Рассказы

Накладные карманы

Моя близкая родственница в советское время работала в одном очень непростом НИИ, функционировавшем для нужд «оборонки». Будучи дамой весьма сдержанной и воспитанной, старалась обычно не распространяться о нравах, царящих в этом почтенном учреждении. Казалось, что все у них там было хорошо, и зарплата приличная, и как бы сейчас сказали «соцпакет», но один небольшой момент вносил в благополучное существование сотрудников организации смятение и ужас. Это был директор института.

Каждое утро у обитателей НИИ начиналось с того, что они липли к окнам или прислушивались к происходящему в коридоре, стараясь понять в каком настроении руководство прибыло на работу.

Если после того, как в ворота въезжала черная «номенклатурная» Волга директора, кто-то зычным и густым басом смеялся в коридоре, все понимали - можно выдохнуть и заняться текущей работой или просто попить чайку и посплетничать с коллегами по отделу.

Если же, от входа в учреждение раздавался громоподобный рык, сердце непроизвольно останавливалось на несколько секунд, затем в кровь выбрасывался гормон паники и народ, словно тараканы разбегался по углам, стараясь забиться в какую-нибудь подвальную лабораторию или хотя бы плотно прикрыв двери в отдел сидеть тихо, не подавая признаков жизни.

Как уже, наверное, стало понятно, директор данной организации был банальный самодур и как сейчас модно выражаться - «энергетический вампир», получавший удовольствие от страха и психологических страданий своих подчиненных.

Когда он приезжал утром на работу в хорошем расположении духа, его можно было не бояться. Он вальяжно прогуливался по этажам возглавляемого им НИИ, отечески похлопывая по плечу встречающихся на пути сотрудников и говоря при этом что-то вроде:

– Ну, что Александр, как там супруга? Как дети? Твоя Светка, она-ж у тебя вроде опять на сносях была? Смотрииии, смотриии, чтоб как подрастут, непременно к нам работать пришли. Династии, это хорошо! Династии, это мы любим! – он хитро щурился, совсем как дедушка Ленин на известной картине и шутливо грозил пальцем.

–Я… Это. Кхм… Петр Егорович… Я Игорь. И Лена пока не беременна… Мы ж, только еще это. Того… Я же в прошлом месяце недельный отпуск для свадьбы брал. Мы только поженились. Помните?

– А, ну да, – хмурил брови директор, мгновенно теряя интерес к собеседнику. – Припоминаю.

А вот если он приезжал утром в плохом настроении, а это, нужно сказать, случалось с ним гораздо чаще, в институте начинался форменный ад.

Петр Егорович вызывал к себе кого-нибудь из сотрудников. Неважно кого, любого кто попался ему на глаза в холле или в лифте, а иногда и просто по телефонному справочнику и устраивал ему «конец света». Он орал на беднягу так, что тряслись стены, секретарша даже через двойные, обитые, как и положено было по тем временам, дермантином двери, слышала непрекращающийся надсадный вой.

«Аки Иерихонская труба», как один раз выразилась уборщица тетя Паша, не боявшаяся в силу возраста, как казалось никого и ничего. Провиниться и стать жертвой обструкции у Петра Егоровича можно было за что угодно от неверной цифры в отчете и кончая тем, что «в рабочее время нужно работать, а не разгуливать по коридорам». Обычно, примерно на десятой минуте «разбора полетов», в кабинет начальства вызывался руководитель отдела кадров с личным делом попавшего под раздачу сотрудника, затем примерно на пятнадцатой минуте сотрудник «особого» отдела. Примерно через полчаса, все заканчивалось. Бедолага выходил из начальственного кабинета постарев лет на тридцать. На негнущихся ногах, с трясущимися руками и пепельно-серым лицом. Остаток дня он проводил в родном отделе, где его всем коллективом отпаивали валерьянкой и таблетками «от сердца».

После подобной экзекуции настроение Петра Егоровича обычно резко улучшалось и остаток дня его можно было не опасаться. Он становился необычайно добрым и обходительным, испытывал острую и неукротимую потребность похвалить кого-нибудь, выписать премию, наградить путевкой или еще каким-нибудь образом облагодетельствовать сотрудников, которых весьма вероятно беспощадно размазывал по стенам еще несколько дней назад.

