Рассказы

Негатив

*** Негатив – изображение на светочувствительной пластинке (пленке), в котором светлые места получаются темными, а темные – светлыми.

Русский толковый словарь.

Когда я в первый раз зашел в литейный цех, то поразился размерам. Здесь существует лишь то пространство, на котором стоишь. Ты видишь лестницы, яркий свет, трубы и искры, бронированный пол под ногами. Воздух вибрирует от яростного крика насилуемого железа. Противоположных стен нет. Потолка не видно за километрами ажурных конструкций, балками и трубами, подъемниками и кранами, за рассеянным светом многотысячеватных светильников. Движение. Угрожающее, равнодушное, слишком быстрое, чтобы уследить взглядом. То там, то тут замечаешь признаки жизни. Они слабы и неуклюжи, слишком слабы и слишком неуклюжи по сравнению с той стальной дисциплиной, которой мы повелеваем.

Нет, я и раньше работал в цехах, но в таком - впервые.

Я пришел. Самоуверенный и абсолютно ничего не понимающий. Гордый своими пятерочными и дипломными знаниями. Аспирант-сельхозник, елки-палки, специалист.

«Сначала - три месяца станков», - сказал начальник цеха.

Две недели спустя я все равно не мог дать пропорцию между количеством и качеством. Думал, что умею все, а оказалось - ничего. Эти железные монстры оказались гораздо сложнее стодвадцатикилограмовой косилки, которую я в течение двух предыдущих лет таскал на руках по полям, думая, что она косит. Чугун пришёлся много тяжелей мешков с зерном. Совершенно случайно я оказался в паре с лучшим из лучших – пареньком по кличке Лебедь. То, что люди изучают годами в институтах, мне пришлось усвоить за один день. И уже в следующую смену я дал план, уложившись в процент брака.

Спустя год, стою у станочков. Курю. Крутятся мои гробы, только успевай поворачиваться. За год из пятнадцати сумели девять штук запустить. Правда, три все равно портачат, но я их держу «про запас». А когда меня сюда поставили - только два станка работало. Заброшенная линия, списанное железо и светлая голова - вот и все что надо. Кстати, про светлую голову - это к Лебедю. Я хоть и будущий, хоть и с образованием, но настоящий наладчик - он. «Дайте мне источник энергии…» - его любимая присказка.

В обед мастер сказал мне:

- Подойди в каптерку.

Когда я нашел время туда забежать, то обнаружил, что меня уже ждали: начальник цеха и трое работяг. Первый – Сергеев Артём, тоже наладчик, умница, фантазер и фантастической силы человек, несмотря на всю худобу. В свое время спас цех мехобработки, показав, как можно голыми руками пережимать алюминиевый поршень в размер. Лет двадцать назад на основе его разработок автоматические линии смогли повысить производительность в полтора раза, но это совершенно другой разговор.

Второй - Андрей Седухин, тоже худющий, щеки до позвоночникавтянулись. Знаменит тем, что во вторую ходку сумел собрать из металлолома трактор. Откинулся тогда с зоны при деньгах. Его, говорят, выпускали в город - подрабатывать. С каждой зарплаты покупает жене цветы. Золотые руки, глаз - микрометр, только когда выпьет - чудить начинает.

И третий, уже известный публике - Лебедь. Два года за хранение оружия. Нам рассказывал - сам автомат собрал. Ага, так я и поверил, что «калашников» в сарае напильником выточить можно. Оказывается - можно!

Я четвертый, а последним наш мастер зашел, дверь тихонечко прикрыл, но шум стоит все равно - будь здоров. И начальник цеха – Сметанин - принимается нам орать:

- Ребята! В понедельник должен уйти вагон, с полными комплектами. На вас - вся надежда! Уйдет вагон - выполним план! Будет и премия, и сверхурочные закрою, и сверху из фонда выпишу! Не уложимся - не будет ничего! Всему цеху! Не шучу! Голый оклад получите!

А мы и так знаем, что не шутит. С нами вообще лучше не шутить. Особенно начальству.

Сергеев, как самый старший, говорит:

- Так, давайте, завтра, в субботу, на три смены выйдем. Без спешки все сделаем.

- Ваши операции должны быть проделаны завтра до пяти вечера! Иначе мехобработка за воскресенье не успеет, а ночью еще надо упаковать и отвезти! Спецзаказ, понимаешь? И уже горит! - в ответ.

- Сколько надо сделать? - вмешался наш мастер.

И тут начальник выдает такие цифры, что у меня голова закружилась. Три нормы за смену, без вычета того, что сегодня сделаем.

- Двойная сделка! - орет Сметанин. - Плюс двойной тариф! Премия и стольник за выход! Давайте, ребята, сделаем!

И вдруг я, совершенно неожиданно для себя самого выдаю:

- Мы-то сделаем…

- Молодой, а туда же, - оглядывается мастер, Алексей Васильевич. - Конечно, сделаем, о чем разговор? Так, мужики?

Все смотрят на Сергеева. Как скажет, так и будет.

- Сделаем, - говорит он просто. И от слов этих - мышцы межреберные сжимаются. То ли от страха, то ли от гордости…

- Сделаем. Нужно, только это…, в бригаду, мужиков из смен набрать толковых...

Что же должен подумать уважаемый читатель в данной, конкретной, ситуации? Кто-то скажет: «Надоели производственно-бытовые байки!» Кто-то сморщится: «Драйва нет!».Кто-то, презрительно: «Дай дураку подвиг совершить…». А кто-то, зевнув: «Подробностей много, а толку чуть». Ох, и не люблю я эти разговоры. Коробит меня. Не байка все это, а драйва в любом цеху столько, что успевай - поворачивайся. Подвиг? А где подвиги еще остались? Уж не на войнах ли наших позорных? А подробности, так уж и быть, опущу. На волю.

На волю, где шелестит ласково береза молодыми листьями. Где пахнет весной и дымом, и звезды крупные, здоровые. Где мы сидели ночью, ускользнув на перерыв из железного ада, и предавались коротеньким и глупеньким мечтам о деньгах, и зло, черно, с ненавистью вспоминали начальство. Его, начальство, легко определить. По рукам. И у женщин руки не мужские, как у укладчиц, а - холеные.

Я смотрел на них, на себя, на последних и первых представителей рабочего класса. Каждый со своей судьбой, но есть нечто, что всех этих людей объединяет. Людей, работающих руками. Серость и быдло. Глупость и банальщина. Гордящихся тем, что читали последнюю книгу в третьем классе.

Отсутствие чувств - вот что объединяет их. Нет, они любящие отцы и заботливые дети. Они умиляются котятам и щенкам. Своим. Привычным. Чему успели научиться до третьего класса. Можно ли представить ту степень жестокости, на которую мы способны? Мне вспоминается один фильм, где расстреливали. Сотнями. Дворян, интеллигенцию, помещиков, прихлебал, каких-то девушек и молодых людей, стариков-купцов и еще, еще кого-то, попавшего под колесо Революции. Из подвала голые трупы поднимали наверх на веревках, крючьями, как туши. И все там, в этом фильме, спрашивали:

- За что?

А я, когда смотрел, кусал губы и подбадривал красноармейцев: «Давайте, родненькие, еще пяток, еще десяточек! Так их, мочи их, мать их, за четыре ноги! Ах ты, сука беломордая, спрашивать вздумал - за что? А раньше, значит, и не хотел спрашивать? Не было мозгов, только что прорезались!? Стреляй, ребята!»

За что? Я знаю ответ.

Субботний цех встретил меня тишиной. Непривычным, странным и угрюмым молчанием. От станков пахло железом и маслянистым теплом. Где-то сопел вентилятор, воздух многими атмосферами рвался в трубах, сотни лошадей басовито сопели в обмотках десятков двигателей, тысячи градусов плескались в нутрах печей. Тишина. Только потом, много лет спустя, я понял, что это была не простая тишина. Как на рассвете, перед боем. Все замерло и только ты идешь. На подвиг. Для чего?

Для чего вышли наши лучшие расточники, Сергей и Артём? Идут, переговариваются. Пошла бригада литейщиков. Лучшая бригада и лучший бригадир - Тоха. Мы рядом раздеваемся. Карусельщики - Рюмочкин и Хаттаб. Чеченца Хаттаба за мастерство прозвали - Хатабыч. Рюмочкин - просто спец, без комментариев. Глядя на его квадратную фигуру, невольно задумываешься - зачем карусельщикам отдельный кран? Рюма и так любой ковш поднимет. Гоша - пророк электриков. Сан Саныч - Главный Сантехник - гидравлист. Крановщицы ласково матерят термистов и обкладчиков.

Пятьсот штучек? Да как с куста! У меня шесть зверей и еще три гроба - девять ровным счетом. Заведу сначала зверей. Хоть мои станочки и медленные, но штуку в минуту я с них снимаю. Восемь часов без обеда равно четыреста восемьдесят гильз. И еще часик на остальные двадцать, да на разгоночку, да на оплошности… Режущие пластины не жалеть! Триста пятнадцать - норма. Всего-то сделать полторы нормы…

Мы пришли не в шесть, как обычно, а в семь, чтобы станки успели отдохнуть после ночной смены. Смазчик и не уходил никуда. Идет с телегой, заливает масло. Да, его сегодня потребуется много.

Утро еще прохладно. Но я знаю, что скоро воздух потеряет майскую свежесть, раскалится до марева. Печи будут работать на всю катушку.

- Будэт жарко, - говорит Гиви Валере. Валера, усатый десантник-афганец, лейтенант в отставке, согласно кивает, и снимает спецовку. На его груди тельняшка, свежая, невероятно бело-синяя здесь, в царстве серости. Тельняшка висит на Валере и топорщится ребрами тощего тела. Гиви, толсторукий, заросший волосами под самые глаза, обнаруживает под спецовкой белую майку. Я тоже сдираю с себя промасленную черно-синюю робу и чувствую, что десятки людей, во всем цехе, в одно мгновенье, как по неслышимой команде, снимают с себя толстую платяную грязь недельной усталости. Мы как былинные… да что там! какое там! просто скоро станет жарко…

И тот же час пол содрогается: вступили в бой четырехшпиндельные расточные. Заревели, заскрипели, завыли всей своей невероятной продавливающей мощью. Искры, тяжкий удар! Пошла шихта в печь. Мягко загудели над головой краны. Забил барабаном формовочный пресс. И вот, наконец, вой токарных. Пошли, пошли! родимые! Сзади ударил в спину тяжелый поток воздуха, обдувающего станки, не позволяющий ядовитому пару эмульсии задушить нас.

Я бегом заканчиваю смазывать направляющие, возвращаюсь, почти бегом, на лету врубая двигатели и гидравлику. Заправить эмульсией! Сменить пластины! Быстрей! Ключ в руке подобен волшебной палочке. Пошли пробные, бракованные, сто лет, как бракованные! Не успеваю. Нельзя делать три движения там, где можно два. Это не разум - это автоматизм. Ныряю в железную банку и выныриваю с сорокакилограмовым грузом на руках. Каждая болванка - десять килограмм. Я уберу три килограмма, и останется семь. У меня полны столы болванок - постаралась предыдущая смена. Но нужно втянуться в ритм.

Подходишь, широко шагая, в один невероятно длинный шаг от одного зверя к другому, шпиндель еще крутится, скоба - на размер. Это опасно, может пальцы оторвать, но мне везет, отделываюсь пока слезающими ногтями. Гильзу - в лоток. Следующая. Зажим. Пуск. Шаг. Здесь еще не кончен цикл. Где кончен? Шаг туда. Размер сбился, правый лимб поднять, гильза почти ушла в провал, но все еще в размере. Ставшая невозможно длинной рука уверенно поворачивает лимб, который в обычных условиях проворачивают отверткой и молотком. Лоток. Зажим. Пуск. Заменить пластину - восемь секунд. За восемь секунд необходимо сделать много невероятных вещей. Одним движением свернуть болт, поймать пластину и подкладочный кубик, найти неиспользованную сторону, пальцем протереть гнездо, протереть кубик и пластину, вставить, завернуть. У новичков размер сбивается. Десятка туда-сюда - брак. Нужен автоматизм и мастерство. И сквозь какофонию звуков - слышу: Второй загудел, сбился с ритма. Масло. Нет масла! Дым и скрежет сквозь шум и гарь! Точно, дымит. Хрен с ним! Пока не остановится - будет работать. Сейчас главное - найти слесаря.

- Коля! Коля!! Коля!!! - ору я.

- Что?

- Второй! Масло! Насос! - отвечаю я. - Встанет - меняй!

Я ору, напрягая связки из последних сил. Коля знает, о чем я говорю. Он видел дым.

Шаг. Размер. Лоток. Следующая. Зажим. Цикл!

И так нужно - пятьсот раз.

Шестой - сбился профиль. Ощерясь, кручу пружины механизма отскока. Не помогает. Хрен с ним! Запускаю седьмой. Неудача - забит песком поддон эмульсии. Поддон вырывают ломами. Я хватаюсь за край наполненного песком прямоугольника руками. У меня не руки - ломы. Тут главное - балансировка. Упустишь миг - сломает ноги. Провалишься в решетку - конвейер стружкоуборки смелет тебя в колбасу. Пальцами удерживаю полтонны. Никто этого не сможет сделать. Никогда. Такое невозможно, по всем законам физики. Но мы делаем это каждый день. Я кричу. Изо всех сил! Тонна песка в железном поддоне съезжает в конвейер. Где лопата?!

Шаг. Нырок. Поставил. Размер. Лоток. Следующая. Зажим. Цикл! Вот лопата. Около Третьего. Бегу к Седьмому, на ходу снимая и вставляя заготовки в ненасытные пасти. Разгружаю железный песок. Это совсем недолго - перекидать тонну спекшейся в монолит железной пыли. Пять минут. Отстаю на пять деталей. Но это не столь страшно. Важнее то, что устал. А мне еще бегать от Первого к Седьмому. За плечами - пять дней усталости. Подъем в четыре тридцать утра. Недопитый чай. Переполненный автобус тащится пятьдесят минут, и ты стараешься заснуть, стиснутый со всех сторон. В три дня открывается проходная. Зажав пропуск в зубах, я несусь к автобусу, что отходит в три ноль пять. Следующая колымага пойдет в три сорок, и тогда окажешься дома около пяти. Я успеваю, у меня сильные ноги.

Стараюсь отвлечься. Стараюсь шагать плавно. Вот, мельком, сквозь туман эмульсии, вижу лицо Кравцова. Даже на таком расстоянии замечаю его правый глаз. У Дениса такая особенность. Когда он уходит в работу, у него начинает закатываться правый глаз. Зрачок уходит вверх и остается страшное бельмо. Денис - странный парень. Резкий. Вставляет двадцать килограмм 245-ой гильзы на цанги одним ударом. Ни у кого больше так не получается - только у него. Поэтому он отработал сегодня ночь и теперь работает с нами день. Среди работающих на Кэмских станках он самый быстрый и опытный. Жуткий человек, страшный.

Коля-слесарь снял масляный насос и не спеша разбирает его. Я, проскакивая мимо, словно смотрю покадрово пленку фотоаппарата. Коля отворачивает болты. Коля стоит, курит. Коли нет, ушел, насос превратился в кучу запчастей. Два шага мимо Второго и Шестого. Сдохли звери. На Третьем удачно кровоточит маслопровод. Капающее масло собирается в баночку. Когда баночка наполняется, я выплескиваю теплую желто-синюю кровь на обнаженные шестерни. Не сделай так – и Четвертый остановится. Шаг. Размер. Лоток. Следующая. Зажим. Цикл! Пошла, стерва! Первичная мехобработка, дери ее за ногу.

Обед на ходу. Шаг. Откусил колбасы с хлебом. Размер. Лоток. Следующая. Зажим. Цикл! Еще три раза, и дожевав, возвращаюсь к верстаку. Шаг. Откусил. Размер. Лоток. Следующая. Зажим. Цикл!

В сто сорок первый раз вынырнув со дна железной банки (давно уже - с двумя гильзами, четыре не поднять больше) понял, что устал и совсем сбился с ритма. Засекаю секунды. Выходит больше минуты. Не укладываюсь. Подгоняю себя последними словами, ругаюсь вслух и грязно сквернословлю не прекращая. И вот, неожиданно для самого себя рождается - песня. Неизвестные слова слагаются матерными рифмами, мотив - то ли "А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер", то ли "Я хочу быть с тобой". Злое веселье разбирает, наверно, так чувствует себя начинающий камлать шаман, пробуя силы, сливая воедино песню, ветер и бубен.

- Врешь, не возьмешь! - кричу неизвестно кому, и продолжаю петь, во всю глотку, матерясь и рыча, веселясь от всей души. И сила, новая, невиданная и неодолимая рождается во мне. Все нипочем этой силе. Второе дыхание? Пусть будет так!

Я пою. И со мной поет весь цех. Мягкие стальные напевы кранов. Ветер вентилятора толкает в спину. Рокот формовочного подобен бубну в умелых, не знающих устали руках. Победные литавры расточных. Льется песня огня в жадные зевы литейных каруселей. Весело заводит Пятый. Ему все нипочем. Он самый молодой и быстрый. Вторит ему Третий. Первый басовито поддакивает. Седьмой утробно вздыхивает, и старается переорать всех подряд. Давай! Звери, родненькие! - кричу я. Давай, парень! - ревут они. - Покажем второй линии, как умеет работать первая!

На второй линии работает четверо. Ближе всех - Леха Назаров. Вылитый Брэд Питт, только покрепче и потощей. Разгильдяй. Борец. Пловец. Бабник. Гитарист. Хулиган с ходкой. И Работяга. Мечется молнией в белой майке. Ему что? У него четыре монстра в сумме младше моего Седьмого.

Назар оборачивается. Я вижу - он тоже поет. Подмигивает мне - и снова молнией к станкам.

И вот, наконец - явление Коли. Слесарь не один. С ним Сергеев. Вылитый черт. Поджарый, уверенный, сильный, нос - крючком.

- Что с Шестым? - спрашивает Серега.

- Размер! - коротко отвечаю.

- Я работал на этих гробах. Шестой всегда линейку закусывал в конце цикла! Долбай его!

- Второй готов! - Коля, весь в масле, медленно вылез из-под станины.

- Как дела? - в свою очередь спрашиваю я Артема.

- Две тысячи уже сделал! Тысячу - с галочками и тысячу - с палочками.

Нас заставляют метить гильзу мелом. Галочками, палочками, кружочками, минусами и плюсами. С ума сойти!

Недоверчиво смотрю на часы. Две нормы за шесть часов (на расточке норма - тысяча). Невозможно!

- Жду, пока подвезут следующую партию. С кружочками! Рюма быстро сделает. Теплую гильзу везут, но, вроде, без разностенности! А ты успеешь?

Киваю головой. Успею, я теперь в ритме. Фиг остановишь.

Подходит мастер.

- Успеваешь?

Я только рычу на бегу. Успею.

Полтретьего. Пора домой, но рев не утихает. Хотя, нет. Чу! Печи гаснут. Отводят ток, доливают излишки, чтобы только на дне оставалась "затравка". Хрен знает, что делают, в общем. Это у нас - бой в разгаре.

Три дня. Полчетвертого. Четыре. Полпятого. Пятьсот штучек, как с куста. Но я не останавливаюсь. Еще надо обеспечить "на брак". Пятьсот двенадцать. Хорош! Баста! Полны поддоны стружкою. Где лопата? Как всегда - у Третьего. Я бреду мимо станков, выключая двигатели и гидравлику, творю тишину. Вот и остановился последний, Седьмой. В отцы мне годится, стервец. Ничего, мы еще поживем, - шепчу я ему. Посмотрим, - вздохнул он выпускаемым из цилиндра воздухом.

Плетусь в каптерку. Настает момент истины. Усталость – невероятная. Мышцы будто налились чугуном. Захожу опять последний. Но мастер ждет. «Последний боец» - думаю про себя.

Грязные, ставшие черно-серыми майки вновь спрятаны под робами. Душный воздух в сотый раз проходит сквозь дыбящиеся легкие. Мы не люди. Мы кони, загнанные, выжатые до последнего желания. В голове мутится. Сейчас бы сто грамм накатить и упасть. На землю, в траву… Момент Истины.

Мастер смотрит на Лебедя.

- Восемьсот десять.

Серега всегда округляет свои гильзы. В меньшую сторону. Он вообще не любит мелочиться. Собирать – так автомат.

Мастер одобрительно кивает.

- Семьсот десять, - говорит Назар.

- Восемьсот, - Гиви.

- Восемьсот, - Валера-десантник.

Три тысячи сто. Двадцать штук – на несуществующий брак. Спецы такого класса как Лебедь и Валера считают только проверенную гильзу. Сто штук – резерв. Справились.

Третья линия. Петро и Витька-мент. Три с копейками. Уложились.

Кэмщики: Денис Кравцов, Сергей Ашастин, Андрей Ашастин. Восемьсот. Норма.

Значит, и расточка сработала. Сергей Смирнов, Артем Шелепков и Артем Сергеев. Сидят, курят, хоть и не положено, отдыхают.

- Автолиния? – спрашивает мастер.

- Три сто.

- Четыреста двадцать первая? – говорит Васильич.

С трудом соображаю, что он назвал марку гильзы, на которой работал я. Четыреста двадцать первая. К УАЗам.

«А если бы не пятьсот, а четыреста девяносто?» - в панике думаю я.

- Четыреста двадцать первая, - ласково повторяет мастер. В каптерке все смотрят только на меня.

- Пятьсот, - бормочу я. - То есть пятьсот десять, - сразу же поправляюсь.

Вот и все. Конечно, и в обычные дни парни делают, ну нет…, конечно, не по семьсот-восемьсот, но четыреста-пятьсот. Но, все равно, чувствую себя, как сказать? Ущербным, что ли? Девять станков. Слесарь, наладчик, кран над головой, все удобства… И меньше всех. Нехорошо.

Плетусь сзади. Впереди идут мужики. Совершившие невозможное. Сергеев оборачивается и говорит мне:

- А ты молодец. Уж никак не думал, что дашь пятьсот. Думал – придется под конец вторую линию переналаживать. На моей памяти, помню, давали пятьсот, помнишь, - Артем повернулся к Петро. - Такой рыжий, высокий, Андрей, кажется? Ну, который потом спился? Так вот, он дал как-то пятьсот. Один раз. А у тебя, никак пятьсот десять?

- Угм.

- Ну вот, считай, все надвое, да премию… За день как за неделю заработали.

Усталые, веселые и злые мы молча мылись в душе.

Нам не заплатили. Точнее, заплатили только сделку. И премию - тысячу рублей на всю смену. На пятьдесят мужиков – тысячу. По две буханки хлеба.

Начальник цеха не появлялся у нас на участке неделю. Присылал заместителя.

Но однажды мы столкнулись нос к носу.

Сергеев, высокий, в железного цвета спецовке, крючконосый. Гиви, могучерукий, как всегда, заросший по самые глаза. Назар, раздолбай и неукротимый боец.Знаете, кого напоминали они? Да нет… Просто три мужика в промасленных робах.

- А как же двойная сделка? – скрипуче говорит Артем и сжимает кулаки.

- Так вам же оплатили выход, а сделка двойная не положена.

- Премия? Тысяча? Вы хоть понимаете, что это унижение? – совсем тихо спрашивает железный человек.

Подтягиваются ребята. Рядом я вдруг замечаю белое бельмо вместо глаза на лице. Кто-то жарко и страшно дышит мне в затылок. Будет знак? Крик? Слово? Движение. Назар перемещает тяжесть тела на левую ногу.

Ярость и боль. Страшная ярость пяти тысяч разъяренных работяг. Умеющих делать все и делать это хорошо. Даже убивать. Даже творить жестокость, мучить, рвать в клочья. И – хорошо.

Я чувствую это. Где-то, глубоко внутри, загнанный воспитанием и дисциплиной, опутанный моралью и страхом, просыпается страшный зверь. О, немногие, кто видел этого зверя, остались живы. Давно, со времен революций и бунтов, крестьянских войн и восстаний рабов живет этот зверь в душах тех, кто работает руками. Я и не подозревал, что внутри меня тоже таится чудище. Я уже предвкушаю. Кровь кипит в жилах. Я не хочу больше ждать. Год рабского труда научил меня многому. Это раньше я считал, что работал. Оказалось – развлекался. До прошлого года. Все, баста! Момент истины. Ну!

Сергеев кладет руку на плечо Назара. И делает успокаивающий жест остальным. Чаша еще не переполнилась. Еще не все гайки закручены. Еще есть что терять. Успокойте своих зверей, ребята. Стравите воздух. Время не пришло. Не сегодня…Потом… Время.

Но оно придет. Обязательно.

А пока… Пока мы идем в раздевалку…

Экзюпери

Хозяева уехали. А Экзюпери остался.

Первые триста часов он исправно выполнял приказ: "Охранять!" Каждые тридцать минут аккуратно обегал участок, поросший высокой травой. Останавливался у крыльца, поднимал переднюю лапу, прикладывал подушечки пальцев к зарядной панели, чтобы в очередной раз убедиться – электричества нет.

