Рассказ о трёх яблоках

Глава 1

Весна. По реке Неве, подтопившей берега, плыли три гребные лодки. Одна вырвалась вперёд и оставила другие позади. В ней были двое. Рулевой сидел, опустив голову, и как будто дремал, но всё равно энергично работал вёслами.

Пассажир напротив него теребил рукав, всматривался в волны, пытаясь разглядеть что-то на берегу. Тяжело выдохнув, он проговорил с укором:

— Эх, устроил ты в Стрельне, Гаврила!

— Раскаиваюсь, государь, — ответил поникший рулевой.

— Само собой. Да только этого мало, — скупо проговорил царь.

Звали его Павел Алексеевич Шуйский. Больше всего не любил он три вещи: огульное пьянство, воров и предателей. С первым он пытался бороться по молодости, только получив трон, но вскоре понял: народ пристрастный к выпивке просто так не сдаётся.

— Змий зелёный, будь он неладен, — пытался оправдать себя Гаврила Лукич Квасников.

— Не виляй, — разозлился Шуйский. — Кто виноват, понятно. Ты ведь должность и доверие потерял. И имя моё опозорил. Честно скажу, думал тебе медаль отлить "За пьянство". На шею — да с ней вышвырнуть за борт. Но больно жалко металл тратить.

— Воля ваша, — обречённо изрёк провинившийся.

— Моя! Плаху поставят — глазом не моргнёшь, — царь пригрозил пальцем.

Гаврила впервые за долгое время пытался всмотреться в его лицо и ожидал, что на нём появится улыбка. А тогда и надежда на благоприятный исходит бы появилась. Государь отходчивым бывает. Но Павел Алексеевич со всё таким же угрюмым лицом завопил:

— Левее бери, причалим.

Привлекли его взор мужики, что кучковались у берега Лесистого острова. Спорили друг с другом они у невода, обвишего что-то вроде угловатого камня:

— Лапы-то убери, Сысоич!

— Во, как забухтел, Капитоныч. Мы права не имеем?

— На мой сундук роток не разевай!

Спорящие не обратили внимание на лодки. Не заметили они, как к ним вплотную подошёл усатый мужчина среднего роста в добротном, но очень простом камзоле. Из-за предпочтений Шуйского в одежде его часто не узнавали даже мелкие чиновники, на рабочее место которых он любил наведываться. После нескольких недоразумений государь наказал распространить свои портреты везде, где только можно.

— О чём спор держите, люди честные? — появился возле рыбаков царь.

— Здрав будь, барин! — с небольшим подозрением ответил мужик с седеющей бородой.

— Сысоич, это ж, кажись, — занервничал кто-то из толпы. Мужики, оторопев, отвесили немой новгородский поклон.

— Ох, не гневайтесь, милостивый государь, не признали. Улов делим, — Евсей Сысоевич указал на сундук. — Тяжёлый, зараза — скарб, как пить дать. Не открывали ещё. Кто ж захочет уступить-то?

Шуйский дождался, пока его нагонит экипаж двух лодок, а потом наказал помощнику достать из сумы мошну с монетами.

— Вот что я предлагаю, — начал царь. — Каждому выдам по рублю. А добычу честно заберу себе.

Спорить никто не стал. Рыбаки, получив царскую милость, вскоре разошлись, не до конца веря произошедшему. Павел Алексеевич поводил рукой по мокрому деревянному корпусу улова, постучал по крышке а затем подманил помощника:

— Ну, открывай, Гаврила!

Лукич приподнял склизкий верх и заглянуть внутрь. Тут же закрыв глаза рукой, он схватился за лоб и отошёл в сторону. Его одолела внезапная тошнота и вывернуло наизнанку. Царь посмотрел на содержимое, но лишь поморщился: в Европе он насмотрелся на кабинеты лекарей с анатомическими банками и прочими мерзостями, и решил даже создать в Большом Хотчино свою коллекцию диковинок.

В сундуке уместилось тело молодой женщины. По кускам. Возрастом до тридцати. Судя по всему, убили её недавно.

— Упокой Господь душу её, — перекрестился Шуйский и пристальнее глянул на тело. — Судя по всему, встретила смерть она не так давно. Эх убивец, украл самое ценное!

Гаврила в тот момент пришёл в себя и медленно подошёл к сундуку.

— Знаешь что, забулдыга, — обратился к нему царь, — повелеваю тебе найти мерзавца подколодного. Того, кто сие сотворил. Справишься — сменю гнев на милость. Ежели нет, то повешу за дело.