Поскольку НИИ был закрытым, текучка кадров там была весьма и весьма умеренной. И большинство работающих, за годы своего труда попадали на подобный «разбор полетов» по нескольку раз.

И вот, в отдел, где трудилась моя родственница, пришла новая сотрудница. Дама лет около сорока. Перевелась она из другого подобного НИИ на должность заместителя руководителя отдела.

В первый же день на новом месте коллеги рассказали новенькой о том, какие тут царят порядки и что бывает, когда директор не в духе, а также посоветовали купить пузырек валерьянки и корвалола про запас в тумбочку стола.

Новенькая лишь пожала плечами и сказала, что у нее крепкие нервы и она не особо впечатлительный человек.

Прошло месяца два. В то утро Петр Егорович появился на проходной НИИ мрачнее тучи. Первой под руку попалась вахтерша, которая не успела вовремя нажать на педальку в полу, которая позволяет крутиться турникету. Упершись животом в непускающую его железку, директор всем телом повернулся в сторону стеклянной будочки вахтера, грозно сверкнул глазами и прошипел:

– Уволю гадину к черту…

Вахтерша ойкнула, перекрестилась и вдавила педальку в пол, пропуская Петра Егоровича в здание.

Словно черная грозовая туча, директор вплыл в приемную собственного кабинета, где уже сидели несколько человек ожидающие назначенной аудиенции. Обвел мрачным взглядом людей и выдал:

– Ждите! Не до вас.

Обратившись к секретарше, выдавил из себя:

– Позови-ка мне эту… Эту, как ее. Эээ, да к дьяволу! Заместительницу Власовой! Щас я ей устрою…

Бледная секретарша бросилась набирать на коммутаторе внутренний номер нужного сотрудника. Посетители вжались в стены и постарались слиться с окружающей обстановкой.

Примерно минут через семь-восемь, в приемной появилась новенькая, которая внешне выглядела как будто бы совсем спокойной и немного даже равнодушной к происходящему.

Поздоровавшись с секретарем и ожидающими аудиенции, она открыла дермантиновую дверь в начальственный кабинет и ровным, поставленным голосом произнесла: «Добрый день, Петр Егорович» - «Доброе!!! Да какое же оно доброе?!!» - донеслось в ответ.

Дверь за ней затворилась и сквозь стены было слышно, как бушует пребывающее с утра не в духе начальство.

Прошло десять минут, потом еще десять, потом еще и еще. Страшный вой и рычание то стихая, то усиливаясь продолжались. Посетители в приемной уже стали перешептываться, что мол больно уж что-то сегодня шеф разошелся и начали обсуждать, не придется ли в этот раз вызывать скорую для новенькой.

Наконец, по прошествии практически пятидесяти минут, дверь отворилась, и абсолютно спокойная посетительница вышла в приемную, произнеся невидимому из приемной директору: «До свидания, Петр Егорович, я постараюсь учесть все ваши замечания. Хорошего Вам дня». После чего аккуратно прикрыла дверь и медленной размеренной походкой убыла в свой отдел.

Секретарь пребывала в шоке не меньшем, чем другие обитатели приемной. Директор за своей дверью безмолвствовал.

Прошло кажется не менее получаса, прежде чем у секретаря запищал зуммер селектора.

- Танюша, вызови мне машину к подъезду. Домой поеду… Что-то я себя сегодня совсем плохо чувствую. Заболеваю чтоль, – тусклым и бесцветным голосом просипел в селектор Петр Егорович. А еще спустя десять минут черная ведомственная Волга увезла внезапно как-то постаревшего и как будто осунувшегося директора прочь.

Еще через пятнадцать минут добрая половина института собралась в отделе, где работала новенькая и потребовала рассказать, как ей удалось достичь таких воистину невероятных результатов в общении с начальством.

Рецепт сего удивительного действа оказался невероятно прост: «Заходишь в кабинет. Здороваешься. Он начинает орать. Опускаешь руки в накладные карманы пиджака и складываешь их там в две фиги. Направляешь фиги в сторону начальства, не вынимая рук из карманов и про себя размеренно и монотонно повторяешь, глядя прямо ему в глаза: «Фиг тебе. А вот фиг тебе. Фиг тебе. А вот фиг тебе», а сама в это время киваешь в такт речи директора, как будто соглашаешься с тем, что он там говорит. В итоге, вся энергия, которую самодур направляет на тебя с потоком брани, отражается как от щита и возвращается к нему бумерангом.»