Хозяева уехали и забыли оставить псу источник энергии, хотя это было указано в инструкции. Но люди попались то ли чересчур экономные, то ли просто – забывчивые… Экзюпери умирал. Без единого звука. Не жалуясь на судьбу. Кибернетические организмы не умеют жаловаться.

Когда уровень энергии опустился к тридцати процентам, пробежки стали реже – раз в два часа… раз в четыре…. два раза в сутки. Потом Экзюпери перестал бегать совсем. Это случилось через пятьсот семьдесят часов после того, как хозяева захлопнули дверь загородной дачи, и сели в машину, которая должна была доставить их на другой конец земного шара.

Экзюпери купили на распродаже, но это был действительно фирменный продукт, а не дешевая подделка. И эта фирма не меняла кличек выпускаемых собак из принципа.

Когда уровень энергии из желтого стал красным – программа отключила часть сервоприводов. Это были второстепенные функции – движения хвоста, ушей, обогрев тела и шерсти - чтобы хозяину было приятно потрепать верного друга по загривку. Отключилось инфракрасное зрение. Обоняние. Отключились дополнительные программы.

Остался лишь слух. Выполнялась только первичная программа. Пес должен был откликаться на имя, помнить хозяев, не выходить за пределы охраняемой территории, помнить простейшие команды – "ко мне", "место", "сидеть", "лежать"...

Он и лежал на крыльце, опустив голову на лапы. Со стороны казалось – собака отдыхает после трудного дня, после похода в лес, на охоту. Но раз в сутки электронные импульсы заставляли Экзюпери подниматься, скупым движением тыкать лапой в зарядную панель.

Все напрасно.

После трех процентов полностью отключилось зрение. Остались только часы, индикатор зарядки и слух. Рецепторы постоянно ловили звуки. Вот Рэсси, колли, соседка справа, перестала ловить бабочек и пошла искупаться в пруду – хозяева считали, что с такой шерстью их любимице всегда жарко. Ее хозяева уехали еще раньше, но ничего не забыли – и Рэсси исправно выполняла последние заданные команды. Хотя уже вторую неделю шли проливные дожди, и собака расходовала уйму энергии на то, чтобы обсохнуть после плескания в ледяной воде.

Вот Гром, здоровенный ротвейлер слева, снова принялся грызть сверхпрочную кость, брошенную ему три месяца назад.

- А-рр! – это Шерхан, сосед напротив. Настоящий тигр – мода на экзотику будет всегда. По утрам Шерхан всегда рычит. Видно, этот звук нравился его хозяину. Рэсси и Гром откликались яростным лаем – рык Шерхана действительно был рычанием настоящего тигра, а собаки всегда реагируют на диких животных – так заложено в программе. Шерхан не боится их. А зря… Хозяин однажды спросил Экзюпери: "Справишься с ним?", и пес в ответ поднял хвост, гавкнул, зарычал. Без проблем, хозяин. Только дай команду… Шансы были пятьдесят к одному – в пользу Экзюпери. Закон жестко ограничивал производителей таких чудовищ как Шерхан. Суммарная мощность – не более десяти киловатт, вместо сверхпрочных сплавов – легкая хрупкая пластмасса. Зубы – пластик, когти – без стальных накладок. То – нельзя, это – нельзя…

Нельзя перепрыгнуть через забор. Нельзя приложить лапу к чужой кормушке. И даже не в том дело, что порвут, а в том, что за это наступит ответственность. И в первую очередь - фирме-производителю.

Один процент. Все. Скоро настанет темнота, пустота, тишина. Через двадцать четыре часа останутся лишь часы. Они на отдельном аккумуляторе.

***

Человек остановил машину напротив двухэтажного дома-дачи. На крыше – темно-красная черепица. Окна забраны в решетки, навесная дверь не из дешевого пластика, а из настоящей стали, с деревянными накладками. Не бог весть что, но поживиться можно. По всем признакам – хозяева рачительные, основательные… Такие не будут привозить с собой телепанель, а вмонтируют ее в стену… Видеокамеры нет. Пес на крыльце казался умершим. Но датчики показывали – в этой дворняге все еще теплится жизнь. Расход не более двух десятых ватт в час. Видимо, когда хозяева уезжали, то обронили вслух: отдыхай, спи, или еще что подобное. Либо дети расчувствовались, прощаясь с собакой… – все равно, размышлял человек, вытаскивая из багажника микроволновое ружье.

Главное, что цель неподвижна, и не отреагирует на наведенное оружие.

Катушка индуктивности заурчала, раскалилась. Конденсаторы нужно проверить. Мушка прицела и антенна уперлись в пса. И где выискали такую неказистую замухрыжку? Таких вообще не выпускают. Окрас грязно-серый, шерсть свалялась… Небось, на распродаже купили, только для того, чтобы оставить - как сторожа… Какой из него к черту сторож?

Импульс прошел незаметно. Пес на крыльце даже не дернулся. Ну и хорошо. А то есть умники, которые могут договориться с соседями, и объединить собак в "сторожевую цепь". Такие окружат, и будут ждать приезда полиции. Поэтому очень важно, чтобы цель не шевелилась. Диаграмма направленности излучающей антенны должна быть выверена до запятой. Все отлично…

Человек вернулся к машине, достал инструменты, канистру. Не торопясь отворил калитку, и свободной, беззаботной походкой направился к беззащитному дому.

Пес почувствовал, что слух отключился. Часы мигнули. Ноль часов, ноль минут, и только секунды бегут, наращивая темп. Перезагрузка. Основная программа не найдена, либо повреждена. Загрузка дополнительных программ… последний приказ – "охранять". Уровень зарядки – две и три десятых процента… Внештатная внешняя подзарядка от источника микроволновой природы… Слуховые датчики повреждены. Предупреждение – опасность. Уровень - два.

Мокрая шерсть, режим энергосбережения и пара вздутых конденсаторов сыграли с дачным вором скверную шутку. Процессор и основная память собаки не пострадали – они были обесточены. Зато вышли из строя те блоки и программы, которые считались основными. Пес ничего не слышал, не помнил своего имени, не помнил хозяев – зато отлично знал – что он будет делать в конкретной ситуации.

Человек без боязни подошел к собаке, опрокинул на пса канистру с горючей жидкостью. Таких электронных свидетелей необходимо убирать. До начинки добраться будет непросто, да и незачем. Эти игрушки очень хорошо горят, и восстановить, кто их сжег - невозможно. Чиркнула обычная кремневая зажигалка.

Опасность. Уровень – один.

Модели, которые выпускала фирма "Любимец", на самом деле могли считаться произведениями искусства. Над ними работали настоящие профессионалы, многие из которых были мастерами уже не в первом поколении. Фирма "Любимец" - старейшая на рынке искусственных животных.

По паспортным данным вес модели с кличкой "Экзюпери" составлял тридцать два килограмма. Это была модель класса "Экстра", предназначалась для богатого заказчика, но заказчик умер, не успев выкупить Экзюпери у фирмы-производителя. А больше собаку в шкуре дворняги приобретать никто не захотел. Уж больно неказиста.

Но "Экстра" – это экстра. Тем более от фирмы "Любимец".

Совокупная мощность сервоприводов – двадцать киловатт, табун лошадей под серой шерстью. Максимальная скорость – до ста километров в час. Высота прыжка с места – четыре метра. Длина прыжка на скорости пятьдесят километров в час – сорок метров. Сохраняет работоспособность при абсолютном нуле, и в агрессивных средах; невероятный запас энергии; прочнейший, самовосстанавливающийся, биопластиковый скелет нового поколения. Время реакции – одна миллионная, в принципе, Экзюпери может заслонить вас не просто от пули, а от автоматной очереди, и сам не пострадает – расхваливал молодой продавец собаку перед очередным покупателем.

- Если хотите, я положу ему в пасть кирпич, а вы прикажете, и мы будем иметь две идеальные половинки… Наши модели "Экстра" без всяких уловок выигрывают подпольные бои у специально подготовленныхмонстров, - продавец лукаво подмигивает.

– Он создан для вашего спокойствия и безопасности. Друг, телохранитель, и уж поверьте, - продавец снова подмигивает, - куда преданней жены. Семь лет гарантии. И все это за девятьсот девяносто девять кредиток!

Программа внутри собаки отмела в сторону рычание и лай. Во избежание потерь энергии. Опасность номер один. Угроза существованию. Максимальная мощность на челюстные сервоприводы.

Человек не сразу понял, что произошло. Он замычал, отшатнулся, попытался вырваться, – и почувствовал, как руке стало горячо. Слишком горячо, словно раскаленные лезвия впились в запястье. Еще не веря, он скатился с крыльца в траву, и даже успел поднести правую руку (точнее – то, что от нее осталось) - к глазам. Он не потерял самообладания, намертво задавил в себе готовый вырваться нечленораздельный крик, и, захлебываясь от боли и ужаса, почти прошептал:

- Мама…

Для всех киборгов это слово было кодовым. Так кричат все дети, и программа внутри электронных мозгов перенастраивается, предыдущее действие теряет приоритетность.

Но пес не услышал. "Экзюпери" – успел прочитать человек на ошейнике своего убийцы, прежде чем челюсти, способные раздробить кирпич, сомкнулись на горле.

Опасность устранена. Необходима подзарядка.

Со стороны могло показаться, что пес обнюхивает лежащего человека. Одежда с электроподогревом. Пес разодрал куртку, нашел аккумулятор…

Создатели кибернетических собак считали, что хозяевам иногда самим захочется "покормить-побаловать" своих питомцев. Поэтому практически у всех моделей имелась функция "ручной подзарядки". Человек мог бросить своему любимцу батарейку, конденсатор, аккумулятор. Собака с готовностью ловила подачку, проглатывала, чтобы глубоко внутри переработать, выжать из элемента все, до последней искры. Очень удобно. Некоторые фирмы иногда даже продавали "необученных" собак – для того, чтобы хозяин такой модели сам занимался воспитанием.

Аккумулятор электроподогрева был вырван из внутреннего кармана и мгновенно проглочен. Три батарейки из фонарика-дубинки также исчезли в пасти пса. Часы, мобильник, сканер – все это было безжалостно выпотрошено, вырвано, съедено.

Уровень энергии – две целых семь десятых процента. Жизнь продолжается.

Предупреждение - программа энергосбережения не найдена. Все функции, кроме слуха, работали на полную катушку.

Пес на мгновение замер.

Уровень опасности – один. Угроза жизнедеятельности. Необходима подзарядка… Потребовалось меньше секунды для того, чтобы определить судьбу соседей. Фактически понадобилось четыре миллионных доли секунды, чтобы сравнить варианты по уровню опасности. Гром-Рэсси-Шерхан. Один к двум, один к четырем, один к пятидесяти.

Шерхан.

Пес на негнущихся лапах пробежал через раскрытую калитку, пересек дорогу. Кованный стальной забор продержался недолго – потребовалось две секунды, чтобы толстые витые прутья дали слабину. Теперь – прямо в логово, за дом, увитый диким виноградом, к раскидистым деревьям около маленького искусственного пруда.

Шерхан выбежал навстречу. За два метра от незнакомого объекта он должен был остановиться, зарычать, вздыбить шерсть и загривок, включить дополнительные светодиоды в глазницах. Но тигр успел только остановиться.

Пес не хотел убивать зверя. Можно было только раздробить нос – кроме обонятельных рецепторов у киберзверей там обычно находился передатчик. Однако программа, определив уровень опасности, решила не рисковать. Слишком мало энергии для обмена любезностями.

Пес ударил передней правой лапой, с половинной мощностью. Тигр остановился на напружиненных лапах, и удар вмял его голову в песок, а потом по инерции огромное черно-желтое тело с распушенным хвостом совершило в воздухе сальто-мортале – над головой пса. Но тот необернулся, чтобы посмотреть - он и так знал, что все кончено. Схватка отняла у него десятую долю секунды, и сотую процента энергии.

Пес вздрогнул, прикоснувшись к чужой "кормушке" – попыталась сработать программа-ограничитель. Экзюпери – прочитал он на ошейнике, который отразился на широкой отполированной пластине зарядной панели. Его зовут Экзюпери. Программа послушно запомнила. Но сейчас его интересовало не это, а индикатор батарей, который быстро полз вверх, выходя из багрового ада - в бескрайние желтые пески, а потом – к нежно-зеленой листве. Да здравствует жизнь!

На полную зарядку ушло меньше получаса. После этого Экзюпери оторвался от панели, пружинисто пробежал мимо поверженного "хозяина джунглей", мимо уже холодного человеческого тела, надежно скрытого густой травой. Совсем как настоящая собака покрутился на крыльце, улегся, положив морду на передние лапы.

Пошел дождь. Холодные струи смывали кровавые следы со ступеней. Примятая тяжелым телом трава расправлялась. Рэсси пошла купаться. Гром снова грыз кость. Их не интересовало – куда делся их грознорычащий сосед?

Кудлатая дворняга на крыльце не шевелилась. Со стороны казалось, что пес спит после тяжелого дня. Но Экзюпери не спал. Слух не восстановился, но глаза фиксировали каждое постороннее движение. Обонятельные рецепторы жадно ловили любой запах. Передатчик внутри регистрировал все колебания эфира. Программа четко выводила уровень опасности. Пес бдительно охранял вверенный ему кусок земли.

Экзюпери не помнил, кто, зачем и почему отдал последнюю команду… Кибернетические механизмы не умеют обсуждать приказы.

Деды

Рассказ вместе с рассказом Умм взяли второе место на конкурсе, посвященном русскому Северу, из-за чего автор чуть не уехал на атомоходе к Северному Полюсу, но слава всем богам - все обошлось комплектом зимней одежды)))

Деды

В ту весну дед Иван крепко поругался с соседом – глухим дедом Семеном. Ведь говорил дурьей башке – лед трещит, а он все заладил: «Дай лошадь, дай лошадь». Не слышит ни хрена, пень старый. Так ведь и дал… И ушла Рыжуха под лед вместе с санями. А Семен, коряжина, выбрался, и еще десять километров с полуживой ледышкою прошел. И ради чего? Все равно Матрена померла – царство ей небесное. Поздно спохватились старики. Уж больно терпелива оказалась бабка Матрена. Приползла, когда невтерпеж стало. А до больницы – сорок верст по реке.

"А прошлой недели свиньи гражданина Углыча С.Н. залезали в мой огород и причинили ущерб…" – в этом месте дед Иван задумался, и машинально сунул кончик короткого карандаша в рот. Как ущерб оценить? Да и свинья у Семена всего одна… Точнее во всем селе у каждого – по одной свинье. Рассерженный Иван после случая с Рыжухой приказал бывшему подчиненному: "Достать животину хоть из-под земли" – так написал на бумажке. Поехал бывший ефрейтор по вскрывшейся реке, и привез четырех поросят. Каждому сельчанину по рылу: деду Ивану, бабкам, самому себе. А лошади, оказывается, сейчас бешеных денег стоят - пенсии за десять лет не хватит. Телят вообще не продают - договариваться надо.

Вот и строчит в сердцах бывший старшина на деда Семена докладную. Приучил, глухня проклятая, к бумажкам. Не слышит ни хрена, а временами, похоже, не понимает ни черта.

Дед Иван потер костлявыми руками виски, и в отчаянии закончить предложение, бросил карандаш на столешницу. В окно через старую комариную сеть задувал духмяной свежий ветер. Эх, хорошо тайга весной пахнет! С реки свежестью несет. И еще кого-то несет…

Дед Иван покосился на старую "моську" на гвозде у двери. Патронов всего две штуки. Но в лодке только один человек – уже плохо. Беда, значит… Может, война? – вдруг подумалось Ивану со сладким испугом. Да нет, в гражданском – понял он через минуту. Мужик. Молодой.

Пришелец упруго выпрыгнул из старой деревянной плоскодонки. Дед Иван стоял у гнилого причала, и молчаливо наблюдал. Парень ему понравился с первой минуты. Крепкий, лет тридцать пять. Чернявый, лицо открытое, глаза горят. С оружием – за плечами магазинная винтовка.

- Я – Андрей, - протянул руку молодец. – Ну что, деды, жить у вас можно?

***

Жизнь в селе поменялась неуловимо. Но как-то странно поменялась. К лучшему пошел поворот, как говорят – "в гору". Теперь утро начиналось так – с восходом солнца Андрей выходил из дома в одних трусах, доставал из колодца ведро воды, и выливал себе на голову.

-Ух, хорошо…

И деду Ивану хорошо – сколько уж лет они с Семеном хотели почистить и подновить сруб у колодца. Руки не доходили. А тут – за два дня управились. Конечно, с таким бычарой – горы свернуть можно. Дед Иван в жизни не видел таких, как Андрей. Рука – толще головы, плечи – как покрышки от "Белаза". Дрова парень переколол тоже в два дня. Все, что старики с зимы заготовили, что перепилили – все сколол. За просто так, «за спасибо».

Страшно глядеть, когда Андрей колун над головой заносит.

- Эй, парень, мотри, нам землю надвое не расколи, - кричал глухой Семен со своего крыльца.

- Сгинь, контуженный! - не сдерживался, высовывался из окна дед Иван. Ведь знал – все равно не услышит, и все равно ругался. Но Андрей только смеялся.

А уж бабки, кочерги старые, одной восемьдесят девять, другой – девяносто восемь… Смех один – платки нарядные из шкафов достали. Платкам тем – сто лет в обед, моль побила еще в Первую мировую.

Да и что говорить – всем хорош Андрей. И открытый, чистый, как лист бумаги. Улыбается – прямо ребенок несмышленый. В руках любой инструмент "горит". Деды ему хотели помочь баню ставить, и парень их помощь принял, но только – устную. А так – все сам сделал. Пятиметровые мокрые осины из оврага на плечах носил. "Лапу" рубил чуть ли не двумя ударами.

- А печь я тебе сложу, пусть пока сруб выстоится, - сказал дед Иван после того, как Андрей уже поставил лаги.

Курить – не курит. Пить - не пьет. Чистый коммунист из будущего. И говорит Андрей так, что сам к себе невольным уважением проникаешься. Не по чистому говорит, но с матерком приятным, своим в доску, такой только ухо ласкает:

- Думаю, Иван Иваныч, на следующий год жену привезу. Она у меня хорошая, все понимает. Беременная она у меня. Вот обустроюсь, да родит она под присмотром – и сюда приедет… А здесь ведь – рай, ох-еть какая красота! Правда ведь, Иван Иваныч? – а дед только покряхтывает от умиления.

Да и какая жена за таким мужиком не пойдет? Старухи вон – хоть сейчас в огонь и в воду за нового сельчанина. Молоком козьим выпаивают. А он им:

- Спасибочки, мамушки, - и снова смеется, да так задорно.

Даже невозможно, что такой человек может другого убить. Да не простого человека убил Андрей. Большого человека, высокого полета начальника… такого, что теперь нет молодцу пути никуда, кроме как в дыру крысиную, куда ни пешему не дойти, ни конному не добраться.

В первый раз видели деды Андрея таким серьезным. Выпытали все-таки, когда под фундамент старого дома камни закладывали – все вместе, втроем. Да и как не выпытать – младенец ведь, а не человек.

- За что убил-то? – громко спросил Семен, и ткнул Иван Иваныча локтем. – Напиши, старшина, что малой скажет. Поможем чем…

- За дело, - сказал тогда Андрей, и глаза блеснули так, что оба старика сразу притихли. Было дело. Нет вопросов…

Хреновая осень в тайге. Сыро, темно, в окно глянешь – поежиться хочется от мзги. Электричество с перебоями работает, третий день свету нет. И пожаловаться некому – телефон седьмой год уж отключили. Провода оборвало? Похоже. Вон и катер идет…

До села Нижний Отрог нет дороги по тайге. Можно добраться только по реке, по Созьве. Когда-то в этих медвежьих углах жило до миллиона человек. Первая Заграда, Вторая, Лесьва, Красный луг, Тюрьмировка – все эти городки-села были полны народу, который жил здесь без документов, без прав, без денег. Хорошо жили, вольно. Мужики и бабы, старики и старухи, парни и девки - много. Но Иван, как "уполномоченный", так и не обженился. Не положено на ссыльных жениться. Шесть тысяч народу у Ивана и Семена были под надзором. Служба такая, все как положено - пенсию назначили, иначе бы бабкам сегодня здесь не прожить. Они ведь, бабки, документы только в восемьдесят первом получили – какая тут пенсия?

Сельсовет бурьяном зарос, школа вместе с медчастью развалилась, фельдшерица на юг в Печору уехала, к сыну. Причал остался разваленный, и магазин на нем досками заколочен. Церкву поставить так и не сподобились, хоть и была мысля.

Поздно что-то для катера – сообразил Иван Иваныч. А через мгновение уже рвал на себя раму. Крикнуть надо, да поздно.

Сука проклятущая…

Один раз в год, (раньше – раз в месяц, но это - раньше), в середине июля заходил в Нижний отрог теплоход. Пенсию привозила почтальонша. Корабельные торговцы эту пенсию тотчас же делили – на соль, муку, спички, одежду. Выгодно. Сколько таких Отрогов за Уралом разбросано – бог его знает. Иногда почтальонша привозила ящик с прорезью. Голосовать, значит. Старики долго морщили лбы, и ставили крестик наугад, почтальонша вымученно улыбалась. Гнида толстозадая… Как прознала? Ведь спрятали Андрея, хорошо спрятали.

Знать, заметила, курва, новую баню и колодец.

Плоскодонку надо было утопить – сообразил еще Иван Иваныч. И в доме Андрея рамы не подновлять.

- Беги! – слабым голосом закричал Иван Иваныч. – В тайгу беги!

Да что там? Разве услышит? В такие промозглые дни без электричества Андрей предпочитал спать. Силы набирался – как он сам шутил.

А с катера уже посыпали на пристань фигуры в синем, потом еще – в сине-бело-зеленом, потом – в голубом… и в черном.

- Семнадцать, - сосчитал старшина.

- И собаки, - обреченно подытожил он.

***

- Вексель Андрей Михайлович! Оружие в окно! Сопротивление бесполезно! Вы окружены! Выходите с поднятыми руками! – надрывался мегафон.

В ответ сухо и зло рявкнул выстрел. Мегафон заткнулся, но потом взревел с новой силой.

- Сволочь! Считаю до трех…

А в густом крапивнике (который когда-то был малинником) стояли, согнувшись, два бородатых деда. Иван Иваныч обеими руками сжимал старую "моську", и лихорадочно думал, что патронов только два.

- Старшина, с левого фланга их обойдем! - кричал Семен. – Я у старой ивы позицию займу, ты к поваленной лиственнице заходи. Я их долго не удержу! У меня патронов всего четыре!

- Раз! – прогремел железный голос.

Снова плюнул выстрел.

- Два!

- Пошли… - дед Иван согнулся еще больше, и потрусил к "исходной позиции". Семен – за ним.

- Выручать надо парня. Пропадет без нас, - громко бубнил сзади голос. – Мы только прикроем его, пусть в лес уходит, в болота. Стрельнем – и отойдем. На себя, значит, внимание… А он по болоту пройдет – собаки ввек его не сыщут…

Иван Иваныч еще крепче сжал оружие. В свое время ему поручили охранять шесть тысяч жизней. Где сейчас они? Так может же он, солдат великой страны, который и войну прошел, и всю жизнь… Ведь всю, до капельки! За одного, всего за одного человека заступиться! Ты ведь старый, тебе помирать пора, думал Иван Иваныч. Так хоть перед смертью не ошибиться. Можно ведь?

И тотчас – затрещали автоматы, ухнул взрыв, люди в форме стреляли, не жалея патронов. Только щепки летят… Дым валит. Сожгут ведь парня…

- Уходи! - заорал Иван Иваныч, из последних сил вскинул винтовку, которая стала очень тяжелой, невероятно тяжелой. Надо выстрелить. Хотя бы мимо…

- Пшах! – сказала «моська» в руках старика. Иван кожей почувствовал, как блестящая пуля с глухим треском вошла в голову человека. Еще один черный повернулся, но медленно-медленно - словно в воде.

- Клац! - твердо сказал затвор оружия, проглатывая последний патрон.

Тут Ивана Ивановича толкнуло так, что ему показалось, будто гигантская рука ударила в грудь. Дышать стало тяжело и просто невозможно, прихватило так, что и не вскрикнуть… Но он уже видел, что и черный падает. Выстрелил Семен, чуть высунувшись из-за морщинистого ивового ствола. Старшина, через наползающую мглу - поймал на мушку следующую фигуру.

Со стороны необхватной ивы выстрелили еще три раза. Потом ефрейтор Углыч, Семен Николаевич, вытащил из-за пазухи тускло сияющий штык, отполированный долгими годами, и глухим одиночеством. Привычным движением он примкнул его к винтовке, послюнявил палец, проверил острие. Семен даже успел подняться, сделал шаг и что-то сказал – но в оглушающем треске многих стволов никто не расслышал его слов.

***

- Этих куда? Оформлять будете? - проворчал человек с лейтенантскими погонами на плечах. Перед огромным спецназовцем, вытянувшись в струнку, лежали тела.

Человек в темно-синей прокурорской форме поморщился.

- Слушай, лейтенант, ты каким хочешь стать – младшим, или старшим?

