Рашпиль

Глава 1

Звали его Иван Ильич Кузнецов. 1910 года рождения, русский. Это всё паспортные записи, которые никому не интересны.

Для всех остальных он — Рашпиль. Серый, мелкий. Вся рожа — как свежее поле боя. Это не война, не пули и осколки. Просто оспа. В девять лет переболел — уже после тифа. Очень неприятная штука, но он выжил. А мама — нет.

О родителях он почти ничего не помнил. Только имена. И что мама из мещан, а отец ещё с немецкого фронта так и не вернулся. Она говорила: офицер. Короче — не пролетарий. Пожалуй, и всё.

Так он оказался беспризорником. Драное, суровое детство: всё ищешь, чего бы стянуть пожрать, да куда спрятаться. Казаки-разбойники — только не игра, а взаправду. Потом полегчало — фраера взяли, стали прикармливать. Брали на дела — вахту на шухере тоже кому-то надо нести. Говорили: может, если всё пойдёт путём — будешь форточник. Погоняло тебе дадим настоящее, воровское. Наколку правильную сделаем. Своим человеком будешь. Только окрепни чуть, а то тебя в окошко закинь — ты и не вылезешь.

С фраерами было куда лучше, чем с детьми. Никто не шпынял, корку из рук не рвал. Штаны подарили почти новые. И — самое главное — карандаши. Он рисовал. Всегда, сколько себя помнил. Чем угодно — мелом, угольком. А тут — охапка карандашей, цветных. И даже точили ему, финкой. Свои-то руки сначала были совсем слабые, как у девчонки. В общем, по-людски к пацану отнеслись. И он был счастлив.

Такое счастье длилось недолго, как и всё хорошее. Потом была облава, детский распределитель, потом — увезли аж в другой город, в детскую коммуну имени Клары Цеткин. Так себе место, с ворами не сравнить. Был он там то Люля, то Шибздик — потому что самый мелкий и хилый. Любая хворь липла к нему первому. Но живуч он был, хоть и хил. Только отставал от пацанов — и по росту, и по учёбе. Да и заразный часто — ну кому такого. В компанию не брали.

Но ничего, прошло детство. Хоть и остался в коммуне ещё на год — опять по хвори. Ничего козырного в этом детстве не было. Кроме одного — всё того же. Рисовал. Просто так, самозабвенно, где придётся. Людей, собак, кусты у ограды, дворника — всё, что видел. И чем придётся. Бывало, и мокрой тряпкой на полу в коммуне. Сказали — вымыть, а он увлёкся. Получил пендаль. Обидно, но недолго. А так — никакой похвалы не ждал. Оно и так захватывало.

Клара Цеткин закончилась, хоть и тянулась долго. Надо было дальше как-то определяться. Выбор был небогат. Пошёл Иван в ШРМ — школу рабочей молодёжи. Вечером школа, днём работа. А работать определили учётчиком. Сказали — будешь стараться, может, и до бухгалтера дорастёшь. Да кто ж против? Сначала курсы годичные. Дали угол. Совсем маленький. Но он и сам мелкий. Полку на ширму не повесить — хлипкая. Тумбочка есть. Два угла: в одном тряпки, в другом — рисунки. И матрац.

И книга — «Двенадцать стульев». Вот это была его любимая. Настольная. Просто стола не было. Бендер — он такой... Совсем такой же, только ровно наоборот. Красивый, находчивый, смеётся над всеми, но по-людски. Вот — ещё отдушина, кроме рисования.

В общем, всё бы ничего, налаживалось как-то. Так нет же. Загадка: почему хорошие вещи называются так просто и обыденно? Хлеб. Жизнь. Вода. Баба. Небо. Люблю. А какая-нибудь дрянь — чем поганее, тем красивее и загадочней. Как волшебники или герои древние: Аскарида. Туберкулёз. Сальмонелла. Акне... Вот от последней волшебницы досталось ему по полной. Мало оспы, так теперь вот это. Всё лицо в гнойниках. Не побриться толком. В зеркало и так было тошно смотреть, а тут... И ведь ходить надо — на работу, в школу. Да в баню хоть иногда. С таким-то портретом. Люди отворачиваются. За партой никто соседиться не спешит. На работе смотрели с сочувствием, потом надоело — просто перестали смотреть. Так даже лучше, легче. Иногда отпускало — на неделю, на две. А потом с новой силой. И некуда деваться. И по лицу. И по плечам. И по груди, и по спине. И попробуй поворочайся. Вся простынь в пятнах и вонь... А утром снова на работу. И так каждый день.

И долго не отпускало. В армию с этой напастью взяли. В военкомат пришёл — сидит комиссар. Какой-то или сегодня уставший, или вчера отдохнул ударно. Смотрит на бедолагу, морщится. Да ничего, косые взгляды не лучше. В папку смотрит. Опять что-то ему не то. Ворот потянул. Душно.

— Ну и рожа, — говорит. — И что мне с тобой делать, Кузнецов? По докторской части ты здоров. Но к оружию тебя лучше не подпускать. Сомнительный элемент. Раз. В строители — тебе два кирпича дай — они тебя перевесят. А потом отчитывайся за тебя. Два. Просто погнать тебя, болезного — так смотри выше, врачи не дадут. Три. Ты у нас кто? Счетовод, я смотрю. Сиди, щас, может определим.

Повезло. Определили. Писарем в штаб части. Часть, правда, не самая образцовая. Мягко говоря. Но это понятно. С такой харей в приличную не попасть. Вот там его рашпилем и назвали. За текстуру. Так и прилипло. Почти все пять лет не отпускало. Ходил в солдатскую баню вечером — хоть тут повезло, комендант сжалился. И харчеваться старался в одиночку. Брат-солдат тоже не сильно жаловал. Бывало и поколачивали. Просто так — душу отвести, служба тяготная. Но не всё так уж непролазно. Была бумага. Много бумаги. И чернила. Он мог рисовать. Тихо, когда никого нет — не дурак же. Днём — писарь и на побегушках ещё. А вечером — перебрал бумажки. Что всё равно уже не документ, а мусор — можно рисовать. А потом — сжечь. Всё же служебная бумага. Ладно, отмучился своё честно. Марш обратно в свой угол, служивый.