Говорят, что после того случая Петр Егорович больше никогда не вызывал новую сотрудницу на «ковер» и предпочитал общаться с ней только по телефону, а уж когда они пересекались в фойе или в коридоре учреждения, он неизменно раскланивался, улыбался и старался побыстрее удалиться.

Черешок гераньки.

Началом моей трудовой деятельности была работа в школе. Это была небольшая десятилетка, расположенная в пригороде большого областного центра. Размещалась она в относительно новом двухэтажном здании, чудом построенном в последние годы советской власти, когда уже и продукты были по-талонам и само государство потеряло всякий интерес к обустройству жизни своих граждан.

Первый этаж школы занимали начальные классы, а также библиотека, спортзал и мастерские для уроков труда, второй этаж средние и старшие классы и столовая.

Уроки проходили в одну смену, обычно начинались в девять часов утра, и к трем часам дня, школа обычно пустела. Ученики как самые занятые и нагруженные заботами обитатели заведения, разбегались сразу после последнего звонка, а чуть позже степенно и не торопясь расходились учителя.

Это были девяностые годы. Время, когда учительские зарплаты были столь крошечными, что на них невозможно было заманить молодежь, а потому, учителями в основном, были дамы в возрасте слегка, а иногда и не слегка «за».

Для того, чтобы заработать хоть какие-то приличные деньги, помимо преподавания географии, экономики, права, информатики, математики и физики, я еще был на две ставки лаборантом кабинетов физики и химии, а потому частенько задерживался в школе допоздна.

И вот в один прекрасный день, закончив с мытьем пробирок в лаборантской кабинета химии и с расстановкой по шкафам приборов в лаборантской кабинета физики я, закрыв помещения на ключ, стал спускаться по лестнице.

Еще находясь на втором этаже, я услышал какой-то рев, издали напоминающий звук которым обычно в фильмах про войну сопровождают картинку со сбитым и падающим самолетом.

Я слегка напрягся, поскольку понимал, что идентифицировать источник этих акустических колебаний не могу, а пустая по моим расчетам школа, не может издавать звуков такой силы и частоты, ибо от расходящихся по зданию звуковых волн, как мне казалось, покачиваются портреты писателей и ученых, висящие на стенах.

Однако, спустившись на первый этаж, я довольно быстро сообразил, что потоки рева идут из открытой двери одного из трех кабинетов начальных классов и что сам звук, это голос какой-то женщины, которая вопит во все горло на грани срыва, перемежая нечленораздельные свое мычание матом.

Я с любопытством и осторожностью приблизился к полуприкрытой двери класса и заглянул внутрь.

Посреди кабинета стояла наша старейшая учительница начальной школы Татьяна Андреевна, как всегда скромно, но опрятно одетая и с неизменной луковицей седых волос на голове и мать одного из ее учеников. Уж не знаю, что такого страшного сотворила хрупкая, маленькая и всегда приветливая учительница, что на нее обрушились такие потоки ругательств и проклятий, но я быстро сообразил, что «мамаша», затеявшая разбирательство с классным руководителем любимого чада, слегка не трезва.

Я уже приготовился было войти в класс и пристыдить мадам ведущую себя столь неподобающим образом, как вдруг произошло нечто, в корне изменившее ситуацию.

Подвыпившая хамка с раскрасневшимся от алкоголя и воплей лицом, огромной бесформенной кучей возвышалась над невысокой, сухонькой Татьяной Андреевной, и что-то нечленораздельно ревела. Я мог разобрать только отельные «ннах», «бля» и «да ёбт…».

А Татьяна Андреевна, стояла в метре от нее и теребила в руках шариковую ручку. При этом взгляд у нее был совершенно спокойный и какой-то даже задумчивый. Она вроде смотрела на разъяренную мамашу и одновременно, как бы сквозь нее куда-то в пустоту.

И вот, когда подвыпившая родительница на мгновение замолчала, чтобы набрать в легкие очередную порцию воздуха, до меня донесся звонкий и дребезжащий старческий голосок Татьяны Андреевны.

– Ой, а Вы знаете… – очень по-домашнему и абсолютно миролюбиво начала она. – Я тут намедни шла мимо вашего дома. Так у Вас там тааакая чудесная геранька на окне растет…

Я увидел, как у мамаши лицо стало черным, вытянулось и пошло багровыми пятнами. Она так и остановилась на полувдохе с раскрытым ртом.