- Не вопрос…

- Офигеть, - голос прокурора стал растерянным. – Раненые есть?

- Все двухсотые, - глухо отозвался лейтенант. – И старики. И наши, шестеро. Было бы больше. Это же НКВД-шники, коммунисты, вон у них у обоих партбилеты в гимнастерках. Да еще и ветераны, небось. Туда отбор был, как в космонавты, только еще круче… В копейку с двухсот метров попадают, без всякой оптики… Хорошо что у них патронов не было. Будь они на тридцать лет моложе, и хотя бы по две обоймы у каждого – мы вместо них все тут лежали, рядком. Против этих стволов…, твою мать, - спецназовец поднял с земли старую винтовку. – Ни один бронежилет не спасет.

- Что этот? – сквозь зубы процедил прокурор. – Объект наш? Вексель этот…

- Ушел, сволочь. Парни по болотам шарят, но тут бесполезно. Собакам след не взять – вода кругом. И дождь. Вертолет надо. Тайгу чесать. Но тут и полком можно месяц рыскать. Ушел, гад, не найдем… Гореть ему в аду, паскуде…, - махнул рукой спецназовец, с тоской глядя на догорающий дом.

- Гореть ему в аду, паскуде, – медленным эхом повторил человек в прокурорской форме, и внимательно посмотрел на тела стариков, словно бы выбирая…

На следующий день веселый голубенький катерок отходил от заброшенной пристани.

На берегу остались стоять две старухи в когда-то цветных, а теперь вылинялых до белизны, платках.

Как только рев мотора катера затих за поворотом, с противоположной стороны реки показалась точка. Она приближалась и росла, пока не превратилась в моторную лодку, которая с натугой ползла против течения. Изморось превратилась в настоящий дождь, но старухи продолжали стоять. Наконец лодка заглушила мотор, в ход пошли весла. Бабки заспешили на пристань, суетливо кое-как справились с непослушной посудиной, подтянув ее к пристани багром, а потом привязали веревкой к одному из столбов.

Едва не перевернув лодку, из нее выбралась молодая женщина. За ее спиной оказался странный рюкзак, в котором, свесив ручонки и ноженки, спал ребенок. Еще пара рюкзаков и сумок остались в лодке.

Женщина выпрямилась в полный рост, и стало ясно, что она очень высока. Толстая коса до пояса, широкие бедра, высокая грудь – и было видно, как горят жарким пламенем глаза, не смотря на усталость…

- Я - Вера, - сказала женщина. – Ну что, мамушки, жить у вас можно?

Умм

Умм стоял на краю льдины и жадно втягивал непривычно теплый воздух. Пахло талым льдом, солью, водорослями, морской водой. Не пахло лишь землей, и это беспокоило Умма. В прошлый раз он едва доплыл. Но весна давно наступила, солнце не заходит, на паковых льдах все трудней отыскать добычу – тюлени подались на юг. Да и дрейфующие льдины стали меньше, ненадежней, едва выдерживали огромный вес медведя. Какая тут охота, если проваливаешься на каждом шагу?

Умм фыркнул, опустился на четыре лапы, и медленно, словно нехотя, скользнул в воду. Не было даже брызг – настолько легко море приняло зверя. Умм чувствовал себя прекрасно – скоро под лапами будет не хрупкий лед, а твердая, каменистая почва. Поскорей бы…

Умм на пике своей формы. Громадный белый медведь, семьсот килограмм живого веса, а нагулянный жир провисает сквозь шкуру, особенно на заду. Ему девять лет – лучший возраст для хозяина северных земель. Он могуч, свиреп, умен – редко какому тюленю удавалось спастись, если Умм вознамерился сделать его добычей. Клыки длиной в десять сантиметров, черные когти еще длинней, а лапа оставляет на снегу полуметровые вмятины. Ему никто не нужен, он всегда – одиночка, и помощи не ждет. То, что в последние годы ему попадалось все меньше сородичей – только радовало. Чтобы прокормить такое тело – надо немало жирной еды, и, конечно, поменьше конкурентов. Или конкуренток. Все равно.

Лапы мерно загребали под себя, медведь высунул из-под воды только нос. Конечно, он может плыть гораздо быстрее – но зачем? Море спокойно. Но запаха земли нет. Это не страшно. Умм мог ориентироваться и по солнцу. Главное, чтобы желтый диск в зените светил в глаза, а на закате – в затылок.

Страшное в этом году солнце. Вроде бы как всегда – но слишком жаркое. Непривычное. Вода теплая, льдины остались позади, а впереди – словно пустыня. Все сожгло ненасытное солнце.

Что это? Еще медведь?

Умм проплыл мимо мертвого соплеменника. Недавно умер, течением гонит на север. Шерсть почти слезла, только клочки остались. Здоровенный был зверь, но чуть поменьше Умма. Если бы Умм мог выражать свои чувства как человек, то он, обогнув неподвижное тело, несомненно бы усмехнулся.

Слабак. Туда ему дорога.

Умм мерно греб и контролировал дыхание. Земля далеко, опасностей много, но нет ничего непреодолимого. Первый день прошел почти незаметно.

Медведь так увлекся монотонной работой, что заметил моржа слишком поздно. Только вес спас Умма. Скорее всего, морж превышал его всего на сотню-другую килограмм. Но клыки, страшные клыки… и быстрота, непостижимая быстрота для такого толстого урода. Умм просто оттолкнул гада от себя, а потом нырнул, сжался в комок – и приготовился, чтобы одной лапой подцепить, а другой – ударить. Один раз Умм уже видел – морж и медведь, сцепленные навечно клыками и когтями. Кто кого? Почему они нападают?

Если бы медведь мог хоть на что-нибудь опереться! Удар его лапы мог смять любой череп, пробить двадцатисантиметровый лед, согнуть рельс, если таковой найдется.

Усатая рожа! Ну же! Ближе! Тварь! Умм изогнулся, и обрушился на клыкача, но единственное, что смог сделать без опоры – еще раз оттолкнуть, и только когти зацепили серую кожу, порвали её, испещренную шрамами и словно татуированную диким рисунком. Пустил таки кровь. Самого даже не задело. Пока… Морж ушел на глубину. Медведь опять собрался в ком. Ну, давай! Еще раз, клыки вырву!

Но там, в глубине, что-то происходило. Борьба. Кто-то вмешался. Кто-то большой.

Рыба. Большая. Первый раз Умм видел такую большую. Кровь привлекла, подняла акулу из глубины, и даже полуметровые клыки, полностью погруженные в голубое тело пониже жабр, не остановили ее. Рыбина извернулась, оружие моржа вышло из неё, и кровь бурым облаком взметнулась под Уммом.

Медведь не стал ждать. Громадные лапы заработали вновь, теперь это не его битва. Пусть сами разбираются.

Круг солнца коснулся воды, почти ушел в зеленоватую глубину – но снова стал подниматься, словно неведомый великан выталкивал его из мрачной бездны. Вода на второй день потеплела, стало даже жарко, Умм задышал чаще, и несколько раз вытягивал голову над водой – не видно ли земли? Ну хоть бы запах.

Ничего.

Зато совсем рядом он увидел плавник. И еще один. И еще.

Умм полностью погрузился, распластался в толще воды, словно большая тряпка. Казалось, будто он парализован страхом. Но это не так. Медведь ждал нападения отовсюду, напряг зрение и слух, растопырил лапы, чтобы успеть вложить всю свою немалую силу в один-единственный, и вероятно - последний удар.

Рядом зашипело, над морем взметнулся фонтан. Медведь вздрогнул, а потом почувствовал, как толща воды стала плотной, волна подняла и вновь опустила его тело. Такой противник Умму явно не по зубам. В брюхе похолодело, могучая спина напряглась. Медведь много раз и всегда издали видел этих китов, словно выряженных в аккуратные черно-белые фраки. Здоровые, зубастые, прожорливые твари, и чувствуют себя полными хозяевами. Ничего, сейчас проверим…

Касатки кружили вокруг парящего в воде зверя, явно забавлялись. Один из китов даже попытался ткнутся мордой в белый мех, но медведь оттолкнул его, и даже поцарапал. Правда, кит не обиделся. Заживет, тем более вокруг полно другой добычи, а этот царапучий пушистик явно доставит неприятностей. Бог с ним. Пусть живет.

Касатки пустили еще по фонтану, а потом повернули на север.

Их тянет на север.А Умм упрямо плывет на юг.

К вечеру небо потемнело, солнце скрылось за рваными тучами. Совсем плохо. Пошли волны, Умму приходилось следить теперь и за ними, чтобы не захлестнули на вдохе. Непонятно – то ли плывешь, то ли стоишь на месте? Волны перекатываются, поднимают и опускают, даже убаюкивают. Вот так многие погибали. Просто засыпали в воде, и не просыпались.

Но Умм боролся, фыркал, тряс головой, иногда рычал, и не переставая упорно греб лапами. Ни одна мышца его громадного тела не отказала, все чувства напряжены и обострены, но разве это поможет? Где же земля? Где долгожданный отдых? Усталость накатывала подобно буре. Сколько упорства – и все попусту. Ведь он так много сделал, так далеко заплыл! В мире еще не было случая, чтобы медведь плыл три дня подряд, без передышки. Умм – первый, он невероятно вынослив, и, несмотря на усталость, в его послушном теле еще столько сил, что никакое живое существо в здравом уме не рискнет преградить ему путь.

Даже удача на его стороне.

Наступило утро, и буря кончается, волны гораздо меньше. Медведь рванулся к солнцу. Он пережил и это, прошел сквозь слепую стихию, пусть это была не сильная буря, а так – порыв ветра. Бывает и хуже - мог бы подумать Умм, будь он человеком.

Только бы выйти, обрести почву, встряхнуться. Тяжело держать голову по ветру. Но надо. Надо плыть, словно в порыве гордости вскинуть башку на гребне волны, глотать пахнущий кровью и морем воздух. В легкие словно лед попал, колется. А вода стала тяжелой, и медведь на миг встрепенулся – ведь несколько раз он замечал такое, когда подплывал к тому месту, где река впадает в море. Но нет земли, и запах соленой воды стал ненавистен. Тяжело. Тяжко.

Только не так. Пусть еще морж или ужасная рыбина, пусть стая касаток - и еще раз схлестнуться в битве, умереть с яростным ревом, чужая кровь вперемешку со своей.

Позор.

Не доплыл.

Умм постарался высунуться из воды как можно дальше. Прочь, теплая мерзкая гадина!

Тугой, полный ненависти рык пронесся над вечным морем.

Умм не умел сдаваться.

В вечернем небе плыл косяк диких гусей. Их удивленный гогот походил на человеческий крик.

- Как? Где? – кричали гуси.

Две недели назад они поднялись с поверхности жаркого моря, и взяли курс на север. Вслед за вожаком птицы поднялись на немыслимую высоту – выше облаков, но когда спустились, то опять увидели море. Пятнадцатый день подряд – вода, океан, ни клочка суши. Вожак гусей совершенно по человечески недоумевал – ведь совсем недавно, всего год назад здесь, на севере, еще можно было найти островки, переполненные другими птицами… Но ведь можно было! Где, черт побери, земля? – гоготали раздраженные гуси.

- Вниз, - скомандовал вожак.

Он заметил, что там, внизу, виднеется островок, совсем маленький, белый. Вполне возможно, что это просто льдина. Но хоть что-то.

Гуси сели на воду рядом с Уммом. Вначале они опасались медведя, но потом поняли, что тот не опасен, и просто дрейфует по течению. Вожак первым взобрался на скользкий мех, оглянулся, довольный собой, и горделивым гоготом стал подзывать остальных. Переругиваясь, гуси расположились на этом необычном островке, прижались друг к другу. Некоторые через минуту стали высматривать в воде мелкую живность, которая кружила вокруг мертвого тела.

Откуда им знать, глупым птицам, что второй потоп уже случился?

13 мая 2007

Последний капитан

Рассказ явно слабоват. Но... взял первое место в конкурсе "Rfonline". Поэтому рассказ здесь, в сборнике...

Часть 1.

Вы знаете, что самое сердце калианского межгалактического линкора - черно и бездонно?

Когда старый Шива увидел запись экзамена Кали - он понял, что не зря прожил жизнь. Честно говоря, он уже и не надеялся, что когда-нибудь такая, как она, появится. Клонирование, прямое молекулярное копирование, генетические двойники, селекция и генетическая инженерия... Все это бесполезно, дар управлять межгалактической громадиной словно даровался откуда-то сверху, проявлялся от сил, представить которые невозможно.

Пока калиане имели только три межгалактичеких линкора. Теперь появится четвертый.

Но начнем по порядку.

Сегодня раса калиан - это жалкие остатки былого могущества, спокойной жизни в уютном уголке вселенной. Тогда они занимали всего двадцать шесть планет. Немного, но место для этих планет было подобрано так, что все восемь звездных систем находились у звезд одинакового спектрального класса. Где еще вы можете найти восемь одинаковых звезд в одном месте, буквально на расстоянии протянутой руки? Что такое пять световых лет? Пустяки...

Поговаривали, что это скопление возникло не просто так. Говорили даже, что калиане его сами создали. Перетащили звезды одного класса в удобный и тихий уголок галактики, подобрали двадцать шесть великолепных планет - и остановились на этом. Сами калиане не противоречили этим рассказам. Как знать, все возможно, если раз в десятилетие у гордого народа рождается такое... чудовище.

Чудовище? Да, старый Шива назвал бы маленькую Кали именно так. Через несколько лет она превратится именно в это. В монстра, способного небольшим усилием уничтожить довольно серьезную планету. Она будет управлять кораблем, который станет смотреть свысока на все физические законы и возможности. Можно ли представить себе корабль, способный за секунду поменять направление полета и не развалиться при ускорении, которое называется ускорением света - когда корабль добавляет к своей уже немыслимой скорости еще триста тысяч километров? в каждую секунду? Ведь именно таково ускорение свободного падения в пределах черной дыры.

Экзамен проводился один раз в год, на каждой из двадцати шести планет отдельно. Суть его проста. В специально подготовленной лаборатории формировалась черная дыра, маленькая, можно сказать - малюсенькая. Не больше диаметра протона, но имеющая серьезную массу - миллиард тонн. Чтобы удержать такую "пушинку", задействовалась значительная доля энергии, вырабатываемая всей планетой. В контрольный момент происходило полное отключение стабилизирующей аппаратуры. Черная звездочка предоставлялась самой себе - и миллионам девочек, которые в этот самый момент пытались самыми примитивными средствами по удаленной связи удержать стабильность процесса. Обычно ничего не получалось, через три секунды включалась резервная защита, чтобы предотвратить свободное падение черной бестии вглубь планеты. И так продолжалось тридцать три года. Пока на тридцать четвертый не появилась Кали. После отключения аппаратуры звездочка даже не дернулась. Ведущие специалисты планеты, затаив дыхание, следили за сигналом, который шел из маленького домика в горной провинции Дортон на планете Орвел. И через минуту, когда стало ясно, что ситуация стабильна до последнего знака после запятой, пошел процесс "укутывания" плазмой. Межгалактический линкор начал жить.

За маленькой Кали выслали громадный эскорт, была объявлена высшая степень безопасности. Сразу после доставки - анализы, тесты, тренинги, опять анализы, опять тесты. В это время за процессом первичного "укутывания" с помощью самой современной автоматики следили Шива и его команда. И когда стало ясно, что девочка и в самом деле будущий Капитан, процесс был переведен в космос, и в руки Кали - теперь уже навсегда.

Шива вместе с двумя сотнями человек, среди которых были и родители Кали, оставался рядом - на межпланетной лаборатории-транспорте, в окружении сотен боевых модулей, чтобы не дай бог... Должен пройти еще год, за который линкор разрастется, и станет пригодным для жизни. А пока на орбите Орвела загорелась новая звезда.

А если начинать с самых истоков, то около двух тысяч лет назад калиане уже обладали технологиями межзвездных перелетов. Те корабли были медлительны и несовершенны, хотя принцип, который в них использовался, остался неизменным и до сегодняшних дней. Гравитационное взаимодействие - очень слабое, в сотни раз слабее электромагнитного взаимодействия, в миллионы - ядерного. И одновременно гравитационное поле является самым высокоэнергетичным из всех известных. Из объятий гравитационного поля черной звезды тебя не вытащит ничто. Создание направленной гравитации при помощи миниатюрной черной дыры - вот принцип действия двигателей больших межзвездных кораблей калиан. Конечно, калиане пользуются и фотонными двигателями, и механизмами переноса-свертывания пространства, и межзвездными вратами. Но изначальный принцип не был отринут в сторону - на основе черных дыр калиане получали самые могучие и неуязвимые корабли во Вселенной.

Итак, более двух тысяч лет назад один из кораблей калиан потерял контроль над своим гравитационным двигателем. Должен был начаться практически необратимый коллапс, через долю секунду корабль должен был исчезнуть, растворится, стать точкой в необъятных просторах вселенной - но этого не произошло.

Команда спасателей (после долгих согласований) приняла решение высадиться на борт космолета. Вообще существование такого корабля было нонсенсом, не горели даже бортовые огни, практически вся электроника вышла из строя, но на борту все еще оставался один человек. Ее звали Дурга.

Дурга первая.

Она не пожелала оставлять корабль - и это было правильно. Откажись она от управления - и ее гибель (как и гибель спасательной команды) была бы неизбежна. Техники, высланные вслед за спасателями, только беспомощно разводили руками - Дурга непонятным способом замкнула все цепи управления на себя. Отключи хоть одну - и космолета не станет в долю секунды. А еще через три дня корабль должен был упасть на звезду. Должен был погибнуть в любом случае. Случись так - и продолжения эта история не имела. Но вместо падения и сгорания произошло то, что сейчас и наблюдал Шива - "укутывание" плазмой.

Корабль Дурги (или уже говорить - сама Дурга?) стал поглощать в себя все - и плазму, и излучение. Изумленные наблюдатели в течение нескольких месяцев наблюдали, как строится первый межгалактический линкор. Плазма, управляемая Дургой, сконцентрированная и порабощенная гравитацией черной дыры, принимала самые разнообразные формы, пока не стала изящной стремительной машиной, великолепной игрушкой, только вот размеры и возможности этой "игрушки" превосходили все мыслимые возможности самой цивилизации калиан.

Когда, наконец, новый корабль легко оторвался от притяжения звезды, а потом вышел на орбиту планеты-столицы, никто так и не понял, как Дурга покинула своего монстра, и оказалась непосредственно в королевском приемном зале. Король Лидвиг Второй Ясноокий в это время выслушивал ноту-угрозу от представителя Лиги Свободных Воинов (которые, по сути дела, являлись самыми настоящими пиратами) и размышлял о возможности противостояния этим многочисленным и совершенно ненасытным ребятам. Мало того, что они требовали (от него, от короля!) пошлину за пользование Вратами Переноса, так и еще имели нахальство спрашивать о создании ремонтной базы. Какие планы были еще у пиратской лиги - король так и не узнал. Дурга даже не посмотрела на напыщенного болтуна, увешанного оружием (это в королевских покоях!). Пирата не стало в один короткий миг. Он будто в черную дыру канул. Лидвиг даже откинулся в изумлении. Охрану, которая не совсем сообразила что к чему, Дурга просто отодвинула в сторону. Но Ясноокий уже понял, кто стоит перед ним - даже короли следят за новостями. Он вообще отличался очень трезвым взглядом на жизнь и политику - отчего и получил прозвище. Охрана, прижатая к стенам, вскинула свои пушки (Дурга лучезарно улыбнулась), но теперь их остановил взмах королевской длани. Так или иначе, Лидвиг попрал все приличия и традиции - из дворца Дурга уходила вместе с официальным предложением руки и сердца королевской особы.

А о лиге свободных воинов калиане никогда больше не слышали.

Шива очень часто думал, что историки приукрашивают настоящую историю. Вполне возможно, что Дурга взяла власть самовольно, и не было никакой свадьбы, по крайней мере добровольной. Она просто заставила Ясноокого поступить так - и больше власть никогда не переходила в руки мужчин. Матриархальная монархия была необходима калианам. История знала несколько случаев, когда Капитанами становились мальчики. И каждый раз все заканчивалось плачевно. Мужчины в роли Капитанов всегда действовали агрессивно, не могли контролировать чувства, да и линкоры у них получались уродливые, страшные, малоустойчивые - ведь для создания настоящего шедевра необходимы океаны терпения и усидчивости.

Техники видели Кали очень редко. Основное время бодрствования девочка проводила в "усвоении" материи, энергии и знаний. Непостижимым образом при помощи своего "черного солнца" она сортировала все составляющие. Часть материи она немедленно отправляла в бездонное жерло "черной дыры", другую часть при помощи плазмотронов корабля-лаборатории оставляла на "укутывание". И все же у Кали оставалось немного времени. Она с визгом носилась в невесомости, корчила рожи, убегала от родителей, и сообщала ошарашенным техникам свои "маленькие" секреты. Вскоре она стала всеобщей любимицей, никто уже не думал обращаться с ней как с "объектом", даже охрана из десятка прожженных и исполосованных рубцами "хранительниц" помягчела.

А масса "черной дыры" стала приближаться к критической, и оставаться на орбите Орвела стало опасно. Тогда Кали пришла к Шиве.

- Шива, - девочка совсем не признавала возрастных отличий. - Мы должны покинуть систему.

- Хорошо, - старик с удовольствием отметил, что голос его не дрожит, сюсюкать он не собирается, и вообще чувствует себя... помолодевшим. Девчонке еще одиннадцать, а она разговаривает словно со сверстником.

- Солнце больше не хочет ничего отдавать, - пожаловалась девочка. - Очень трудно найти материал. Практически все приходится сплавлять в дыру. Наша система хочет, чтобы мы ее покинули.

- Какой курс? - Шива спросил с едва заметной ноткой почтения. Как-никак с Кали разговаривают сами звезды.

- Мы пойдем на моем корабле, - спокойно сказала вечно озорная Кали. - Он уже готов.

Потом Шива долго размышлял - почему девочка пришла именно к нему? Почему не к капитану лаборатории? Почему не к высшей "хранительнице"? Может, уже тогда Кали чувствовала, что единственный, кто ей был нужен - это он, старик Шива?

Корабль-лаборатория представлял из себя тороид диаметром около десяти километров. В его центре продолжала висеть черная дыра, вокруг которой плескалась организованная плазма. Но через пять минут после разговора с Шивой во всех отсеках-лабораториях поднялся переполох. Плазма начала преобразовываться, сжиматься, вот уже внутри сверкающего облака можно смутно разглядеть очертания будущей надежды цивилизации. Пушинка, клубящийся шарик, ...он висел в пустоте, в потоках света, и завораживал своей нереальностью, какой-то не совсем понятной, сконцентрированной мощью.

"Хранительницы" и часть техников под руководством Шивы были приглашены на борт по обыкновенной радиосвязи. Родителей Кали звать не стала. Девочка выросла.

Как только дверь шлюзового отсека захлопнулась, корабль Кали легко вырвался из мощнейших полей лаборатории, и начал движение. Те, кто остался, даже не поняли, куда делся новый калианский линкор, и куда направилась Капитан Кали. Теперь это было не в их власти. Максимальное ускорение, которое теоретически можно достичь при помощи гравитационного двигателя - это "ускорение падения света", триста тысяч километров в секунду. Каждую секунду. Но для этого необходимо быть столь близко к горизонту событий черной звезды, что малейшая оплошность - и ты сам превратишься в точку. Но Капитаны линкоров других ускорений не признавали. Через четыре минуты Кали покинула звездную систему Орвела.

При таких скоростях относительная пустота межзвездного пространства очень быстро превращается в довольно плотную атмосферу. Атомы и частицы, распыленные в открытом космосе, уже при трехстах тысячах километрах в секунду обтекают обшивку корабля совершенно также, как в нижних слоях атмосферы при звуковой скорости. Но линкор продолжал упрямо идти на световом ускорении. После его прохождения через пространство не оставалось ничего. Абсолютная пустота. Но, набирая до фантастических величин скорость, линкор также фантастически набирал и массу. Он, поглощая вещество, организовывал из сверхбыстрых атомов (в основном гелия и водорода) - обшивку, отсеки, броню, и, конечно же, оружие.

Теперь пришла очередь Шивы в полной мере показать, на что он способен. Фактически теперь все время он находился рядом с Кали. Еще точнее - полностью в ее власти. Но ему была выделена отдельная рубка, которая быстро стала боевым отсеком - Шива обнаружил, что тоже может влиять на материю линкора.

Он моделировал орудия, ракеты, боевые торпеды, мины - все максимальной мощности. Например, он установил, что после набора критической массы на линкоре можно будет установить магнитную пушку длиной до двухсот метров. На практике это означало что, с корабля можно было стрелять неуправляемыми снарядами с высокой вероятностью попадания на расстояние свыше трех миллионов километров. Не надо тратить материю на построение и энергию на движение самонаводящейся ракеты - магнитное поле выбросит плоский блин нуклонного снаряда со скоростью двести тысяч километров в секунду. А при скорости, которую уже набрал линкор - еще быстрее.