Этот титул — Рашпиль — его и на гражданке нашёл. Как — неизвестно. Может, у погонялова своя тайная жизнь — если липучее, так и само ходит за хозяином. А может, кто-то заново назвал. Всё ж на лице написано. Если это считать лицом. Ну и ладно. Был Шибздик, повзрослел — стал Рашпиль. А что? Звучит как творческий псевдоним. Если подписать картину — так вроде и без обид. Русский художник И. Рашпиль. Такая мысль смешила его. Он даже улыбался. Тихо, чтоб никто не заметил. Какой там художник. Просто рисовать любит. Без претензий.

Поганая волшебница — Акне — сначала отпустила его. Полегчало. И вроде люди уже не так нос воротят — живи да радуйся. Даже стал подумывать: а не найти ли пару? Ну что ж всё в одиночку. А вот выкуси — опять злая Акне полезла, по новой. Да сколько ж можно, сволочь?

Счетоводом — скучно и скудно. И люди, от которых ему ничего не надо. А они всё равно тут, смотрят. Кто с жалостью, кто просто как на надоевшую вещь. Табурет посреди стульев. Тут подвернулась такая оказия — в дворники. А что? Все коллеги — метла да совок. И никто тебя не оглядывает. Что на дворника пялиться? Не чин, не звание, не брат, не сват. Очень удобно. И ему, и другим. Денег даже не сильно меньше. А поднатужиться — так и побольше можно. И самое главное — каморку дали! Сырую, тёмную — но жильё же! Сиди сколько хочешь. Воняй своими болячками. Кому какое дело? И места куда больше. Рисовать можно теперь на фанере, не только на клочках. Есть угол, там складывать. Красота.

А потом вообще нашёл сундук — выбросил кто-то. Тёртый-протёртый, царапины, рытвины какие-то. Как и сам Рашпиль. Но крепкий, углы кованые. Еле допёр. Теперь место есть для картин, которые удались. А сверху на нём и столоваться можно. И зажил. Даже немного ощутил себя буржуем. И Акне, гадина, отстала наконец. Совсем. Чем не жизнь?

Глава 2

В тот день охра закончилась. Рашпиль сначала выжимал тюбик до упора. Потом аккуратно разглаживал, и срезал бритвой бочок. И там оставалось немного краски, которую не выдавить. Но все равно кончилась. Ладно, она недорогая. Пошёл в магазин, идти недалеко. Маленький, тихий. Одна и та же старушка-одуванчик продаёт, и особо не напрягается — покупателей не густо. Рашпиль был постоянным клиентом. Брал дешевые краски. Больше всего охру, по 30 копеек тюбик, шестой номер. Старушка уже знала, что ему надо.

Ещё в магазине был шкаф с книгами и бумажной всячиной: старые журналы, дешёвые брошюры. Открытки тоже. Занятно порыться. Купить — нет, не по карману. Да и зачем? В каморке, в сырости хранить? Лучше в голове — там места много.

Рашпиль вошёл в магазин. Старушка приветливо кивнула ему — как всегда. Охра, умбра, белила, сажа. На три рубля. Пошла собирать.

Рашпиль оглянулся на шкаф. В самом низу, за стопкой старых журналов, что-то лежало ребром. Он нагнулся, вытянул. Альбом. Большой, тяжёлый. Открыл. Посмотрел на разворот. Стало страшно почему-то. Закрыл. Увидел портрет на обложке. И ощутил... Как же это назвать? Удар, страх, восторг — всё не то. Это когда рисуешь — и вдруг получается нечто. То, о чём и мечтать не получалось. Или когда метёшь, никого не трогаешь — и вдруг взлетаешь. А метла и гнусная ведьма Акне — всё внизу и не для тебя. Да и вообще такие мелкие, что и не вспомнить про них. Или когда мир серый, а тут вдруг — краски. Всё, что он видел раньше, было как на старой фотографии, а это — живое. И он стоит и не знает, что с этим делать.

С обложки сквозь Рашпиля нечеловечески спокойными глазами смотрела баба. То есть женщина. Нет — именно баба. Бабища! В плечах — сажень. Руки — сначала ручищи, и плавно, плавно — ручки. С пальцами как поцелуи. Да, вот так. Мощь и нежность. Румяная, наливная вся. Это баба, но не человек. Это чья-то счастливая судьба, наверное. А вокруг — пожар. Самовар, арбуз, чашки переливаются, как бабочки. Сейчас упорхнут. И взгляд. Безмятежный. Ничего подобного он не видел. Не то что не видел — даже подозревать о таком не мог. А тут — вот оно. И он это держит вспотевшими руками.

Кто? Кто это?

Совсем поплыл Рашпиль. Прочитать же можно. Вот — Кустодиев. Борис. Латиницей, но буквы знакомые. В школе немецкому учили, полтора года. Разобрать можно. Вон что. Это живой человек рисовал. Нет, неживой уже — вот, 1927 год — последняя дата. Ага.

— Он умер уже, да? — уточнил Рашпиль у старушки.

— Борис Михайлович? Да, в двадцать седьмом ещё, —кивнула бабуля. — Очень тяжело болел. Страдал. Ходить не мог. Но писал, творил! А это — его знаменитый купеческий цикл.

Болен, обездвижен... Вот так вот. А твои чирьи — просто детский лепет.