– А вы мне не дадите ее черешочек на рассаду, – как ни в чем ни бывало продолжила пожилая учительница. – А то у меня только фиалки и еще на кухне алоэ, – грустно пролепетала она и вздохнула.

Стоя в коридоре и наблюдая за всей этой сценой извне, я второй раз схватился за ручку двери поняв, что нужно срочно вызывать врача ведь, судя по всему, мамашу посреди кабинета прямо сейчас трахнет инсульт. Она, с перекошенным багровым лицом и широко раскрытым ртом молча хлопала глазами. Потом она внезапно повернулась, как-то обреченно махнула рукой и переваливаясь с ноги на ногу, молча поковыляла к выходу из класса.

– Ну, так если бы ваш Дима завтра черешочек с собой в школу принес, я бы тааак была благодарна! Тааак благодарна! – продолжала дребезжать ей в спину Татьяна Андреевна.

Я показался в открытой двери. Татьяна Андреевна что-то тихо напевая себе под нос, наводила порядок на учительском столе.

­– А, Сережа! А я думала, что одна в школе осталась. Все ж вроде разошлись давно. – радостно прощебетала Татьяна Андреевна.

– Да я прибирался в лаборантской и готовился к завтрашнему дню. Контрольная в восьмом классе. – отреагировал я. – Татьяна Андреевна, с Вами все в порядке?

– Да, со мной все хорошо. Ты вообще о чем? Я вот как увидела Димину маму, все пыталась вспомнить, что же я у нее спросить хотела. И вдруг, представляешь, осенило! Герань! – как-то по-детски улыбнулась учительница.

– Но Татьяна Андреевна, эта дама так орала. – осторожно заметил я.

– Ну орала, так что с того. У меня пятьдесят лет педстажа, – кокетливо подмигнула мне старушка. – На меня знаешь за всю жизнь, сколько народу орало. Многих вот уже и нет… А я вот, все деток воспитываю.

Тео

Сплю. Чувствую, как под тяжестью чужого тела проминается матрас, и кто-то пробирается вдоль края кровати к подушке. Садится на нее. Начинает тихонько что-то бубнить и стонать как артритная старушка.

- Тео, какого хрена? Ночь за окном. – пыхтит и трогает меня за ухо.

Понимаю, что ночь для меня закончилась. Медленно открываю глаза и поворачиваю голову. Сидит рядом на подушке и радостно разглядывает меня, словно первый раз увидел какое-то диковинное существо.

- Апп… - хлопает меня по носу, и я от неожиданности подскакиваю и сажусь.

- Ты подлый свин, я из-за тебя опять не выспался. Что тебе не спится в такую рань, а?

- Да ладно тебе, утро же. – сидит совершенно довольный и на удивление даже не выглядит заспанным.

- Послушай Тео, я работаю допоздна, а не валяюсь целый день на диване, как ты. Понимаешь?

Надувает губы и изображает всем своим видом, что обиделся. Но как это обычно с ним бывает, обиды хватает ровно до момента, пока не придет следующая мысль в голову.

- Пойдем гулять? – выдает внезапную мысль и тянет меня с кровати.

- Ты сдурел? На часах 5:15! Ночь на дворе!

- Пойдем. Ну, пойдем. Пой-дем! Пой-дем! Пой-дем! – прыгает на кровати так, что простыня и одеяло мгновенно спутываются в какой то невероятный клубок

- Слушай Тео, там мороз, – пытаюсь снова лечь и накрыться одеялом.

Стаскивавает его с меня и садится сверху, предотвращая любые попытки с моей стороны снова укрыться.

- Пойдем, ну пойдем! Там нет мороза. Там погода уже изменилась. Правда-правда. Посмотри в мои честные глаза!

- Ты то откуда знаешь?

- Я в окно видел, - снова тянет меня с кровати.

- Тео, ты не мог видеть ничего в окно, ты маленький…

- Ну хорошо, у меня косточки ноют, так бывает, когда погода меняется.

- Тео, какие косточки? Ты не древняя бабушка. Тебе всего четыре года!

Опять надулся. Отвернулся к спинке кровати и недобро засопел.

- Ну, хорошо, пойдем. Давай одеваться, – медленно встаю и иду умываться.

