, всё он, родимый! Зачем приплыл? И что ему в Кронштадте не сиделось?

Ну хватит мне с тобой лясы точить попусту: солнце-то к тундре клонится, в озера полюбоваться хочет. Пойдём-ка в чум, там в телевизоре девушка про Молдавию продолжит рассказ.

Где страна ветров-то находится? Известно где: среди льдов Северного океана. Но вы её Новой землёй назвали. Странное, скажу тебе, название.

*авка — домашний олень-любимец

*панты — рога серверного оленя

*сиртя — легендарный народ из легенд ненцев, по преданию жили в том числе и на архипелаге Новая земля. А страной ветров Новую землю называют из-за ветра 40-50 м/сек. Для сравнения: 28-32 м/сек — это ураган для Питера.

* Пётр Кузьмич — немного позже и о нём.

Глава 40. Сувенир со дна моря, или погрешности перевода

жанр: сказка, чёрный юмор, стёб

Я лежу и смотрю в глиняный потолок. Где-то наверху шелестит волна, шевеля моё убогое жилище, шуршит песком. Глупые рыбы тычут глупыми носами в стенки амфоры, пытаются жевать смолу печати, беззвучно фыркают, уплывают и возвращаются вновь. А может не возвращаются. Течение-то сильное, куда им супротив него? Я лежу и размышляю о вечности, о добре и зле, о справедливости и об устрицах.

Изумительное создание эти устрицы, не так ли? Вы только представьте: прожить всю жизнь в створках ракушки, никогда не видеть ни мохнатых пальм, ни жгучих брюнеток с их кошачьими глазами, ни белизны синайских снегов, ни… Впрочем, многое, ой многое не увидеть устрицам. И всё же, они по-своему счастливы… Наверное.

— Именем царя Сулеймана! – рычит он, сверкая маленькими, злыми, но испуганными глазюками на гладком, словно вымя коровы, лице.

О, как же я презираю это низкорослое ничтожество! Опускаю глаза, чтобы не выдать бурю своих чувств.

— Что пожелает достославный царь царей Ровоам?

— Уничтожь его! – кричит: — Пусть псы пожирают его мозг и собаки рвут на части гениталии проклятого Иеровоама, сына гиены и коровы!

Этот царёк – позор отца своего – потерял десять двенадцатых колен Израилевых. Потерял из-за жадности, скупости и бедности ума своего. Воистину, природа отдыхает на детях великих царей. Что за мудрец сказал это изречение? Кажется, никто. Значит: я сказал так.

Я мог бы собрать песок в невиданную бурю и обрушить на города Иеровоамовы, я мог бы поразить их скот – от ягнёнка до седорунного барана – язвой невиданной, я мог бы иссушить колодцы их, но… Царь Сулейман умер. Ухмыляюсь торжествующе, однако царёк ещё не видит моего оскала. Он мнит себя вторым Сулейманом, заклинателем духов.

— Не могу, о господин мой, — говорю, стараясь удержать в голосе почтительность.

Голые невольницы, обмахивающие ничтожного пышными опахалами, застыли, ахнув от ужаса. Угольнокожий слуга, склонившийся эбеновым столиком, падает, и сладости с золотого подноса на его спине сыпятся, будто финики с пальмы.

— Ч-что? – не понял царёк.

— О, многомудрый! О, пахлава души моей, о, достославный царь царей, — говорю, а бесплотные губы дрожат в улыбке, — твои приказы для сердца моего, что скорлупа земляного ореха, прогрызенного сусликами, что песок, струящийся под порывом слабого ветра под стопами моими, что последний крик белокрылой морской птицы, проглоченной левиафаном.

В глазюках мелькает недоумение, сменяется на изумление, а затем вспыхивает яростью и трусостью.

— Ты должен повиноваться мне, дух! – вопит.

Я надкусываю инжир, причмокиваю, беру амфору с изысканным вином, единым махом опустошаю её и ухмыляюсь гадёнышу в лицо.

— Отец твой был великим властителем, мудрецом, подчинившим джиннов, но ты, жалкий сын отца своего, ты ответишь за все тяготы, причинённые отцом твоим нам, духам поднебесным. Я надкушу тебя, как этот сладкий инжир, проглочу, как проглотил славное вино из долины Египетской, о Ровоам, о гиена сердца моего, жук-древоточец царства Израильского…

Но что это?! Мерзкий царёныш вытягивает трясущуюся руку:

— Именем царя Сулеймана! – Слюни испуга брызжут с трясущихся губ его. — Именем царя Сулеймана, да будешь ты, непокорный джинн, заточён в этот сосуд из-под вина на веки вечные, пока рука человеческая не откроет печать. И да будешь ты рабом того, кто откроет сосуд…

Я чувствую, как втягивает мою огненную сущность винная амфора, я рву мускулы ветра, я кричу, но сила, которой не могу противиться, сжимает меня и затягивает в темноту глиняного рта. Успеваю лишь выкрикнуть:

— Я перестану быть рабом, исполнив три желания освободившего…

Печать захлопывается с причмоком.

Просыпаюсь, трепеща эфирами. Этот сон снова и снова мучает меня. Я тысячу, сотню тысяч раз просыпался от него. Откуда у щенка оказался отцовский перстень? Или он дерзнул разрыть могилу отца своего? Кто найдёт ответ на этот никому уже не нужный вопрос? Порой мне хочется не быть бессмертным, мечтается, чтобы алмазные зубы времени истёрли душу в мою в песок…

Что-то встряхивает узилище моё. Чудовищная сила прижимает мою бестелесность ко дну сосуда. Меня поднимают? Поднимают?! Из-за глиняных стенок до меня доносятся гортанные крики радости, но слов я не различаю. Ну, открывайте же. Скорее! Что там? День ли ласкает золотом пески Иерусалима, или ночь баюкает вечный город?

Что-то стукает и колотится, сосуд потряхивает. Меня погружают на верблюда? Но – зачем? И отчего верблюд ревёт так оглушающе и хрипло? О нет, это не корабль пустыни, не его величавая, медлительная поступь. Даже тут, в тесноте, я чувствую, что сосуд несётся на запредельной скорости.

И снова тишина. Лишь треплет нервы разноголосье мерзких людишек, но зато стенки темницы моей явно нагревает солнце. Эх, мне бы вытянуть свои эфиры и растечься туманом, дав светилу возможность напоить теплом иззябшую в столетиях душу мою…

— Was kostet dieser Krug? («Что ты хочешь за этот кувшин?», здесь и далее — немецкий) – доносится до меня визгливый, будто пилой пилят человеческие кости, голос. Что он спрашивает? Не разобрать. — Еs ist teuer, es ist sehr teuer! («Это дорого, очень дорого») – кряхтит незнакомец, как если бы подагра разбила язык его.

Я не слышу того, кто отвечает подагроголосому. Язык сына Востока льётся елеем, вьётся, как хвост лисицы, умащивает. Но вот темницу мою снова берут, встряхивают, несут. Да сколько ж можно? Почему никто не открывает печать царя?

Ставят.

— Rehabeam, bist du ein Idiot? We nehmen wir ins Flugzeug? (Рехабим, ты дурак? Как мы это возьмём с собой в самолёт?) – второй голос срывается на такую резь, что мои уши закладывает, и я с минуту ничего не слышу. Трясу бесплотной головой. Пышногрудые сирены были тише. Что-то хлопает, моя темница падает и раскалывается. Уф-ф.

— Приветствую тебя, о мой господин и повелитель, — я с удовольствием расправляю эфирные плечи, — ты освободил меня, и я исполню любые твои три желания!

— Oh mein gott, mein Kauf! («О боже, моя покупка!») – мой господин вскидывает руки к небу, явно приветствуя меня. Маленькие глазки под рыжими, будто шерсть новорожденной козочки, ресничками неотрывно взирают на место заточения моего. Мне нравится его уважение.

Я смотрю на Рехабима сверху вниз, и чем больше смотрю, тем более симпатичен мне этот человечек. Формой тела своего новый господин похож на лампаду в храме царя Сулеймана: подбородок, минуя шею, упирается в грудь, а грудь плавно и с истинно благородным изяществом перетекает в подобный небесному куполу живот, подпоясанный ярким передником. Двумя передниками. Я бы сказал, что это короткие шальвары, но настолько коротких шальвар не бывает. На босых ногах его сияют сандалии. Судя по цвету, сделали их из спелой клубники, не иначе. Да, этот сибарит определённо по душе моей.

— Каково твоё первое желание, о мой господин? — приветливо улыбаюсь я.