Она всё смотрела. Баба. Громоздкая, как слон. И прекрасная, как... что, Рашпиль? Сравнить и то не с чем. Для тебя красота всегда была везде, но по крупицам. Собирал увлечённо, радостно. Добудешь горсточку — счастье. А тут — целый мир. Бах по башке. Всё вокруг — красота. Рядом с такой и мышиный помёт будет как жемчуг. Умирающий рисовал, Рашпиль. Не ты, молодой. Не совестно?

— Увлеклись, голубчик? — вдруг проворковала старушка.

Рашпиль всё приходил в себя. Тяжело, с натугой. Так. Это — магазин. А это — продаётся. А сколько? Надо купить. Надо, и всё.

— Это не увлёкся, — ответил он. — Просто оглушило.

До сих пор не знает, как её зовут. А ведь приходит постоянно. Неловко. Давно не говорил с людьми. А придётся.

— Понимаю, — кивнула старушка. — Такое буйство, такие лица. Я тоже без ума от Кустодиева. А это — редкая вещь. Из ломбарда передали.

— Я — Иван... Ильич, — наконец решился Рашпиль. — А Вас, простите, как зовут?

— Валя, — улыбнулась она. И стала видно, что тоже была молодой. Давно когда-то. — Вообще-то Виолетта Леопольдовна, но лучше пока что тётя Валя. Ладно?

— Ладно, тётя Валя. Я вот это хочу купить. Очень. А почём?

— Дорого, голубчик, — вздохнула она. — Ни мне, ни Вам не потянуть. А что — я бы тоже купила. Жаль. Не простоит долго — заберут. За четыреста...

— Четыреста? — не поверил Рашпиль.

Такие деньги собирать ему месяца три. Нет, четыре. Надо хоть что-то есть. А то метлу не поднять. И надо покупать краски. Хотя бы охру. Хотя... Да хоть углём, хоть кровью — но альбом... Нет, с ним не расстаться. Никак.

— Из ломбарда передали, — сказала она негромко. — Оценщик, видно, не понял, что за вещь. Суперобложки нет, всё по-английски. Вот и влепили наугад. Четыреста. Смешно. За такое — просто даром.

— Четыреста, — оглушённо повторил он.

Нет у него таких денег. И не было. Но надо что-то делать.

— Тётя Валя, милая, — взмолился Рашпиль. — Спрячьте Вы его. Я выкуплю. Не знаю как, но куплю. Ещё участок возьму. Может, Вам тут по вечерам убрать надо? Или починить что? Спрячьте, а? У меня получка через три дня. Я займу, что хочешь сделаю, но куплю.

— Да от кого же мне спрятать, Иван? — вздохнула она. — Не я ж хозяйка. Магазин-то государственный. Ломбард рядом — зайдут, поинтересуются: продали? Как нет? А почему не лежит тогда? Вы что...

— Как же мне, тётя Валя? — беспомощно спросил Рашпиль. — Неужто не судьба? Ничего у меня нет. А теперь ещё и его... Не будет.

Тётя Валя должна была грустно улыбнуться, развести руками. Мол, сожалею. Но нет. Она помолчала. Потом сказала:

— Иван, я Вам верю. Вижу, что и правда нужен. Но тогда и Вы мне поверьте. Тогда, может, и получится. Сможете?

— Что, тётя Валя? — спросил Рашпиль. Мелькнула надежда.

— Так можно сделать: я его спрячу. У меня есть двести рублей. Ладно, даже двести пятьдесят — но это всё. Больше нету ничего. А Вы — где хотите берите — но принесите сто пятьдесят. Десять дней потерпит. Не больше. Больше — боюсь, уж извините. Вы приносите деньги. Добавляем к моим. Вот и четыреста. Отдаём в ломбард.

— А дальше как? — он уже знал, что пойдёт на всё.

— А дальше так: пока не расплатитесь — со мной уже, не с ломбардом — он у меня и лежит. Приходите, смотрите. Когда людей поменьше. И мне хорошо — тоже ведь жалко с ним расставаться вот так, сразу. Посмотрю ещё. Может, месяца за три. Или четыре. Рассчитаемся — и забирайте. Вы же рисуете, правильно? Значит, в хорошие руки. И не сразу. И все довольны. Решайте. Да — значит да. Нет — так нет. Я тоже рискую на старости лет. А мне это место дорого.

Рашпиль молчал. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что боялся: брякнет не то — она передумает. Но сумел кивнуть. Да. Да. Да!

Домуправ никак не могла понять, с чего вдруг Рашпилю понадобились деньги. Да ещё срочно. Три года без страха и упрёка: работал, не спорил, ничего сверху не требовал. Не заикался даже. И вот вам — пожалуйста. И ведь нужны — это видно. Тут уж точно не врёт. Да, есть касса взаимопомощи, и что? Иван, ты же не первый в очереди. Да что такое стряслось у тебя?

Правду ей Рашпиль не скажет. Всё равно не поверит. А поверит — будет хуже. Решит, что с ума дворник сошёл. Четыреста рублей на альбом... Эх, Бендер, ты бы уломал гражданку на раз-два. Но Рашпиль старался как мог — без бендеровской ловкости, но отступать некуда. Наврал с три короба, про умершую тётку в деревне, про племянницу-сироту, да с напором, какого сам не ожидал. И всё-таки достучался.

— Ладно, врёшь — не врёшь, а работник ты хороший, проблем с тобой нет. Не пьёшь, не опаздываешь. Все довольны, — сказала домуправ, забрав заявление. — Не вернёшь — будем считать, что досрочно тебе годовую премию выдали. Да куда ты денешься — по десять рублей будем удерживать с тебя, пока не расплатишься. Сто рублей. Смотри, не разгуляйся у меня. А то больше не дам. Здесь распишись. И здесь.