Вскоре Кали узнала, как можно быстро комбинировать броню против термоядерных ракет. И против ракет с антиматерией. Против электромагнитных мин-ловушек. Против импульсных торпед. Против снарядов-преобразователей материи. Против всего.

И одновременно Шива объяснял и показывал - как создавать все это. По сути дела Кали оружие было не нужно. Она могла восстановить свой плазменный линкор даже после распыления, причем в доли секунды. Сердце линкора - черная звезда - к третьему году жизни достигла размера кулака Шивы - и была неуязвима. А пока рядом оставался Капитан - корабль продолжал жить. Излюбленным и самым действенным приемом поражения противника для калианского Капитана был и оставался прямой таран.

-Тебе опасны только антиматерия и дезинтеграция, - говорил Шива, выстраивая прямо в воздухе новую систему зарядов. - Термоядерная бомба не опасна в вакууме. Но если заряд окажется направленным, импульсным, то можно здорово понервничать. Как ты поступишь вот с такой штукой?

Старик моделировал ракету прямо в воздухе. Кумулятивный заряд из антиматерии попадает в обшивку, выедая из нее серьезный кусок брони. Потом идет нуклонный блин, прототип черной звезды, способный в доли секунды вобрать мириады электронов, разрастись до размера среднего астероида, окончательно разворотить защиту. Поток управляемой плазмы... - в который, конечно же, вбрасывается тритиевый заряд, небольшой, но разрывающий корабль на атомы.

- Это стандартный набор, - с удовольствием произнес Шива.

- Я восстановлюсь, - коротко отозвалась Кали.

- Это не решение, - с ноткой неудовольствия сказал Шива. - Это уход от более простого решения.

- Альфа-луч...

- Просто и эффективно, - усмехнулся оппонент. - Ну, а если обшивка заряда будет полимерной, она задержит...

- Активный щит...

- Толщина?

- Не менее сантиметра...

- Тебе не хочется просто сбить эту ракету...

- Это расход материи, - отозвалась Кали. И тотчас же, без перехода, сообщила:

- Только что уничтожена Парвати.

Шива переваривал эту новость несколько секунд. Кто? Капитан Парвати? Уничтожена? Как это вообще возможно? Парвати была старейшим Капитаном из ныне живущих. И владела самым большим линкором. Как Кали вообще могла об этом узнать - их отделяют мириады парсеков... А Парвати, верно не смогла преодолеть тяготение, и была уничтожена своим же гравитационным двигателем, поглощена своей же черной звездой... Или при экстренном торможении... Кстати, если они сейчас захотят вернуться в систему Калиан, то экстренное торможение просто необходимо... Если в системе появился враг, способный уничтожить калианского Капитана...

- Ты уже выбрала звезду, - произнес Шива надтреснутым голосом. Это не было вопросом.

- Да, - тихо ответила Кали.

Часть 2

Экстренное торможение применялось только калианами. И только Капитаны могли его себе позволить. За три года ускорения "свободного падения света" линкор Кали набрал такую скорость, что наблюдение за угловым смещением галактик походило на глазение из иллюминатора самолета, когда мимо медленно, тягуче, почти незаметно проплывают облака. Вот только размеры этих облаков – десятки тысяч световых лет. Чтобы погасить такую скорость, нужна еще тысяча дней обратного ускорения.

Но Капитаны действовали по-другому. Они тормозили свои линкоры прямым ударом в большую звезду. Никто не мог такого выдержать. Это вообще было невозможно, по мнению Шивы. Но это было так.

Старик прошел в рубку техников. Здесь было тихо. Кто-то зевал, кто-то пялился на визуальные экраны-иллюминаторы, кто вяло переругивался. За последний год квалифицированный и сплоченный коллектив превратился в скопище змей. Начались непонятные интриги, обиды, даже заговоры, которые только смешили Капитана Кали… Никто не догадывался, что смерть уже приближается. С умопомрачительной скоростью. Только что визуальный экран был пустым, а через секунду на нем появилась пылинка, (белый гигант – привычно отметил Шива), и еще через секунду – экран почти пылал, мгновение… Все…

Никакого удара Шива не почувствовал. Наоборот, наступила легкость, отрешенность. Тело словно пузырь, казалось – ткни, и лопнет. А из белой пустоты появилась девушка. Это Кали – догадался Шива. Пришла за ним даже после смерти. Он ведь не закончил обучение. Только теперь он мог видеть ее. Странно, но ведь после того, как Капитан вступает на борт своего линкора, человеческое тело исчезает, словно сливается с телом корабля.

- Старший помощник Шива, - отчеканила Кали. – Хватит спать. Мы прибудем в субсектор Калиан через тридцать часов.

Заседание военного совета происходило в том же самом зале, где, по приданию, встретились Дурга и Лидвиг Ясноокий. Трон стоял все там же, только теперь на нем восседала женщина, Верховная хранительница, Гаури Восьмая. Из стоящих рядом с ней Шива узнал Сканду – предводительницу Вольного легиона, и Ганешу – верховную командующую. Оба Капитана – Ума и Шакти – также были здесь. В отличии от остальных, Капитаны не стояли около стен, либо рядом с Гаури. Специально для Капитанов чуть ли не в центре залы поставили столик с креслами. Третье кресло было свободным.

Кали, сияющая, полупрозрачная, почти обнаженная, без тени сомнения пересекла залу, кивком поприветствовала Верховную хранительницу, и села в кресло. Шива, также ничуть не сомневаясь, встал за плечом своего Капитана.

- У тебя помощник, - произнесла Шакти, как показалось – удовлетворенно.

Шива мельком поглядел на себя в боковое зеркало. Черт побери, да ведь он прекрасен! На целую голову выше остальных, длинные волосы льются по крутым плечам, равнодушный взгляд скользит по прекрасным телам стражей-хранительниц. Он долго и придирчиво составлял из послушной плазмы этот образ. Хорошо быть богом…

- Почему геродиане отступили? - с ходу спросила Кали. – Это были вы?

Ума и Шакти переглянулись.

- Нет, - мягко ответила Ума. – Я не смогла причинить им существенного вреда. И не могла действовать в одиночку. Вы были слишком далеко.

- Я и Парвати прибыли слишком поздно, - продолжила за Уму Шакти. – Но вполне возможно, что присутствие трех Капитанов отрезвило геродиан.

- Но мне кажется, их спугнуло что-то другое, - снова вступила в разговор Ума.

- Сейчас в субсекторе хозяйничают акретиане, - голос Верховной хранительницы Гаури заполнил весь зал. - Нам выдвинут ультиматум, предлагающий добровольную механизацию тел для более эффективного противостояния вторжениям геродиан. В случае же отказа добровольная механизация превращается в принудительную процедуру.

Кали рассмеялась – звонко, озорно, и, одновременно – с вызовом, как может смеяться только привыкшая к победам женщина. Ума и Шакти тоже улыбнулись.

- Я знаю, как погибла Капитан Парвати, - смех Кали прекратился также внезапно, как и начался. – Я понимаю, что для эвакуации необходимо время. Я вижу, что вы рассчитываете, что мой корабль станет вашей спасательной капсулой. Но Капитан Кали и старший помощник Шива не побегут, а будут сражаться. Сбежав, мы спасем часть народа. Если победим – спасемся все. Кто думает также – как и я…

…Шива увидел, как Сканда и Ганеша вскинули головы, как засверкали глаза воительниц, в избытке собравшихся сегодня в тронном зале…

…то мой линкор готов принять на борт девятьсот тысяч бойцов, - Кали подалась вперед. – И пусть это будут лучшие бойцы во всей Вселенной.

Ответом ей был сверкающий всплеск – десятки мечей покинули ножны в невольном салюте.

Верховная Хранительница Гаури восьмая поднялась с трона:

- Я и не ожидала от моих Капитанов другого ответа.

Калиане выставили все, что смогли. Три линкора. Двенадцать межзвездных легких крейсеров. Двадцать восемь межпланетных мониторов – тяжелобронированных, медлительных. Пятьдесят четыре разведывательных фрегата. Три тысячи восемьсот две яхты, изящная роскошь привилегированных - все они несли по одному-единственному заряду, и смертника-капитана на борту.

Против флота, состоящего из сорока двух линейных кораблей (их было сорок три до смерти Парвати), двух мониторинговых эскадр (восемьдесят мониторов при поддержке двухсот двадцати крейсеров и фрегатов), несколько десятков десантных транспортов (каждый из которых уступал "обычному" линейному кораблю только маневренностью).

Калиане, выставив на битву все свои корабли, были вынуждены просить помощь в эвакуации у пиратов, или, как прописано в официальных документах - корпорацию Картела. Те, конечно, согласились – за бешенную, иначе не сказать, плату. Эвакуировались лишь дети, ученые, часть королевской семьи. Между прочим, династия за две тысячи лет не прерывалась, и по большому счету каждый третий житель субсектора Калиан мог сказать с большой долей уверенности: "Я из королевской семьи".

Но большинство остались. Планеты вооружались, носы планетарных ракет уткнулись в зенит – поприветствовать новоявленных захватчиков. Строились укрепрайоны, муштровались войска, состоящие поровну из мужчин и женщин.

Калиане не собирались сдаваться.

А для того, чтобы защитить себя, им вовсе не требовались королевские указы.

***

Если внутри своего линкора оставался только Капитан, то корабль больше всего походил на плотное облако – что внутри, что снаружи. Но сегодня все наоборот. Пышнотелая громада вытягивалась, приобретала четкие линии, изящную убийственную красоту. Носовой отсек, борта, шлюзы, корма, капитанская рубка – все, как на обычном корабле.

Шива не успевал монтировать установки. Плазменные, протонные, лазерные излучатели. Магнитные пушки. Сегменты активной защиты. Броня толщиной в двадцать метров – это только наружный слой. А в нее еще и башни вмонтировать… Корабль словно ощетинился, оскалил клыки. Далеко, еще целый световой день – но флот акретиан уже начал торможение. Со стороны это походило на то, что нападающие пытаются убежать от обороняющихся. Капитаны калианских линкоров применять обратное ускорение не собирались. От громадных, многокилометровых тел один за другим отделялись состыкованные мониторы, как из пращи вылетали из шлюзов крейсера и фрегаты, мелкой пылью рассыпались яхты.

- Световое ускорение, - пронесся по отсекам ясный голос Кали. - Держитесь. Атакуем.

В носовом отсеке броню наращивать не нужно. Гравитация черной звезды поглотит любое сопротивление. Удар пришелся по касательной, прошел только легкий толчок, и Шива увидел, как время замедлилось – акретианский линкор рассыпался на мириады частиц. Скорость, на которой столкнулись корабли, была просто невообразимой, но акретиане были готовы к этому. Замедление времени – известный трюк, но требует нестандартного магнитного поля, и часто приводит к плачевным последствиям. Более трети акретианцев вышли из строя при столкновении, еще треть не смогли справиться с магнитным полем, но оставшиеся облепили висящий в одной точке времени линкор.

Акретианцы на самом деле были более механоидами, нежели живыми существами. Им был неведом страх, совесть, жалость.. По космосу они передвигались, составляя из собственных металлических тел громадные корабли. Тот, кому выпало находиться в броневом слое – имел усиленный корпус. Двигательные сегменты имели слабую защиту и огромный запас энергии. Ремонтники составляли цепи управления и вооружение… И все они были взаимозаменяемы. Но никогда их не было столь много.

Они захватывали одну планету за другой. Насильно механизировали жителей. И каждая планета составляла линкор или транспорт из миллиардов механических тел. И после покорения Калиан акретиане рассчитывали увеличить свой флот мало что вдвое.

Неделю назад Парвати, облепленная акретианами, сжалась, укротила плазму до состояния нуклонной материи – чтобы сбросить механическую мразь в жерло своей черной звезды. По космическим меркам – превратилась в точку. И тотчас же - над и под, впереди и сзади - возникли из подпространства другие акретианские корабли. Лучи высоких энергий скрестились в одной точке. После такого излучения любая материя превращалась в нейтрино – чтобы разлететься по Вселенной.

Акретиане просто дезинтегрировали Парвати. Вместе со своим линкором. В долю секунду – обоих…

Вот они, выныривают. Сразу, с ходу – бьют по Кали. Энергетические потоки лижут броню, сметают уродливых вшей с плавных обводов…

Шива расхохотался. От его смеха стало светло – линкор бил из всех орудий. Акретианские корабли оказались почти на блюдечке, попали в собственную ловушку, приблизились на недопустимо близкое расстояние. Даже лазеры легко доставали до них.

Кали таранила всех. Шива не успевал создавать ракеты и следить за равномерным распределением энергии. Девятьсот тысяч отчаянных воительниц, которые палили сейчас во все стороны из всего бортового вооружения – это немало.

Но акретиан больше. Гораздо больше. Миллиарды.

Магнитная пушка способна за секунду выпустить больше ста тысяч зарядов. Из них только десять тысяч можно назвать направленными. И лишь один процент нанесет урон. За одну секунду "хранительницы" с борта смогли уничтожить более девятисот миллионов акретиан. Это была очень долгая секунда. И урон значительный. Но второй такой секунды больше не было.

Линкор словно повис в железном облаке. Более трех миллиардов роботов атаковали почти одновременно.

- К оружию! - голос Кали звенел от напряжения. Она не успевала за всеми – акретиане, попав на и в броню, меняли разрядность собственных тел, превращались в антиматерию – чтобы исчезнуть во взрыве – и дать время и место остальным. Кали пыталась их давить – и погубила десять процентов своего экипажа от микроядерных взрывов, которые устроили те акретиане, кто попал под давление активной брони.

Ей пришлось пустить их на борт.

Шива отказался от восстановления внешнего вооружения. Не до этого! Он стал четвероруким, огромным, почти всесильным – одним движением мог разорвать любого акретианца. Тысячи тысяч его воплощений пришли на помощь яростным "хранительницам". Те погибали десятками, сотнями – не смотря на броню и оружие, которое появлялось буквально из ничего, из самого воздуха. И еще восемь акретианских линкоров взяли Кали в "клещи", выжидая, как только как она сожмется...

Шива, разделывая в металлолом каждую секунду несколько десятков тысяч акретиан - почувствовал укол в сердце. Что-то изменилось там, снаружи.

- Шакти покинула нас, - напряженно произнесла Кали только для него одного. Она уже противостояла одна пятнадцати кораблям. Шакти забрала с собой только двоих.

- Умы больше нет, - скрипнула Кали буквально через минуту. – Их потери в целом - пять…

К линкору Кали, набирая скорость, уже спешили два десятка акретианских кораблей.

И пятнадцать – били, практически непрерывно, безжалостно, не обращая внимания, что бьют больше своих – дезинтеграторами, антиматерией, ракетами, лазерами, магнитными разрядами – словно обезумели, не пытаясь отклонится, только выравнивая ускорение и направление небольшими подпространственными скачками, чтобы оставаться рядом с Кали, буквально в миллионе километров, на одном курсе. Они не хотели победить – они хотели уничтожить. Они знали, что Капитан Кали самая опасная. Они уничтожили Капитанов Шакти и Уму практически одну за другой. На остальных – мониторы, крейсера, фрегаты, яхты, - даже не обратили особого внимания. Но эти двое…

Самое опасное – что двое. Один сражается, другой поддерживает жизнь корабля. Мириады роботов безжалостно хозяйничали в теле линкора. Фиолетовые, желтые, красные лучи непрерывно мелькали, взрывы сплелись в единый гул, крики "хранительниц" тонули в реве сервоприводов машин. Внутренние помещения постоянно менялись, одни отсеки наливались плазмой, другие, наоборот охлаждались. Хранительница Сканда была повсюду, подбадривая своих легионеров. Повсюду акретианцев теснили – ведь калиане были на своем корабле, который помогал им в буквальном смысле слова.

Кали покоилась в невесомости в носовой части корабля. Она не участвовала в битве напрямую – она восстанавливала свой линкор после ужасных повреждений, которые наносили сражающиеся. Туда, в носовую часть, и рвалась большая часть акретианцев. Черная звезда за время существования линкора разрослась до диаметра в десяток метров. Контроль за ней требовал неимоверных усилий от Капитана. Стоит абордажной команде заставить Капитана работать на два фронта – обороняться и восстанавливать – как бой будет проигран.

Шива тоже хорошо это понимал. Его плазменные воплощения, практически неуязвимые, с каждой секундой погибали все в большем количестве. Акретиане приспособились. И они "рассыпали" перед Кали еще три линкора.

Положение не просто ухудшилось – оно стало катастрофическим. Остатки Вольного легиона сражались на последнем рубеже – на носу корабля. На бортах и корме дрался только Шива.

Перед Кали "рассыпался" еще один акретианский корабль. И еще… Шива отвлекся на миг. Сотни орудий выросли из бортов. Но этого мало, слишком мало. И еще Шива услышал призыв о помощи. Гордая Кали, последний калианский Капитан, пронзала космос сигналами тревоги. На миг Шиве показалось, что сейчас, еще секунда – и около них появятся десятки линкоров. Ведь никто не знал, куда деваются почти бессмертные Капитаны. Говорили, что некоторые были поглощены своими же черными звездами, другие не выдерживали "экстренного торможения", но большинство, теперь Шива знал это – приняли смерть в бою в таких уголках вселенной, с такими могущественными противниками, о которых современные ученые даже не подозревали.

Самый большой и единственный недостаток калианского линкора – это то обстоятельство, что он не может идти через подпространство. Возмущение энергии и пространства вблизи черной дыры настолько велико, что искажение трехмерного пространства становится невозможным. Вероятность выхода в заданную точку – ноль целых ноль милиардных. Но Шива уже решил. Он произведет скачок прямо внутри линкора. И только тогда, когда их останется двое.

А пока старик успевал везде и всюду. Он беззастенчиво и с упоением пользовался телом корабля, создавая и создавая все новых бойцов. Постоянно требовал от Кали – еще, еще и еще. Быстрей! Еще быстрей, девочка! Материю и энергию – всю, до капли, до последнего атома, до последнего электрона. Акретиане несут огромные потери. К пяти кораблям можно легко добавить четыре – и это их общая заслуга. Линкор больше походил на старую огромную рыбу, кишащую червями. Но там, глубоко внутри, продолжали сражаться воительницы "Вольного легиона", юная Капитан Кали и старый Шива.

Легкоповрежденные акретианцы уходили с поля боя через порталы подпространства – прямо с борта корабля. И каждый уносил с собой кусочек материи, чтобы в спокойной обстановке разделаться с ним. Так они рвали калианский линкор на части, лишали Капитана его сущности. Шива усмехнулся. Дорого вам обойдется это "крысятничество".

Хранительница Синда не успела даже вскрикнуть, рассеченная надвое промолекулярным мечом.

Все. Пора.

Никто не услышал легкого хлопка. В космосе звуков не слышно. Линкор, лишившись Капитана, в мгновение ока сжался в точку. На месте бешеной битвы остался только черный шар, поглощавший все, до чего мог дотянуться.

Акретиане некоторое время подсчитывали потери. Одиннадцать кораблей уничтожено полностью. Четырнадцать лишились более чем половины состава. Некоторое время шла реорганизация, после чего из четырнадцати осталось семь кораблей. Флот, став вполовину меньше, отправился к планете Орвел. Война продолжалась…

Капитан Кали и не поняла – что произошло? Только что она восстанавливала броневой корпус, и рассчитывала после гибели Вольного легиона разогреть корабль до температуры плавления вольфрама, как… Внизу лежала незнакомая песчаная планета. Новус – услужливо подсказал автопилот. Скорость… Система навигации… Охлаждение… Какое охлаждение? Осознание того, что произошло, схватило за горло. Ее скинули как балласт, в подпространство! Внутри её же корабля! Старый… старый-престарый Шива. Внутри Кали зрела решимость. Руки сомкнулись на рукоятках управления, взгляд прошел по приборам. Она снова была человеком, и ей подчинялось только ее тело.

Вот оно что! Ах ты, старший помощник… Шива таки успел построить спасательный бот. Максимальная скорость этого корыта не может превышать второй космической скорости чертовой планеты внизу. Кали не могла улететь. Она должна была… жить?

Руки сами собой сдвинули рычаг вертикали вниз. Тщедушный жидкотопливный двигатель непривычно засипел на корме. Набирая скорость, бот вошел в плотные слои атмосферы Новуса, косматой звездой прокатился по небосводу, и с жутким ревом ударился в песок. Земля содрогнулась. Бот от удара ушел на два десятка метров в глубину. Казалось, что ничто и никто не может уцелеть после такой самоубийственной посадки.

Однако старый Шива действительно хорошо знал свое дело.

Кали выжила.

Но это совсем другая история.

ЗЫ. В связи с тем, что текст и так довольно перегружен техническими подробностями и терминологией, автор решил воспользоваться земной шкалой мер и весов. То есть покорнейше прошу читателей не негодовать по поводу того, что расстояния даны в метрах и километрах, время в секундах и годах, масса и вес - в тоннах и килограммах.

Печенинка

Эту историю я услышала девятого мая. Ветераны всегда собираются на девятое мая – для них это не совсем праздник. Они сидели в маленькой комнатушке бывшего обкома, на столе стояла водка, вино, разносолы. Точно помню, что была селедка – кусочками в пластиковой банке, и черный хлеб.

Они начали рассказывать по старшинству – видимо давно знали друг друга. Сначала один из дедов рассказал, как их выбросили на какой-то остров, а через полчаса налетели самолеты… Другой поведал, как специально ездил, уже после победы – в Берлин, к Рейхстагу, чтобы оставить свою подпись, потому что не дошел чуть-чуть… Дедов было мало, всего трое, большинство оставшихся ветеранов были женщины. Как-то язык не поворачивается назвать их бабушками и уж тем более бабками. И одна из этих женщин рассказала историю… очень жаль, что я не подошла к ней позже, не расспросила… хотя могла бы. Потому что на следующий день Победы Татьяна Евгеньевна уже не пришла.

Когда война застала ее, она была в третьем-четвертом классе. Их с семьей эвакуировали в Мурманск. Понятное дело, что во время войны с продовольствием всегда плохо. Мурманск, город-герой, не был исключением – там, как и по всей стране, были те же карточки, пайка на день, остальное – как сможешь добыть. Но начиная с 1942 года, туда, в Мурманск, начали приходит английские и американские суда – с «ленд-лизом». В основном это было железо, грузовики, снаряды, оборудование. Это разгружали взрослые. Тяжелые мешки и ящики, с одеждой и консервами – тоже приходились на долю взрослых. Но были грузы и помельче.

В тот день их всем классом отправили на разгрузку американского судна. Это был большой корабль. Разгружать их надо быстро, ведь на рейде стоял десяток таких же громадин. Ребят повели по нижней палубе, на корму, открыли дверь в трюм.

И оттуда, из трюма, из раскрытой двери, пахнул такой запах, что голова закружилась.

Шестьдесят тонн печенья, в коробках из серой бумаги, пять килограмм в одной коробке. Это были не крекеры, это было простое, твердое, квадратное печенье из пшеничной муки. Невообразимое, невиданное богатство для голодного человека. И десяти-двенадцатилетним мальчуганам и девчонкам предстояло перенести его на руках на сушу.

С ними была одна-единственная учительница. Она первая взяла одну из коробок и пошла к трапу. Маленькая Таня тоже приняла свою ношу. И сразу же почувствовала, как ослабели ноги, как рот наполнился слюной, как подобрался пустой желудок в животе. Меньше миллиметра бумаги отделял ее пальцы от вкусности, за которую, казалось, можно вытерпеть все – и ругань, и подзатыльник – все… Но она пошла, сначала по палубе, потом по трапу, потом к грузовику, передала плотную упаковку в чужие руки – чтобы ее поставили в очередной ряд.

За этот день каждому из ее класса нужно было пройти так - триста раз.

Некоторые упаковки были порваны – не сильно, но так, что были видны округлые пшеничные ребра. Очень хотелось отщипнуть хоть кусочек. Некоторые облизывали пальцы, на которых оседала мука, но очень скоро захотелось пить, а для этого нужно было далеко идти – колонок с водой на пирсе не предусмотрено, а посуды захватить с собой никто не догадался. И еще от запаха печенья просто мутило – кто бы мог подумать, что простой запах может свести с ума, причем так быстро. А потом подошел кто-то из рабочих порта. Дети не слышали его слов, но поняли по жестам, по лицу – надо еще быстрей.

К обеду они разгрузили отделение трюма больше, чем наполовину. Грузовики менялись быстро, но заполнялись еще быстрей, поэтому иногда было время, чтобы присесть и отдохнуть. В одном из таких перерывов на нижней палубе появился американский матрос.

Татьяна Евгеньевна вспоминала его без какого-либо чувства – видимо, с годами уже все перегорело. По ее словам, он был очень большой, одет в какую-то легкомысленную для Мурманска одежду – слишком легкую. Румяный, веселый, и никогда не знавший, что такое – голод.