— Was hast du mit meinem Souvenir gemacht? («Что ты сделал с моим сувениром?») – господин жарко протягивает в мою сторону палец, похожий на кровяную колбаску. В повелителе всё прекрасно! От блистательной лысины на куполе мудрости его до серебристых волос на мягких, розовых грудях его.

Что хочет сказать мой господин? Кажется, слова его напоминают речь воинственных римлян. Я улавливаю только «гемма, взмах». Гемма – драгоценный камень, взмах… Напрягаю память и могучий мозг джинна. Я смогу понять тебя, о, повелитель! И тут приходит осознание. Я закрываю глаза и призываю силу огненных духов. О-о, как давно я этого не делал!

От радости хозяин тоненько визжит. Ещё бы! Каждый из человечков радовался бы на его месте: пухлые людские ручки превратились в изумруды, а пальцы — в переливчатую яшму. И при этом драгоценные конечности подвижны: взмахи их подобны взмахам крыльев страуса.

— Bösewicht! («Злодей!») – простонал господин, объятый восторгом. Его серые, подобные пелене над костром, глаза утонули в роскошных розовых щеках. Нос, напоминающий плод земляного ореха, раскраснелся.

«Пузом вверх», — догадался я. Как пожелаешь, о досточтимый!

— Ich schlafe und träume Davon! («Я сплю и это мне снится!») – прошептал мой спаситель, вися на ладонях ветра под низким потолком хижины своей, и зажмурил глазки.

На этот раз я понял всё тотчас: речь о моей амфоре. Нетрудно догадаться, что усталый от человеческих хлопот повелитель желает отдохнуть в ней.

Я поднял руку и кусочки амфоры склеились. Керамический сосуд вздохнул, вдохнул и уменьшенный в сотню раз хозяин с радостным воплем втянулся в его глиняную прохладу. Спи, мой добрый господин, отдыхай, о мёд сердца моего. Одним движением отсылаю амфору снова в Красное море.

Но я добр, я очень добр, а потому не оставлю дел господина своего незавершёнными, ибо, когда откроет пловец трепетной рукой сосуд на дне морском и повелитель вернётся, всё должно ждать возвращения его.

Щёлкаю пальцами – щёлк – и образ мой принимает образ господина моего Рехабима. Щёлк – и я свободно понимаю родной язык херра Рехабима. Щёлк — и вот уже в голове моей проносится его краткая и тусклая жизнь, полная венских сосисок и баварского пива, гроссбухи его скромной фирмы по ремонту газонокосилок и образ престарелой и дородной его жены.

Так-с, дорогой херр Рехабим, жену мы тебе сменим, а фирму разовьём, преобразуем в сеть магазинов сначала в Германии, а затем обнимем Европу, Евразию и…О, и Америки захватим. Обе. Все эти толстобумажниковые господа будут чиниться в нашей фирме.

Бросаю весёлый взгляд в зеркало. Что там у нас? Сорокалетний, седеющий мужичонка с отвисшим пузом? Ничего. Пока сойдёт и этот образ, а там… Никто не удивится, что известный бизнесмен, возглавивший список Форбс, наконец, занялся своим торсом и пластикой лица.

Ну что ж, страна бородатых варваров, жди твоего повелителя! А для начала закажу-ка я устриц…

Примечания:

* царя Сулеймана – царь Соломон, Ветхого завета. Согласно восточным сказкам, повелевал джиннами. Обычно, заточённые в сосудах джинны не могут выбраться именно из-за запечатывающего их сосуд оттиска волшебного перстня Соломона. Так как сказка восточная у нас, то транскрипция привычно-арабская.

*Ровоам – сын Соломона. О его деяниях красочно рассказывает сам герой сказки, повторяться не станем. Желающие могут прочитать о нём в Третьей книге царств (Ветхий завет)

*Иеровоам – противник Ровоама, возглавивший мятеж двенадцати колен (родов) Израиля и образовавший царство Самарию.

*Рехабим – по воле случая, это имя переводится с немецкого на израильский Ровоам

Глава 41. Просто сюр и стёб

Эх, как чешется пятка!

Моя душа болит, в ней ширится дыра. А всё потому, что я — существо мягкое и нуждаюсь в бережном отношении и заботе. Я не переношу, когда меня бросают! Я совсем этого не выношу, понимаете?

Нет, ну представьте: вы его любите, вы заботитесь о нём, согреваете своим теплом в холодные и дождливые осенние дни, вы выносите всю ороговевшую чёрствость его мужской натуры, а потом… Вас бросают в темноте, забвении и пыли. И где справедливость?! Ну просто банальная человеческая благодарность – где?!

Я скорблю. Я не могу вот так взять и смириться со своей участью. К тому же я промокла в лужах, замёрзла, и пятка моя чешется нестерпимо. Эх, сейчас бы пенную ванну, а затем просто лежать, смотреть в потолок и чувствовать, как от тепла радиаторов высыхают одинокие слёзы.

Ребят, нас всегда было двое. Мы были – парой, и казалось, что целый мир не в силах разлучить нас. И вот его больше нет. А, может, он тоже валяется где-то в темноте и грустит обо мне? Друг мой верный, друг единственный, найди меня!

Но что это? Что это за жёлтые хищные глаза зажглись в кромешной тьме? О, Боже, это тот монстр, который всегда охотился за мной! Клацают белые зубы, слюна из пасти чудовища падает на пол. Я замираю, чувствуя, как трепещет душа моя, и пытаюсь слиться с темнотой, но… Этот запах! И пятка чешется…Нет! Не-е-ет!

— Рокки, фу! Отдай! Немедленно отдай мой второй носок, мерзкая собака!

Глава 42. День осенних сов

Скоро праздник!

Не люблю праздники. Даже Новый год, когда в небо запускают фейерверки и петарды, пугая несчастных уток. Ну или не уток, а чаек, какая разница? Когда пьяные люди с бешенными глазами бегают по улицам, а дома кошки и собаки прячутся под диваны и шкафы и в ужасе зажимают лапами уши.

Не люблю двадцать третье февраля. Потому что нет ничего хорошего в цифрах "два" и "три" и потому что в это время вечно какая-нибудь фигня происходит: то мороз и пурга, то оттепель.

Не люблю восьмое марта за то, что все вечно спорят с пеной у рта надо ли его отмечать, и то кто-нибудь обижается, что его не поздравили, то обижается, что поздравили. Зачем?!

Не люблю праздник пасхи, потому что из него сделали какую-то бесконечно кулично-яичную феерию, похоронив под ней весь смысл и суть праздника. За то же самое не люблю рождество. Все эти толстобрюхие клаусы в шведских гольфиках и красных кюлотах... Ну, вы понимаете.

Не люблю Первое мая, потому что по факту это день работ на даче.

Не люблю день города, потому что ни разу на нём не удалось побывать. Я даже не знаю, что в этот день происходит в городе!

Не люблю все эти новые праздники в духе "День независимости", "День Конституции", "День народного единства", потому что они какие-то притянутые за уши, выдуманные из канцелярской ручки.

Не люблю Хэллоуин. И день святого Валентина. Вот прям бесят!

Но!

Очень люблю День осенних сов. Честно, мне кажется, это самый замечательный праздник в году. Самый добрый, ламповый и радостный. У нас его отмечают повсеместно и издавна. Если вдруг до вашего города не дошла эта традиция, я сейчас всё расскажу.

История этого праздника уходит в далёкий XV век, век, когда ведьм, сов и кошек сжигали на кострах. Предание повествует, что однажды в подвалах замка некоего барона Ансельма скопилось человек десять ведьм, штук двадцать или тридцать кошек и одна сова. Пока кошки яростно шипели друг на друга, пока ведьмы выдирали друг у друга волосы, выясняя, кто сдал остальных, сова сидела в углу, нахохлившись и закрыв глазки.

Внезапно двери в подвал распахнулись, загрохотав, по стенам заметались кровавые всполохи факелов, и ведьмы, замерев, увидели щуплого, низкорослого, плешивого человека, чья кожа была покрыта какой-то рыжеватой коростой. Позади него угадывались плечистые фигуры стражников. Безучастные глазки вошедшего скользнули по обречённым.

— Сегодня мне скучно, — бросил он и судорожно почесал за ухом, — одна из вас будет сожжена. Остальных оставлю на праздник. Вы можете бросить жребий меж собой.

Ведьмы начали громко вопить, но самая старшая из них жестом приказала товаркам замолчать. Как ни странно, остальные послушались, что было уже чудом: ведьмы, как правило, независимы и любят всё делать по-своему.

— Любая из нас? — хрипло уточнила старшая ведьма.

