Рассказы

Мать умерла

Он вышел в сухой и пыльный московский вечер, оставив позади мастерскую и последний рабочий день в ней.

Он корил себя, ругал, не пытаясь оправдаться, только в голове прокручивал эту дурацкую ситуацию, невольно думая о том, что надо было сказать, как себя повести. Но ничего хорошего не получалось. Жгла последняя фраза начальника Берёзкина, звучавшая с переходами от вопля к змеиному шипению и обратно: „Всё, не могу больше. Уволен! Ты уволен! Иди уже, уйди с глаз, всё, не хочу тебя видеть! И хрен тебе зарплату — она пойдёт в возмещение ущерба“. При этом Берёзкин всем видом давал понять, какой он добрый, мог бы потребовать по-полной, взыскать всю сумму, а так просто выгнал без выходного пособия.

Был ли Андрей виноват? Он по природной интеллигентской привычки к рефлексии пытался рассмотреть всесторонне и взвесить всю правду, подсчитать до мелочей, хотя было понятно, что это не имеет уже никакого смысла. Но совесть или что-то другое беспокоило, возвращало его мысли к событиям недавних дней, когда хитрован Коля скинул на него опять свою обязанность по заказам, срочно убегая по личным делам, дав сумбурные и, как выяснилось, неправильные инструкции.

„А что я, — повторял Андрей из раза в раз виртуальному Берёзкину, — Мне сказали, я заказал. Откуда я знаю, что и зачем?“

Он шёл по знакомому маршруту на автомате бормоча себе под нос.

„Коля, хитрован такой, ещё и подставил, говорит: не выдавай меня, пожалуйста, ага“.

Перед мысленным взором, как принято говорить, периодически всплывала его довольная морда лица, когда он вышел от Берёзкина, очевидно именно тогда и „заложив“ Андрея, отчего начальник возбудился перегрелся и дальше всё пошло по обычной накатанной:

„Ты что заказывал? Ты куда смотрел? И каким тупым нужно было быть, чтобы запороть эту „мать“?! Твою мать... Ты что не видел артикул материнской платы? И что тот проц туда никак? Куда смотрел? Этот же, сука, „камень“ вообще не сюда, не для этой „матери“? И теперь она умерла нах, кто будет платить?“

Андрей тогда хотел сказать что-то и только задумался, что лучше было бы сказать, нужно ли объснить, что он прекрасно понимает, что этот „камень“ не в эту „мать“, как это популярно изложить Берёзкину, который реально не в зуб ногой ни в чём, кроме денег, да и с ними не очень. Но он не успел бы ничего сказать, потому что Берёзкина несло дальше:

„Как можно было не заметить, что не подходит этот „камень“, зачем ты его туда впихивал, а? Скажешь, похожи? Или пересортица? А?!“ — у Берёзкина была манера задавать конкретные вопросы и не давать ответить, видимо, он полагал все эти вопросы риторическими:

„А? Я тебя спрашиваю! Ой, лучше молчи вообще... Ну как можно было не заметить? Тут дебил поймёт разницу, ты что — дебил? Дебил полный? А?“

Андрей не заметил, как стал переходить дорогу и в привычном месте, только он всегда смотрел: нет ли машин...

Адский скрип тормозов, звук заноса, его что-то толкнуло, он пошатнулся и сел на поребрик, возвращаясь в „здесь и сейчас“.

Распахнулась дверь мерседеса, к нему направились два человека. Первый подошедший схватил его за воротник, явно передумав, чтобы сразу засветить Андрею с ноги, но второй остановил дальнейшее предсказуемое развитие событий жестом и Андрей сполз обратно на холодный камень.

Над ним склонился этот второй подошедший. Он был полноват, — или это мешковатый костюм создавал такое впечатление, — близко пододвинутое круглое лицо и голова были обриты со всех сторон несколько дней назад и освежены каким-то ядрёным парфюмом, крупные сильные пальцы в перстнях, — золотых и синих, — тряхнули Андрея за плечо:

— Ты, парень, как ваще?

— Я... нормально...

— Точно норм? — круглая голова раздула ноздри будто принюхиваясь, — Чё под колёса прыгаешь, грех это.

— Я не прыгал. Я шёл.

— Ладно, проехали, — тон пассажира Майбаха сдвинулся в более спокойный регистр, — У тебя случилось чё?

— Да „мать“ умерла, и вот уволили...

— Чего-о? — собеседник Андрея сложно растянул ударный слог, он присел рядом с Андреем на поребрик, участливо нагнулся к нему, развернув могучие плечи, — Сочувствую. Но за что уволили?

— Ну типа я виноват...

— Эти коммерсы, ё, — поморщился, махнул водителю, мол, вернись в машину, всё окейно, порядок, — Такие суки, за копейку удавятся и человека могут так уволить. Денег хоть дали?

— Да конечно нет, зарплату типа в счёт убытков, — Андрей понемногу приходил в себя от всего, но мысли ещё шли по инерции.

— Волки’ позорные эти фраера, всегда знал, но чтобы так. У человека мать умерла, а они... А что с ней, отчего?

— Да „камень“ к „матери“ не подошёл и ...

— У, ё-оо! — круглое лицо скривило наискось, оба глаза потонули в складках мускулистых щёк, — Ё, даже не говори! Это у моего тестя было, врагу не пожелаешь: камни. Это такая жесть.

Сильные руки обхватили Андрея за плечи, сжали как пресс, что должно было означать полное сочувствую и поддержку:

— Очень тебя понимаю, брат. Оно это как бы совсем. Не дай Бог. Слушай. Мне ехать надо, у меня „стрела“ такая, что опоздать нельзя.

Руки отпустили Андрея и стали копаться в карманах костюма. Из-за отпахнувшегося борта как любопытный боцман высунулся было массивный пистолет, но тут же спрятался назад.

— Слушай, у меня сейчас немного, чисто вот, что с собой наликом.

В ладонь Андрея шлёпнулось что-то на ощупь как батарейка Size D. Он опустил глаза — это были скрученные зелёные купюры, с трудом перехваченные простой жёлтой резинкой. Андрей уставился на них как пьяница на фонарь, а его собеседник стал с трудом подниматься:

— Всё, пошёл, будь здоров, парень. И смотри-держись!

Он шагнул было к машине, где водитель уже открывал ему дверь, но повернулся:

— Знаешь, если будешь в церкви, то поставь свечку за раба Божия Димитрия.

И после краткой паузы добавил:

— Пока за здравие.

Машина умчалась.

Андрей ещё долго смотрел ей в след, крепко сжимая в ладони плотный тёплый и казалось хрустящий цилиндр.