Расписался, поблагодарил, вышел. В ту же липкую промозглую слякоть. Дурацкий ноябрь какой. Всё не определится. Вчера тепло, сегодня — вот это. То ли он осень, то ли уже у зимы на побегушках.

Рашпиль всего этого не замечал. И впервые за много лет улыбался без утайки. Он определился. Получка вот-вот, будет сто пятьдесят рублей — бегом к тёте Вале. Альбому — быть. И Борису Михайловичу тоже. И этому жару со стола купчихи. Да вообще — другой жизни. Осмысленной, правильной. А деньги — потянем, бывало и похуже. Участок ещё один взять можно — вроде нужен был дворник на соседнем. Хотя — это какая ещё зима будет. А, неважно. Главное — решил, сделал шаг из каморки в мир. Спасибо, Остап Ибрагимович. Без тебя, может, и не взялся бы.

Глава 3

Не выдержал, как смену закончил — сразу в магазин. А там посетитель. Дождался, пока уйдёт. Тётя Валя, всё получилось! Будут деньги! А можно ещё альбом посмотреть? Я аккуратненько, и руки с мылом помыл, чтоб ни дай Бог... Так и ходил. Тётя Валя оказалась просто бездонным кладезем. Рассказывала ему про художников. Такое, что Рашпиль слушал, открыв рот. И закрывать забывал. И впитывал, и слушал.

— Знаете что, Ваня, — сказала тётя Валя после третьего его посещения, — как-то неправильно это всё. Народу, конечно, немного, но ведь всё равно ходят люди. А у нас тут лекторий, в рабочее время. Неправильно это. Заберу-ка я альбом к себе домой. Я рядом живу. А Вы в гости ко мне по вечерам заходить можете. Даже чаем угощу. О чём договорились — всё в силе. Расплатитесь — забирайте Бориса Михайловича. Согласны?

Конечно, почему нет. Так ведь даже лучше. Спокойно, без этой партизанщины и оглядок на входную дверь. Доверяют тебе, Рашпиль. Приятно даже. Он заходил к тёте Вале не каждый день, но часто. Она была только рада. Жила одна, в маленькой квартирке. Всё какое-то вокруг тоже маленькое, тесное — не как у Рашпиля, но и не сильно больше. Всего богатства — только здоровый шкаф с альбомами и книгами. Ни мужа, ни детей. Так уж получилось: всё было, да пропало.

Особой болтуньей она никогда не была, но хочется же хоть иногда с людьми пообщаться, а не только с управдомом и жилактивом. Кому вообще одинокие старики интересны, особенно сейчас? И вдруг такой благодарный слушатель. Неважно, что дворник, что весь какой-то рябой да шершавый. Слушает запоем, не притворяется. Не оценивает. Просто впитывает. Интересно ему — это главное. А рассказать Виолетте Леопольдовне было что.

— Тётя Валя, откуда Вы всё это знаете? — как-то спросил Рашпиль. — В позапрошлый раз Вы мне про Флоренцию рассказывали, капеллу, Микеланджело, Медичи этих всех... Потом про Гойю. Теперь вот снова про Бориса Михайловича. Чему я рад, конечно. Но как? Вы будто сами там были. И с ними всеми знакомы. Вы что — бессмертная?

— Живу я давно, конечно, — тихо улыбнулась тётя Валя, — но не бессмертная. Так получилось, Ваня. Всю жизнь этим болела. На женские высшие курсы поступила в восемнадцать. Знаешь, какие у нас профессора были? Сейчас таких и не найти. Потом — университет, в Москве. Во Флоренции я тоже была, не пятьсот лет назад, конечно. Но давно, когда совсем была молодая, даже моложе Вас. Семья у нас была небедная, могла позволить. Расскажу как-нибудь, когда о художниках надоест, — улыбнулась снова, но поярче, — только это не скоро будет, верно?

— А портрет Сталина Вам зачем? — невпопад спросил Рашпиль. — Вы ведь тоже не пролетарский элемент?

— Вы неглупый, Ваня, — тётя Валя и не думала удивляться нежданному вопросу. — Но иногда прикидываетесь. Это простительно. И поправимо, надеюсь. Скажу Вам одну вещь: в живописи ведь не только знать надо, кто да что нарисовал. А ещё и думать, смотреть, сопоставлять. Делать выводы. Я знаю, вижу, что Вам это под силу. Иначе и не связывалась бы, честное слово. Вот и подумайте. Как-нибудь на досуге. Это будет Вам такое домашнее задание.

И замолчала. Рашпиль ждал. Дождался — продолжила:

— А зачем старухе, которая потеряла мужа на германской, у которой старший сын белогвардейцем был и не вернулся, и которая в ссылке была три года, и всю семью разметало — зачем ей наш дорогой Иосиф Виссарионович на стенке?

Зима сорокового выдалась тяжёлой. Снег, оттепель, холод, опять снег. Рашпиль еле успевал: то лопата, то кайло; мало снег отгрести — грузи на тачку и тяни на дальний край двора, к сараям. Кончился снег — начались трескучие морозы. Буквально. Старые деревья по ночам лопались вдоль, как пушка стреляла. Работы дворнику хватало. О втором участке до весны нечего и думать — со своим бы справиться.

Но ничего, долг хоть по крошке, но отдаёт. Хотелось быстрее, конечно, но как мог.

В магазине у тёти Вали стряслась авария — труба лопнула, как старое дерево. Магазин временно закрылся. Краски теперь далеко ходить покупать. Да и не до них пока. Но как удачно она придумала — альбом у неё, в тепле и сухости. Зато домуправ порадовала. Как-то позвали в управление, за новой формой. Увидела, поздоровалась, отвела в сторонку, сказала:

— Иван, молодец. Вижу — трудно, но стараешься. Поощрить тебя решили. Премию выписать, шестьдесят рублей. Но она в погашение той сотни пойдёт. Так что ты почти всё отдал, считай. Да, и вот ещё что: ты там не мёрзнешь? Во всех квартирах не жарко, а в твоей темнотушке и подавно. Вот, посмотри — у меня сын вырос, не успел сносить. Надо тебе? Приличная кофта и штаны почти новые. Тебе в пору будут.