Барон, а это был именно он, зевнул:

— Мне всё равно, — подтвердил равнодушно.

— Тогда пусть это будет... кошка, — прищурилась ведьма. Другие ведьмы одобрительно загудели.

Барон выпучил тусклые глаза. Ведьма поймала его на слове.

— Что ж, — неохотно согласился, — но вы сами её изловите.

Ведьмы ринулись за кошками, и всё подземелье потонуло в яростных воплях кошек и вое оцарапанных ведьм. Кто-то из женщин в сумятице лишился глаза. И среди этого рёва и гвалта внезапно раздался тихий голос:

— Пусть это буду я, — почти шёпотом произнёс кто-то.

Все замерли от изумления, воцарилась полная тишина.

— Кто это сказал? — громко спросил барон Ансельм.

— Я, — вперёд вышла насупившаяся сова и наклонила голову набок, вглядываясь в лицо мучителя.

Барон суеверно перекрестился и тут же почесал шею.

— Ты... ты говоришь? Ты... бес?

— Я — сова, — ответила сова и вернула голову в исходное положение.

— Но ты говоришь!

— Говорю, — согласилась сова.

— Но совы не говорят!

Что-то в горле совы булькнуло, зоб её дёрнулся. Очумелый барон, потерявший былое равнодушие, догадался, что сова смеётся.

— А почему ты раньше не говорила?!

— Так было не о чем, — призналась сова.

— И ты добровольно пойдёшь на костёр? — с любопытством спросил барон.

— А ты добровольно чешешься? — спросила сова.

— Как ты смеешь!

— Ты чешешься потому, что болен, — пояснила сова, и её круглые жёлтые глаза подёрнулись полупрозрачной плёнкой, — а болен ты из-за той заразы, которую мыши разносят по замку. Мышей ловят кошки и совы, но ты сжигаешь нас на кострах, а, значит, ты болеешь добровольно.

Барон сглотнул и снова почесал шею. Кошки тоже смолкли и насторожили уши.

— Ты хочешь сказать, — задумчиво протянул Ансельм, почухавшись, — если я...

— Да.

— Хорошо. Ты и кошки свободны. Но я обязываю вас переловить всех мышей в моём замке! За это мой повар каждый день будет вам выдавать по блюдцу молока и небольшой рыбице. А сжигать я буду только ведьм!

Кошки радостно замурлыкали и стали умываться. Ведьмы зарыдали.

— Не пойдёт, — сказала сова.

— Какого дьявола?! — возмутился барон.

— Ведьмы нужны кошкам. Ни одна кошка не сможет полноценно охотиться, если у неё не будет человека, который её чешет за ушком.

— Я сам буду чесать! — рявкнул Ансельм.

Сова открыла глаза и повернула голову так, что верх стал низом, а низ — верхом.

— Ты не сможешь, — наконец заключила она уверенно, — чесать за ушком надо правильно, а это годы и годы тренировок.

— Тогда кого же мне сжигать? — грустно спросил барон.

— Дрова, — просто ответила сова.

— А это идея! — пробормотал барон.

И он так и сделал. Кошки ловили мышей, ведьмы усердно чесали кошек, а барон поправился и, не испытывая постоянный мерзкий зуд, неожиданно оказался добрым человеком. Он даже женился на той женщине, которая осталась одноглазой. А сова... сова устроила себе гнездо на пыльном чердаке и жила там много-много лет, но больше не разговаривала.

С тех пор так и повелось: кошки ловят мышек, женщины их чешут за ушком, а в кострах горят дрова. И теперь каждый год шестнадцатого ноября мы отмечаем День осенних сов.

В этот день категорически запрещено работать, и ни в коем случае нельзя сжигать ведьм! Если в вашем замке случайно пленена какая-нибудь рыжая ведьма — непременно выпустите! И почешите кота за ушком. А лучше заберитесь на диван, кровать, или коврик у камина, замотайтесь в одеялко или плед и изобразите сову в гнезде.

Так, хорошо. Теперь включаем что-нибудь доброе и милое, закрываем глаза и наслаждаемся. Можно сделать себе чай с ароматными травками. Говорят, со временем от чая глаза желтеют, как у совы. И печенюшки. Печенюшки берём непременно.

Не забудьте поздравить любимых людей. В этот день принято дарить что-нибудь няшное и вязанное.

Хорошего вам Дня осенних сов!

Глава 43. Физики и лирики

«Срочный выпуск новостей! Этой ночью величайший классик cooch-музыки Альберт Бабби скончался от удара шаровой молнии, влетевшей в открытую форточку. Бессмертный скончался мгновенно, его обугленное тело утром нашли на ковре. Следствие ведёт известный в широких кругах комиссар Желтокрюк».

Очаровательная голограмма, передающая новости, отодвинулась немного в сторону, и на стереоэкране появилась тучная фигура в бронеджемпере.

«— Комиссар, есть ли причины подозревать кого-либо в предумышленном убийстве?

Глава полиции дёрнул наращёнными розовыми усами:

— Я вас умоляю, — жеманный писк не вязался с его пышной фигурой, — какая предумышленность? Шаровые молнии до сих пор не приручены. Это стихийное явление…

— Да, но пять бессмертных за неделю, не кажется ли полиции это подозрительным?

— Я могу понять ваше волнение, алиса, но уверяю: все эти трагические гибели не более чем досадные случайности...»

— Почему ты постоянно смотришь дурацкие новости, Ром? – спросила Ника и яростно втянула кофе через трубочку. Серо-зелёные глаза её сверкали, а светлые, почти белые волосы, собранные в ирокез и окрашенные кончиками в зелёный, будто подчёркивали блеск глаз. Девушка любила классику, одевалась старомодно, и Роме иногда казалась будто Ника перенеслась из прошлого века с помощью какой-нибудь машины времени: короткие шорты, почти обнажающие ягодицы, завязанная на груди рубашка, призванная подчеркнуть то, чего нет, одиннадцать колечек из какого-то металла: по пять на каждое ухо и одно в носу, одним словом, так могла бы выглядеть благопристойная Никина прабабушка из далёкого прошлого.

— Не знаю, — рассеянно ответил парень, — а тебе разве не кажется, что все эти смерти крайне подозрительны? Пять смертей бессмертных за неделю, Ник! Пять! И все – просто трагические стихийные явления. В одно, ну в два, ну в три, наконец, я бы поверил, но пять! Я уверен, кто-то устраняет конкурентов.

Ника сощурилась.

— Ром, я тебе как физик скажу: шаровые молнии неуправляемы. Цунами тоже. Смерч, уничтоживший классика африканской литературы, увы, современной наукой тоже не приручён. А упавший дуб? Ты серьёзно думаешь, что дерево могло обрушиться от нажатой кем-то кнопки? Я понимаю, ты – полицейский, но не до такой же степени.

— Я – следователь, — поморщился парень.

Ника рассмеялась.

— Ну да, ну да, — она оглядела курчавого, как венгерская овчарка, парня, его клетчатую рубашку, как две капли воды похожую на фланелевую, его мускулистые руки – даже намёка на старомодные татуировки нет! – Как я сразу не догадалась. Ты же не относишься к тем дуболомам, которые захватывают в электромагнитные сети женщин и детей, протестующих против произвола власти!

Девушка запрокинула голову и замерла, ожидая последние капли кофе, медленно стекающие по хлопковому стаканчику. Рома сердито задышал:

— Ну, знаешь, — его карие глаза были полны нешуточной обиды, — ты мне друг детства, но…

Ника облизала твёрдый холопок и с любопытством глянула на собеседника.

— Остынь, Ромашка. Но неужели ты не думал, что вверх по службе можно продвинуться, только раскрыв заговор против правительства? И ещё… Тебе не кажется, что если уж сто лет назад открыли способ бессмертия, то можно, наконец, сделать бессмертными всех? Ну или хотя бы, шайтан вам на голову, сделать так, чтобы люди умирали здоровыми? Это же смешно, Ром! Одни живут вечно, пока кто-то из ждущих в очереди их не грохнет, а другие умирают от рака, или вот… Платят три зарплаты за пломбу в зубе.

Обида в карих глазах погасла, сменившись беспокойством.

— Как, кстати, твой зуб, Ник?

— Да норм. Я бы согласилась просверлить их все, лишь бы кто-то оплатил мой счёт в клинике, — грустно ответила девушка. Зелёный ирокез нахохлился. – Чёрт, моей зарплаты кандидата физических наук едва хватает, чтобы закрывать кредит на зубы! А в это время кто-то не стареет и не болеет. Разве это справедливо, господин следователь?

Рома пожал плечами.