Признаюсь, что я тоже не знаю чувство настоящего голода. Аппетит – да, вполне. Но стоит любому из нас хотя бы почувствовать холодное дыхание голода, пусть на краткий миг – и это запомнится на всю жизнь. Однажды, на работе в лесу я даже посмеялась над ним – что стоит молодой девушке, плотно позавтракавшей, проработать весь день на свежем воздухе, без обеда и ужина? Но утром, когда, замерзшая, ты встаешь с елового матраца, и чувствуешь, что подкрепиться необходимо, потому что ты не можешь просто согреться, потому что у организма совершенно нет сил, чтобы разогнать кровь по жилам… Надо отринуть все нормы, и съесть сотню муравьев, или две сотни березовых почек… или хотя бы одну печенинку, чтобы жизнь снова вернулась к тебе, чтобы в голове пропала непрерывно зудящая мысль – «….хочу есть, хочу есть…».

Он, этот веселый и большой американец, наверно услышал, или увидел эту мысль в глазах, в лицах маленьких грузчиков, которые непрерывно сновали вокруг него с пачками печенья. Он остановился, с веселым недоумением разглядывая эту юркую серую массу у себя под ногами, которая прошмыгивала мимо него – в куцых пальтишках, в рваных башмаках и опорках, в больших отцовских кепках и выбеленных материнских платках, потные, бледные и молчаливые.

Ему некуда было спешить – матросы в разгрузке не участвовали. И вот, дождавшись, когда очередной грузовик уедет, а ребята присядут и повалятся кто куда, он что-то спросил у них. Но слишком устали, чтобы вставать, обступать или даже поднять голову на странного человека, пусть даже иностранца.

Тогда он вошел в тот самый трюм. Его не было секунд десять, может – больше.

Он вышел оттуда с пачкой печенья.

Звук бумаги, которую рвут специально – этот противоречащий здравому смыслу скрежет заставил всех впериться глазами в американца. А тот, с наивной улыбкой, что-то лопоча, вытащил одно печенье, и протянул ближайшему мальчугану. Время застыло – одна секунда, а на самом деле уже шестьдесят с лишком лет прошло. Столько лет, а Татьяна Евгеньевна до мельчайших подробностей помнила тот миг, тот звук, того мальчугана. Американец подошел почти вплотную, печенье прямо перед носом: «Бери!».

Но мальчишка, обыкновенный уличный пацан – с трудом, через силу, но помотал головой.

- Не хочу, - выдавил он из себя.

Американец уже без улыбки озирался вокруг. Что он увидел и понял тогда? И понял ли?

Сорок пар глаз смотрели на него - пристально, сосредоточенно, не мигая, как через прицел. Он не понимал, что происходит. Он же приехал помогать, увидел голодных детей, предложил от всего сердца. А получилось так, что еще один миг – и сорок голодных зверенышей бросятся на него, и не остановятся ни перед чем.

А может быть, он увидел и понял еще что-то…

В любом случае, он положил порванную пачку на место, обратно в трюм. Выходя оттуда, оставил одну печенинку на перилах. Бормоча что-то под нос, ушел на верхнюю палубу.

Учительница к тому времени уже подошла. Подошел и грузовик, сквозь портовый шум призывно рявкнул клаксон. Пристально гладя на печенинку на перилах, она попросила ребят собраться у грузовика.

Этот момент маленькая Таня тоже запомнила на всю жизнь. Учительница, пристально глядя в глаза своим ученикам, сказала всего две фразы:

- Мы - советские люди. Мы ничего не будем брать.

До конца разгрузки каждому из ребят пришлось пройти мимо печенинки еще сто раз. Ситуация дикая, совершенно неправдоподобная. Голодному человеку надо просто протянуть руку, но он проходит мимо еды. Не всякий взрослый сможет, что уж говорить о ребенке….

Трюм уже разгружен, уехал последний грузовик, ребята отдыхают на пирсе – а белое пшеничное пятно так и лежит на железных перилах. Отданы швартовы, и судно медленно и плавно отходит к морю. Все взгляды прикованы к перилам нижней палубы – печенинка начинает свой путь обратно, в Америку. Конечно, она туда не доплывет, ее смахнет первый же порыв ветра. Но никто не жалеет. Наоборот, в груди нарастает какое-то странное чувство – мы выдержали. Все вместе выдержали, не поддались, не прогнулись.

- А пойдемте в школу, пить чай, - говорит учительница, и в ее голосе вместе с напускной веселостью тоже слышна гордость.

Девчонки и мальчишки переглядываются друг с другом, невольные улыбки возникают на лицах.

- Пойдемте, - отзывается веселый мальчишечий голос.

- Эта печенинка, - медленно говорит старая женщина. – Наверно, самое тяжелое мое испытание за всю жизнь. Всегда, когда мне было тяжело, я вспоминала ее, и своих маленьких однокашников. И всегда становилось легче. А когда становилось совсем тяжело, я говорила себе…

Несколько секунд мы молчим. В какой-то момент я почувствовала, что больше не могу съесть ни кусочка с праздничного стола. Ни рассказы о бомбежках, ни воспоминания о былых переправах, атаках, отступлениях, артобстрелах – почему-то ничего не произвело на меня такого впечатления, как эта простая, обыденная история военных лет, рассказанная пожилой женщиной, которая надтреснутым голосом произнесла:

- …мы – советские люди.

Русская медведица

В десятке лучших на конкурсе "Эротик-фолл")))

Русская медведица

У ее соперницы – желто-зеленые глаза. Кроме этих холодных глаз есть еще вытянутая лошадиная морда; черный, гладкий пучок волос на затылке; желтая, изъеденная угрями кожа. Но это неважно, ведь Инна выглядит гораздо хуже. Свои изъяны всегда кажутся более значительными. Но сегодня две женщины вышли на ковер не для того, чтобы хвастаться красотой. Инна скрипнула зубами от негодования. Эта желтозадая Пу Ян хочет отобрать у нее Юру. Наверняка, без сомнения. Этого нельзя допустить, нельзя ни в коем случае. За те мгновения, что остались до схватки, пока маленький пожилой судья не взмахнул рукой, Инна взвинтила себя до черного бешенства. Это никак не отразилось на лице, только нижняя губа чуть дрогнула, выпуская изо рта глухой, на грани слышимости, звук. Обычный человек, в отличие от спортсмена, не способен понять, чем вызвано беспокойство, ему только кажется, что чуть подрагивает пол под ногами, что откуда-то грозит опасность, и возникает неодолимое желание затравленно оглянуться по сторонам.

Китаянка еще ниже опустила голову. Краешек ее губ тоже дрогнул, и до Инныдонеслось сдавленное звериное дыхание. Ничего женственного и человеческого – в схватке не до этого. Кажется, что ни до этого… Маленький человечек махнул рукой перед глазами, и Инна вошла в «пресс». Это было то, что она знала в совершенстве, и от "пресса" не было спасения.

На самом деле опытный, маститый борец пользуется всего лишь тремя или четырьмя приемами. Их он знает до мелочей, и вся схватка иногда есть только поиск подходящей позиции, чтобы провести тот самый, «коронный»…. А Инна была мастером. Она знала множество бросков, блоков, приемов и контрприемов, захватов, заломов в стойке или в партере, но лучше всего у нее получался «пресс». Это был не прием – это было состояние. Полный ярости и бешенства, неостановимый нажим на соперницу, сумасшедший натиск, когда руки успевают раньше мысли в сотни раз, когда на каждое движение есть ответ, атака, только атака, на злобе, на превосходстве в физической силе, на чувстве, что называлось – любовью…

Соперница не поддалась. Мало того, она вцепилась в Инну дикой кошкой и отступала только для того, чтобы выбить из равновесия. Инна почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Эта Пу и в самом деле хочет их разлучить! Инне показалось, что пальцы на руках твердеют, превращаясь в когти, а на гладкой коже начинают прорастать твердые жесткие волосы. Медведица внутри взревела и усилила нажим. Тигрица внутри китаянки не поддалась.

…Инна поздно научилась говорить. Все ее сверстники в детском саду уже запросто болтали, и только она – толстая и некрасивая – мычала, пытаясь отобрать понравившуюся игрушку. За это ее не любили. Родители специально натравливали детей на «уродину», а молодая, неопытная воспитательница как будто ничего не замечала. Самое страшное – это стало входить в привычку. Жестокость и грубость вошли в маленькое тельце и больше не желали отпускать. Она теперь даже не мычала, а просто подходила и вырывала игрушку из слабых ручонок, а когда мальчишки начинали ее бить, давала сдачи, ловко орудуя кулачками. Потом на собственном опыте убедилась, что поодиночке каждый человек слаб. Поэтому бросалась внезапно, на любого, кто отбился от «стаи». Инна научилась действовать быстро, до того, как к истязаемому придет помощь. Она, пользуясь тем, что принадлежит к «слабой» половине человечества, не стеснялась драть волосы, бить в пах и добивать лежачего.

Ее спас школьный психолог, который буквально силой заставил родителей отдать девочку в спортивную школу. Уже после того, как она выбила одному противному пареньку глаз.

Там она увидела Юру. Конечно, вначале это был Юрий Геннадьевич. Сильный, перетянутый борцовским поясом надвое, коротко стриженный, с голубыми пронзительными глазами. Инне пришлось несладко – она была крупной девочкой, и ее поставили вместе с двенадцати - тринадцатилетними подростками. Юная, коротко подстриженная блондинка вцепилась в Инну как клещ. Инна до сих пор помнила ее руки - неприятные, холодные. И торжествующий взгляд, полный чего-то такого, чего Инна еще не понимала, но – осознавала, чувствовала в груди, в животе. Блондинка, призывно улыбаясь, смотрела на Юрия Геннадьевича, сверкала ровным рядом жемчужных зубов, а толстуха под её руками вдруг рявкнула – глухо, по-звериному – и мир начал меняться.

Вначале Инна так припечатала соперницу, что девчонку пришлось откачивать. А потом попробовала посмотреть так же – ласково-маняще, чарующе. Позже она попробовала повторить все перед зеркалом, в одиночку… Тогда она поняла, что похожа на слониху, пытающуюся понравиться жеребцу. Конечно, Юрий Геннадьевич и сам - мужчина отнюдь не мелкий… Но улыбка Инны на него впечатления не произвела. Однако смотрел он на «новенькую» с пристальным вниманием. Со вниманием, поняла через мгновенье Инна, но отнюдь не с любовью.

Откуда в ее маленькой голове взялся этот план – она и сама не понимала. Все было просто до изумления. «Он будет моим, - решила Инна. – Для начала он будет моим тренером. Потом, когда он уже не сможет быть без меня, он станет моим полностью».

Она бросилась в объятья любви страстно, преданно, со всем жаром, на которое только способно юное тело и душа. Мать будила Инну в четыре утра, вдвоем (мужиков в семье не было) они шли подметать улицы (мама подрабатывала дворничихой), а в семь посылала дочь готовить завтрак, потому что в восемь предстояло идти в швейную мастерскую. Инна научилась орудовать лопатой и ломом гораздо раньше, чем многие – писать. Летом ездили к бабке Маше – косить, собирать ягоды, заготавливать дрова на зиму… Инна рано постигла науку настоящей работы. Поэтому каждодневные четырехчасовые тренировки ей не казались тяжелыми. Подъем в четыре, в семь – завтрак, в восемь – школа, в десять сорок пять – школьный обед (Инна всегда недоумевала – как можно что-то недоесть?), с двух до пяти – уроки и ужин, дальше – тренировки.

По воскресеньям она приходила на «открытый ковер» и ломала соперниц. Они были ее «настоящими» соперницами, и Инна не знала жалости. Толстощекая рожа с заплывшими щелями-глазками и «крысиный хвост» на затылке скоро снились в кошмарных снах всем «олимпийским резервисткам» в ее весовой категории.

В двенадцать – она уже выступала на республиканском соревновании «Молодой ленинец». Это был ее звездный час. Отобрать Юру хотели все – татарки, молдаванки, грузинки, хохотушки-украинки. Инна ненавидела всех и наслаждалась взглядом тренера, который с все возрастающим интересом смотрел на перспективную ученицу. А на тренировках она замирала в его сильных руках, ловила миг наслаждения в тот момент, когда Юрий Геннадьевич показывал ей очередной бросок или захват. И сопротивлялась до последнего, держа «мостик» в самых невероятных положениях, продлевая миг блаженства, царапалась и била его всерьез, чтобы он еще крепче обхватывал ее, чтобы прижимался к ней всем телом.

Своей невероятной бойцовской интуицией она понимала, что Юра (Инна стала называть его Юрой, когда сравнялась по весу) теперь ее никуда не отпустит. Она боролась за него, а он, сам того не зная, за нее. И не упустил шанс поехать в столицу, еще раз доказать миру, что достоин, несмотря на множественные переломы правой руки…

Сломанные уши Инны давно болтались слоновьими лопухами при каждом шаге,нос был сплющен, и стриглась она почти наголо. Когда она входила в круг, то ее красные глаза без ресниц вспыхивали, но никто не догадывался, что пылал в них огонь страсти. Так было надо – и уши, и нос, и волосы… Красота – это неважно. Важно, чтобы он оставался рядом с ней.Величайшая любовь в пределах борцовского круга превращалась в величайшую ревность и ненависть. Её боялись – и правильно! – ради любви Инна была способна на все. Говорят, что любовь и ненависть бродят рядом. Для Инны они слились в одно – ее любовь была ненавистью, ненависть – любовью. Чем отчаянней сопротивлялась соперница, тем сильней и страшней становилась Инна. Юра часто показывал на ней запрещенные захваты, заломы, приемы на удушье, тычки в глаза, в горло, незаметные удары в болевые точки. Он говорил: «так делать нельзя», - а она видела, испытывала на себе как «можно», а как – «нужно». Теперь они занимались каждый день, по двенадцать часов в сутки, с восьми утра, боролись «один на один» и большего блаженства Инна не могла себе представить. Она не занималась самолюбованием (на что уж тут любоваться!), как ее немногочисленные спортивные товарищи, не упивалась победами или призами. Ей были нужны эти прикосновения, эти почти смертельные объятья любимого человека, эта грубая, жесткая, отточенная борцовская «ласка», когда учитель уже не боится покалечить собственную ученицу…

В схватке обычно ничего не соображаешь. На задний план уходят зрители, цвета, голоса. Ты ничего не видишь. Многие спортсмены даже не знают, какое слово кричит судья перед схваткой. Для Инны это был просто рев, пистолетный выстрел, команда «Фас» для хорошо обученной собаки. Есть только дыхание, за которым надо следить, и мышцы, которые напрягаются в невероятных усилиях независимо от тебя. Время исчезает, сливается в точку, но мозг продолжает работать – хотя мысль совершенно не успевает, не поспевает за телом.

«Что-то происходит», - поняла Инна. Конечно, это было не совсем оформленной мыслью. Это вообще не было мыслью, скорее – ощущение, предчувствие. В глазах китаянки (которая, кстати, на самом деле была эмигранткой из Кореи – Инна желала знать о своих соперницах как можно больше) горел желто-зеленый огонь. Инна будто посмотрела в зеркало – и отшатнулась, потеряла скорость и тотчас же попала в «мельницу», потеряв сразу два очка.

Они стояли друг напротив друга, вцепившись руками в кимоно, напряженные, распаленные любовью и ненавистью.

- Кто? – вдруг спросила Инна.

Пу Ян резко рванула Инну в сторону, сделала почти полный оборот с соперницей… Инна увидала высокого полного китайца, с открытым, мужественным лицом. Его глаза тоже горели…

- У меня будет ребенок, - вдруг сказала китаянка. Инна поняла не слова, а то, как они были сказаны. В схватке вообще сложно что-либо понять…

Судья тут же развел соперниц в стороны. Сначала он сделал предупреждение Инне, потом Пу Ян – за разговоры с соперником. Инна не слушала судью. Она тупо смотрела на живот женщины. Как так произошло – ведь надо пройти столько анализов, медосмотров, куда смотрел тренер? «Это случилось сегодня утром... Или вчера вечером», - вдруг поняла Инна. Следующей ее мыслью было: «Пора, пришел наш черед, я готова».

Когда они вновь сошлись в схватке, Инна не сопротивлялась. Конечно, она не позволила Пу Ян выиграть вчистую – Инна была сильней, да к тому же тяжелей на три килограмма. Просто победа по очкам – и ни в коем случае нельзя, чтобы Пу Ян слишком сильно напряглась – может быть выкидыш. Китаянка больше не была соперницей – просто женщина, которая любила. Любила другого…

Юрий шел к Инне мрачнее тучи. Он не позволил чувствам выплеснуться наружу прямо здесь, в общей раздевалке. Ему хотелось взять эту тупую бабу за шкирку, вытряхнуть душонку, заорать на весь мир: «Ты что делаешь, гадина?»

Инна схватила его за руку, потащила за собой. Он покорно пошел за ней, а перед глазами - лишь красный туман. Каким-то образом они очутились в душевой, в отдельной кабинке. Юрий этого и хотел, хотел остаться с ней наедине, чтобы вправить мозги. Как только щелкнула щеколда, он заорал:

-Ты что делаешь?

Она стояла перед ним и что-то повторяла, а он не слышал, кричал и матерился; а в ушах стоял страшный хруст и приговор врача, по которому его определяли на списание…

Инна прижалась к нему всем телом, дрожащим голосом повторяла, и только когда поток ругани утих, то Юра услышал:

-Я люблю тебя… люблю тебя. Я люблю тебя.

Смысл слов не сразу дошел до него. Помнится, Юру предупреждал старый мастер-абхаз, что «эта девка в тебя по уши»… но как можно, эту корову, эту фурию, которая каждый час норовит сломать тебя и страшно сопит, в ярости пытаясь вырваться из захвата на тренировке…

- Мы станем мужем и женой, - горячечным шепотом продолжала Инна, а пальцы проворно расстегивали, а точнее – просто отрывали пуговицы на рубашке, на брюках.

- Я рожу тебе ребенка, а потом сделаю все, что захочешь. Хочешь, выиграю следующие Игры? Для тебя, для нашего сына… У нас будет сын… Игры – это просто игры. А я – навсегда…

Юра почувствовал, что ненависть вдруг уходит, но не исчезает, а скапливается в груди, а потом в животе, в самом низу. И на свете нет женщины, кроме Инны, к которой он бы был так привязан, так внимателен, так... влюблен? Он вспомнил, что последние годы не был близок ни с одной женщиной – эта неистовая Инна отбирала все силы и желания, постоянно требуя – «еще и еще». Теперь она стояла обнаженная, сильная, зовущая, желающая «еще», но теперь уже не того, чтобы он в тысячный раз отработал с ней прием. Инна тоже не стеснялась – ведь этого момента она ждала двенадцать лет! Ей не было больно – она привыкла к боли. До сих пор она ни разу не была с мужчиной. Они избегали смотреть на нее как на женщину. Называли - «мужик в юбке». Это было правдой. Плоская грудь, бычья шея, шары мускулов на плечах. Правда, Инна втайне гордилась плоским животом и широкими, мощными, совершенно женскими бедрами. Мужчины никогда не пытались ухаживать за ней. А несколько лет назад она имела неосторожность хорошо врезать одному, который попытался ущипнуть ее за мягкое место…, а на теле Инны не было мягких мест. Именно так она и мечтала – не на мягкой постели, но в душевой, или, в крайнем случае – на матах; не нежные прикосновения – но вечный бой; животное желание и неистовое наслаждение. Она умела воплощать свои мечты в жизнь…

В дверь робко постучали – Юрий зарычал и включил воду.

Только после того, как дверь в душевую решили взламывать, влюбленные соблаговолили выйти. Первым вышел Юрий – с гордо поднятой головой, готовый за ученицу и в огонь, и в воду. Следом шла Инна. Она казалась немного смущенной, медленно подняла голову и встретилась со спокойно-насмешливым взглядом Пу Ян.

На пьедестале, после вручения медалей китаянка буквально выдернула Инну к себе, на первую ступеньку.

- Привыкай, - сказала Пу Ян. – Еще не скоро будешь здесь стоять.

И опять Инна поняла не слова, но интонацию. В ответ она только пожала плечами:

- Будь что будет.

Второе место они списали на беременность Инны. Был страшный нагоняй – но досталось в основном тренеру.

Через четыре года, после родов, двухлетнего перерыва и победы на национальном первенстве Инна вновь вышла на мировой помост. С Юрой они тренировались не только днем, но и ночью… Говорят, самый страшный зверь на земле - медведица, защищающая медвежонка. После победы Инну еще несколько лет называли – «Русской медведицей»…

Урок немецкого

Урок немецкого

Эта история случилась в 1995 году. Я только что закончила пединститут, получила диплом учителя иностранных языков и стала устраиваться на работу. Распределение уже было отменено, хотя в холле института всегда висели объявления – «требуются учителя в среднюю школу в селе… деревне… поселке городского типа». Все это не устраивало – я хотела жить в городе. Помотавшись по окрестным учебным заведениям, я с удивлением осознала тот факт, что пробиться в школу, на нищенскую зарплату – не так-то просто. Но мне повезло. Меня взяли в школе N 55 учителем немецкого языка на полставки, двенадцать часов в неделю: понедельник, среда, суббота. Завуч приняла меня с распростертыми объятьями. Из сбивчивого монолога я уловила, что за последние полгода в школе поменялись четыре «немки». Последняя была уволена со скандалом: закрутила интрижку с каким-то старшеклассником. Ее предшественница в один прекрасный день просто не пришла на работу – устроилась продавщицей в ларек. О судьбе остальных я не узнала – но, в принципе, это было неважно, как мне казалось.

- Постарайтесь меньше пользоваться косметикой, - честно предупредила завуч. – И смените юбку. В нашей школе учителя не ходят в юбках выше колена, а особенно - в брюках.

Я честно поблагодарила ее, и ровно через неделю вошла в класс. Ученики (шестые и девятые классы) мне достались не запущенные, в меру прилежные. Конечно, была парочка отпетых неучей, но с ними боролась институтскими методами – не замечала шалостей, а под конец урока «лепила» пары. На растерянные вопросы:

- За что? - отвечала:

- За работу на уроке.

Ученички еще больше округляли глаза и говорили:

- Так мы же не работали.

- Вот за это и поставила.

Единственное неудобство было в том, что с шестыми классами я занималась в субботу, во вторую смену. Поэтому зачастую мне казалось, что выходных у меня нет - воскресенье пролетало незаметно, а в понедельник надо было вставать с утра. Вечер субботы казался нереальным временем. Половина седьмого, все нормальные люди сидят дома, за окном уже стемнело, а у меня начинается урок, и надо объяснять уставшим шестиклашкам склонения определенных и неопределенных артиклей.

После месяца работы у меня не возникло ни неприятностей, ни проблем. Я легко влилась в коллектив, завела подругу, Анну Александровну, «англичанку», и в предвкушении ждала Нового года.

В тот субботний вечер все начиналось как обычно. Текст, перевод, вялый диалог. Все ждали конца урока, и, услышав звонок, вздохнули с облегчением. Ученики, зевая, поставили стулья на парты. Я спустилась в учительскую, поболтала с учительницей физики, Александрой Геннадьевной, потом пошла закрывать кабинет за дежурными. На часах уже было восемь. Лениво окинув взглядом грязные разводы от швабры, выключила в кабинете свет, закрыла дверь, и положила ключ в сумочку.

Спустившись на первый этаж, оделась и тепло попрощалась с вахтершей, Татьяной Васильевной. И, конечно, совершенно забыла отдать ей ключ. Но не потому, что куда-то торопилась, а просто из головы вылетело. Так часто бывает на новом месте, когда еще не успеваешь привыкнуть к десяткам мелочей, и не выработались привычки, приходящие со временем – автоматически проверять газовую плиту дома, газеты в почтовом ящике, машинально вешать ключ на нужный крючок... А спешить было некуда: дома, кроме голодного кота, никто не ждал. Погода стояла замечательная: легкий морозец, медленный редкий снег, сочный хруст под ногами. Завернув за угол школы, я пошла по пустой аллее, огибая горку, и только ступила на шаткий мостик, как что-то дернуло меня обернуться. На длинной темной гряде здания горели три окна. В первое мгновение я мысленно выругалась. Потом внимательно посчитала окна. Так и есть, свет горел в моем кабинете. Я тщательно вспомнила все свои действия за последние полчаса. Но сомнений не было – в двадцать шестом горел свет. Я же его точно выключала! И несчастный ключ остался лежать в сумочке. Вахтерша в класс попасть не могла – дубликаты были только у нашей директрисы.

«Наверно, плохо нажала на выключатель, - с досадой подумала я. – Вот растяпа!».

Ругая себя в частности, и электрификацию страны в целом, я поплелась обратно. Не оставлять же свет на выходные!

«А если там кто-то остался? – неожиданно пришла мысль. – Вдруг кто-то спрятался, а я его не заметила? Ну и достанется сейчас кому-то! Ничего, пусть посидит, ума наберется».

Я даже замедлила шаг.

Надо немного рассказать о нашей школе. Она стоит на стыке улицы Староселов с Ленинским проспектом. С одной стороны, через речку, видны деревянные домишки, с другой, через дорогу - стандартные многоэтажки. Сама школа затерялась в огромном парке из старых лип и тополей. Этакий четырехэтажный монстр из красного кирпича, с решетками на первых этажах, со старыми, вытертыми лестницами серого камня и скрипучими настильными полами. Раньше, еще до революции, в этом здании была женская гимназия. Потом ее немного перестроили и отдали детскому интернату. Только после войны в этих стенах разместилась обычная средняя школа, со своими порядками и сложенными годами традициями.