Скачет вокруг и издает какие-то нечленораздельные звуки, всем своим видом демонстрируя, что вот теперь он наконец счастлив.

- Мы пойдем в тот магазинчик в подвале и купим чего-нибудь вкусненького? – вопросительно смотрит, смешно наклонив голову и прищурив один глаз.

- Ты нормальный? Пять утра! Какой магазин? Всё закрыто еще. Ночь на улице.

- Ну хорошо, тогда пойдем на снежную горку, вдруг там снова Ева гуляет. – радостно подпрыгивает, видимо вспоминая, как они с Евой валяли друг друга в снегу и пытались сбить друг-друга с ног.

- Ева спит еще… Наверное... Не все такие ненормальные как ты.

- Ну, ладно, тогда просто будем гулять. Давай одеваться.

Я снимаю с вешалки теплый голубой комбинезон и зову его рукой.

- Ой, это чего? Я это не одену. - недовольно сопит и трет нос. – Вот еще, это немодно. Я в нем как колобок.

- Тео, ты будешь одевать то, что я скажу. И не выпендривайся пожалуйста.

Медленно вдоль стенки коридора просачивается в ванную и осторожно выглядывает из-за косяка.

- Не одену. Гадость. Хочу куртку, которая с меховым вороником. Она модная.

- *лядь… Ты меня в гроб вгонишь. Одевай куртку, хрен с тобой.

Выходит из ванной и милостиво склонив голову дает одеть на себя куртку.

- Уги? Не хочу уги. – снова отбегает в сторону, всем своим видом изображая оскорбленную добродетель.

- Да твою ж…. Иди сюда, ботинки наденем. – милостиво подходит и разрешает себя обуть.

Выходим из подъезда, напугав своей кипучей энергией полусонного дворника и вызвав недоумение по поводу столь раннего появления у консьержки.

На улице, ровно через десять шагов останавливается, глядя на образовавшуюся от тающего сугроба воду.

- Это чего? Лужааа? Опять? Все пойдем домой.

- Тебе не стыдно? Ты разбудил меня ни свет, ни заря, вытащил на улицу, а теперь из-за того, что на асфальте лужа собрался идти домой? Ты просто избалованный паразит. – волоку его дальше. Упирается и злобно сопит. Пытается вырваться и тянет в сторону подъезда.

В итоге, минут через десять подобных упражнений соглашается сделать кружок вокруг нашего жилого комплекса. Обходит его нарочито быстро, не отвлекаясь как обычно на всякие мелочи и гордо подняв голову, с видом победителя, устремляется домой.

После процесса раздевания и снимания ботинок, перемещаемся на кухню.

- Тео, ты есть будешь?

Кривится и делает вид, что не расслышал. Начинает сбивать диванные подушки лежащие на полу в кучу и строить из них что-то вроде пещеры.

- Тео, иди ешь, я погрел тебе оленину с рисом. Тео? Тео!!!

Делает вид, что не слышит и увлеченно пытается из подушек соорудить себе трон.

- Тео! Я тебе накажу! Иди сюда. – повышаю голос, предполагая, что хоть это заставит его оторваться от игры и обратить на меня внимание.

- Это чего? Белая миска? Это не моя. Я из такой не буду. Фу. Моя красненькая с нарисованными зверюшками. Положи туда.

- Тео, твоя миска в раковине, она грязная ее мыть надо. Ешь из этой.

- Помой. Из этой не вкусно. Я хочу из красненькой. Из крас-нень-кой! Из крас-нень-кой! – выдает подскакивая и крутясь в каком то диком танце.

- Да бл**ть. – мою красную миску и перекладываю еду туда. Ест, урча что-то неразборчивое.

Начинается обычное утро, в доме, где безраздельно властвует маленький своенравный чихуа-хуа.

"Птичья болезнь"

Несколько лет я преподавал экономику банковское дело в учебном заведении, которое до сих пор считаю своим лучшим местом работы. Это была школа-колледж, которая выпускала учеников не после 11-го, а после 13-го класса, но уже с дипломом о средне-специальном экономическом образовании и славилась двумя вещами. Во-первых тем, что в нее практически невозможно было попасть если ты не сын какого-нибудь крупного бизнесмена или чиновника, либо не ученик способный занять призовое место на какой-нибудь олимпиаде. Если же ты имеешь способности к какой-нибудь науке существенно выше среднего, тогда, конечно, происхождение и родственные связи переставали играть значительную роль и тебя зачисляли на обучение. Во-вторых, выпускники этого учебного заведения имели стопроцентную «поступаемость» в ВУЗЫ.