— Ну, бессмертие даётся лишь за заслуги перед человечеством. Сто человек в год, сто самых великий людей в разных областях искусства, культуры, науки…

— … органов внутренних дел и политики, не так ли? – мрачно хмыкнула Ника. – Ром, ты серьёзно? А судьи – кто? Как ты думаешь, как определяют величайшего художника года? М? Вот этот вот… ВиктОр Эско, которого Судьи посчитали величайшим художником после Эрники Битрикс и который, вероятно, получит бессмертие после гибели Эрники, ты реально полагаешь его мазню – шедевром?! Да у него фамилия-то с французского переводится «мошенник». Наверняка, он сын какого-нибудь из бессмертных толстосумов!

— Ну… Я не очень разбираюсь в искусстве, ты же знаешь, но… Рисовать в воздухе танцующими пылинками, согласись, не каждый может…

— Ой, я тебя умоляю, — Ника прикрыла глаза, дёрнув верхней губой, — мазня! Одно радует: мы хоть лицо его увидим. «Самый загадочный художник XXII века!» — передразнила она.

«Самый загадочный художник XXII века — Виктор Эско, — внезапно повторила алиса, — вероятнее всего станет одним из следующих пятерых бессмертных. В данный момент Судьи на внеочередном заседании решают кто из великих восстановит число бессмертных. Церемония Инъекции будет произведена в первый лунный четверг...»

— Заткнись, электронная женщина, — рявкнула Ника и провела рукой над голограммой. Алиса исчезла.

— Ник, — Рома улыбнулся, — чего ты злишься? Где бессмертные, а где мы с тобой? Что изменилось в нашей жизни от того, что где-то не умирает сто тысяч человек? Нет, ну ты подумай серьёзно: сто тысяч! Это ж меньше города, это какой-то посёлок городского типа… Ну, хорошо, маленький городок. Но сколько городов в мире вообще, а? А если сделать бессмертными всех людей Земли, то женщины перестанут рожать под угрозой перенаселения. Это значит, что мир лишится детского смеха и…

— Очередная Ирина отказалась родить тебе наследников? – понимающе протянула Ника. Рома нахмурился. – И что ты в них во всех находишь…

— Тебе не понять, – молодой следователь встал. – Ник, мне пора. Я рад был с тобой встретиться, но…

— Да-да. Конечно. Мне тоже пора возвращаться в лабораторию. Авось открою как управлять цунами и уничтожу все сто тысяч бессмертных. Потому что в мире должна быть справедливость!

Рома рассмеялся, надел бронефуражку и вышел. Ника проводила его задумчивым взглядом и после того, как парень сел в аэрокар и автопилот поднял летучую машину в воздух, вздохнула.

— Ничего-то ты не видишь, — грустно прошептала девушка, — не замечаешь, друг… И что это за фетиш такой на имя Ирина?

Её мессенджер коротко пиликнул.

— Ну? – устало спросила девушка-физик, прикрыв глаза.

Появилась ещё одна, на этот раз портативная, алиса и вежливо улыбнулась хозяйке.

— Члены жюри единогласно проголосовали за пять новых кандидатов в бессмертные. Всех кандидатов приглашают в центр бессмертия в лунный четверг. Среди избранных Виктор Эско. Поздравляю, госпожа.

Ника усмехнулась, встала, накинула лёгкую куртку из паутины паука-гладиатора и покинула индивидуальную кабину кофейни. На улице ярко светило солнце, лёгкий ветерок колыхал ветви, сбрасывая на изумрудный асфальт яблоневые лепестки. «Надо будет переключить солнце на грозу, — сердито подумала девушка, — оно как-то больше по настроению».

Нет, всё же она была права! Подавать заявку на бессмертие как гениальный физик действительно не стоило. А вот откровенная мазня пылью – да. Никто ж не подумает, что художник мог устранить конкурентов с помощью цунами или шаровой молнии? В сознании обывателей физики и лирики не пересекаются. Вот только Рома… Уж больно прыток… Впрочем, до четверга остаётся два дня – достаточно, чтобы решить этот вопрос.

«Прости, «друг детства», — с горечью подумала она, подставляя лицо солнечным лучам, — но, думаю, лет через сто я тебя, наконец, забуду».

Глава 44. Гость

Она проснулась утром, открыла форточку, выпуская наружу газы, накопившиеся в комнатке за ночь. За окошком мороз уже щипал пожухшую травку инеем. «Зима», — подумала баба Нюра. Мысль была пустая и вялая, как и все мысли последних лет.

Баба Нюра надела халат прямо поверх ночнушки, аккуратно убрала кровать, вытащила «Вискас» из холодильника, положила Ёжику в миску и включила чайник. Она отчаянно вспоминала были ли какие-то планы на сегодня, но планов не было. Ещё один день из тысячи. Ни в аптеку, ни в поликлинику, ни в магазин бабе Нюре было не надо.

Ёжик ещё спал, подёргивая чёрными ушами на белой голове и задней лапой в чёрной перчаточке. Левая задняя лапа, чисто белая, безвольно свешивалась с подушки. «Интересно, что ему снится?» — вновь подумала баба Нюра и включила телевизор. По сцене побежали «голозадые» поп-дивы в татуировках, ведущая новостей с глазами бешеной селёдки истерично вопила об открытии моста через какую-то неизвестную бабе Нюре реку, о рождённом в зоопарке слонёнке, а казалось, что сообщает о рухнувшем в бездну мире. Затем дочь тракториста из маленькой деревни отправилась покорять Москву. Девица, конечно, хотела стать актрисой, и баба Нюра вздохнула: вот она, настоящая жизнь! А не долгие годы работы в колхозе. Ну что она в жизни видела-то? Коровьи хвосты?

Чайник щёлкнул. Баба Нюра вытащила заветную жестяную коробочку, отсыпала в заварочный чайник чайный порошок, закрыла фарфоровую крышечку и завернула всю конструкцию в полотенце: так чай будет ароматнее.

Есть не хотелось.

Телевизор выдал рекламу: девушка в ярко-алой куртке на вершине заснеженной горы любовалась видами. Аэрофлот? А нет, «Липтон»: в руках у девушки появилась жёлтая кружка, испускающая пар. Баба Нюра взгрустнула. Она вспомнила, как в юности ездила в Москву. А ещё, незадолго до пенсии, её отправляли в Ессентуки, в санаторий.

Маша познакомилась со славным парнем, который работал в кафе баристой. Парень был простым и весёлым, как Славка. Баба Нюра догадывалась, что парнишка, ловко заваривающий кофе, непременно миллионер, но Маша этого пока не знала. Она откровенно делилась с новым знакомым мечтами и планами, а он… Совсем как Славик, да. Только у Славика была лишь одна татуировка: на тыльной стороне правой ладони он набил сердце и имя «Лиза». Эта Лиза была первой любовью юного тракториста, но он бы, пожалуй, не смог бы вспомнить белобрысой или темноволосой была девушка с татуировки.

Славика любили все. Ещё бы! У него был кудрявый чуб и гитара, и он знал десять-пятнадцать песен. А достался ей, Нюре. И была бы она счастлива, как бы не водка…

Ёжик проснулся, вскочил, прогнул пятнистую спинку, покогтил притолоку.

— А ну брысь, окаянный, — шикнула баба Нюра, махнув на кота полотенцем. Ёжик прижмурился и заголосил. Баба Нюра открыла дверь на улицу, выпустила охальника наружу и села пить чай. Ей было скучно.

В дверь позвонили. Баба Нюра вздохнула и, шаркая тапками, отправилась смотреть в глазок кто пришёл. Это был он. Старушка торопливо открыла дверь, ахая.

— Добрый день, — сказал он. – Идём?

— Да как же так? А я варенье летом наварила. Ежевичное. Может чайку?

Он вздохнул, прошёл в маленький коридорчик с подранными по низу обоями, повесил тёмный плащ на крючок.

— Можно.

Они сидели, пили чай с тягучим, пупырчатым вареньем и смотрели «Вокруг света».

— Столько мест в мире, где я не побывала, — вздохнула баба Нюра с тоской, — все учили нас работать, и никто – жить…

Он неловко звякнул чайной ложечкой о фарфоровый бочок кружки.

— Д-да, — вздохнул, не зная, как поддержать разговор и надо ли…

— Не продохнуть же было, — пожаловалась она, — в четыре встаёшь, в любую погоду – в коровник… А потом дети, муж, половики вытряхнуть… И как-то всё так… И жизнь прошла, будто мимо. Вот, я тебе сейчас фотоальбомы покажу, погоди…

Он хотел было возразить, но передумал. Они посидели ещё, листая чёрно-белые, пожелтевшие фотографии.