Очень кстати. Хорошая она баба, хоть и вспыльчивая бывает.

К тёте Вале давно не заходил. После работы чаще просто падал и засыпал. Укатали сивку-бурку. Только бывало, подумать успевал: «Как она там? Пора бы зайти». И отключался.

Три недели не был у неё. На четвёртой погода дала передышку. Мороз, снега нет. Да и втянулся. Зашёл-таки. Долго не открывала. И слышит — подходит она к двери как-то странно, с перестуком. Что ж там?

С тётей Валей всё было как обычно. Всё та же одежда, та же улыбка. Заходи, голубчик. Одно изменилось: гипс до колена и костыль.

— Тётя Валя, да как же? — растерянно спросил Рашпиль. Почти так же, как тогда, в магазине. — Вы же одна тут, а я... А как же Вы? Так и до магазина не дойти. А я бросил...

— Не волнуйтесь, Ваня, — улыбнулась тётя Валя. — Нашлись люди, помогли. Ну вот так — поскользнулась по пути в магазин как раз. Много ли старухе надо. Перелом, но бывает и похуже. А это — заживёт. Не пришёл мой срок.

— Да как же, тётя Валя? Вы хромая пока, а на улице колотун да гололёд. Хотите — хоть сейчас что-нибудь сделаю, схожу куда? Может, в аптеку? Или за хлебом?

— Разувайтесь, и не суетитесь, — ответила старуха. — Приходите как раньше, если сможете. А я никуда не денусь. Соседка если надо присмотрит. А ещё Марта очень удачно зашла как раз. Вот она мне и помогла. И продуктами, и в аптеку. Теперь пока ходит ко мне пару раз в неделю, после учёбы. Как Вы раньше. Все заняты, всем непросто, Ваня, я знаю. Пробьёмся. Чайник поставьте, будьте любезны.

Разжёг примус, поставил жестяной чайник.

— Вы мне про Марту не говорили, — сказал Рашпиль. — А примус почистить надо — коптит. Дайте займусь. Керосин принести?

— Не говорила, — согласилась тётя Валя. — А зачем? Вы же не спрашивали. И так было о чём поговорить. А керосина есть немного, но принесите в следующий раз, если не трудно. Примус я сама могу — руки целы.

Да, не спрашивал. Вот и не говорила. И сейчас боялся спросить. А что такого? Ты что, пуп земли, Рашпиль? Или следователь? А может — самый интересный собеседник? Радуйся тому, что есть. Ты это умеешь.

— Марта в художественном учится, — начала она. — Познакомились примерно так же, как с Вами — иногда в магазинчик заглядывала. Заходит изредка, вопросы задаёт — по живописи. Приходит с рисунками и эскизами. И с деревенскими гостинцами — родня у неё на селе. Как увидела меня в этих обновках — стала часто заглядывать. Помогает. В магазин сходит, пол подметёт. Хорошая девушка.

— Я тоже рисую, — решился Рашпиль. — Можно, Вам покажу? Никому не показывал.

— Конечно рисуете, Ваня, — засмеялась старушка. — И немало! Кто же у меня чаще всех краски покупал? Приносите, обсудим.

— Только в последнее время не рисовал, — уточнил Рашпиль. — Работы дворнику много, сами видите. Потому и к Вам не заглядывал. Упахался.

— Понимаю, конечно, — кивнула тётя Валя. — Но ведь не только поэтому, согласитесь. Вам столько всего надо было переварить, осознать, что старуха наговорила. Так ведь? Так бывает, Ваня. Стадия такая. Не Вы первый. Давайте уже чай пить. Вон там чашки, сушки тоже, возьмите.

В дверь позвонили.

— И третью чашку тоже, — улыбнулась тётя Валя. — Марта пришла. Откройте ей, пожалуйста. Не бойтесь, она не страшная.

Я-то не боюсь, — подумал Рашпиль. — А вот меня...

Глава 4

Но что делать. Не старухе же с костылём к двери ковылять. Открыл. Она не испугалась, сказала только:

— Ой.

— Вы к тёте Вале? Я тоже. Она здесь, проходите.

— Марта, это Ваня, — подстраховала тётя Валя из комнаты. — Не бойся. Я здесь.

Марта вошла. Стала снимать пальтишко. Рашпиль сделал шаг навстречу:

— Помочь?

— Марта, — сказала Марта и прошла в комнату. — Как Вы, Виолетта Леопольдовна?

— Легка на помине, голубушка, — ответила тётя Валя. — Давай без политесов. Он свой. Не кусается. Для него я тоже просто Валя. Садись, чай стынет. Как там твоя картина?

Марта была скована. Рашпиль тоже — никогда ведь не общался с молодицами. Смотрел на неё украдкой, из-за чайной чашки, когда отхлёбывал. Недурна. И не красавица. Небольшая, не толстая, не худая — крепенькая. Груздик такой. Крестьянская девица, может. Лицо круглое, с румянцем. Черты мягкие, почти этюдные. Нету в ней породы, как у тёти Вали. Другая совсем. А глаза внимательные, серые с зелёным, выразительные. И неспокойные.

Тётя Валя быстро развеяла неловкость.

Они заговорили о событиях во Франции девятнадцатого века — о народе, который научился небывалому: выходить на улицы и решать, как его стране жить дальше. Три революции: тридцатый, сорок восьмой, семидесятый. А картина одна — Делакруа с его Марианной. Есть ещё Мане с рисунком расстрела, Люс тоже, но не совсем то.