Заместителем директора по учебно-воспитательной работе у нас была потрясающая женщина – Галина Васильевна. Дама весьма солидная, и статная. Она очень гордилась своим «уральским-рабоче-крестьянским» происхождением и сочетала в своем характере удивительную твердость и одновременно необыкновенную доброту. Кроме того, Галина Васильевна славилась своим потрясающим лексиконом, от которого периодически весьма и весьма серьезные люди впадали в легкий ступор. Например, снимая трубку с рабочего телефона, она вместо традиционного «Алло», периодически могла выдать что-то типа: «Шлюхаю внематочно».

Говорят, начальник управления городского образования, услышав подобное приветствие, слегка побледнел, быстро положил трубку на рожки телефонного аппарата, а потом долго не решался набрать номер второй раз. А отец одного из учеников приехавший по вызову Галины Васильевны на длинной веренице автомобилей представительского класса и с целым автобусом охраны для разборок по причине плохого поведения сына, после фразы брошенной ему вместо приветствия: «Ну, и чего ты там стоишь как пенек с ушами, проходи, садись» долго потом молчал в машине и выдал сыну, что если он еще раз расстроит эту женщину, то не просто лишится всех карманных денег, но и получит хорошего ремня.

Была у Галины Васильевны и другая способность. Там, где она начинала руководить, очень быстро наступал удивительный порядок и комфорт. Здание оказывалось отремонтированным, библиотека укомплектована новыми учебниками, классы – новой мебелью, а сотрудники начинали получать зарплату выше, чем в других заведениях.

В тот раз я зашел к ней в кабинет по какому-то пустяшному делу и увидел, что она пребывает в необычно возбужденном состоянии. Я, конечно, не мог не поинтересоваться в чем дело и услышал абсолютно убойный рассказ из разряда тех, какие ни один автор не придумает, такое только жизнь подкинуть может.

Итак, далее со слов самой Галины Васильевны.

- Зима, Сереж, как видишь выдалась снежная. На крыше школы скопились ну просто целые сугробы. Мы все ждали, что будет централизованная уборка снега с крыш, но потом поняли, что ничего не дождемся и нужно решать проблему со снегом самостоятельно. И вот, тут на днях приходит мужик из соседней пятиэтажки, алкаш наш местный. Ну, я точно не помню, как его зовут, Вагим, или Расим, имя какое-то не русское. Короче, я ему еще летом, когда подрядила забор нам красить сказала, что буду звать его Васей. Он вроде по началу обиделся, дескать, а почему сразу Васей-то? Но я ему кулак показала и сказала, что так вообще-то моего отца звали, и если имя ему не нравится, то пусть сдаст кисти и валит ко всем чертям, на все четыре стороны. Словом, договорились, что он будет Васей. Ну и вот он объявился снова и очень даже кстати. Интересовался нет ли какой подработки, как я поняла выпить ему видишь сильно хочется, а на бутылку не хватает. Ну, я ему пообещала денег на литр водки, если почистит крышу от снега. Выдала лопату, веревку, чтоб не свалился с крыши-то, и отправила дежурных стоять внизу, чтоб падающий снег не прибил кого. Ну и он, часа за три весь снег с крыши то и скинул.

Прошла, наверное, неделя, может чуть больше. Иду я утром на работу. Времени еще и семи часов нет, темно, да и ветер со снегом. И вдруг, вижу, что в темноте, между высоких елок, что перед фасадом школы растут, с крыши снег сыплется.

Ну, думаю, чудо какое-то. Вася же вроде все почистил на днях. Подхожу поближе и вижу, что снег не просто сыплется, а слетает аккуратными такими порциями, словно кто его лопатой кидает.

Я голову задрала и громко так кричу:

- Вась, ты чтоль?

- Я, Галина Васильевна!

- Вась, а ты там что, еб твою мать делаешь?

- Галина Васильевна, не могу, трубы горят, сейчас снег почищу, дадите на пузырь, опохмелиться?

- А ну слазь сейчас же с крыши, пока не сверзился оттуда, сволочь - говорю ему.

