Рассказы

Рассказ 1. Гардероб и Слову нужен!

Слово.

Старое доброе Слово.

Слово разноцветно, неоднородно, причудливо в самых разных перспективах.

Слово не знает законов.

Слово - почти человек: живет, носит одежду, убивает, умирает.

Стоп, что-то здесь не к месту. Одежда? Какая еще одежда? Как у нас, людей что-ли? Да, как у людей - самая что ни на есть обыкновенная одежда. Она, по правде говоря, издревле имела несколько иное предназначение, чем сейчас, но это не мешает нам одевать Слова в костюмы, сари и килты. Читатель справедливо заметит - Слова и так ведь красивы и ясны. Зачем им одежда? А затем, что надо бы вполне сносное, понятное сделать приятнее на вид, изящным, утонченным, добавить ему необычной краски…

Как всякому уважающему себя господину нужен хороший костюм для опрятного вида, так и всякому Слову нужен украшающий его язык. Мастер-писатель умело и со вкусом одевает Слово, добавляет нужные оттенки и обертона; так, передаваемый смысл, скажем, обыкновенного “дом” как “место, где живут люди” может меняться от ласкового “үй” до нейтрального “house” в зависимости от намерений автора. Арсенал Слов в языке невероятно обширен, а ряды Слов с течением времени “обрастают” новыми членами, зачастую в виде синонимов или однокоренных Слов.

В классической документалистике, лишенной свободы и лирического прикосновения автора, трудно раскрыть Слово во всей его полноте и великолепии. Автор вынужден взвешивать каждое значение, отделять его, смотреть издали и сравнивать с другими. Роль одежды-языка постепенно сводится лишь к обогащению текста канцеляризмами и тяжелыми, многоэтажными оборотами, что уже не добавляют оттенки Словам, а просто-напросто создают балласт. Подобная участь когда-нибудь настигнет тексты тех, кто строго ограничивает себя одним языком.

Мысль, что я жажду выразить в письме или в речи, не всегда находит нужное Слово, в, скажем, русском языке - в таких случаях я прибегаю к помощи другой одежды. При условии того (но отнюдь не всегда), что читатель знаком с языком, подобные отступления будут выигрышны, а порой и просто необходимы - столько же в художественной литературе, сколько и в non-fiction, публицистике и поэзии.

Теперь читатель уместно спросит: со Словом все понятно, но какое оно имеет отношение к поиску казахской идентичности?

Слово - это выразитель мира в душе писателя. Очевидно, что национальная принадлежность последнего определяет характер описания просторов сего мира, но она ничуть не обязывает следовать канонам пуризма и писать лишь в одном, выбранном языке - то бишь родном (общепринятом). Да, вопрос о казахстанской идентичности многогранен и сложен, но я верю, что по отношению к нему казахстанская литература стоит особняком, как и любая другая национальная литература по отношению к этно-социальным проблемам этого государства.

Ал ендi түсiндiрiп жiберейiн.

Я горжусь тем, что могу зваться казахом, писать на казахском, писать о казахском. Я не в меньшей мере горжусь тем, что могу писать и на русском, английском, японском - о казахском. Я, впрочем, не обязываю себя использовать культурные реалии русского народа - но что может быть необычнее и занятнее, когда твоя мысль о чем-то родном, казахском облечена в рясы великого и могучего?

Не существует идеального языка, способного вместить в себя все возможные значения и реалии жизни. Некоторые беднее, устроены проще, древнее других; наша же задача - грамотно и умело пользоваться доступными ресурсами, дабы достичь мастерства во владении Словом. Сдается мне, что родной язык надо бы ставить на первое место, развивать с народом, но в то же время не забывать о существовании других языков - то есть целых культур - и руководствоваться правилом наиболее подходящего выражения. Заведомо ограничить себя одним языком - значит оборвать все сплетения волшебных нитей мысли, для которых не существуют проблемы идентичности, нации и выбора языка.

Отец казахской литературы однажды сказал: «Знать русский язык — значит открыть глаза на мир». Представьте, сколько миров мы можем открыть, раз за разом изучая новые языки?