— Слушаюсь, государь! — мужчина смутился, но перечить права не имел.

— Через три дня возвращайся ко мне. Только смотри, без глупостей. Из-под земли тебя вытащу, — пригрозил пальцем государь. — Наказания не избежишь.

— Даже и не помышлял, — прогудел Гаврила. Но в голове у него крутилось только одно слово "бежать". Подальше, за море. — Получается, на четвёртый утром я должен закончить поиск?

— Верно, — почесал усы Павел Алексееич. — Чуть не запамятовал...

В руках Лукича оказалась мошна, из которой совсем недавно брали немного мелочи.

"Странный он человек. Хотел бы извести, не давал бы денег, — размышлял Квасников, смотря на государя, уходящего к лодкам государя и дворцовых, несущих сундук с телом. — Но дела это не меняет: иглу в скирде не сыскать."

Через полчаса Гаврила сидел на пне у ближайшего поста, наблюдал за божьими коровками да размышлял:

— В питейную? Ага, выпью и остановиться не смогу. Мысли поплывут, трезвею на плахе! Всё, начинать пора. — загорланил он вслух.

Одно крупное и наглое насекомое даже залезло ему на нос.

"Каждого в столице пытать бушь, ловец человеков? — лютовал внутренний голос. — Да про десяток деревень в округе не забудь."

Но Квасников решительно отправился на поиски. Первым делом он нанял извозчика, сел на бричку, и принялся в пути до деревни Усадицы у Голодуши-реки, ближайшей к посту.

"Канцевская сторона далеко, на Заводской никто не живёт. До Купчина да Хотчины слишком много вёрст. Так, а что это я? Убиенная по платью крестьянка. Деревня должна быть недалеко от Невы. Кроме Усадицы, остаются Враловщина, Кандуя. А Коломяки?"

"Что мешало убийце отвезти сундук подальше да выбросить? — злорадствовал внутренний голос. — Не в Москву же вёз. Так, вёз. Правильное слово.

— Мил человек, — обратился Квасников к кучеру, — а где ваша ямщицкая братия собирается?

— На постах, барин.

— А сколько их?

— Десять.

— Никто сундук не просил отвезти на этой неделе? Из дерева, обычный.

Кучер задумался и протяжно закряхтел в раздумьях.

— Деньгами не обижу, — вклинился Лукич, проверяя наличие мошны.

— Да что ж вы с этими деньгами? И так заплатили неплохо... А что до сундука, то не припоминаю, — ответил извозчик.

"Хватило бы средств у крестьянина нанять лошадь? — задумался Гаврила. Пущай, родился в обычной семье, но вкуса репы уже не помнил."

Тут же он почувствовал гордость за царя: сколько ж нужно смелости, чтобы сломить вековые традиции и позволить безродным участвовать в управлении государством наравне со старым боярами.

В Усадице Гаврила Лукич выпытывал у местных, не ли в деревне пропавших соседок, жён. Продолжалось это с час-другой. Но оказалось делом неурожайным. На исходе первого дня он даже собрался попытать вопросами ребёнка лет десяти, но тот гордо заявил, что с незнакомыми не разговаривает и убежал.

— Эх, без толку шляюсь! — бил себя по груди Гаврила, возвращаясь к извозчику на простое.

— О, воротился, барин.

— На постоялый двор махнём.

— Как скажете!

— Тебя как зовут? — усевшись, спросил зевающий Квасников.

— Иваном.

***

Проснувшись среди ночи на тесной кровати помощник царя задёргался:

— А что если не крестьянка она вовсе? Одёжа, конечно, важна. Но мало ли. Вот государь наш шика не терпит. А я в стрельнинском дворце гостей принимал в рубахе льняной ради шутки.

Сомнения во всём теперь одолевали его.

На следующий день проводящий поиски решил поспрашивать на городской набережной. Но это оказалось ещё сложнее, чем в деревне. В сёлах не так много дворов, вряд ли что скроешь от соседей. А в городе порой не знают, кто на соседней улице живёт.

У одного из кабаков возле Невы Квасников услышал, как молодой человек с оспинами хвастается перед дамами определённого ремесла:

— Давеча в Стрельне приём был свецкий. Меня туда приглашали. Сам хозяин пивом угощал, за здоровьице пил. Кузьма, грит, вздрогнули!

"Ещё чего, — начал про себя Гаврила. — Не было там тебя. Да и пива тоже не было!"