— А это вот Ирина. Видишь, щёчки-то, щёчки, а? Хорошая была девка – кровь с молоком! А это вот Артёмка, внучок. Я ему на Новый год грузовик купила. Самосвал – кузов опрокидывается. Сам. А Ира говорит: «Ты что, мать? Он только в «Лего» играет».

Он посмотрел на часы.

— А что же теперь будет с Ёжиком? – грустно спросила баба Нюра.

— Я пригляжу за ним, — уклончиво ответил гость.

— Ну что ж, — она вздохнула, — я готова, пожалуй.

Он встал, подошёл, тихо ступая, к вешалке и взял косу, прислонённую к углу.

***

Они стояли вдвоём на Эльбрусе и смотрели вниз.

— Да-а, — прошептала Нюра и зябко поёжилась, — вот дела… А теперь куда?

— А куда вы хотите? – церемонно спросил он. — В Москву? Все обычно хотят в Москву. Или в Петербург. Ну, кроме москвичей и петербуржцев.

— Ленинград? – спросила она и подняла на него круглое личико, махнув толстыми косичками: — Да нет, давай-ка в Кордильеры.

— Кордильеры? – изумился он.

Она скромно потупилась:

— Я книжку о них читала. Ещё в школе…

Смерть улыбнулся, взял Нюрину душу костлявой рукой за руку:

— Тогда – в Кордильеры.

Глава 45. История о старушке, кошке и склерозе

Жила-была старушка с кошкой. А вокруг падал снег и росли вековые сосны. Старушка не была ведьмой, но и кошка не была кошкой. Каждый вечер усатая чёрной лапкой открывала форточку и выпрыгивала в пушистый снег, а утром с узловатой ветки близстоящей сосны запрыгивала обратно и лапкой закрывала форточку. Старушка, просыпаясь в выстуженной избе, жаловалась на печь и всё хотела вызвать печника, но к полудню забывала. А зима шла, и шла, и не кончалась. Но в календаре, который висел на стенке у печки и сиял красиво нарисованным медным самоваром, бабушка всё забывала отрывать листочки, а потому год за годом ничего не замечала.

Однажды в низенькую дверь кто-то забарабанил. Старушка тяжело вздохнула, отложила вязание и стала шарить на столе, пытаясь найти очки. Кошка сидела на кресле и умывала заднюю левую лапу, выгрызая что-то между пальчиками. Это была очень чистоплотная кошка.

Старушка открыла дверь, близоруко вглядываясь в двух снеговиков.

— Здравствуйте, вы же лесная ведьма, да? Помогите нам! — взмолились нежданные гости.

Бабушка была глуховата, а потому услышала совсем иное: "Здравствуйте, вы железная ведь дама, да? Покормите нас!" Она растерялась, но, так как с детства была весьма воспитанной старушкой, то возражать не стала и вежливо пропустила гостей в избу. Пока хозяйка грохотала сковородками у плиты, кошка оттопырила вымытую лапу и уставилась неподвижным взглядом зелёных глаз на вошедших. Её длинные белые усы подрагивали.

— Яичницу с беконом или оладьи? — печально спросила старушка наконец, оглянулась и чуть не заорала.

Два снеговика превратились в двух милых детей — мальчика и девочку. У девочки были косички, а у мальчика — красная шапочка. Но старушка, как вы помните, была воспитанной, а потому удержала крик, только сплюнула мысленно. Дети что-то затараторили о бедных родителях. "Сейчас будут монетки просить", — уныло подумала хозяйка. Звучало что-то вроде "заискрились", или "заблудились", может быть? Нет, кажется, всё же заискрились... Имена мальчика и девочки звучали одинаково, ну, по крайней мере, оба начинались на букву "Г", а что там дальше — старушка не расслышала.

— У меня нет монеток, — проворчала хозяйка, — а снег погасит то, что искрится. Просить воду, когда на улице целые сугробы снега... Ну, я не знаю, если бы я встретила ваших родителей, я бы им кое-что могла сказать. Последняя курица сдохла вчера, кажется. Или позавчера... А бекона у меня и отродясь не было, так что уж не знаю, чем вас покормить... Вы лучше весной приходите, весной я вам щавеля сварю и редиски надёргаю.

Дети вздохнули, ещё что-то сказали невнятное. "Про чай", или опять что-то про щи — старушка не поняла, и ушли, аккуратно прикрыв дверь. И тут бабушка вспомнила, что у неё есть хлеб и варенье. Кряхтя надела пушистую шаль, натянула залатанные валенки, вышла из избы, но детей уже не было. Она посмотрела на сосны и вспомнила, что хотела насобирать иголок на чай, а когда собрала небольшую кучку в передник, то никак не могла понять: зачем выходила-то? Наверное, за хвоей...

Ночью, дождавшись, когда старушка уснёт под тремя лоскутными, стёганными одеялами, чёрная кошка выскользнула в форточку. За окном луна играла с облаками, то прячась, то торжествующе выглядывая, будто выкрикивая "ку!", ветер свистел в трубах, напевая свои древние сказки, и падал белый, пушистый снег. А утром кошка вернулась раздражённая и чумазая и яростно стала слизывать с себя остатки леденцов и карамели: она ненавидела сладкое.

Проснувшись, старушка поворчала на холод в комнате, подкинула полешки в печь, подождала пока закипит чайник и села пить душистый чай. "Надо бы набрать хвои, будет вкуснее", — подумала она, наливая ароматный кипяток в блюдечко и закусывая пряником. "Последний, должно быть", — решила она. Правда, старушка не помнила, откуда у неё взялось это лакомство, но пряник есть пряник: он может лежать годами и не портиться.

Внезапно в окно застучали. Она выглянула и увидела златокудрого красавчика в мохнатой шапке. "Принц", — ахнула, прищурясь. Белого коня видно не было. Едва ли не потеряв правый тапок, хозяйка выскочила на крыльцо. "Я знала, я верила" — стучало сердце. Высокий, широкоплечий "принц" застенчиво утаптывал снег перед избушкой, а рядом сидел... волк. То, что это не собака, старушка поняла сразу. И сразу всё как-то перестало искриться и сверкать под яркими лучами солнца, и поясница тотчас дала о себе знать прострелом.

— Ну чё тебе, милый? — грустно спросила бабушка.

— Милая лесная ведьма, — взмолился юноша. И не принц вовсе: крестьянский овчин, валенки, ушанка... Он что-то лопотал про какой-то пожар и про какую-то птицу. Или голубицу? Или синицу?

— Входи, что ль, — вздохнула хозяйка, — у меня пряник есть. Весь не дам, последний. И волка не пущу, не проси.

Они сидели и пили горячий чай, грызя по половине твёрдого пряника. Старушка макала его в кипяток, а гость так хрумкал. "Ну что твой конь", — мысленно хмыкнула хозяйка, но вслух ничего не сказала. Это была очень воспитанная старушка. А потом она проводила его до калитки и вспомнила, что хотела набрать хвои для чая. "Оно и полезнее будет", — улыбнулась и стала набирать иголки в передник.

Утром старушка проснулась от нестерпимого света. "Матушки мои, пожар!" — подумала она и вскочила как есть: с всклокоченной седой косой и в длинной ночной рубахе. На столе что-то горело, искрилось, переливалось.

— Ах ты, батюшки святы! — завопила бабушка и бросила это нечто в печку на ещё тлеющие угольки. Нечто вспыхнуло ярко, будто перо, и осыпалось пеплом.

Старушка облегчённо выдохнула, подкинула полешек и поставила чайник.

— Чуть не угорели с тобой, а, Муська? — она ласково почесала кошку за ушком. Та мурлыкнула и зажмурила зелёные глазищи.

— Надо бы вечерком хвои набрать. Что пустой чай пить, а? Ты-то чай не пьёшь, а мне полезно было б.

Она взяла чулок, критически осмотрела его, распустила несколько рядов и начала вязать. Кошка села рядом с клубком и тихонько потрогала его лапкой. Надутые снегири заглядывали в окно и нетерпеливо стучали в стекло клювами.

Вечером, когда старушка уже ложилась спать, кто-то позвонил в дверной колокольчик. За окном тьма клубилась снежными вихрями, ревела, стучала, выла.

— Кому это не спится в такую-то ночь? — изумилась бабушка, зажгла свечу, накинула на плечи шаль и пошла, шаркая тапками, к двери.

За порогом стояла и дрожала худенькая девушка в плохоньком пальтишке. В руках она сжимала ивовую корзинку.

— Боже мой, ты чего это, сердечная? Разве не видишь какая погода?