— Тебе, Марта, не Францию на баррикадах рисовать надо, — сказала тётя Валя. — Что тебе та Франция? Была ты там? Говорила с ними? Я-то была, но уже много позже всех событий. И чем это поможет? Рисуй себя, свою баррикаду. Это и есть правда художника. Никто же не спрашивает Делакруа, правда ли была такой Марианна. У него была — и хватит.

И она обернулась к портрету Сталина:

— Этого же хватит для дела, Иосиф Виссарионович? — и перевела взгляд на Рашпиля. — Иван, а я ведь Вам домашнее задание дала. Помните?

— Врать не буду, тётя Валя, только сейчас вспомнил, — признался Рашпиль. — Заработался... Но скажу, можно?

Легко ему было с этой старушкой. И расскажет, и выслушает. Здесь он как пробуждался ото сна. Может, не только в альбоме дело? И даже не столько... Смущало только, что теперь он здесь не один и совсем не главный собеседник.

— Конечно, — кивнула тётя Валя. — Делитесь.

— Вот где Вы, тётя Валя, и где я, а где товарищ Сталин. Как объяснить... Мы маленькие, а он большой. Он не слышит, а мы с ним говорим. Человеку нужен кто-то больше него. Или мама, или вот — Вождь.

— Или Бог, — засмеялась тётя Валя. — Вы, Иван, мне сейчас про божество сказали. Если я Вас поняла. Был Христос — но его отменили, теперь вот — Отец Народа.

— Нет, нет, не так, — возразил Рашпиль. — Я не сумел, наверное, толком сказать. Вот смотрите: я беседую с Остапом Бендером, потому что он совсем не такой, как я. И никакой он не Бог. И с Борисом Михайловичем, с его картинами. И с Вами! Вы тоже не такая, и знаете столько, что мне на три жизни хватит! А Вы — со Сталиным. Тоже поэтому. Он не как мы. И даже со мной. Я тоже не такой, только с другой стороны — ничего толком не знаю. И Вас слушаю. И ответить могу, не то что портрет. А когда кругом никого — с кем ещё поговорить? С портретом другого. Если с зеркалом — вот и сумасшедший. Увезут лечиться.

— Это Вы мне про суть общения сказали, Ваня, — улыбнулась тётя Валя. — Потому и общаемся, что разные. И что-то надо от другого. У нас товар, у вас купец — ты мне, я тебе. Но Вы ответили на другой вопрос, не мой. Почему у меня здесь Сталин, а не Пушкин?

Она помолчала, взглянула на портрет.

— Я не оправдываю. Но знаю, что было до него, Ваня. И видела, как всё рушится. Как полезло из людей всё самое скверное: глупость, жадность, трусость, жестокость. А надо всё собирать. Иначе — всё, конец. Если не он — то кто? Троцкий? А тому ничего не жаль, одержимый.

Усмехнулась невесело, вздохнула.

— Вот он и взял всё в кулак. Не сразу, конечно. Щепки летели, кости лопались. И невинные гибли. Это власть. Я натерпелась от этой власти. Но понимаю: это лучше, чем могло бы быть. Это и есть контекст. Он тиран, он же и спаситель. В искусстве важно видеть контекст. Без него ты пустышка. Без этого начнётся по новой: люблю-ненавижу, а почему — не знаю. И по кругу. Одних убрать, других поставить. Неважно какой ценой.

У вас чай остыл совсем, заслушались, — тётя Валя тихо улыбнулась.

— А где Вы работаете, Иван? — неожиданно спросила Марта.

— Я? Дворником, — пробормотал Рашпиль. — Работы много сейчас.

— Честно трудится человек — это главное, — поддержала тётя Валя. — А ещё, милая моя, Ваня рисует. И много. Так принесёте свои работы? Мне интересно, правда.

— Принесу, обязательно — сказал он. — И керосин. Я теперь надолго не пропаду.

Марта снова взглянула на него своим беспокойным, испытующим взглядом. Остап Бендер — это Рашпиль, только наоборот. А у неё — взгляд купчихи из альбома. Тоже ровно наоборот: не безмятежный, а пытливый.

— Вы простите нас, Ваня, мы сегодня всё о своём, — сказала тётя Валя. — У Марты картина, большая, дипломная. Предметный разговор. Вам скучно, наверное...

Рашпиль понимал такие намёки.

— Мне интересно было, тётя Валя, — возразил он. — Но я пойду, извините. В воскресенье приду, можно?

— Конечно, Ванечка, — согласилась тётя Валя. — И ты приходи, Марта, если Ваня не против. В воскресенье, после обеда. Я всех чаем напою.

Рашпиль кивнул.

— Я приду. Не против, конечно. Спасибо Вам. До свидания, Марта.

— Приятно было познакомиться, Иван, — кивнула Марта. — Извините нас.

Она улыбнулась ему. Не совсем из вежливости. И он это почувствовал.

Снова ночью замела метель. Рашпилю опять пришлось ударно потрудиться — с лопатой и тачкой. Такая уж работа: зимой каторга, весной отдыхаешь. Ничего. Воскресенье завтра. Там и выдохнет. Если повезёт.

Вечером долго перебирал рисунки уставшими руками. Что показать? Много не надо. Три-четыре. Или больше? Ладно, завтра поймёт. Не забыть керосин. И пряники. Раз уж краски пока не покупает.

В воскресенье повезло — большого снега не было. Так, по мелочи. Рашпиль не мог дождаться конца смены. Ещё бы. Такой день. Его рисунки кто-то оценит. Да не кто-то — тётя Валя. Она-то в этом дока. Даже не так важно, что скажет — рисовать он не перестанет. Но сам факт: выход в свет. Во всех смыслах. Из тёмной каморки, и к людям.