Вдруг внутренний голос прожужжал у него в голове:

"Врёт. Все обманывают. Думаешь, что те, кого ты опросил, правду сказали? Дуй-ка ты подальше, в Ивангород. Датчане, небось, пропустят. Или к свеям махнёшь."

"Что же я, трус? Отнюдь. Натворил делов — отвечай. Так батя учил, — собирался с мыслями Гаврила.

В полдень третьего дня кучер Иван, перед тем, как стегануть лошадей, обратился к нанимателю:

— Милостивый барин, а можем ко мне в деревню заехать ненадолго? Уговор я держу — молчу и не мешаю. Семье забыл сказать. Раньше дольше двух дней не пропадал. Возьмите за это обратно часть уплаченного, богом прошу!

"Ещё чего! — проснулся голос. — Время только терять!"

— А где ты живёшь? — устало произнёс Гаврила.

— Так в Приболотном. У дороги на Выборг.

— Мы там, вроде, не были.

— Нет! Это между заводом зелий, напротив Лесистого острова.

— Едем! А плату оставь себе, — воодушевлённо сжал кулак Квасников и подумал: "Напоследок хоть доброе дело сделаю!"

Телега мчалась по весенним дорогам, пассажир вспоминал молитвы. Но из-за мыслей о вечной жизни на небесах ему вдруг почему-то захотелось хлебного полугара.

— Питейные-то там есть, Иванушка? — спросил барин.

— Одна пивнушка на два села. Брешут, добротная. Но сам не ведаю, не пью.

— Молодец! За это рубль сверху!

"Питейная? Браво, виват! Хотя бы последний день закончишь навеселе!" — ехидно шептал голос.

Иван подогнал повозку прямо ко входу небольшого деревянного здания без вывески. При этом он постарался не заляпать содержимым лужи пол колёсами краснощёкого выпивоху с бородой, сидящего на скамье из поленьев.

— Ну что, барин, я мигом. Тут тебя ждать изволишь? У нас впереди ещё Коломяки — мало ли, запамятовали, — произнёс он, играя с вожжами.

— Ступай домой. Ты свободен. Пусть твои порадуются, — улыбнулся ему Гаврила.

— Что же, барин. Благодарю. Прощай!

Через мгновение повозка умчалась по бездорожью.

— "Прощай". Да, верное слово подобрал, — разыскивающий убийцу выпалил вдогонку. Скоро петля на шее затянется. И даже некому будет оплакать его.

Но Лукич почему-то не унывал. За три неполных дня он пообщался с огромным количеством людей и напитался от них жизнью. Из памяти не выходили их лица: грубые, злые, приветливые, красивые, невзрачные, рябые.

Перед входом питейной барин остановился перед бородачом. От того знатно пахло перегаром. Широкие глаза были безжизненные, грустные. Смотрел мужик в одну точку в небе, будто замер в ожидании чего-то.

— И чего пьёшь-то, пропащий? Не губи жизнь! — начал выговаривать Квасников. — Послушай, это мне уже некуда деваться: из-за этой дряни под откос пошёл. А ты себя попробуй спасти.

— Уйди! — пытался отмахнуться пьяница, но неловким движением исполинской руки задел свою щёку. — Нет мне места на свете белом.

— Почему это?

— Жену жизни лишил.

— Как? — оживился Гаврила, будто ужаленный осой. — Шутишь, ирод? Отвечай!

Незнакомец закрыл глаза в полусне. Бывший помощник царя пытался его разбудить, но тщетно. Он осмотрелся и глазами нашёл неподалёку кадку, заполненную водой лишь наполовину. Гаврила схватил её, аккуратно поставил рядом с дремлющим телом, а затем стал выплёскивать содержимое небольшими долями.

Бородач вскоре очнулся.

— Как звать? — грозно посмотрел на него Квасников.

— Те-рен-тий, — по слогам произнёс пьяный.

— Про жену бредишь или брешешь?

— Правду говорю. Убил. Убил несчастную. Грех не таю! — выдал мужик. Вдруг живот его заурчал на всю округу.

— Сколько сидишь тут? — спросил Лукич.

— Пёс знает.

— Давай покормлю, а ты мне всё расскажешь. От начала до конца!