Дверь в вестибюль была открыта – Татьяна Васильевна, видимо, еще не успела ее запереть. Я вошла и поразилась тишине, царящей вокруг. Она была почти осязаема – эта тишина, и темнота, нереальная тьма большого старого здания. Полы потревожено скрипели, и этот звук разносился по коридору, возвращаясь от гулких стен зловещим эхом. Не скажу, что я трусиха, но в первую очередь позвала:

- Татьяна Васильевна, у меня в классе свет горит!

Тишина в ответ. Очень трудно было заставить себя подниматься по темной лестнице наверх. Я подождала вахтершу, но она, как назло, словно под землю провалилась – ни шороха, ни звука, ни малейшего намека на то, что в школе еще кто-то остался. Куда она могла запропаститься!

«А, - вдруг мелькнула догадка. – Она тоже увидела свет, и теперь, наверно, стоит под дверью, и не знает – что делать, только ругает молодую и бестолковую учительницу. Тем более, если там еще кто-то есть…»

С такими мыслями я быстро миновала коридор, поднялась по лестнице, и, громко стуча каблуками зимних сапог, уверенно подошла к двери с хорошо знакомой табличкой: «N 26. Кабинет иностранных языков». Вахтерши здесь тоже не оказалось, за дверью никто не орал: «Откройте-помогите!» Тишь да гладь царили в школе. Всегда бы так!

Скважина нашлась на ощупь, ключ легко провернулся один раз, и на мгновение показалось, что за дверью кто-то есть. Я понимала, что этого не может быть. Что никого там нет, но по телу пробежала нехорошая дрожь, и совершенно расхотелось проворачивать удивительно легко взявшийся за дело ключ. Обычно с ним приходилось помучиться минуту или две… Лучше бы я не открывала ту дверь, лучше бы достался нагоняй от директрисы, черт с ней!

Парты в наших классах стояли в три ряда, во втором, за третьей партой сидел мальчик.

Я облегченно вздохнула: значит, не зря возвращалась. Все пристальней приглядываясь к мальчику, я все больше укреплялась в мысли, что все правильно, нет, не зря. Такой бы не стал ломиться в дверь, не стал бы орать благим матом. Сидел бы себе спокойненько до утра, до понедельника, а родители бы с ума сходили все выходные. Есть такая порода молодых людей – вечно замкнутых, спокойных, серьезных с детства. Такие даже крикнуть как следуют не умеют. Или боятся.

- Ты что здесь делаешь? – спросила я строго.

Мальчик тотчас же поднялся и теперь, стоя, отвечал:

- Учусь.

- Как фамилия?

- Тихомиров.

- Класс?

- Шестой «Г».

У меня отлегло от сердца. Шестой «Г» сегодня занимался последним, и этот сорванец, видимо, просто замешкался, может, замечтался у окна, а я закрыла дверь, он и пикнуть не успел.

- Пойдем домой, - как можно мягче сказала я. На сорванца мальчик не был похож.

Он неопределенно мотнул головой и поднял с пола портфель. Это был очень старый портфель, наверно, еще его отец ходил с ним в школу. И одет был мальчик не совсем обычно: в старую школьную форму мышиного цвета, с обшлагами и хлястиком. Малыш явно был из бедной семьи, да еще застенчивый, даже – затюканый.

Я снова выключила свет, закрыла дверь и стала спускаться вниз. Мальчик тенью следовал за мной. Татьяну Васильевну я опять не нашла, и поэтому, тихонько ругаясь, вновь положила ключ в сумочку. Но на выходе из школы нас поджидала неприятность: на двери висел внушительный амбарный замок. Это было уже слишком. Теперь я по настоящему разозлилась на вахтершу, мало что не зарычала. Зато заорала во все горло:

- Татьяна Васильевна!!

Мальчуган от моего крика шарахнулся к стенке.

- Может, она вышла ненадолго? – предположил он тихо.

Я чуть не выругалась, усилием воли разжала кулаки и сказала:

- Подожди меня немного. Она, верно, где-то здесь. Я сейчас ее найду, и мы выйдем.

Мальчик кивнул, а я понеслась на вахту. Вахта, а точнее – некое подобие бункера с окошечком, сколоченная из фанеры невероятной толщины и обитая зачем-то железом, тоже оказалась закрытой. Я постучала, сначала руками, потом ногами, потом бросилась к учительской, прошлась по туалетам (вдруг у нашей Татьяны Васильевны проблемы с кишечником?), заглянула в подсобки. Ничего и никого.

Вихрем пробегая по второму этажу, я вдруг замерла. В проклятом двадцать шестом снова горел свет! Уже откровенно высказав все, что думаю о совдеповских выключателях, я отперла дверь и зашла в кабинет.

Мальчик снова сидел там. На втором ряду, за третьей партой. Он поспешно вскочил, приветствуя учительницу, и, предвосхищая вопрос, сказал:

- Я испугался.

С меня тут же слетела вся злость.

- Ты как сюда попал?

- Вы ушли, я остался один, испугался и снова пришел сюда. Было открыто…

- Как открыто? – тихо поинтересовалась я.

Мальчик молчал.

- Ладно, сиди здесь, я сейчас приду.

Но мой повторный забег по школе ничего не дал. Татьяна Васильевна как сквозь землю провалилась. Ко мне возвращалась уверенность в себе, я шла по этажам и включала свет, иногда кричала, но отвечало мне лишь гулкое эхо сквозных коридоров. Только сейчас я стала осознавать трагикомичность ситуации. Окна первого этажа зарешечены. Хотя пожарные наверняка не раз обращали внимание на этот факт, директриса упорно настаивала на присутствии этих монументальных дополнений к хрупким рамам и грязным стеклам. Кроме того, школа имела четыре мощных прожектора (работал из них только один, освещающий внутренний двор) и кое-где - колючую проволоку по забору. И это было обоснованно – на то время из школы уже выносили компьютеры, один раз ограбили столовую и начисто срезали на металлолом весь спортивный городок. Именно после последнего события вахтеры в школе дежурили круглосуточно – на более серьезную охрану средств не было. По инструкции, в случае «проникновения на территорию школы подозрительных личностей», вахтерша должна была взять ключ от учительской, подняться на третий этаж, позвонить в милицию, спуститься обратно, запереться на вахте (именно поэтому вахта была так похожа на гитлеровское «Вольфшанце»), и дожидаться приезда людей в форме…

Окна второго этажа находились на высоте семи-восьми метров над уровнем снега, но когда я представила ситуацию, что буду выпихивать мальчика из окна, а потом прыгать сама… Ладно еще, если сломает ноги кто-нибудь один. А если оба?

Мне с трудом удалось открыть (а точнее - оторвать) оконные рамы на втором этаже. Передо мной открылся умиротворяющий пейзаж. Деревья застыли в снегу, в полумраке угадывался провал речки, за которой горели редкие окошки деревянных домов, а на горизонте угадывались смутные силуэты многоэтажек. Со стороны проспекта доносился ровный гул большегрузных тягачей – чтобы миновать дневные отряды городской милиции, они шли обычно ночью.

- Помогите, - сказала я негромко. А потом разозлилась на саму себя и рявкнула:

- Помогите!

Подумала и завизжала еще:

- Пожар!!!

Мои крики растаяли в темноте парка и далеком гуле машин.

В школе было три телефона – у директрисы, секретаря и в учительской. Но ключ у меня был только один – от двадцать шестого. Спустившись на первый этаж, я еще раз в надежде попинала дверь вахты и, окончательно смирившись с мыслью о ночевке в школе, поплелась в кабинет.

Мальчик снова вскочил из-за парты.

- Сиди уж, - добродушно сказала я. – Ты как здесь оказался?

- Я хотел учиться, - начал мальчуган. Я с трудом подавила хмыканье: редко встретишь ученика, желающего учиться.

- Я пришел, а здесь открыто, свет горит…

- Ты знаешь, сколько сейчас времени?

- ..свет горит, а никого нет, - словно не замечая моих вопросов, продолжал он. – У меня всегда с немецким было не очень хорошо, математику и русский по учебникам легко проходить, а вот немецкий…

- Что-то я не помню тебя, Тихомиров, - сказала я. – Ты точно из шестого «Г»?

- Точно, - отвечал он. – Только меня долго не было…

- Болел? – сочувственно спросила я.

Мальчик неопределенно мотнул головой.

- Вы поможете мне с немецким? – спросил он. Мне захотелось одновременно заплакать и засмеяться. Но вместо этого я сказала:

- Помогу.

- Сейчас?

Что я могла ответить?

- Ну, давай сейчас.

Мальчик с готовностью вытащил из портфеля учебник. Я чуть не ойкнула, увидев книгу. Старый учебник по «немецкому», для шестого класса, в черной обложке, растрепанный и какой-то разбухший, словно побывавший в воде.

- Откуда ты его взял? - растерянно спросила я.

- Выдали, - отозвался мальчик.

- Где выдали?

- Здесь, в школе. В библиотеке…

- Так тебе что, учебника не хватило? Надо поменять, я сама видела – есть новые. В понедельник сходим, получим.

И тут этот мальчишечка так поглядел на меня, что у меня остановилось сердце. Этот взгляд, испуганно-восхищенный, полный какого-то немого доверия и даже обожания – поверг меня в шок.

- Правда? – спросил он почти весело.

- Конечно, - отозвалась я и отодвинулась от мальчика.

- Мы последний раз проходили тему «Мой город». Хотите, расскажу? Я наизусть выучил, - в голосе мальчугана слышалась немедленная готовность.

- Рассказывай, - согласилась я.

Мой ученик закрыл учебник и начал:

- Ich wohne in K. Diese Stadt ist nicht gross….

Совершенно незаметно для себя я втянулась в эту странную игру. Конечно, с одной стороны, делать было совершенно нечего, разве что идти и снова пинать дверь «вахты». Но Васильевна наверняка ушла «на минутку» домой, и ждать ее теперь надо к утру. Тему мальчик знал действительно назубок, отбарабанил как с листа и выжидающе смотрел на меня.

- Sehr gut, - похвалила я и машинально начала задавать вопросы.

Мальчуган и здесь не подвел – знал всё от и до.

- Новая тема будет «Meine Familie», - сказала я твердо по-немецки. – Сначала мы прочитаем текст.

И снова натолкнулась на его странный, недетский взгляд. Только в нем уже не было обожания – лишь грусть, которая с каждой секундой переходила в звериную тоску.

- Будем читать вместе, - предложила я жизнерадостно, понимая, что выбрала не совсем уместную тему. Наверняка родители беспокоятся, может, даже морги обзванивают. Я подумала, что должна найти лом и выбить дверь в учительскую. Но вместо этого мы прочитали текст. Вместе - предложение он, предложение – я; потом также совместно перевели.

- Знаете, - начал он вдруг. – Отец разводил голубей, у него даже голубятня была. Как будет по-немецки - «голубятня»?

Честно говоря, я не знала. Ну вот не знала и все!

- По-немецки голубь – die Taube, значит голубятня должна звучать так, «дом для голубей», - размышляла я вслух.

- А здесь, в школе, плохой дом для голубей, - снова сказал мальчик. – На чердаке дырки снаружи широкие, а изнутри – узкие. Они сюда залетают, а обратно вылететь не могут. Там поверху пыль, а смахнешь ее – и слой по колено – кости и перья. Раньше дворник им запасной выход открывал, так они все равно не вылетали. Боялись, здесь ведь шумно. Они и сейчас там. Много, и все мертвые…

- А ты откуда знаешь?

- А мы с мальчишками лазали, там ведь открыто все время было, только недавно закрыли…

Мальчик повернул ко мне голову. Я смотрела на парту, переваривая «страшилку». Я видела его движение, но до меня не сразу дошло, что в нем неправильно… Я смотрела на парту, смотрела на собственную руку и на тень от моей головы на матовой поверхности. Перед мальчиком не было этого темного пятна. Мальчуган сидел ровно под лампой, посередине класса, вполне возможно, что у меня глаза устали, и вообще – я совершенно замоталась и хочу спать. Но самое страшное, отчего похолодели пальцы – это то, что из нагрудного кармана его чуть ли не довоенного «френча» выглядывал клочок красной материи. Не сразу я сообразила - что это такое, а когда поняла – то пусть у моего ученика выросли клыки – это не испугало бы меня более… Даже дышать стало тяжело… Чтобы немного успокоиться, встала и прошлась по кабинету. Среди стендов с правилами вдруг наткнулась на обитую выцветшим атласом фанерку. Стекло на ней давно треснуло, но было заметно, что кто-то ее протирает – в отличие от запыленных стендов она была чистой. Под стеклом находился пожелтевший от времени листок – вырезанная из газеты статья. Называлась она: «Подвиг школьника». Я читала расплывающиеся буквы и едва складывала из них слова. Получалось, что зимой 1964 года некий Саша по пути в школу спас из Черной речки (район, в котором находилась школа N 55, так и назывался - Чернореченский) несколько малышей. Ребятишки угодили в запорошенную снегом промоину, а «героический пионер» сумел их вытащить, но потом провалился сам, и не сумел выбраться на берег… Основательная такая статья, со всеми подробностями… Несколько раз пропускала фамилию мальчика, страшась все более и более, пока не дошла до того места, где говорилось что в школе даже открыли «мемориальный класс», и номер кабинета поверг меня в ступор. Я лихорадочно рылась в сумочке, пока не нащупала пудреницу. Зеркало прыгало в руке, а я пыталась разглядеть позади себя Тихомирова Сашу. Пионера, который прятал свой галстук в нагрудный карман. Он прятал его от меня и от тех, кто был до меня, кто тоже видел его, в этой школе, больше похожей на мавзолей, в этой форме, в этом классе, у Черной речки… Но его не было в прыгающем зеркале. И даже когда я обернулась, его тоже не было. Ни мальчика, ни портфеля, ни учебника…

Горло пересохло мгновенно. Я ринулась из класса, вместе с сумочкой, куда-то побежала, пока не поняла, что стою на краю унитаза в учительском туалете, а руки дрожат так, что невозможно и сумочку открыть. Я, вообще-то, редко курю, как говорится – раз в пятилетку. Но всегда ношу с собой пачку «Данхилл» - мало ли что? Первая сигарета сломалась, но я закурила вторую. Хотелось по-щенячьи завыть, но еще больше - пойти в этот кабинет и убедиться, понять, что никто не сошел с ума. Даже не знаю, что бы меня больше обрадовало – присутствие или отсутствие этого… мальчика. В какой-то момент я зажала уши, но быстро опомнилась и долго вслушивалась в тишину, страшась узнать легкие шаги и робкий, словно извиняющийся голос.

Из туалета я выползла под утро, совершенно разбитая, уставшая, растрепанная.

Часы вновь показывали полдевятого, серый свет лениво расползался по стенам. Внизу, на первом этаже, кто-то ходил и разговаривал. Как тень я спустилась по лестнице, а когда увидела Татьяну Васильевну, то чуть не рухнула без чувств. Только усилием воли я смогла напустить на себя уверенный вид.

- Татьяна Васильевна, вы меня вчера в школе заперли. Где вы были? - спросила я как строгий цыпленок.

- Дак, здесь я. Ох, милочка, так ведь надо было к радистам стучать. Я же у них была, в каморке…

Старая женщина взяла меня за руку и буквально поволокла к «радиорубке». Взглянув на обитые толстенным поролоном дверь и стены глухого закутка, я поняла, что могла ночью стрелять хоть из пушки.

- Я свет оставила в «двадцать шестом», - сказала я невпопад. – Там что-то с выключателями.

- Да знаю, знаю, - бормотала старушка. – Ох, горе-то какое…

- Ничего, вы не виноваты, - попыталась я ободрить ее. Мне был понятен ее страх перед темнотой и пустотой ночной школы.

Вместе мы пошли закрывать дверь и выключать свет. И уже потом, на пороге класса, вахтерша обернулась:

- Ну как там Шурочка? Учится?

- У вас здесь внучка учится? – спросила я расслабленно.

Татьяна Васильевна помолчала, пошамкала губами, а потом глухо произнесла:

- Нет. Сын.

Эти два слова подхлестнули меня не хуже кнута. Я бежала по скрипучему полу, мимо гулких стен, все ближе к вахте…

- Симеонова… Данилюк…, - читала фамилии вахтерш под стеклом на столе, на графике дежурств. – …Тихомирова Т.В.

Я плохо помню, как оказалась дома. Знаю только, что всю дорогу бежала, и холодный воздух жег нос и горло.

Дома я слегла с грандиозной ангиной. Проболела весь остаток четверти, зимние каникулы и старый Новый год. Никто не мог бы заставить меня выбраться из дома. А потом пришел Олег, давнишний и безнадежно влюбленный в меня институтский приятель. Он сказал, что пришел попрощаться, его принимают на работу в другой город. В общем, я не стала упускать такой момент…, а утром Олег сделал мне предложение, и я не отказалась.

Теперь работаю учителем немецкого языка в современной школе с широкими окнами, высокими потолками, чистыми чердаками. Может быть, это смешно, но никакая сила не заставит меня остаться в школе после захода солнца…

Хьюстон, у вас проблемы

Старший помощник Мигель Комов проснулся от странного звука. Ему показалось, что кто-то щебечет за окном. За каким, кстати, окном? В его каютке даже иллюминатора нет. В полумраке он заметил движение, в полусне попытался повернуть голову, и тут... Шмяк! Его щеку пронзила резкая боль. Комов взвыл и сразу проснулся. Попытался отстегнуться от ремней, удерживающих его в невесомости.

- Свет, - сказал старший помощник, пытаясь все еще сохранять спокойствие. Тотчас же включились микродиодные лампы. В их свете Комов увидел своих пушистых противников. Их было двое, с роскошными хвостами. И один с луком. Самым настоящим луком, с тетивой. И стрела уже была наложена на эту тетиву.

- Твою ж мать! - заорал вне себя старший помощник и попробовал уклониться.

* * *

- Как же вас, батенька, так угораздило? - ворчал судовой врач, колдуя над Комовым.

- Да чтоб мне провалиться, тысяча чертей, - в сердцах сказал старпом. - Это же ни в какие ворота не лезет... Ай!

- Всё-всё, - успокаивающе сказал врач. - Вот ваша стрела.

- Китайская палочка? - произнес голос. Доктор и его пациент обернулись.

В дверях стоял (точнее висел) капитан межпланетного челнока - Иван Петрович Волков, старый космический волк, космолетчик в пятом поколении.

- Нет, скорее всего это детские кисточки. Для рисования. Да, тут и маркировка есть…

- Джон, дайте мне ее, - попросил Волков, обращаясь к врачу.

Некоторое время, пока капитан рассматривал мини-стрелу - царила тишина.

- Забавно, - произнес наконец Иван Петрович. – Значит, благородный дон Мигель был серьезно поражен в мягкие ткани стрелой.

- Да, - подтвердил судовой врач Джон Карпентер. – Дважды. В щеку и в ягодицу. Можно сказать - повезло. В щеку - царапина, хотя целились явно в глаз… А вот стрела в заднице, прошу прощения, прошла в миллиметре от артерии. Задело нерв, но это не так страшно, будет некоторая слабость в ногах какое-то время... Выдернули ворс, подработали древко и сплющили металл в наконечник. С зазубринами, прошу заметить. Оперение - просто бумага. Яда нет, я уже проверил анализатором, как вы попросили. Но наконечник явно обмазан экскрементами. Скоро распухнет, но пройдет, все что нужно я вколол…

- М-да, - сказал капитан. - У нас, кажется, серьезные проблемы. Елки-палки. И белки, значит…

* * *

В столовой царило угрюмое молчание. Экипаж челнока с сопением поглощал концентраты из тюбиков. Старший помощник Комов подплыл к раздаточному окну, где обычно улыбчивый бортовой повар Саид, (сейчас он злобно морщился), выдал старпому три тюбика - первое, второе и компот.

- А яблочек нет? Или огурчика? - спросил Комов.

- Нету яблочка, - зло ответил сын востока. - Нету огурчика. Чертовы белки. Дети шайтана.

- Да, знаю, - уныло сказал Комов. Пока он сутки валялся на больничной койке, вырвавшиеся на свободу животные обокрали медицинский отсек. Среди похищенного оказалось слабительное. Белки проникли в камбуз и умудрились начинить слабительным все, до чего могли дотянуться. Таким образом, сутки назад сразу после завтрака большая часть команды поспешила к вакуумным туалетам (которых было всего два). Счастливчики успели, зато вот остальные...

- Обдристали весь коридор и примыкающие шлюзы, - печально сказал капитан, посвящая старпома в последние события. В космосе, между прочим, это кошмарная проблема.

Вот поэтому экипаж сейчас довольствовался и давился концентратами из тюбиков.

- Передушить их мало, - просипел сбоку бортинженер Нарендра. Шея его была забрана медицинским корсетом - индус пару часов назад попался в петлю-ловушку из карбикремневой нити, которая чуть не отрезала ему голову.

Шлюзовая дверь в столовую открылась, и в помещение медленно вплыл робот-уборщик. Комов посмотрел на самоуправляемый агрегат, потом еще раз. Как-то больно инерция у него великовата...

- Ложись! - заорал старпом не своим голосом уже второй раз за последние сутки. - Твою ж мать...

Пылесос, помогая сам себе в невесомости воздушными соплами - достиг середины помещения, щелкнул и начал извергать из себя небольшие клубы пламени.

- Покинуть отсек для принятия пищи, - раздался из динамиков интеркома спокойный голос капитана Волкова. - Подаю принудительно углекислоту. Бортинженерам приказываю поймать пылесос и узнать, откуда эти твари взяли горючую смесь. И вообще узнайте откуда они взялись? Займитесь этим вопросом, товарищ Чжан Лэй.

Примерно через час почти вся команда расположилась в кают-компании корабля. Держась за привинченный к полу круглый стол, Мигель Комов слушал доклад астрофизика и заодно штатного психолога.

- Это обычные земные белки, - говорила вполголоса Чжан Лэй. - Очень популярные сейчас домашние питомцы. Колонии на Ганимеде заказали привезти двадцать пять животных. Вероятно, это подарки детям, на Новый Год. Мы как раз прибудем на Ганимед к этому времени.

- Да какие к шайтану домашние питомцы! - воскликнул Саид. - Это иблисы, модифицированные. Они же разумные, да? Они же соображают, да?

- Да, - подтвердила китаянка. - Капсул анабиоза для животных на Земле не хватило, и белок уложили в гипнокапсулы для людей. Точнее для детей. Это старая модель капсул, разработана еще в прошлом веке. Если взрослых можно было укладывать в полный анабиоз на время многомесячных перелетов, то для детей это было неприемлемо, они сильно теряли в развитии. Поэтому гипносон в такой капсуле прерывается на несколько часов в сутки, и включается программа интенсивного обучения.

- Это не объясняет их разумности, - сказал капитан Волков спокойно.

- Капсулы оснащены своим медицинским блоком и интеллектом, - продолжала Чжан Лэй. – Я посмотрела записи. Когда они определили, что..., - китаянка чуть прервалась… - что объекты внутри сильно отстают от нормы и страдают идиотизмом, самой тяжелой формой отсталости, то включились процессы стимулирующие умственное развитие.

Понятно, сообразил Комов. Он был примерно знаком с этими капсулами. Там, честно говоря, небольшая больница на колесиках. Дети же! И как только электронные мозги определили «опасность», то не имея доступа к всеобщей инфосистеме - совершенно самостоятельно и автономно стали «выправлять» ситуацию. Начиная с нейростимуляторов заканчивая генетическим вмешательством. Еще, наверно, порадовались, дураки электронные, что достигли таких прекрасных результатов.

- Надо поймать хотя бы одну белку, - спокойно сказал Волков. – Если они разумные, то наверняка смогут сформулировать что они хотят… Разобьемся на группы, по двое. Ловим этих мохнорыло-разумных. Постарайтесь не убивать. И сами не подставляйтесь.

* * *

- Ничего себе задачка, - бормотал под нос Комов, когда они с Саидом закончили проверять грузовой отсек под номером N-54.

Вот уже третьи сутки, как команда межпланетного транспортника «Медея-6» ищет разумных белок на своем борту. А корабль, честно говоря, не маленький. И это еще слабо сказано. Масса транспортника – сто двадцать тысяч тонн. Пустого, товарищи. А если с грузом – то вдвое больше!

Почти тысяча отсеков. И двадцать пять белок. Которые при желании все вместе уберутся в небольшую коробку. Этих коробок только в отсеке N-54 – пять тысяч штук.

- Ни черта мы здесь не найдем, - в сердцах проворчал старпом.

Саид со своим ведром ушел вперед. Комов же задержался, задраивая люк. Электронные замки везде отключены. Открывать-закрывать только вручную, по старинке. Приказ капитана.

Мигель оттолкнулся от стены, чтобы плыть дальше. Точнее – попытался оттолкнуться. Ибо рука прилипла к стене намертво. Что за черт? Кто тут намазал молекулярного клея…?