Слово - это космополит, передающий самые сокровенные мысли человека, не утруждая себя выбором или определением (ограничением) в чем бы то ни было.

Таким образом, дорогой читатель, я искал ответ и я нашел его. Нашел, как называть себя и к кому себя относить. Это просто. Но Слову это ни к чему.

***

Не совладать уму

С тоской мира сего

Хочется бежать без оглядки

По просторам фантазии и грез.

Романы пишу, выдумав

Всё. Так занятней, верней

Ведь исчезла краса. Лишь

Аспан величавый

Радует глаз.

Пишущим правду - терпенья.

Пасть ниц проклинаю

Каждый язык - пред мастером

И его пера

Мановеньем.

Рассказ 2. Энгельс, новая кофта, завтрашний день.

Двадцать второе января две тысячи двадцать четвертого года (тридцать третьего года по календарю Независимости)

23:40

День выдался продуктивным. Убедившись, что кредиты и займы совестно погашены, я лег на кровать, бодрый и уверенный в завтрашнем дне. Туманная ночь оказалась заметно холоднее, на улице - ни души, да и мне было все равно на то, что творится за окном. Устроившись поудобнее и отключив звук смартфона, я погрузился в чтение занимательного исследования о семье, государстве и частной собственности. Книга тяжелая для обывателя, а слог отдает тонким научным цинизмом, что сразу выдает истинного и непоколебимого перед устоями этики ученого. Да, то был старый добрый Энгельс.

Читая исследование, то и дело отвлекался на посторонние мысли. “Какие завтра будут уроки? — We were young and so-o jealo-ous… — Стоит ли надеть новую кофту? — Если да - будет ли он сочетаться с любимыми штанами темно-зеленого цвета? — Вот бы потеплело… — А может все-таки отдать предпочтение классике? — Пока еще холодно для одной рубашки… — Денег маловато, будь экономнее”. Я лежал на спине и глядел в потолок, как вдруг опомнился и взял книгу обратно в руки. Достопочтенный Энгельс любезно взялся сопровождать меня на просторах истории и цивилизаций, а я все не мог определиться с тем, что надеть завтра. По крайней мере я не исчезал в бесконечной гонке в Instagram или Tiktok, аккаунты которых бесповоротно удалены. А то немецкий ученый решил бы, что я совсем неисправим…

Прошло 20 минут, а я осилил всего лишь две страницы. Но часы показывали уже без десяти двенадцать, и я клевал носом. Приятное чувство, когда мозг дает знать об отдыхе после чтения, а не вследствие бездумного перенасыщения от контента. Я перевернул страницу, как вдруг кто-то начал трясти кровать из стороны в сторону. Недоумевая, я сел и оглянулся. Кровать была словно в судороге, хотя все остальные родственники, кроме матери, спали.

Сон как рукой сняло. Она порывисто прибежала в мою комнату:

— Почувствовал!?

— Да… Было землетря-…

Фразу я не закончил. Не могу точно сказать, сколько секунд прошло между первой и второй тряской, но следующие толчки нас застигли врасплох. Я перепугался не на шутку, и все мои внутренние инстинкты кричали одно: “БЕЖАТЬ!”.

00:09

Грохот. Люстры качались, зловеще мигая лампочками. Стук! Сверху что-то упало. Этажом выше издавались спешные шаги. Шла девятая минута пополуночи, а события менялись стремительно. Страх всецело захватил мой мозг, благо ноги слушались беспрекословно - я побежал к двери. Отец всегда отличался хладнокровием: разомкнув глаза и стряхнув сон, он вскочил и прижался к несущей стене. Мать бежала из комнаты в комнату (по ее словам крики должны были поднять нас на ноги, а ей ничуть не было страшно, хотя я сильно в этом сомневаюсь), а младший брат стоял на месте, не зная что делать в подобной ситуации.