Через пару минут они вошли в кабак и уселись. Отведав хлеба и похлёбки с жадным рвением, Терентий принялся рассказывать:

— Сам из Суздаля родом. И Прасковья тоже. С Парашкой двое детей: молодец да девка. Иногда сварливая была, я тоже иногда злился, но жили мирно. А потом хворь. Лекарь посмотрел и говорит: "Чахотка". А я спрашиваю: "А по-людски, сколько жить, скажи?". Что ж он: "Неутешительный прогноз. Полгода. Изолировать больную надобно". Срубил пристройку я отдельную, утеплил. Детям велел не докучать матери. Недавно Парашка почувствовала неладное, хуже стало. Исхудала, как щепка стала. А я не знал, как помочь. Да спросил: "Чего хочешь сейчас? Говори — достану, выполню желание."

— И что же она? — уточнил Гаврила.

— Яблок захотела. Вот только весна на дворе. Стал я искать, спрашивать. Вдруг, по погребам у кого осталось. В ижорской деревне посмеялись только. Продал я пожитки из сундука, поехал дальше искать. На рынке Сена у виска покрутили. Ну поехал в Ораненбум этот. Там земляк продал мне яблоки. Красные, наливные. Фрязинский сорт из царёвой теплицы. С этими... вензелями. Краской отмечены. Заломил цену — на три хватило.

— Как Прасковья погибла?

— Что же ты подгоняешь? Я душу изливаю!

— Спешу, ты догоняй, — сурово изрёк Квасников.

— Ну так вот. От подарка Парашка расцвела, здоровее стала. Меня через пару дней позвали избу рубить. Возвращаюсь, а на дороге пентюх слащавый. В руке яблоко. На шкурке тот самый узор, сразу узнал! Ну, подхожу я и спрашиваю, мол, где взял. А он с довольной рожей: "Да у ненаглядной. Муж у ней с очами, да незрячий. А я, батюшка, времени зря не теряю." И накрыла тут меня пелена. Совсем думать перестал. Вдарил ему да поспешил домой. В пристройке жена занималась какой-то работой. С ножом в руке. Смотрю, одного яблока нет.

— Что дальше?

У Терентия подступил ком к горлу, но он продолжил:

— Спрашиваю: "Яблоко куды девала?" А она отвечает: "Да почём знаю, Тиря? Здесь было. Зачем кричишь?". В тот момент я ещё держался. Посмотрел везде — вдруг закатилось. Нету яблочка! А она в отказ. Ничего не знает, мол. Подумал, прикрывает любовника и разъярел. Слово за слово...

— Можешь не продолжать, — Гаврила Лукич остановил собеседника, буреющего на глазах.

Но тот сам вскоре закончил:

— Вечером дети приходят: "Тятенька, не гневайся. Мы у матушки взяли одно яблочко да пошли играть. А один юродивый забрал, утёк с ним".

Квасников по долгу службы сталкивался с преступниками, которые гоготали и смеялись, не сожалея о содеянном. Сталкивался с отрицающими всё и не всегда виновными. Но впервые перед ним оказался душегуб с раскаянием.

— Ты мне скажи, Терентий, готов вину признать, наказание принять? — спросил он.

— Готов, барин! Жалко деток только. Матери лишил, отца лишил. Мне муки вечные за это!

— Придумаем что-нибудь с детыми, — ответил Гаврила. — А теперь меня послушай...

***

Утром следующего дня два мужчины стояли у небольшого домика рядом с Невой. Домик охранял караул из гвардейцев при оружии. По округе разносились удары топора.

"Опять развлекается с дровами!" — подумал Лукич.

Царь, узнав, кто его ожидает, страшно обрадовался и пригласил гостя к завалинке.

— Не подвёл, кутила Стрельнинский, а? — спросил он с недоверием, принимая поклоны.

— Да что вы, государь! — отрапортовал его помощник и указал на бороду мужика. — Вот убийца. Собственной персоной, как вы говорите. Явка с повинной. Привёз из Приболотного. Ежели не верите мне, можете послать из приказа расследовать. Только прошу учесть: дети остались у него.

— Да обожди ты, — сказал царь и обратился к Терентию. — Выкладывай. Всё, как на Страшном Суде! Но сначала, кто таков, что за ремесло. И по порядку.

***

Дослушав рассказ, Павел Шуйский походил вокруг чурки и произнёс:

— Что же, преступник, окаянный: я к тебе не питаю никакого сочувствия. Лишь отвращение. Но забирать жизнь не буду. Поедешь в Якутский острог под надзором. Там по плотницкой части поработаешь, если по дороге не помрёшь. А сейчас в карцер.

Терентий безучастно кивнул.

— А ты, — начал чуть повеселее Шуйский, — восстановлен в должности.

— Благодарствую! — обрадовался Гаврила.

— Но это ещё не всё. По моему повелению, будешь воспитывать двух сирот обоего пола.