И тут он увидел. Белку. Серую, со сверкающими глазами. И пушистым хвостом. И с кинжалом на перевязи за спиной. Точнее, для белки этот клинок был примерно как двуручный меч для человека.

Зверек передвигался по стене отсека так, как будто невесомости здесь не существовало. Цепкие коготки четко фиксировались в шероховатый металл.

- Эй, - выкрикнул Комов. – Эй-эй-эй! - заорал он снова, через секунду, когда белка приблизилась, и, выдернув свой двуручник из-за плеча, ринулась на приклеенного к стене человека.

- Твою ж мать! – Комов сумел отбить первый удар своим сачком.

Скрестив оружие второй раз – белка таки не удержалась на стене и поплыла по воздуху, отчаянно работая хвостом как пропеллером.

- Умри, безволосый! - пропищал зверек и снова ринулся в атаку.

- Шайтаново отродье! - взревел голос Саида и взбесившуюся белку накрыло ведром. – Попался! Тварь! Педераст мохнатый!

Пару секунд ничего не происходило, а потом Саид взвизгнул. Лезвие белкиного меча пропороло днище ведра и пронзило ладонь Саида насквозь. Но араб, на удивление, не дрогнул. Даже руки не отдернул.

- Я тебе все кости переломаю, скотина ушастая! - тонко закричал Саид.

- Выпусти меня! – раздался такой же тонкий визг из ведра. – Сражайся как мужчина! Или ты боишься, что я твое безволосое очко порву голыми лапами?

- Ты, мохножопое, сиди там и не рыпайся! - Комов каким-то невероятным усилием оторвал ладонь от стены, оставив на металле изрядный кусок кожи. – Выпускай!

- Э! Зачем выпускай? Куда выпускай? - возмутился Саид, ловя ртом красные шарики своей же крови. – Пусть сидит. Руки вылечат.

- Я его в сачок поймаю, не боись. И там изолентой свяжем, - сказал Комов и вытащил из кармана моток обычной электроизоляционной ленты. - На счет три. Раз! Два…

Примерно через пару часов почти вся команда Медеи-6 снова собралась в кают-компании. Посредине отсека на круглом столе лежала палка от сломанного сачка. К ней была примотана белка, многими слоями светло-синей изоленты. Запакована так, что торчала одна голова, да кусок хвоста. Голова зверька, сверкая бусинами глаз, постоянно вращалась во все стороны. Пасть белки не закрывалась и оттуда сплошными потоками неслись брань и ругательства.

- Я вам ничего не скажу! – верещал зверек. – Тупые безволосые двуногие твари! Вы все поплатитесь жизнью! Мы вас всех перережем! И спляшем на ваших костях качучу!

- Тарантеллу, - рокочущим басом прервал поток угроз капитан Волков.

- Заткнись, ублюдок, - тонким фальцетом парировала белка.

- А как вас зовут, милейшее создание? – спросил у зверька капитан.

- Ничего не скажу. Можете резать меня. Можете даже сварить. Дырку вы от бублика получите, а не признание от Косогона!

- Значит, вас зовут Косогон, - удовлетворенно сказал человек. – А меня Волков, Иван Петрович.

- Швабру себе засунь в одно место, Иван Петрович! – в голосе белки было уже гораздо меньше уверенности.

- И что же вы хотите, уважаемый Косогон? – не унимался капитан Медеи.

- Вы пленили нас! Взяли силой! Обманули и посадили в клетки! Везете в рабство!

- Давайте используем его как приманку, - предложил старпом Комов. – Реально посадим в клетку. Провода подключим, чтобы орал погромче. Откроем все двери. И уничтожим остальных, одного за другим.

У старшего помощника была перевязана голова (белка в драке богатырским размахом пыталась раскроить ему голову своим двуручным кинжалом, и лезвие глубоко рассекло кожу на голове). Правая рука висела на перевязи, а под майкой предательски растекалась кровью наспех заткнутая дырка между ребрами. Если бы не помощь Саида – еще неизвестно кто бы вышел из боя победителем.

- Их осталось двадцать четыре, - спокойно сказал Волков. – И они хорошо вооружены. А нас всего десять, и половина ранены.

- Они взяли в плен Беллатрису! – ворвалась в комнату Джан Лэй. – Они напали на нас все вместе в носовом отсеке! Оглушили! Они утащили ее куда-то по вентиляции.

Астрофизик и штатный психолог нервно озиралась по сторонам. Все руки ее были исцарапаны. Под щекой явственно вспухал синяк.

Присутствующие мужчины вскочили. Индус Нарендра вообще метнулся к выходу - все знали о его слабости к пышной белокурой Беллатрисе, штурману корабля.

- Стоять, - железным и спокойным голосом произнес капитан Волков. Потом повернулся к китаянке:

- Они что-то сказали?

- Да, - Джан Лэй трясло. – Они сказали, что встречаемся в отсеке А-45 ровно в полдень. Без оружия. И захватить с собой чего-то «песдатого».

- Чего? – поднял бровь капитан.

- Не чего, а кого. Песдатого, - пропищала белка на палке. – Косогона Песдатого. То есть меня, тупые вы животные.

* * *

За пять минут до полдня почти вся человеческая команда челнока собралась у двери, ведущей в грузовой отсек А-45. Двери бесшумно отворились, и восемь членов экипажа вошли в полумрак.

Старший помощник Комов остался в наглухо задраенной командирской рубке, на случай форс-мажора. Не смотря на то, что он как по весу, так и по физическим параметром был самым большим и сильным из людей, капитан Волков приказал старпому следить за событиями по видеосвязи.

- Ты сейчас все равно весь в бинтах, как мумия. У тебя даже задница продырявлена, и вспухла как арбуз. Толку от тебя будет немного, особенно если белки устроят стрельбу. А ты у нас самая большая мишень, попасть в тебя что в слона из дробовика. Так что следи, наблюдай, следуй инструкциям, принимай решения, если что…

Полумрак отсека внезапно театрально рассекли несколько прожекторных лучей, которые в итоге скрестились на вершине одного из контейнеров. Там, распятая и растянутая на веревках – висела абсолютно голая штурман межпланетного челнока, Беллатриса Шольцдавен. Зрелище было настолько необычным, непристойным и пугающим, что даже капитан Волков смутился и нахмурил брови. А индус Нарендра воздал к штурману Шольцдавен руки и совершенно неосознанно поплыл к ней, явно желая освободить от пут – но был перехвачен за ногу вездесущим Саидом, который прошипел в ухо потерявшемуся бортинженеру:

- Куда ты сынку поперек батьки в пекло лезешь, а?

- Хм, - сказал громко Волков. – С кем мы будем говорить?

- Со мной, - отозвался совсем не писклявый, а глубокий и серьезный голос откуда-то сверху. Отсек осветился стандартными лампами, и люди увидели перед собой хвостатого зверька. Правда, голова его была забрана шлемом, а на теле сверкала самая настоящая кольчуга. Белка ловко управлялась хвостом в невесомости, и казалась рыбой в воде. Опасной маленькой пираньей.

- Меня зовут Волков Иван Петрович, я капитан этого космического судна. Мы готовы выслушать ваши условия и предложения. С кем имею честь?

- Ыптевнах Первый, - представилась белка. – Вождь и идейный предводитель племени Белковоинов.

- Очень приятно. Но позвольте узнать, уважаемый Ыптевнах, зачем вы нападаете на нас? – вдруг задал вопрос Волков. – Мы же все здесь разумные существа. Разве бы мы не поняли друг друга?

- Мы не нападаем, - ответил Ыптевнах. Вопрос его совершенно не смутил. – Мы обороняемся. Вы привыкли себя считать высшими. А к нам относитесь как к игрушкам, существам второго сорта.

- Но мы сейчас разговариваем на равных, - перебил капитан. – И не собираемся говорить по-другому.

- Мы знаем о вас много, - теперь уже перебил капитана вождь. – Мы видели. Мы понимаем. Мы осознали. Что мы свободный народ. Что мы достойны большего. Вы захватили нас силой, лишили Родины. Как к вам относится еще?

- Но это не делается через насилие, - голос Волкова стал как будто тише, так что приходилось к нему прислушиваться. – Вы что, хотели захватить челнок? Хотели здесь размножится? Хотели попасть на Ганимед и захватить его? Два миллиона человек? А потом напасть на Землю?

- Мы обязаны были это сделать, - голос вождя наоборот стал громче. – Мы белковоины. Мы не сидим и не ждем судьбу. Мы делаем ее сами. Вы знаете, что бы нас там ждало, на Ганимеде? Вы видели кадры как ваши дети обращаются с нами? Держат нас в клетках, не дают свободы, разлучают друзей с подругами, а матерей с детенышами. Издеваются, а иногда насилуют. Подручными предметами. Показать вам кадры? Хотите посмотреть, капитан Волков?

- Не хочу, - тяжело сказал Иван Петрович. – Но я знаю одно. Ничего у вас не получится. Медея не может сесть на Ганимед. Это транспортный челнок, а не исследовательский корабль. Обучающих систем у вас всего двадцать пять капсул. У человечества есть способы защититься и от таких напастей. Карантин вы преодолеть не сможете. А даже если и сможете…

Пространство вокруг пришло в движение. Белки вылезали отовсюду. Казалось, что они материализуются прямо из воздуха. Все они были вооружены, и в доспехах.

- Вам это не поможет, - тихо и спокойно сказал Волков.

Он опустил руки вниз, и из рукавов к нему в ладони скользнули тонкие клинки.

- Вы нас не знаете, - говорил капитан. – Мы люди. Мы тысячелетиями сражались. У каждого из нас в роду и в крови сотни поколений воинов, способных биться в любых условиях. Если потребуется, каждый из нас без колебаний отдаст приказ следовать Медее в самое пекло Солнца. Но это наш корабль. И я лично нашинкую в капусту любого, кто думает иначе.

Все присутствующие в изумлении смотрели на немного сгорбленную фигуру капитана Волкова, который в этот момент активизировал магнитные подошвы и словно приклеился к полу. Люди привыкли, что их капитан был простодушным тюфяком, готовым разрядить шуткой любую ситуацию, и наизусть знающим каждый закоулок и механизм своего корабля. Впервые они видели его таким – несгибаемым, жестким, способным на что угодно, опытным и безжалостным бойцом.

- Я услышал тебя, человек, - сказал вождь белковоинов, и в голосе его проскользнуло сожаление. – Значит, другого выхода у нас нет…

- Другой выход есть всегда, - никто даже не заметил, как клинки исчезли из рук Волкова. – Земля в курсе наших событий. На Ганимед вы все равно не попадете. Нам приказано вообще остановится и ждать прибытия спецкоманды.

- Почему же мы не тормозим? – удивился Ыптевнах.

- Потому что я уговорил руководство проявить уважение к вашему народу. А не ловить здесь вас с помощью ведер, сачков и приманок со снотворным. Руководство Земли согласно, чтобы вам выделили спасательный модуль. Чтобы вы в полном составе отправились на Землю. Не в клетках, а как полноправные граждане Солнечной системы, уникальные представители своего народа.

Повисло напряженное молчание. Старпом Комов, наблюдая за картиной в монитор экрана, понял, что затаил дыхание.

- Код доступа к автопилоту, - прервал тишину Ыптевнах. – И дополнительное горючее по максимуму в навесных баках. По рукам?

- По рукам, - согласно кивнул Волков. – Мы даже слегка тормознем, чтобы вам меньше набирать обратную скорость. Компенсируем частично отдачей от старта модуля. И… Беллатрисе верните одежду.

Человек и белковоин приблизились, и действительно пожали друг другу руки.

- Приятно лично познакомится, Иван Петрович. Слышал о вас только самое лучшее, - сказала белка.

* * *

Экипаж Медеи-6 прощался с белковоинами. Честно говоря, было забавно.

- Это было самое невероятное мое приключение, - щебетала всем вокруг Беллатриса.

- В следующий раз я обязательно надеру тебе задницу, - обещал Саиду Косогон. – Тебе просто повезло, человек.

В спасательный модуль грузили еду, воду, накачивали все резервные объемы воздухом.

- Тут два регенератора, - объяснял Комов большой белке. – Один штатный, второй резервный. Специально для вас установили. Ресурс обоих почти бесконечный, на основе обычного электрофотосинтеза.

Белка важно кивала и нажимала кнопочки.

Спасательный модуль по сути был космическим бомбардировщиком, последняя китайская модель. Длинной шестьдесят метров и массой триста тонн. Способный выдержать даже удар от взрывной волны ядерной бомбы. Наштамповали их в свое время много, но после упразднения границ и армий на Земле такие штуки оказались никому не нужны, и их отдали в космофлот. Как спасательные модули они были самое то. Спокойно могли сесть на Луну, и привезти небольшой экипаж на Землю в целости и сохранности хоть с орбиты Плутона.

- Ну что, красотка! – поднял лапку вверх Ыптевнах, обращаясь к Беллатрисе. – Мы еще увидимся, обещаю! А всем остальным – приятно было провести время в такой славной компании, это правда! Поехали!

С такими словами вождь белковоинов закрыл посадочный люк бомбардировщика.

- Всем покинуть площадку, - пронесся в воздухе мягкий женский голос. – Открытие шлюза через одну минуту. Пятьдесят девять…

Люди поспешили внутрь своего корабля.

- Какой сильный. Какой жесткий. Какой благородный, - продолжала щебетать по пути Беллатриса. Нарендра крепко держал ее за руку, и таинственно улыбался.

В командирской рубке столпотворение. Комов занял свое кресло рядом с капитаном.

- Три. Два. Один. Ноль. Пуск!

Спасательный модуль, поджимая шасси, словно нехотя оторвался от челнока и стал удаляться. Все быстрее и быстрей, сверкая синими сполохами пламени из дюз двигателей. Уже через минуту он растворился среди звезд.

- Капитан, - вдруг сказала Беллатриса, которая находилась в кресле штурмана за Волковым. – Они пропали с радаров.

- В смысле? – не понял сначала Иван Петрович. – Вот гадство! Кто дал этим мохнолапым коды доступа к управлению боевыми возможностями? Они же режим стелса включили. Черт побери…

Люди замерли, переглядываясь друг с другом.

- Наверно, вы сами, - очень тихо и словно извиняясь сказала Беллатриса. – Там же пакет с кодами доступа в папке руководства автопилотом. Они там сзади приклеены…

- Твою ж мать, - проворчал капитан Волков.

Потом он взял с пульта прямоугольную панель, нажал на ней какие-то кнопки.

- Говорит Медея-шесть, капитан Волков, код подтверждения отослан. Вызываю центральную базу Хьюстона.

Волков поморщился, потер гладко выбритый подбородок, а потом, явно решившись, поднес панель ко рту и произнес, четко и жестко:

- Хьюстон, у вас проблемы…

22.04.24

Доска (Полковник)

- Сынок!

Он поднял голову в некотором изумлении. Давненько его так не окликали. Но лицо оставалось бесстрастным, и мешок с мусором из рук не выпустил.

- Сынок! Послушай… мне бы доску, на цветы. Нет у меня никого… и доски нет. Алексеевна я…

Бабка. Старая. С клюшкой, и огромным цветастым платком на голове.

- Заходи, - произнес он хрипло. Как давно не говорил! Кажется – за всю жизнь так ни с кем и не поговорил.

- Мне бы метр двадцать… в длину… и пошире. Стойки у меня есть. Цветы есть. Доски нет. Одна трухля… и гниль попадается. А у тебя вот сколько валяется… без дела. А? Пожалей старую, - бормотала старушенция.

Хозяин сказал – на внутренней территории никого быть не должно. Правило первое. Никому ничего не давать. Второе правило. Дворник собирался нарушить их оба.

Иногда бывшему полковнику казалось, что он случайно попал в этот мир. Или его отправили сюда. За что? Кто? Все было таким простым. На мушке – враг. Рядом локоть друга. И вдруг – двенадцать лет несвободы. Слишком близко принял к сердцу. Слишком увлекся войной. Но ведь не он придумал эту войну?

С тех пор перестал общаться с людьми. Бог помог, и полковник вышел из зоны живым, почти невредимым. Устроился на рынок дворником. Жил здесь. Не пил, не курил. Принял хозяйство как свое, родное. Другого просто не было.

Кстати, многие замечали, что ему бесполезно приказывать. Как и просить. Единственное, что признавал Полковник (кличка осталась с зоны) – постановку задачи. Хозяин на него нарадоваться не мог. Обронит, бывало, невзначай:

«Как бы нам фасад покрасивше сделать…», - а дворник на следующий день, глянь – цветы сажает. Бугай такой, бородища седая, а все туда же – в цветоводы. Дворника с рынка знала вся округа – и стар, и млад, и последняя шавка. А в свое время знала вся страна. Звание майора он получил в двадцать пять лет. А полковником стал в тридцать. Да вот, была история…

- Заходи, - открыл он ворота. - Пойдем, выберем тебе доску.

- Метр двадцать…

- Точно?

- Мне на стойки положить…

- Ладно, сделаем метр двадцать.

- Под цветы…

- Шириной, я думаю, сантиметров тридцать.

- Сын у меня умер, Мишенька…

Дворник только усмехнулся. Каждый сам с собой говорит.

- Подожди, я быстро.

Прошло не больше десяти минут с тех пор, как он нырнул в подсобку. Старушка стояла, и терпеливо ждала.

Полковник с удивлением смотрел на свои руки. Вот оно как! Все знают, все умеют, помимо него. Грубые толстые пальцы впились в шершавое дерево. Пила звенела. Можно не проверять размер. Откуда такое? А, вспомнил… Полковник хорошо помнил - как он умеет. Но не работать. Стрелять. Или, все-таки – работать? Глаз – алмаз? Доска получилась на славу. Шкурочкой по ней, шкурочкой!

- Вот, держи, - дворник протянул старухе широкую, свежую, дюймовую доску. И, тотчас же – по нервам. Сразу несколько взглядов уперлись в спину. С трудом бывший полковник подавил желание упасть на землю, откатиться, дать очередь… Ах, вот оно как…

Стоят, гаврики, на крыльце. Начальник рынка, начальник охраны, с ними – пара незнакомцев. Смотрят.

Широкий, бородатый Полковник шагнул вперед, пытаясь скрыть за своим телом старую. Потом понял, что выглядит просто глупо. Взял доску наперевес, еще раз посмотрел на стоящих в отдалении. Внимательно посмотрел. Нехорошо. Как в прицел…

Кивком указал старухе на выход. Та замолкла, опустила голову,подобралась, став похожей на побитую дворняжку. Молча они прошли мимо крыльца.

- Держи, мать, - спокойно и тихо проговорил он.

- Спасибо, сынок, - также тихо отозвалась старуха.

В поисках истины (Обосрись)

Рассказ взял какое-то призовое место в конкурсе посвященном братьям Стругацким... А потом вошел в бумажный сборник "Хищные вещи века" (2005).

Часы над входом показывали пять вечера, когда двери бара с легким звоном распахнулись. В проеме возник высокий плотный человек. Это был весьма представительный мужчина лет сорока, с красным и грубым чернобровым лицом, как-то особенно властно смотревшим из-под черной шляпы, лихо заломленной на бок. Он остановился, сунул руки в карманы и, вскинув подбородок, оглядел пластмассовые столики, сверкающую поддельной медью стойку, пластиковые, "под дуб" стены. Строгий костюм-тройка с бабочкой и белый шелковый шарфик делали его похожим на оперного певца, что случайно зашел не в ту дверь.

- Столик, - рокочущим басом произнес человек в сторону застывшей в изумлении официантки. – Я заказывал столик, за двойную плату.

- Ой, это вы, - засуетилась официантка. – Прошу. Извините, но вы бы не согласились разделить столик? Сегодня так много клиентов.

Она кивком головы указала в дальний угол помещения.

- Что такое? - недовольно прорычал странный посетитель. – Я же...

Он пригляделся и внезапно успокоился. За столиком, на котором камедью сияла табличка – "Заказан", сидел пожилой человек. Перед ним стояла кружка пива и лежала папка. Именно эта папка неожиданным образом успокоила господина в тройке. Он пошел в указанную сторону. Двигался чудной господин слишком легко для своей комплекции. В каждом движении угадывалась странная, до поры скрываемая сила. Остановившись в двух шагах от цели, он уставился на будущего соседа.

Человек в мышиного цвета пиджаке, с обильной сединой в темных волосах, спокойно сидел и, казалось, никак не мог оторваться от лицезрения лежащей перед ним папки. Наконец он почувствовал, что на него смотрят и обернулся. В запавших глазах промелькнула досада и пожилой человек неловко встал. Ростом он оказался под стать великану, но был по крайней мере в два раза уже в плечах.

- А, - сказал он. – Прошу.

- Максимилиан, - представился господин в тройке. Он небрежно швырнул пальто на соседний стул. Туда же полетела и шляпа. – Вообще-то это я заказал.

Пожилой снова обернулся, посмотрел на табличку "Заказано" так, будто только что ее увидел.

- Ну, тогда...

- Тогда я вас приглашаю, - пророкотал бас. – Все равно мне сегодня потребуется собеседник. Подождите, только руки помою.

Когда господин вернулся, официантка стояла перед столиком по стойке "смирно". Было видно, что она успела подправить макияж и прическу.

- Вольно, милая, - усмехнулся гигант.

- Да, господин Максимилиан, - прощебетала девушка. Она определенно знала, кто сегодня пожаловал в их третьеразрядный бар.

- Отлично. Что мне сегодня потребуется? – тот, кого называли Максимилианом, наморщил лоб. – Водка. Самая лучшая из самых дешевых. Маринованные огурцы. Вино красное, две бутылки. Фирменное блюдо. У вас есть фирменное блюдо?

- Да, - промямлила девушка. – Пончики со сладким рисом.

- Три порции пончиков. Коньяк, только не "Белый Кентавр". Зелень, если есть. Пиво – господину...

- Аннену, - подсказал сосед.

- Пива господину Аннену. Орешки. Креветки. Через час принесете горячее. Что-нибудь попроще – много мяса и рыбы. Спиртное сейчас.

Официантка, забрав табличку, удалилась, мужчины остались одни.

- Ну-с, господин Аннен, что привело вас сюда? – после недолгого молчания начал гигант.

- Я писатель, - тускло отозвался тот.

- А я Великий Дегустатор, - хохотнул Максимилиан. – Час назад я ушел с позорного места, которое здесь называют "Завод тонких вин". Два часа назад меня вырвало. Расположение духа у меня самое прескверное, я голоден, как медведь после спячки, пришел сюда отравиться и умереть под столом. У, сволочи! К тебе это не относится, пташка.

Официантка, выставив на столик графинчик с водкой, две стопочки, бутылки с вином, два бокала и пиво в толстых кружках, заученно улыбнулась.

- Ну-с, начнем, - пророкотал Максимилиан. – А начнем мы с водки. Будете, господин Аннен?

Тот помотал головой, и великан, оскалив белоснежные зубы, ловко разлил прозрачную жидкость в обе стопки.

- Во всем должен быть смысл, - сказал Максимилиан и опрокинул запотевшую стопку в огромную пасть.

Аннен ошеломленно посмотрел на соседа.

- Во всем должен быть смысл, - сказал он тихо, и рука его, будто сама собой, потянулась к водке.

- Вот это я понимаю, - одобрительно сказал Максимилиан. – Нет, не закусывайте. Закусывать будем потом. Умница – красавица.

Официантка, ловко расставляя на столике тарелки с горячими пончиками, пупырчатые огурчики в блюдце, плошку с орешками, блюдо с креветками и корзиночку с зеленью, улыбнулась одними глазами.

- Отлично, настоящая пшеничная, - пробормотал гигант, вновь разливая по стопкам. – Наверняка Стародубская. Этилен и вода под высоким давлением. Сухая перегонка опилок с последующей гидратацией, или как там это называется. Настоящая отрава.

Звонко хрустя огурчиком и закидывая в рот пончики, Максимилиан продолжал:

- Сегодня нет Великого Дегустатора. Зачем вам знать – какое это вино? Гибкое, круглое, игристое? Мне платят огромные деньги только за то, что я ставлю подпись на дипломе. Но зачем им я?

- Что-то случилось? - поинтересовался Аннен.

- Случилось? – рассмеялся собеседник. – Еще как случилось. Слушайте меня. Я могу даже различить, мука какого урожая пошла на эти пончики и тем более - как выращены эти огурцы: на грунте или гидропонике. Я считал, что могу все. И это действительно так. Было, до сегодняшнего дня. Вы знаете, сегодня первое место на конкурсе занял коньяк "Белый кентавр". Не знаете? Так я скажу. Скажу всем. Этот "кентавр", или как там его – синтетик. Видели бы вы их рожи, точнее, наши рожи...

Максимилиан со зверским выражением лица распечатывал бутыль с вином. Пустой графинчик из-под водки спрятался за ножкой столика.

- Синтетик, - рявкнул Дегустатор.

- Скоро выйдет роман с моим именем на обложке, - сказал Аннен.

- Поздравляю.

- Синтетик.

- Поподробней, - попросил Максимилиан разливая вино в бокалы.