— Бабушка, — заплакала она, — помогите...

Она всё лопотала и лопотала про какие-то подъежники, таёжники, или что-то такое. Снежинки, может быть? И зачем-то всё время повторяла слово "месяц". Старушка рассердилась:

— Ступай-ка ты, милая, домой, — ворчливо посоветовала она, — сейчас все эти снежинки дорогу заметут так, что не найдёшь. А месяца совсем в тучах не видно! Я бы тебя чаем напоила, только нету чая, и печь уже остывает. Иди домой, девица. Мамка, небось, волнуется.

Она закрыла дверь и вздохнула. Совсем нынешние девки разум потеряли. Гадать, небось, хочет, вот почему и месяц, и снежинки... Старушка забралась на перину, накрылась одеялами до подбородка и стала вспоминать своё девичество. Да-а, тогда всё иначе было. Перед её глазами затанцевали ситцевые сарафаны — красные, голубые, жёлтые, вышитые повойники и разноцветные атласные ленты. Она зажмурилась и улыбнулась, засыпая. А кошка выскользнула в форточку — те, кто охотятся ночью, видят совсем иные сны.

Где-то под холмом высохшей хвои пищали цыплята под крылом наседок, и те сонно курлыкали, а безголосый Петя прятал бородатую голову под крыло. Буря улеглась, и луна, выглянув из-за туч, улыбнулась заснеженной поляне и нежно погладила избушку матушки Зимы.

Глава 46. Новый год без снега

Пирог поставлен в духовку, и теперь мне нужно немного подремать. Ложусь на собранный диван, закрываю глаза. Бяшки-бяшки-бяшки, где вы? Из-за изгороди показывается недоверчивая мордашка. Трясёт ушками. Ну же, милая, иди сюда. Она прыгает, и я ловко перехватываю её. Вжик-вжик – ножницы. Мягкий овечий пух летит в раскрытый мешок. Овца обмануто блеет. На звук высовывается следующая. Её желтые глаза блестят от любопытства. Бяш-бяш-бяш....

* * *

То, что Володя вернулся, я поняла раньше, чем он вставил ключ в замок. Во-первых, оба кота спрыгнули с мест вечерних валяшек и поспешили в коридор. Во-вторых, трижды лязгнули двери удерживаемого насильно лифта. Ну и в третьих, вся квартира разом наполнилась ароматом леса.

Вытерла руки о фартук, поспешила навстречу.

Мокрый, взъерошенный. К вечеру уже успела подрасти щетина. Уткнулась носом в пуховик — пахнет дождём, хвоей и Володей. Здравствуй, родной.

— Настюш, дай разуться, — смеётся, — да руки хоть помыть.И погляди какую я тебе красавицу достал.

Муж ныряет в ванную комнату, а я только тут обращаю внимание на туго спелёнутую бечёвкой лесную красавицу. Пищу от восторга, как девочка...

Но вот уже зелёная гостья расправляет пушистые лапы. Коты сошли с ума. В них проснулся дикий предок и потребовал срочно лезть на дерево. Даже папа выходит из комнаты, из которой всё еще доносятся праведные вопли из ютуба, адресованные правительственной хунте.

* * *

Я очень люблю Новый год. С детства для меня это праздник свершения чуда, праздник неведомой Тайны. Но украшает квартиру всегда Володя. У него и вкус позволяет и смелость. Я же боюсь. Никто давно не кричит на меня, что я лишь путаюсь под ногами, не ругает за разбитые игрушки. Но стоит мне взять в руки мишуру, как душу тотчас угрызает червь сомнений.

А вот ёлку наряжаю я. После того, как Володя повесит гирлянды.

— Этот Новый год будет без снега, — сокрушается он. — На улице тепло и грязь. Впору лепить грязевиков.

— Ничего. Давай поставим палатку, зажжём свечи и представим, что за окном — снег?

— Люблю тебя.

А я люблю, когда он вот так обнимает. Нежно и крепко.

* * *

Гирлянда мерцает в полумраке хвойных лап, играя бликами на шариках. Многие верят, что ель не просто дерево, верят, что в ней Бог заключил какую-то древнюю мудрость и таинственную силу. Очень много легенд и преданий связано с ёлочкой. И это не просто так.

Чтобы аромат в комнате усилился, опрыскиваю красавицу из пульверизатора. Между двух шаров-планет в водяном мареве вспыхивает радуга. Осторожно снимаю её с веток. Она дрожит и переливается в моих ладонях. Красный, оранжевый... зелёный...синий… Тонковата, конечно, но вроде прочная. Растягиваю её руками, превращая в воздушный шарф. От холода такой, конечно, не укроет, но и на улице не мороз, не правда ли?

Коты поворачивают морды. Младший, князь Серебряный, следит одним глазом, да и тот закрывает дрёма. Босеньку больше волнует, что хозяин там колдует на кухне, а не вот это всё. Рыжий — Тишайший — взирает с сочувствием, размышляя о сходствах и различиях радуги с мышью.

Прижимаю семицветную ногой к полу. Мне мало этой длины. Тяну. Она слегка искрится и потрескивает от напряжения. Зелёная струна задевает синюю и становится цвета морской волны. Ну вот, наконец-то. Думаю, этого мне хватит.

Выхожу на лоджию. Тиша за мной. Теперь главное привязать радужное полотно покрепче, чтобы не сорвалось. Запутываю концы между колючек кактуса. Да, кактус просто так из объятий не выпустит. Недаром его троюродный братец — чертополох.

Осталось взять мешок и вынуть из шарика сову. Пора...

* * *

Радуга прогибается под ногами, качаясь верёвочным мостиком. Ох, пожалуй, в следующем году нужно меньше есть пирожных. Не хватало, чтобы подо мной порвалась небесная дорожка! Внизу - как-никак — семнадцать этажей! Падать будет больно. И – ох — пусть меня никто не увидит!

Сова взмывает ввысь, держа в клюве другой конец переливающегося пути. Небо безоблачно, растущая луна взирает на землю с новорожденным любопытством. Это хорошо. Она ещё невинна и доверчива. Птице без труда удаётся закрепить радугу на её остром роге.

Смотреть вниз страшно. Там маленькие машины запрудили парковку. Последние минуты до курантов. Немногие опаздывающие торопливо спешат нырнуть в подъезды. У некоторых на плечах брошенные на ёлочных базарах деревья.

Дойдя до середины моста я поспешно вытряхиваю из мешка шерсть сонных овец, раскидывая её по небесному своду. Сова опускается мне на плечо. Она зорко озирается на 360 градусов, чтобы никто не смотрел в окна. А они зажигаются — одно за другим. Напрасный труд. Людям сейчас не до того, чтобы смотреть в небо. Осталось совсем немного времени. Я успею.

Но вот уже небо затянули облака. Теперь самое главное. Швыряю вещую спутницу вверх, прямо в белесую мякоть. Она раскидывает крылья, врезается комочком пуха и перьев в облака, белые морщатся, но не сдаются. Сова описывает круг, затем снова таранит. Ну же! Эх, снова неудача: облака расступаются. Нет-нет-нет... Не-е-ет! Нападающая теряет направление и уходит в пике.

Дзинь — с печальным звоном рвётся фиолетовая нить. А-а-а.... Но радуга задержала падение птицы. Непобеждённая сова вновь взмывает ввысь.

На это раз её усилия увенчались успехом. На мою раскрытую ладонь приземляется снежинка. М-м....

— Ма-а-ма-а-а!!!!

Нет, только не это! Меня — увидели!

Белокурая девочка с заплаканными глазами жмётся носом к стеклу. И под её восторженным взглядом моя радуга стремительно тает. Мамочки... Мир крутится. Лечу навстречу всем припаркованным машинам.

Хлоп — это раскрылся чёрный купол. Приземляюсь аккуратно между мерседесом и инфинити. Уф-ф. Пронесло. Убираю зонтик в мешок. Зябко тут: от моей минутной паники в мир приходит морозец. Теперь быстрее домой.

Ко мне подбегает собака, виляя хвостом. Она всё видела. Но это не страшно: на собак всегда можно положиться. Собаки многое видят, оно ни не болтливы.

Свистят. Это озябший хозяин подзывает собаку. По счастью, он из моего подъезда. В подъезд проскальзываю вместе с ними. А вот кто откроет мне дверь квартиры? Сложно будет объяснить мужу, что я делала на улице. В домашнем то халатике и тапочках.

Но в открытых дверях меня встречает верный Тишка. Он заговорчески подмигивает мне. Моя ж ты умница!