- Ну, Галина Васильевна, ну выручите Христа ради, а?

- А ну слазь мерзавец, пока я милицию не вызвала. Мы с тобой о том, что ты каждый раз, как тебе выпить захочется на крышу лазить будешь, не договаривались! Слезай сейчас же.

Короче выгнала я его и сторожу мозги вправила, чтобы не пускал его на чердак без моего личного разрешения.

Прошло еще несколько недель. Сижу в кабинете, документы по аттестации разбираю и вдруг звонит телефон.

Поднимаю трубку:

- Алло.

- Здравствуйте. Галина Васильевна?

- Да. А вы кто?

- Я Иван Петрович Дерюгин, ваш районный врач-венеролог. Галина Васильевна, вам нужно срочно прийти к нам в кожно-венерологический диспансер и пройти обследование на предмет наличия у Вас гонореи…

- Иван Петрович, вы с глузду съехали? Вы вообще в своем уме? Вы понимаете, куда звоните и кто я?

- Галина Васильевна, я и сам в шоке, но Вы ведь имели «связь» с Вагитом Мифтаховым?

- С кем?! Какую связь?! Вы вообще сейчас о чем?

И тут на заднем плане из трубки слышу радостный такой Васин голос:

- Галина Васильевна, Вагит, это я, Вася!

Еще через десять минут разбирательств стала примерно понятна картина происшедшего.

У Вагита-Васи появилась пассия, а через несколько дней, заболело в причинном месте и стали проявляться симптомы, которые любой взрослый человек сразу причислит к, говоря официальным языком «инфекциям передающимся половым путем». Вася, здраво рассудив, что дело плохо, кинулся к врачам. Доктор Иван Петрович, с первого раза безошибочно распознал симптомы гонореи или как её еще называют в народе – триппера, а поскольку пациент был уже далеко не юным и неопытным мальчиком, то доктор вполне резонно предположил, что тот знает, как в шутку называют гонорею «птичьей болезнью» от игры слов триппер – три пера.

Вася же, на поверку оказался настолько девственно чист в умственном развитии, что воспринял известие о том, что у него птичья болезнь буквально. И когда доктор попросил Васю рассказать с кем у того была «связь», вспомнил, что единственное место, где были птицы, это был чердак школы, с обитающими там стаями голубей и целыми залежами птичьего помета. А так как связь со школой Вася поддерживал через завуча Галину Васильевну, ее он и назвал как человека с кем у него была «связь».

Доктор поинтересовался, а кем же работает незабвенная Галина Васильевна и пришел в ужас, когда Вася сообщил ему, что она заместитель директора в одной из самых известных и уважаемых школ города.

Конечно, ситуация прояснилась, доктор долго извинялся за возникшее недопонимание. Галина Васильевна в свойственной ей манере выражаться крайне образно и ярко, просила Ивана Петровича передать Васе, что если он еще раз появится не то, что на пороге ее кабинета, а на пороге школы, она собственноручно оторвет ему голову и засунет в задницу.

За давностью лет уже и не помню, кто в дальнейшем чистил школьную крышу, простили ли Васю, или нашелся кто-то другой, но история про «птичью болезнь» запомнилась мне на всю жизнь и с тех пор стала одной из любимейших историй, которые я рассказываю в кругу друзей.

На остановке

Год примерно 1995 или 96-й. Стою после лекций на остановке, неподалеку от университета, в ожидании автобуса. Лето в тот год выдалось жаркое и душное. Солнце печет в середине дня просто неимоверно. Народу на остановке собралось много, все нервные, транспорта все нет, а те маршруты, которые подходят, в лучших традициях закона подлости идут совсем не туда, куда нужно. Народ тяжело дышит, кто-то обмахивается газетой, кто-то пытается спрятаться под козырек остановки в тень.

Никаких экологических норм на выхлопы транспорта в те годы еще не было, и всех нас ежеминутно обдавало синими вонючими клубами, после каждого проехавшего грузовика, что еще больше добавляло страданий.

От нечего делать я начал рассматривать народ, стоявший поблизости от меня. Вот группа ребят, явно такие-же студенты, как и я. Вот семейная пара, лет пятидесяти, по виду инженер и учительница о чем-то тихонько спорят на жаре. Лицо у мужа раскраснелось и на лысине выступили крупные капли пота.