Умылся, причесался, штаны от домуправа выгладил, надел — и правда хорошие. Выбрал пять картинок на фанерках и стопку рисунков. Сходил в кондитерскую, затоварился на три рубля. Так, это есть. Что ещё? А, керосин. Вот. Теперь всё.

Ну что — в добрый путь, Иван Рашпиль.

Дверь снова долго не открывалась.

— А ведь свинство, — подумал Рашпиль. — Хромая старуха ползёт открывать. Больше просто некому. Может, у неё так и не заживёт ничего толком. Надо что-то делать.

— Иду, иду, Ваня, — раздалось из-за двери. И уже знакомый стук костыля. Открыла. — Уж прости, быстрее никак.

Тётя Валя стояла в прихожей: одной рукой в стену, в другой — костыль. И улыбалась приветливо.

Рашпиль переступил порог с полными руками: картинки, пряники, фляга с керосином.

Глава 5

«Представь, Рашпиль: идёшь по улице с этим добром — и поскользнулся. Вдребезги всё. Пряники на дороге, картинки в керосине. Тебе что? Молодой. Ушибёшься — заживёт. Дальше пойдёшь. А ей? И пенсии, небось, нету. Ссыльная, буржуйка. А ну как из магазина выставят? Не сегодня завтра помирать, а она держится. Учит тебя, бестолочь. Улыбается, не хнычет. Сильная. Вот это должно быть в картинах — да. Сила. А не бабочки-попочки. Вот у Кустодиева она тоже есть».

— Ох ты какой богатый гость, — засмеялась старуха. — Весь нагружен добром. Давно таких у меня не было. Пройдите на кухню, там разгрузитесь у стола. Ничего, сейчас на улице не грязно. Я пока не помощник, у меня тоже руки заняты.

Рашпиль так и сделал: оставил поклажу на кухне, вернулся, разделся. Помог старухе добраться до диванчика.

Потом заявил решительно:

— Тётя Валя, не дело это. Вы старая. И хромаете еле-еле. Нельзя так. Дайте мне ключ, запасной есть у Вас? Вы не бойтесь, без звонка не войду.

— Нету, Ванечка, — грустно улыбнулась она.

— Так надо сделать, — настаивал Рашпиль. — Как я раньше не подумал! На базаре делают, где заточка. Сегодня поздно, а завтра пойду, сделаю и принесу. Две штуки. Мне и Марте, раз ходим сюда. Нет — три. Запасной чтобы.

— Это ж деньги, Ваня.

— Деньги — не нога, им не больно, тётя Валя. Да уложусь рублей в пять. Не думайте — в подарок. Ваши вечера мне дороже.

— Раз уж сегодня поздно с ключами, что суетиться, — сказала старуха. — Давайте пока о том, что есть. Чайник поставьте, если не трудно.

«А ведь почистила примус, как и говорила, — отметил Рашпиль. — И чайник тоже блестит. Не сдаётся тётя Валя...»

— Вы же, верно, соскучились по альбому, голубчик, — предположила тётя Валя. — Да и я тоже. Вон он, возьмите, пока чайник нагреется. А мне сейчас и не дотянуться. Пусть пониже лежит.

— Соскучился, конечно, — согласился Рашпиль. — Но знаете что? Я вам свои рисунки принёс. И волнуюсь, честно сказать. Как... как у доктора.

— Вы же не больны, в конце концов, — засмеялась тётя Валя. — Не бойтесь, сильно ругать не буду. Давайте уже чаю. Вы не спешите?

Рашпиль хозяйничал на кухне. Уже освоился. Да и немудрено: кухонька крохотная, даже ему три шага поперёк — и упёрся. Посуды мало совсем. Старый облупленный стол, две табуретки. Да буфет — почти такой же тёртый, как его сундук. Раз-два — готово, неси в комнату. Две чашки, пряники, чайник.

— Третья чашка нужна, тётя Валя?

— Пока нет, Ваня. Раньше чем через час-полтора она не появится, — уверила тётя Валя. — Дежурит Марта сегодня. Но придёт обязательно. Она такая — обещала — сделает. Так что дождёмся, да? Привет Вам передавала, кстати.

— Мне? — искренне изумился Рашпиль. — Спасибо... То есть очень приятно. То есть...

— Ладно Вам прибедняться-то, Ваня, — махнула рукой тётя Валя. — А что такого? И вообще — что же Вы, не человек? Молодой мужчина, между прочим. А что рябой — так не Вы один, — и обратилась к портрету на стене: — Правда же, Иосиф Виссарионович?

— Тётя Валя, — спросил Рашпиль. — Извините, если не моё дело. А чем же Вы питаетесь? А ведь с Вашей ногой не питаться надо. И не кушать. А есть.

— Что же мне ответить, Ваня? — И всё равно она улыбнулась. Не жалко, не гордо. Спокойно. — Надо бы, конечно. Вы меня прямо припираете своим участием. Крупа есть пока. Немного, но хватит. Марта картошки принесёт — с ней родня деревенская делится. Я сейчас не выхожу, так и магазин прикрыли до весны. Тоже сломался, как и я. Какие-то копейки дадут. Вы приносите за альбом. Много ли старухе надо. Переживу. Я уже говорила: чувствую — не пришёл пока мой срок. Не волнуйтесь за меня. Бывало и похуже. В блокаду петроградскую, я там как раз оказалась. Когда Юденича ждали. Полгорода — как спасителя, остальные — как палача. И те и те голодали по-настоящему. Да и потом тоже... Ах, да что там говорить. Раз на одной ноге пока шевелюсь — на двух точно пойду. Поживём ещё. С Иосифом Виссарионовичем.

— Руки помою. К купчихе на свидание пойду, — заявил Рашпиль.

— Забавный Вы человек, Ваня, — уже веселее улыбнулась старушка. — Прямо Бастер Китон. Он тоже смешил чем угодно, но не лицом. Тоже уметь надо.