— Настён, ты уже проснулась? А я шёл тебя будить. Ох, какая красивая ёлочка! И шарик с совой... Недаром мы его с тобой купили. Пошли, остались секунды.

Бьют куранты. Пузырики всплывают в янтаре шампанского. Папа улыбается, Володя улыбается. Тишка с Боськой тоже улыбаются, обвившись хвостами. Как хорошо.

— Насть.... Посмотри... Вот это да!

За окном тихо падают снежные хлопья.

— Новогоднее чудо, — тихо шепчешь ты. — Они похожи на перья полярной совы...

Глава 47. Волшебное слово

Варя, скособочившись и стараясь закрыть лицо от колючего ветра воротником, продвигалась в сторону дома. Ноги болели, подламываясь: девушка эксплуатировала их нещадно целый день! А в автобусе какая-то женщина, круглая, как колобок, и такая же громогласная, раскричалась, нависая над девушкой всей тушей, о том, что молодежи стыдно… И Варя, смущённая, красная, уступила нахалке место.

С этой женщиной они, увы, часто совпадали маршрутами. Варя понимала, что вокруг много народа, и хамка могла бы обратиться ещё к кому-нибудь. Например, поднять с места парня в трениках, расставившего ноги в так, будто его межножию срочно нужна была усиленная вентиляция, ну или пацан тренировал шпагат прямо здесь. Или школьника, что сидел в наушниках и усиленно рубился в стрелялку на телефоне. Не обязательно же каждый раз заставлять вставать именно её? Но девушка шкурой ощущала неодобрительные взгляды других пассажиров, и каждый раз извинялась и вставала. Ночью она снова и снова убивала нахалку всеми мыслимыми и немыслимыми способами, смотрела в её поросячьи глаза взглядом директрисы и спрашивала холодно: «Какого чёрта?» Вот только даже во сне в конце фразы появлялась услужливая «эс». «Какого чёрта-с?»

Едва Варя зашла в квартиру, на ходу снимая пальтишко и опуская тяжёлую сумку на пол, как из кухни донеслось: «О, Варя! Вовремя. Я так проголодался!»

– А… а суп? – пролепетала девушка.

– Так на время-то взгляни, – насмешливо отозвался Сережа, появляясь в проёме и почёсывая пузо, – шесть. Суп я ещё на обед съел.

Варя задохнулась от злости. Оставалось ещё на три порции! И она всерьёз рассчитывала на ужин. Можно было бы послать нафиг Серёжу, но… А что скажет мама? Сержик – младший брат, она должна о нём заботиться, пока не передаст жене с рук на руки. Вот только желающих на эту почётную должность что-то не находилось.

Серёжа появился прошлой осенью. Бледный, худенький, несчастный. Попросил пожить недельку, потому что от мамы далеко ехать, а денег снять жильё нет. «Я только выйду на работу и сразу съеду» – клялся братик, и слово сдержал: так как работы он не нашёл до сих пор, то и не съехал. Варя попыталась воздействовать через мать. Но мать лишь закатила глаза: «Вот ты… от тебя убудет что ли, если брату лишнюю поварёшку супа нальёшь?». И Варе стало стыдно.

Девушка вздохнула, прошла в ванную, аккуратно закрыла за собой дверь и намылила руки душистым мылом. А потом пискнула, обнаружив на нём чёрную щетину. Ожесточённо стала тереть мыло под струёй, содрогаясь от отвращения, а затем села на край ванной и разрыдалась. За что всё это с ней? Сначала шестой «В», совершенно неуправляемый, хамский, а потом ещё и кормить трутня! А директор в очередной раз заставляет выходить на дежурство в субботу.

Варя всхлипнула, глянула в зеркало на покрасневшие глаза и раздувшийся нос. У неё была очень нежная кожа, поэтому любые слёзы отражались на лице сразу. И тут ей не повезло. Девушка выдохнула, вытерла лицо пушистым полотенцем, затем тихонько проскользнула в комнату. Потом будет готовка, кухня, брат, всё потом. Сейчас ей просто нужно побыть в тишине.

Она упала на диван. Всегда хотела настоящую, просторную кровать, но к Сереже постоянно приходили друзья, и порой их нужно было разместить на ночь. Тогда Варя переезжала на кухню, а диван раскладывали для троих, а то и четверых ребят. Это были самые ужасные дни. Одно дело покормить брата, он, в конце концов, был неприхотлив, мог обойтись борщом, или котлетами, а вот друзья – совсем иное дело. Всё же – гости. Приходилось готовить первое, второе, салаты, да ещё и пироги. «Ты хочешь, чтобы мальчик превратился в социопата, был только с тобой и не общался с друзьями?» – сказала мать, и Варя поняла, что мама права. Дружба это святое.

Уф, хорошо. Её пятнадцать минут тишины…

Проснулась она только вечером. Лиловый свет фонарей заливал комнату. Проезжающие мимо дома машины заставляли тени бегать по стенам, потолку и принимать причудливые формы. Вот сейчас Варе показалось, что на подоконнике сидит чья-то маленькая фигура. То ли собака, то ли ребёнок. Но девятый этаж исключал проникновение посторонних.

– Боже, я же не приготовила ужин! И тетрадки… – вслух вспомнила девушка.

– Пофиг, – отозвалась тёмная фигура на окне.

Варя взвизгнула, щёлкнула выключателем на бра. На окне действительно сидел, ссутулившись, мальчишка с синими волосами, вздёрнутым носом и бутылкой пепси в руке.

– Т-ты кто и к-как…

– … сюда попал, – закончил он и зевнул, – как банально. А ещё учительница литературы!

Варя взяла себя в руки:

– Ты из Серёжиной компании?

Пацан зевнул, глотнул колы. Жёлтая майка с рукой, показывающей средний палец, потёртые джинсы – дворовый хулиган, да и только.

– Ещё варианты?

Девушка встала, чувствуя злость.

– Так, или ты сейчас же говоришь кто ты, и кто твои родители…

– Глюк.

– Что?!

– Меня зовут Глюк, – представился пацан, взъерошил волосы и развёл руками: – а вот с родителями даже не знаю, чем тебе помочь…

– Я милицию вызову!

– Пофиг. Зови.

Варя вышла в коридор и крикнула:

– Серёжа! Кто это такой у меня в комнате?!

– Зови громче, – шепнул за спиной Глюк, – он сейчас в танчики рубится. В наушниках не слышно.

Варя вихрем ворвалась в комнату брата, сорвала с него наушники.

– Ты чё? – изумился Серёжа.

– Кто это такой? – требовательно вскричала девушка, рукой показывая на синеволосого парня, наблюдавшего за ними с ухмылкой.

– Ты спятила? Там никого нет, – фыркнул брат. – Ты есть приготовила?

– Сам готовь, – рявкнула Варя, – мне надоело, что ты на шее у меня сидишь!

Серёжа растерялся:

– Я вообще-то в гостях.

– А я тебя не приглашала! – зарычала девушка. – Либо поднял свою жирную задницу и приготовил мне пожрать, либо собрал вещи и свалил в закат!

Губы брата задрожали.

– Я думал, ты мне сестра…

– Мне пофиг что ты думал.

Видимо, что-то необычное было в лице Вари: Серёжа встал, бочком-бочком прошёл мимо неё.

– Ты не злись, я сейчас макароны сварю. И яичницу, – прошептал он, продвигаясь на кухню.

– И чтобы через неделю съехал. Я, в конце концов, парня хочу привести! – бросила Варя ему вслед, и ойкнула, прижав руку к губам. – Что это со мной?

– Не что, а кто, – деловито пояснил Глюк, вытаскивая руки из карманов, – я с тобой.

– Ты – моя галлюцинация?

– Я – твой ангел-хранитель.

– Хорош ангел!

– По Сеньке шапка. Кто обнаглевшую бабу расчленяет каждую ночь? А? То-то.

Варя покраснела. Но откуда… Впрочем, если глюк… Её задумчивость прервал телефонный звонок. Мама. Сердце ёкнуло. Варя дрожащей рукой взяла аппарат, приняла звонок.

– Не ожидала от тебя, – мать явно осуждающе поджимала губы.

– А мне пофиг, – неожиданно фыркнула Варя, – скажи своему сыночку, что раз он ябеда, то съезжает немедленно.

– Варя…

– Впрочем, можешь не говорить. Сама скажу. И вещи ему запакую. Ну или в окно вышвырну.

– Что с тобой? – растерялась мать. Впервые в жизни. – Я считала тебя хорошей девочкой…

– Мне пофиг, – ответила Варя и отключила связь.

С минуту она размышляла, а потом подняла на мальчишку глаза:

– Пойдёшь завтра со мной в школу? – спросила с надеждой.