Чуть поодаль стоят в россыпях семечковой шелухи несколько граждан вполне себе маргинального вида. С бутылками пива в руках, испещренных наколками.

Вот дородная дама с девочкой лет восьми, одетая явно не по погоде в шерстяное платье, туго обтягивающее дородные формы. Каждые пять секунд зачем-то дергающая эту девочку за руку так, что мне начинает казаться, что еще чуть-чуть и она совсем оторвет ей руку.

Возле самого бордюра стоит очень благообразная пожилая пара, одеты довольно бедно, но чисто. Бабушка в юбке и вязаной кофте, естественно в цветастом платочке, завязанном по-деревенски под подбородком. В руках у нее большая плетеная корзина, видимо с какими-то продуктами, верхняя часть которой завязана не то платком, не то полотенцем, так, что содержимого не видать. Держит она ее очень бережно, не ставит на асфальт, а периодически перекладывает из одной руки в другую. Старичок в видавшем виды темно-сером мешковатом костюме, который, однако, не выглядит сильно затасканным, а скорее просто несколько устаревшим. Выглядят они оба очень колоритно и немного странно для центра большого города, где все одеты довольно ярко и модно.

Старичок явно уже перехватил где-то кружечку пивка, а может и чего-то покрепче и это стало причиной явного неудовольствия со стороны супруги, которая тихо и неразборчиво выговаривает ему в лицо. Он время от времени закатывает глаза и произносит, что-то односложное, не то «отстань», не то «ну и что», а она с упреком все бубнит и бубнит «и когда успел, ну ведь на несколько минут всего отвернулась» …

Вдали показывается автобус, это Икарус-гармошка, желтый и вонючий, как и все его собраться. Толпа, завидев транспорт, начинает заметно волноваться и придвигается к краю тротуара, чтобы в момент, когда откроются двери оказаться к ним максимально близко.

По мере приближения автобуса, концентрация людей у края тротуара возрастает, а под козырьком остановки становится практически пусто.

Наконец желтый монстр, выдав очередное облако едкого синего дыма подъехал и открыл двери. Народ хлынул внутрь, через все четыре открывшихся проема, как вода устремляется в образовавшуюся пробоину и в несколько секунд заполнил чрево Икаруса.

Меня тоже затянуло человеческим водоворотом внутрь и я, стараясь не быть сбитым с ног и затоптанным, потерял на некоторое время из виду стариков.

Наконец двери автобуса не без усилий закрылись, народ еще какое-то время потолкался, упрессовываясь внутрь и мы тронулись в путь.

Через пару минут, я заметил, что подвыпивший дедок стоит на ступеньках средней двери, практически рядом со мной. Поток людей разделил их с бабкой и он не видя свою благоверную начал беспокойно озираться по сторонам ища ее.

Не найдя супруги в пределах поля своего зрения, дед беспокойно заворочался и попытался обернуться назад, чтобы посмотреть не осталась ли она на остановке, однако позади него тоже стояли люди, да и остановка давно уже скрылась из виду.

Не найдя видимых доказательств наличия старушки в автобусе, он слегка призадумался, а потом внезапно довольно громко спросил:

- Нюрка, ты тут?

- Тут я, стой молча, – донеслось откуда-то с передней площадки.

- А чего ты там стоишь? Иди сюда, - не унимался дедок.

Народ начал похихикивать. Я повернул голову и увидел бабку в цветастом платочке возле двери в кабину водителя.

- Напился, стой молча… дурень. Всех уже насмешил, клоун, - донеслось с передней площадки.

- Иди сюда, тут место есть, - не унимался дед.

- Не могу, полный автобус народу, куды ж я протиснусь. Стой молча, алкаш, - бабка кажется начала терять терпение.

А зачем ты туды залезла? Чего ты там делаешь-то? – несло старика.

- Яйца я тут у водителя держу, - уже довольно истерично проговорила бабка.

После этих слов, автобус резко затормозил, двери открылись и удивленным людям стоящим на следующей остановке предстало странно зрелище.

Из четырехдверного Икаруса на четвереньках выползал народ, ржущий так, что у многих выступили слезы. Кто-то держался за живот, кто-то вытирал глаза. Водитель сполз по сидению на пол кабины и сотрясался в диком приступе хохота.

Не смеялась только бабка с лукошком.

— Вот ведь алкаш проклятый, до чего людей довел, - бубнила она.