Я захватил сумку, бросил туда пару важных предметов и побежал в домашней одежде, накинув зимнюю куртку сверху. Трудно описать смятение, что царило в подъезде в те минуты. Суета, боязнь и спешка слились воедино под хаотичный ритм шагов по лестнице. Сверху и снизу были слышны захлопывающиеся двери, звон ключей и повторяющиеся молитвы.

— Бисмиллях, бисмиллях, - стремительно пробежала мимо меня девушка с ребенком на руках. Обычно спокойное, ничем не примечательное лицо было резко омрачено беспокойством, а глаза широко раскрыты.

Наконец я спустился на крыльцо и вышел - прямиком в туманную, морозную ночь. Группы людей уже стояли во дворе, взбодренные разделенной бедой, но в то же время взволнованные, в смутном ожидании чего-то страшного.

Родные стояли неподалеку и уже завели беседу с соседями, делясь свежими впечатлениями и опасениями на предстоящий час. Я мгновенно замерз (конечно! в одной пижаме, а вот некоторые повыбегали даже в трусах) и после недолгих размышлений решил вернуться домой за парой термоштанов. Надеясь на лучшее.

00:24

Я стоял на улице. Младшой уже успел собрать парочку слухов, а именно: о возможных толчках через два с половиной часа, о расположении тектонического разлома под нашим домом и о главном виновнике - землетрясении то в ли в Китае, то ли на границе с Кыргызстаном. Я внимательно выслушал брата и приободрил его, а заодно наставил не верить в слухи, что так любят суетливые представители нашей нации. Я успел обменяться фразами со старым знакомым и соседями, затем мне стало холодно и я зашел в подъезд погреться. Моему примеру последовали родные, спустя несколько сухих предположений мы с головой погрузились в смартфоны. Да, страху вместо с принципами пришлось уступить отчаянному любопытству, и мы с друзьями делились догадками, шутками и впечатлениями.

00:35

Нет ничего утомительнее - ждать чего-то неопределенного во времени, с этим согласится каждый. Особенно если это что-то - движения в земной коре, способные разрушать здания.

Унаследовавший какую-то часть характера отца, я первый предложил вернуться домой и лечь спать. Искать достоверную информацию было бессмысленным предприятием, а придумывать теории из воздуха - не в моем духе. В сети я прочитал с десяток репортажей (и как только журналисты успевают…), но, не найдя ничего путного, вернулся в коридоры мрачных размышлений.

Теперь я не был так уверен в завтрашнем дне, и сценарии пост-апокалиптических книг крутились в моей голове. Впрочем через пару минут сон сковал меня своими цепями и оставил лишь гадать, проснусь ли я завтра живым или нет. Лишь бы я проснулся живым.

Двадцать восьмое января две тысячи двадцать четвертого года (тридцать третьего года по календарю Независимости)

23:40

Прошла почти неделя с тех событий. Жизнь идет дальше. Я уже отправил воспоминания и страх в дальние уголки памяти, не желая больше возвращаться к ним. Да и незачем - мою голову заполняют все те же дурацкие мысли об одежде, не понравившейся работе парикмахера и деньгах, потраченных зря. В моем рассказе нет ни единого слова о том, что происходило в социальных сетях, но поверьте - люди начали выкладывать мемы, истории и репортажи уже в первые минуты после происшествия.

Народ, сдается мне, все-таки пришел к какому-то ни было полезному выводу: о необходимости иметь при себе тревожную сумку, например. Люди поняли, как нужно поступать и что предпринять при землетрясении или другом стихийном бедствии. Это хорошо, но главная мораль осталась погребена под завалами мемов, предупреждений и слухов. Жизнь человека хрупка. Мегаполисы с миллионами жителей, прогресс прошлых столетий не в силах выдержать натиск природы; жизнь отдельного человека, общества или страны может рухнуть в любой момент из-за самых разных причин, но мы все еще не верим в подобные факты. А должны. И если будем верить, то сможем постигнуть великую мудрость самураев: “Жить текущим мгновением, как будто твоя следующая минута может оказаться последней, и тогда ты поймешь, насколько прекрасна жизнь в своем мимолетном великолепии”.