– А то, – фыркнул Глюк, и, запрокинув голову, допил напиток.

Глава 48. Золушка XXI века (стёб)

В маленькой пыльной каморке, увешанной вонючими половыми тряпками и заставленной мётлами, было тесно. На полуразваленном топчанчике сидела красивая девушка в уродливой одежде. Её маленькие ножки утопали в деревянных сабо.

— Нет-нет! — рыдала она, вытирая бегущие из глаз слёзы. — Я не сделаю этого. Уходи.

Темноволосый принц в роскошном костюме-тройке молча и с ненавистью посмотрел на неё. Он стоял, прислонившись могучим плечом к дверному косяку и наклонив голову — высокий рост не позволял поместиться иначе.

— Сделаешь, — процедил презрительно. — Потому что я этого хочу. Я так решил. А я всегда добиваюсь того, чего хочу. Пошли.

— Нет, ты не посмеешь! — продолжала рыдать девушка.

— Посмею.

Он одним шагом пересёк каморку, рывком поднял девушку с топчанчика и заключил в объятья. Колени Золушки задрожали, страсть охватила, заставив почти потерять рассудок.

Ах, как он был хорош!

И всё-таки она взбрыкнула:

— Нет, Принц! Нет! Я не стану твоей женой!

— Ну, тогда твой отец лишится работы, твоя мать и сестры начнут собирать подаяния на паперти храма. Ты этого хочешь, Золушка?

Девушка судорожно всхлипнула. А есть ли у неё выбор? И заглянула в его жестокие глаза.

— Это слишком подло даже для тебя, Принц!

Принц хмыкнул.

— Для меня это детский сад, милая. Ну, давай же. Пошли.

Она любила его без памяти, он тоже любил её, а потому им было плохо вдвоём. Но вы не переживайте: ближе к финалу произойдёт какая-то фигня, и он научится ее уважать, ценить, дорожить её мнением. А вот замок, кареты и платья останутся.

Глава 49. Галатея

— Мне скучно.

Все духи замерли и обернулись в сторону лёгкой тени, парящей над кустом рогоза. Тень рванула зацепившийся край и расстроено покосилась на образовавшуюся в эфире дырку.

— Ч-что ты сказала? — поинтересовался кто-то из бесплотных.

— Мне скучно, — капризно заявила тень. — Всё одно и тоже: снег, дождь, солнце, букашки-таракашки.

Тени зашуршали меж собой.

— И чего же ты хочешь? — ёжась, уточнил всё тот же кто-то из бесплотных.

— Жить! — бездумно сообщила обнаглевшая тень.

Все ахнули.

— Ты понимаешь, что жизнь — это смерть? — осторожно поинтересовался кто-то. — Как только ты начинаешь жить, ты сразу начинаешь умирать...

— Ну и что! Живут же другие как-то...

— Это Зефир, — прошелестел какой-то очень уважаемый дух. — Это те медовые соки весенних растений, которые он разносит...

— У нас нет носов, мы их не чувствуем, — возразил кто-то.

— Ну-у, природа запаха не изучена до конца...

Легкомысленная тень взмыла в небо, зацепилась за хвост ласточки и позволила унести себя из собрания духов.

Вскоре она заметила интересующий её маленький глиняный домик, выбеленный солнцем. Скользнула в щелку между прикрытых ставней и опустилась рядом со спящим мужчиной. Коснулась мышц на его руках. Тот коротко выдохнул, словно почувствовав её присутствие.

Тень легко скользнула в его сны.

— Кто ты? — прошептал мужчина.

Тень растерялась. Она не поняла этого вопроса.

— Я, — ответила растеряно. А потом схитрила: — А ты?

— Я — Пигмалион. Скульптор, высекающий...

Она коснулась его губ.

— Подожди, Пигмалион — это всего лишь твоё имя. Это не ты. Скульптор — это то, что ты делаешь. А кто — ты?

Мужчина захлопал ресницами и почесал ногой ногу.

— Ну-у... я гражданин Кипра, и...

— Это место, где живёшь, — захихикала она.— А кто ты сам?

— Мужчина и...

— Это пол. Это то, в чём ты обитаешь. Две руки, две ноги, туловище, голова и пенис. Это лишь часть тебя, твоя оболочка. Но разве конфета — это фантик, в который она завёрнута?

Пигмалион с любопытством посмотрел на неё.

— А что такое "конфета"? И "фантик"?

— А, неважно. Я опять перепутала время, — вздохнула тень, села на стол и покачала ногой.

Ух ты! У неё появились ноги! Она коснулась рукой коленок и радостно ощутила пробежавшие по коже мурашки.

— Ты прекрасна! — прошептал мужчина, завороженно глядя на неё.

— Что значит "прекрасна"? — заинтересовалась она.

— Ну... э-э-э... у тебя белая кожа и очень гармоничное тело.

Тень поскучнела.

— Ты о моих руках и ногах? То есть "прекрасная" это всего лишь правильные пропорции?

— Подожди, не уходи! — взмолился он. — Я тебя зарисую...

Тень засмеялась. А затем соскочила со стола, подошла к нему и поцеловала.

— Они тёплые! — восхищённо прошептала и снова коснулась его губ. — И мягкие...

Он обхватил её руками и принялся жадно целовать. Тень захихикала, уворачиваясь.

— Щекотно... Подожди, мне щекотно! Это очень приятно, но...

Мужчина охнул, отступая и растерянно глядя на то место, где колебалась и таяла женская фигура.

— Каждый раз так, — грустно заметила она. — Только начнёшь что-то ощущать, и сразу лишаешься тела...

— Ты — демон? — в ужасе спросил Пигмалион. — Ты — проклятое видение ночи?

Губы тени (у неё всё ещё оставались губы) обиженно дрогнули.

— Нет-нет, прости, не плачь, — испугался он. — Подожди!

— Я не могу, — печально ответила она. — Эфир так не постоянен!

***

Солнце жарко палило по крыше, но солома мужественно выдерживала его удары. Пигмалион яростно долбил долотом по мрамору. Он помнил её пропорции, он видел нежный овал лица, тонкую талию, небольшие груди...

— Это я? — прошелестело за ним, и мужчина рывком обернулся.

— Я снова сплю? — спросил угрюмо.

— Нет. Я просто снова убежала к тебе. Парить в воздушных струях так скучно!

Мужчина опустил руки.

— Где ты?

— Рядом. Ты чувствуешь, что я тебя сейчас поцеловала?

— Нет, — горестно отозвался он. — Почему я тебя слышу?

— Не знаю, — призналась она. — Зачем ты мне сделал такой маленький нос? Чем нос длиннее, тем лучше он чувствует запахи...

— Я тебя делаю такой, какую видел во сне...

— Интересно, — прошептала она, и он вдруг почувствовал лёгкое движение воздуха над своим ухом.

***

— Это мои пальцы? Да? И я смогу касаться всего, чего захочу?

Пигмалион даже не вздрогнул и не обернулся, когда рядом зазвучал восхищённый призрачный голос.

— Не мешай, — устало попросил он. — Просто побудь рядом. Пожалуйста.

— А зачем пальцы на ногах? — с любопытством спросила она, помолчав немного.

— Ну... не знаю...

— Разве не удобнее было бы иметь сплошную подошву? Вы же всё равно ноги засовываете в сандалии?

— Боги задумали так...

— Это удобно, — рассмеялась она.

— Что?

— Удобно на всё, на что не знаешь ответ, отвечать "боги задумали".

— Я сейчас промажу, и у тебя получится шрам на лодыжке...

— Шрам? Это красиво?

— Нет.

Она надулась. Он не видел, но ощутил, как натянулось молчание.

— Прости, я пошутил. Просто, когда ты рядом, я становлюсь невнимательным...

— Мне уйти? — в голосе её зазвенела обида.

— Останься, пожалуйста, — он отложил молоток и долото. — Я очень соскучился по тебе. Просто тороплюсь, потому что хочу обнять тебя...

— Торопишься? А зачем?

— Жизнь слишком быстро проходит...

— Ты знаешь, что у тебя тёмные волосы?

— Конечно.

— А я только сейчас увидела. И кожа цветом похожая на глину... И пахнешь ты...

— Извини, это из-за работы, — смутился он.

— Ой, у тебя кожа покраснела. Вот тут...

Он почувствовал, как его щеки коснулись лёгкие пальцы.

— Ты — хамелеон, — завороженно шепнула она. — А я тоже так смогу менять цвет кожи?

Мужчина простонал, взял молоток и долото и снова начал ковырять камень...