- Вчера я отнес роман в редакцию. Мне сказали, что его примут, я отправлял копию еще раньше, - бесцветным голосом говорил Аннен. – Но это не мой роман.

- Давайте, попробуем вино и возьмемся за коньяк. Я расскажу вам о смысле, - прогудел Максимилиан.

Они выпили, и Аннен продолжил:

- Роман написала компьютерная программа. Искусственный интеллект. Я раньше не знал о таких возможностях. Использовал для правки. А потом, смеха ради, выбрал функцию, задал жанр, ввел имена героев, настроил характеры, повороты сюжета. Синопсис, который превратился в шедевр. Так мне сказали. Таких шедевров – пруд пруди, а я не знал... - старый писатель поперхнулся и закашлялся.

- Давайте, я покажу, как дегустировать коньяк, - успокоительно сказал Максимилиан. – Наполняем "снифферы" на четверть. Их у нас нет, ну и черт с ними. Сначала – внешний вид, - великан критически осмотрел пивную кружку, на четверть наполненную коричневым напитком. - Чем насыщеннее цвет напитка, тем он старше. Потом оцениваем прозрачность. Делайте это так – оставляйте отпечаток пальца на противоположной стенке бокала и смотрите. Оценивайте вязкость. Для того чтобы почувствовать аромат, надо опускать нос в бокал. Забавно, не правда ли? Ну и вкус. Да что тут говорить? – Великий Дегустатор одним махом выпил содержимое кружки.

- Барышня! – заревел он через секунду. Официантка возникла будто из ниоткуда. Максимилиан выпучил глаза и сипло попросил. – Жареной картошки.

- Что? – пролепетала девушка, которая успела сменить перепачканный передник на голубой, в рюшечках, фартук.

- Жареной картошки, - рявкнул гигант. - С грибами и зеленью. Если надо кого-то послать в лес за подберезовиками, я готов оплатить и это.

- ...Великий дегустатор потерял смысл жизни, - сморщив нос, говорил плаксивым голосом Максимилиан. – Я не могу отличить то, что дала природа, от какого-то синтетика. Теперь не уверен ни в чем. Даже не уверен, что мы пьем и едим...

- ...А какой стиль! - голос Аннена приобрел звучность и силу. – Метафоры, "отблеск мотылька в ночи", но нет жизни. Нет жизни в красоте. Красота погубит мир, вот будь уверен, погубит. Стремление к прекрасному перерастет человека и подчинит его себе...

- ...Вино спасет нас, - снова рокотал Максимилиан. – В стремлении к недостижимому совершенству мы нашли один смысл, но потеряли другой. Гибкое вино, мягкое и соблазнительное, и великие вина, честные и мускулистые, служат лишь одному. Напиться, вы понимаете меня? Вот смысл вина. Нет, не утолить жажду, такую жажду не утолишь...

- Можно к вам?

Перед собутыльниками стоял молодой человек. Он был невысок, но крепок, мышцы бугрились под клетчатой безрукавкой. Глубокие темные глаза внимательно смотрели из-под густых бровей. Широкий нос и слишком толстые губы придавали довольно симпатичному лицу некую угрюмость.

- Присаживайтесь, - махнул рукой писатель. – Сюда вас привело отнюдь не веселье. Я вас знаю?

- Наверно, - пожал плечами молодой человек. – Я работаю на этой улице. Санитар в приюте для стариков.

- У вас есть история, - сказал Максимилиан. – Старики много рассказывают. Вот и вы расскажите.

- Что рассказать?

- Милочка, - громким голосом говорил Дегустатор уже официантке. – Повторите рассказ... то есть заказ... от начала и до конца. Отрава не берет меня. Курите, - снова обратился Максимилиан к собеседнику.

- Я не курю.

- Я вас не спрашиваю. Просто курите. У меня прекрасные кубинские сигары. Настоящий "Сальварес", - с этими словамиМаксимилиан вытащил из внутреннего кармана три сигары в пластиковых стаканчиках.

- Расскажите, как продали душу дьяволу, - громко попросил Аннен.

Глаза молодого человека распахнулись, лоб пошел морщинами.

- Откуда? – пробормотал он. – Почему вы это спросили?

- Я все знаю, - гордо сказал писатель. – Но не про всех. У вас такой вид, будто вы и впрямь заложили душу.

- Это правда.

Дегустатор и Аннен переглянулись и захохотали.

- Ну и как вам дьявол? Что предлагал – бешеные деньги, широкую известность в узких кругах, любовь легкомысленных девиц? – продолжая смеяться, говорил Максимилиан.

- Вы говорите как истинный писатель, - сказал Аннен, разливая в бокалы прозрачную жидкость. – Кстати, как вас зовут, молодой человек?

- Сани.

- Сани – санитар, - пробормотал писатель, занюхивая пончиком.

- Опять угадали, - робко улыбаясь ответил молодой человек.

- Мы говорили о дьяволе, - многозначительно постучал толстым пальцем по столу Великий Дегустатор. Столик испуганно закачался.

- Дьявол? – глухо произнес Сани. – Сначала я думал, что меня обманывают. Пришел человек, похожий на уставшего клерка, мы долго сидели и рассматривали друг друга. А потом...

- Что?

- Он сказал, что нет таких денег, девиц и славы, чтобы купить мою душу.

- У вас нет души? – ехидно поинтересовался Аннен. – Я опять угадал?

-...Тогда я предложил отдать душу только за то, чтобы отличаться от остальных, - не обращая внимания, продолжал Сани. – Мы подписали стандартный договор, и он ушел.

- И что же он вам пообещал? – поинтересовался Максимилиан. – Ценности и вещи после его ухода остались целы?

- Он сказал, что я буду владеть Словом.

- Поподробней, - пожилой писатель рявкнул, словно сидевший рядом собутыльник.

- Не словами, - мягко ответил Сани. – Словом. Одним единственным Словом. Оно исполняется всегда.

- И что это за слово? – с набитым ртом поинтересовался Максимилиан.

- Лучше его здесь не произносить, - едва улыбнувшись ответил санитар.

- В этом слове есть смысл? – Великий Дегустатор не отставал.

- Конечно.

- Ладно, парень, не обижайся на двух стариков, - примирительно сказал Аннен. – Ты мне его потом скажешь.

- Конечно, - уже широко улыбнулся Сани. – Вы ведь тоже живете один и у вас проблемы с кишечником. Я угадал?

- Угадал, - улыбнулся в ответ писатель.

- Угадал, не угадал. Смысл или красота, - ворчал Максимилиан, заливая в пивную кружку водку, вино и коньяк.

- Я заставлю вас найти смысл жизни, молодой человек, - продолжил Великий Дегустатор. – Перед собой вы видите людей, потерявших все! - зал, до этого гудевший множеством голосов, замер.

- В этом бокале, - говорил Максимилиан, и его голос ширился, густел и гремел, – я смешал крепость, выдержку и веселье. Взболтал старость, молодость и зрелость. Добавил силу, ловкость и красоту. Все, кроме здравого ума. Сегодня, молодой человек, вы это выпьете. И не один раз. А завтра, с утра, вы постигните смысл жизни!

Послышались робкие аплодисменты. Великий Дегустатор, отдуваясь, сел и подвинул к Сани пол-литровую кружку, наполненную до краев.

- Пей, - великодушно сказал он.

- Настоящий поэт, - пробормотал Аннен.

- Я, конечно, выпью, - сказал Сани. – Но только смысла жизни не постигну. Засну. На нас алкоголь не так действует...

- На кого это – на нас? - зловеще спросил Максимилиан.

- На нас, на синтетиков, - ответил Сани. – Я же синтетик. Ну, то есть, модифицированный клон...

Аннен откинулся на спинку стула.

- Что? – яростным шепотом сказал Великий Дегустатор. Он поднялся над столом. Глаза великана пылали, плечи напряглись под лощеной тканью, кулаки сжались до красноты. Он навис над вмиг уменьшившимся санитаром, раскрыл рот. Рев, заставивший вздрогнуть лампы под потолками, был слышен, наверно, и в трех кварталах отсюда.

- Хозяйка! – ревел Максимилиан. – Немедленно! Три бутылки "Белого кентавра", задери его в два раза в душу через четыре дьявола...

Через три часа мужественно борющийся со сном Сани вызвал такси. Сначала он посадил в машину Аннена. Писатель что-то бормотал и лез целоваться. С Максимилианом пришлось повозиться. Во-первых, гигант порывался дать официантке чаевые в виде пачки кредиток, потом порвал девушке фартук, упал под стол и перебил множество посуды.

- Я умираю, - заплетающимся голосом говорил Великий Дегустатор. – Я по горло набит синтетикой, и это правда...

Когда, наконец, все был улажено, Сани постоял немного на пороге бара, вдыхая ночной чистый воздух, приходя в себя. Потом перешел дорогу и направился к большому мрачному зданию. Красный глазок послушно отреагировал на приложенный к фотоэлементу большой палец и санитар прошел внутрь. Сани жил в этом доме давно – шесть лет. Здесь его все знали. И ждали. Прямо с порога...

Взъерошенный старик на инвалидной коляске заговорил извиняющимся шепотом:

- Сани, сынок, ты бы уважил, а? Никак не получается, весь вечер тужился без тебя. Ничего не выходит. Замолви словечко, а?

- Сейчас, Командор, - улыбнулся Сани. Старик любил, когда его называли Командором. – Только схожу, утку возьму.

- Утка у меня есть. Я уж подготовился. В комнате все у меня. Только тебя и жду. Словечка твоего.

- Хорошо, - сказал Сани. Спать хотелось дико.

Старик радостно закивал кудлатой головой и направил коляску по коридору. Сани вздохнул и пошел следом.

Отец Леонтий

- Леонтий Петрович! - тихий настойчивый голос вырвал из объятий сна и заставил напрячься.

- Леонтий, вставай, - снова раздался голос. - Вставай, кому говорят. Беда идет.

Отец Леонтий, чуть не зарычав, поднялся с лавки. На улице ранний и зябкий майский рассвет. По ощущениям - часа три, или четыре пополуночи. Самое воровское время.

- Ты кто таков? - без всяких предисловий набросился на незваного гостя священник. - Как сюда пробрался?

- Василий я, - произнес пришелец. - Василько. Константинович...

Леонтий Петрович выпрямился. Ростом он чуть ли не на две головы превосходил Василия. Медвежьи плечи священника напряглись, готовые к любому развороту событий.

Юркий, подумал Леонтий Петрович. Гибкий, оценивал он противника. Цепкий, а взгляд открытый. Не вор, а все же протиснулся в какое-то из церковных окошек, и разбить витраж сумел тихо.

Засовы на всех дверях Леонтий Петрович вечером проверял основательно. Дважды, а порой - трижды. Контузия и глухота на одно ухо сделали его мнительным.

- Помощь твоя нужна, - меж тем заговорил Василько. - Не мне. Там. Выше.

Зубы мне заговаривает, думал отец Леонтий, не отводя глаз от возможного противника. Экий пройдоха. Не ожидал, видать, что батюшка в церкви ночует.

Леонтий Петрович сжал кулак. Будучи младшим сыном местного ветерана-майора, с детства будущий священник неплохо владел пистолетом, винтовкой, саблей. И кулачным боем промышлял отменно.

Но случай привел молодого тогда Лео (как его называли друзья) - к Богу. Закончил с отличием семинарию. По распределению попал в армию. Стал полковым священником.

Побывал и на Японской, и на Мировой. Навидался смерти вдоволь. Раненных вытащил с поля - немеряно. Несколько раз ранен сам. И участие в боевых операциях его нисколечки не смущало.

В конце тысяча девятьсот шестнадцатого, после особо тяжелого ранения и контузии - определили его сюда, в бывшее родовое имение. Рекомендовали жениться, да как-то не получилось...

- Люди сюда идут, - говорил меж тем Василько. - Много. Разные. С плохими намерениями. На тебя одна надежда.

Между тем Леонтию захотелось протереть глаза. Стоящий перед ним неуловимо менялся. Вот только что был в обычной льняной рубахе и таких же портках. И вот на тебе! - это же не рубаха, а кафтан. И под кафтаном, как бы не ошибиться - самая натурально кольчуга! И за поясом мрачно блеснула... Да нет, не сабельная рукоять. Самый настоящий меч!

- Да кто хоть ты такой? - уже раздраженно спросил священник. - Отвечай как на духу!

Пришелец взглянул. Как то очень странно посмотрел, словно насквозь видел. И улыбнулся.

- Родственники мы с вами, Леонтий Петрович. Даже и не сказать в скольки поколениях. А вырос я здесь, вот в этих самых местах. Но давно, очень давно.

Отец Леонтий покачал головой. На вид гостю лет тридцать - самое большее. А скорее всего вообще двадцать пять.

- Довелось мне однажды стоять перед великим человеком. Много чего обещал мне этот страшный человек. И не скрою - страшно было. Очень. Но я выстоял. И ты, Лео, выстоишь. Я в это верю. Мы ждем тебя. Не подведи нас.

И тут произошло немыслимое. Прямо на глазах у потрясенного Леонтия Петровича пришелец растворился. Вот так, в одно мгновенье. Раз - и нет.

- Морок, - хотел было сказать ошеломленный священник. Но тут до его слуха донеслись звуки. Тихое лошадиное ржание, осторожные быстрые шаги по траве, хлесткие глухие фразы, похожие на приказы.

Не спеша отец Леонтий подошел к бочке с водой. Плеснул в лицо, окончательно приходя в себя. Поправил рясу, туго затянул кушак. Намотал на левую руку цепь кадила. Осенив себя, снял со стены чугунный крест, который приготовил на будущее изголовье могилы. Перехватил его поудобней. Снова перекрестившись - отодвинул засов двери в церковь.

И вышел на улицу.

* * *

Их было чуть меньше двадцати. Они уже не были теми лихими ребятами, которыми начинали сопротивление. У многих - так и вообще потухшие глаза. Постоянное требование быть настороже - бесконечно утомило этих людей за два года "вольницы". Кому нужна такая воля? Пора и честь знать. Но те, кто потеряли бдительность - давно гниют в земле. Поэтому - приходится быть настороже. Даже со священниками, которых они считали за своих.

Хотя кто может сказать кто свой, а кто чужой в Гражданской войне?

- Ну здравствуй, отец Леонтий, дорогой мой дядюшка! - произнес с лошади молодой человек в сильно поношенной, но все еще щегольской форме поручика Императорского кавалергардского полка.

Повисла неловкая пауза.

- Здравствуйте и вы, Сергей Платонович, - наконец глухим басом отозвался священник.

- А я, как видите, закончил с бесполезной деятельностью, и решил податься в родные пенаты, - разговор шел так, что, казалось, будто эти два человека просто продолжают беседу, отвлекшись от нее буквально на пару минут.

- Хорошее дело, богоугодное, - проворчал Леонтий, стараясь, однако, никого не выпускать из виду. - Мужиков мало осталось. Кто еще до войны в город подался. Кого на фронт. А оттуда две дороги, и обе плохие для мужика.

- Но надолго я не задержусь, - уверил священника кавалергард. - В России много где был, а теперь хочу мир повидать. Париж. Стамбул. В Австралию хочу. Потом в Нью-Йорк. Есть у меня задумка одна. Мне кажется, она понравится именно американцам. Веселый они народ, знаете ли...

Отец Леонтий на этот раз смолчал.

- Но прежде чем отправиться по заграницам, - поручик пристально посмотрел на Леонтий Петровича. - Хочу забрать свою долю. Дом наш конечно красное отеребье разграбило. Но осталась ведь церковь. Правильно ведь, ребята?

Сзади послышался одобрительный гул.

- Атаман Богаевский, насколько мне известно, только из одного монастыря столько вывез, что за переправу отдал сто сорок пять пудов серебра. А наша церковь еще древнее. Сколько веков здесь золото и драгоценности копились? Да я знаю. Знаю, батюшка Леонтий. Что одни створы иконные под три пуда серебром весят, каждая. А ризы вообще из чистого золота. Батюшка мой, вашего брат, как то заказывал... Но нам много не надо. Серебро пусть остается...

Снова повисла гнетущая пауза. Даже лошади не фыркали. Приучены, что ли?

Отец Леонтий прокашлялся. Надо объяснить людям.

- Нету здесь ни золота, ни серебра, ни каменьев драгоценных, - проговорил он. - Зря вы пришли сюда, люди добрые. Знаю, - произнес он успокаивающе. - Знаю, что многие из нас, из числа священнослужителей - разграбили свои церкви как истинные безбожники. Увезли все по Парижам и Лондонам. Или передали таким как вы. Но здесь у нас по-другому. Сельский сход постановил все, что есть в церкви достойного - сдать в финотдел и взамен получить хлеб, оборудование, лошадей, ткань и мыло. Тем и держимся. У нас ведь тут голод настал, пока вы там сабельками махали. Настоящий голод. Мышей ловили и в пищу употребляли. Вот так вот. И стыдно и грешно нам, служителям Господа, в таком разе не вернуть народу добытые им потом и кровью драгоценности, которые он сам же и сложил к нам на алтарь. А зерно общее и посевное теперь у меня в церкви хранится, - закончил отец Леонтий.

- Так уж и отдал все достойное? - с сарказмом спросил поручик. - Все-все? А сам небось из деревянной кабацкой плошки ешь?

- Да, - просто сказал отец Леонтий. - Из деревянной чашки ем. Из глиняной водой запиваю. Ложка у меня правда своя, солдатская, торфейная. И службу провожу с деревянными чашами и в холщовой ризе...

- Да ты, отец, видать в большевики подался, - сказал кто-то сбоку насмешливо. - Здорово они тебя обработали. Поехали с нами, батюшка. Нам такие нужны. Крепкие да хозяйственные. А как встанем на крыло серьёзно - вернёмся, восстанавливать былое. Повоевать придётся, кто же спорит. Зато у нас архиепископом станешь. Или даже митрополитом. Белый митрополит! Звучит ведь? А здесь чего? А эта власть - она же от черта, от самого сатаны! Неужели думаешь за большевиков молебны проводить?

- И проведу, - спокойно согласился Леонтий. - Ибо нет власти не от Бога, сын мой. И эта тоже от Бога. По-другому не бывает, чтобы там не говорили. Да и был я на войне, и уже сам видел, особенно в последний год - нет в стране ни власти, ни веры, ни дисциплины. Одно непотребство и казнокрадство стало, больше ничего. Молился тогда я, крепко молился. Не за себя. Просил благодати на землю нашу. Ведь царя уже его же генералы предали и арестовали, вот до чего дошло. Власти я просил, крепкой и сильной. Справедливости, что выше закона. Любви, что выше справедливости. Пути просил истинного...

- И выпросил, значит, - жестко произнес поручик.

- Да, - просто ответил медведеобразный Леонтий. - Наверно. Перевернулось все без остаточка. Пришли люди. Жесткие, сильные, храбрые. Беспощадные и справедливые, даже сами к себе. Безродные и верящие, способные к великой любви. И я поверил... Что можно еще на земле царствие божье построить.

- А я вот не верю, - теперь племянник говорил куда жестче. - Не верю что ты мог богатство наше семейное нищебродам отдать. С дороги, батюшка! Все равно, то что наше - мы возьмем.

Священник не сдвинулся. Только цепь кадила чуть слышно звякнула.

- Вы воины, а для воина брать у мирных называется мародерство, - твердо ответил священник.

- И каралось это по всем уставам смертью, - продолжал Леонтий Петрович. - Но я вас убивать не буду. Идите отсюда с Богом. Пусть вас другие судят.

- Корнет, - обратился поручик к одному из своих всадников. - Пристукните дядюшку Леонтия Петровича. Он не в своем уме. И свяжите. Да покрепче. Берем самое ценное, и вперед, за границу. Неделя конных переходов - и все забудем, как страшный сон.

Тот, к кому обратился поручик - козырнул, а потом кивнул без слов своим подручным.

Втроем они спешились, стянули винтовки с плеч, и двинулись к человеку в рясе, держа оружие прикладами вперед. Никто не хотел марать руки кровью священника.

Отец Леонтий нахмурился.

- Ох, прости меня грешного. Не пришибить бы кого... - пробормотал он в пышную бороду, мягко шагнул и сделал почти незаметное движение кистью. Шар кадила свистнул, и один из бывших солдат словно исчез. Всадники, как по команде - вмиг обнажили шашки.

- Неисповедимы пути Господни, - сказал отец Леонтий негромко, но очень внятно. - И тем, кто судит неисповедимость Его - не место в храме...

* * *

Звук первого выстрела буквально сбросил бывшего путиловского рабочего, а теперь уполномоченного комиссара с кровати. Федор Кузнецов заметался по большой комнате. Из-под пухового одеяла за его метаниями со страхом наблюдала Динка, то есть Евдокия Михайловна - статная, красивая, но сейчас до полусмерти перепуганная и растерянная.

- Барин! – ворвалась в комнату местная староста Светлана. – Барин, там у церкви бандиты. Смертоубивство!

- Да какой я тебе барин, дура! - в сердцах вскричал Федор, не попадая ногой в штанину. – Седлайте коня! Пусть Петруха скачет в город, в ревком!

Семь верст по прямой – пронеслось в голове. Не успеет.

Выстрелы меж тем все чаще. И крики все громче. Железо звенит об железо. Словно там настоящая битва идет.

Федор выскочил на улицу. Тишина, даже петухи не кукарекают. И только там, на холме, у церкви… Да что хоть там происходит? Натуральный бой идет, причем рукопашный.

Тут же все пространство наполнилось звуками. Все словно ждали – кто выйдет из дома первым. Заскрипели калитки. Заохали голоса. Над заборами появились десятки голов, в основном мальчишеских. Забрехали грубыми голосами псы.

- Куда вы собрались, дуры! – накинулся на подходящих баб комиссар. – Где Петруха? Где Иван? Твою ж мать!

- Здесь я, товарищу комиссар, - отозвался мужской голос, и однорукий седой солдат присоединился к Кузнецову.

- Там отца Леонтия убивают! – кричало вокруг на все голоса.

Выстрелы все чаще, все злобней. Люди невольно пригибаются.

- Надо идти, товарищу комиссар, - растерянно сказал Иван. – Иначе спасать некого будет. Он там долго не продержится. И хлеб нам сожгут…

И тут наступила тишина.

Когда огромная толпа, вооруженная как и чем попало, грозно гудя и вопя на разные лады женскими голосами – подошла к церкви, то сначала никто особо не понял, что случилось.

Бродили кони, мирно пощипывая траву вокруг могил. В деревне буднично орали петухи. Каркало воронье и чирикали воробьи. Отец Леонтий, уперевшись руками в колени, а спиной в стену церкви - сидел на прицерковной лавочке. Кровь медленно пробивала себе дорогу в иссохшихся досках, тягучими каплями сползала по бревнам, вкопанным в землю. Ряса его сейчас походила больше на шкуру медведя после спячки - вся встопорщенными клочками - от пуль. И промокшая. От пота. И от крови.

Тут и там валялись тела. Комиссар метнулся к одному, пощупал пульс на шее. Живой. Даже дышит ровно. Рядом застонал еще один. Третий попытался приподняться.

- Вот зараза, - ни к кому особо не обращаясь сказал Кузнецов. - Нам тут строится надо, пахать и страну поднимать, а они все сабельками машут да в пулялки играют... Поднимайте их, вяжите ихними же ремнями, да в усадьбу. Скоро чоновцы подъедут, они разберутся.

- Да мы уж сами лучше разберемся, куда и кого, без всяких чоновцев, - уперлась вдруг руками в бока Марья, дородная вдова с четырьмя детьми.

- Бери вон того, постарше. Этого длинного пусть Настька забирает, - слышались вокруг женские голоса.

- Не трожь, говорю! Руки убери... Поднимай вон этого, подставляй плечо, не видишь, у него глаза в разные стороны... А вот этих красавчиков с погонами сдадим, отдельно их, бабоньки...

- Орден тебе надо, отец Леонтий. Настоящий, Красного Знамени. И чтоб товарищ Фрунзе тебе лично вручал, - со вздохом сказал старый работяга, и, протянув руку, мягко закрыл невидящие глаза, устремленные далеко в небо.

* * *

Хоронили отца Леонтия чуть ли не всем уездом. Даже из города пришло несколько делегаций. Священнику сколотили гроб, отмыли, переодели, причесали. Четыре красноармейца с видимыми усилиями донесли отца Леонтия от бывшей усадьбы до церкви. Туда, где под древними стенами всегда хоронили ее служителей.

Прощались долго и слезно.

Федор Кузнецов подошел последним. Хотел было сказать речь, но в последний момент отказался от такой мысли. Вместо этого он наклонился над Леонтием, и зашептал. Тихо-тихо, одними губами. Чтобы никто не услышал.

- Ты, Петрович, как с боженькой свидишься, попроси за нас, за всех. Тебя послушают, вот увидишь. А я вот тебе, чтоб сподручней было, кадилко твое положу...

Кузнецов запустил руку в мешок, который принес на похороны, вытащил кадило и положил его в гроб, под правую руку покойного.

- С ним тебе попроще будет, вот увидишь...

Комиссар поднял голову и дал знак стоящим вокруг могилы красноармейцам:

- Отпускаем его, ребята...

10.06.2025