Помыл, вытер, вернулся. Взял альбом. Раскрыл наугад. Кустодиев снова ослепил его. Жизни в красках больше, чем в жизни. Всё поёт. Даже белый — не пустой, а цветной. Искрит, переливается. Всё выпукло. Будто смотришь отовсюду сразу — и сверху, и в лоб. Как это возможно, Виолетта Леопольдовна? Что он знает? Какое заклинание?

— Честно вам скажу — не знаю, — ответила тётя Валя. — Мы ещё многого не знаем, Ваня. А ещё бывает: всё понятно, а никто такого не делает, не может. Вот и с ним так. Начну объяснять — всё расскажу. А толку? Талант — всегда загадка. Не только в живописи. Давайте, может, Ваши работы посмотрим?

«Сам и виноват, — подумал Рашпиль. — Надо было до альбома посмотреть. А теперь, после... Нескладно как».

Тётя Валя улыбнулась:

— Я вас понимаю. Про попытку-не-пытку шутить не буду. Сильно ругать — тоже. Все свои, Ванечка. Не бойтесь злой старухи.

Деваться некуда. Встал, принёс с кухни стопку рисунков. Разложил перед тётей Валей. Вот. Смотрите. Не судите строго.

Она посмотрела. Один. Другой. Поменяла местами. Наклонилась. Медленно выпрямилась. Взяла ещё два, повернула. И всё молчала.

— Что, тётя Валя? — не выдержал Рашпиль. — Всё плохо? Фанерки не нужны?

— Ванечка, голубчик, не плохо, что Вы, — наконец ответила она. — Несите, несите картины. Табуретки возьмите, у стены поставьте. Да, под товарищем Сталиным. И ставьте на них. Хочу издалека сначала.

И опять молчит... Вздохнула. Улыбнулась.

— Дайте сюда, вот эту, — сказала наконец. — Это что у Вас? Охра же?

— Да, — ответил Рашпиль. — В основном. И сиена. Индиго ещё, немного. Да что Вы всё молчите, тётя Валя? Что случилось?

— Потому что снова не знаю, милый мой, что ж тут сказать. Да не волнуйтесь, это не вежливость. Право — не знаю. Удивительный вечер. Спасибо Вам. Огромное.

Теперь замолк и Рашпиль. Странная, какая-то неуклюжая тишина. С чего вдруг. И как из неё выйти. Ладно, захочет — скажет тебе. Вечер продолжается.

— Так что с ключами, тётя Валя? Чтоб Вам по стеночке не добираться каждый раз?

— С какими? Ах, да, — спохватилась тётя Валя. — Забыла совсем. Ваня, потом. Как домой пойдёте. Не до ключей мне. Вы не понимаете, конечно. Не слышали про Альтамира?

Нет, таких слов Рашпиль не знал.

— Пещера в Испании, — сказала тётя Валя. — На стенах — целые картины. Лошади, бизоны, мамонты. Охра, уголь — что было, тем и рисовали. Мы никогда не узнаем, кто и зачем. Одно ясно — это был художник. Мамонтов давно нет, а они живые. Искусство старше всего, что мы знаем. Оно просто есть. И ничего с этим не сделать. Только творить. Кустодиев — другой. Та же ясность и мощь, но за ним — тысячи лет культуры. А Вы — с нуля. Вы не охотник, а дворник. Но рисуете, как те люди из пещеры — свой мир. И это — одно и то же.

Рашпиль растерянно осмотрелся. Он словно повис в воздухе в этой комнатке. Тётя Валя улыбнулась — но какой-то невесёлой улыбкой. Он всё стоял рядом со своей фанеркой на стуле, прямо под портретом Отца Народов. Слов не было.

— Тётя Валя, — наконец сказал он. — Я не знаю, что сказать. Всё вы говорили, а я ничего не понял. То есть я что — один такой? Художник? Наверняка же нет. И что — учиться не надо?

— Можете мне оставить пару рисунков? — спросила тётя Валя. — Не насовсем. Художник, да. Самородок. Нет, Вы не одни. Есть ещё — Пиросмани. И Курзин, Миша. Гений. Не знаю, где он сейчас. Двадцать лет не виделись. Учиться? Нужно. Мы все учимся. Вопрос — чему. Искусству Вас не научить. А вот видеть больше — можно. И краски, и люди. И может — с оглядкой — ремеслу. Но не в академии. Там — поток, выпуск, стандарт. Это не про Вас.

— Я мечтал только иногда, — сказал Рашпиль. — Вот, может быть. Когда-нибудь. Научусь по-настоящему. Тому, что люблю — рисовать. И буду художник. А Вы мне говорите что? Нет, Иван, ты уже. И что ещё такие есть. Кто сразу — уже. Зачем тогда училища, академии? И что мне —выставку устраивать можно?

Вопросы вдруг посыпались из него, как горох. Он уже не видел себя растерянно висящим в воздухе. Но, приземлившись, понял: что-то изменилось. Его мирок вдруг оказался частью картины — большой, сложной, ему неведомой. Охотник в неизвестном лесу. Даже жутко.

Глава 6

— Всё, завалил старуху вопросами— тётя Валя махнула рукой и засмеялась. — Да садитесь уже, дорогой мой человек. Стоите, как памятник себе. Не всё сразу, Ваня. Мне не жалко. Наоборот! С радостью всё расскажу, на всё отвечу. Что знаю. Давайте пока коротко: Вы — художник. Талант. Выставка? Будут у Вас выставки. Но боюсь — не доживу. Мы чай так и не допили.

Рашпилю чуть полегчало. В самом деле: похвалили, оценили — так, что и мечтать не мог. Что пыжиться — радоваться надо. Много непонятного, всё со временем. Но внутри всё гудели вопросы. Сел за стол.

— Я Вам всё оставлю, что принёс, — сказал он. — Куда картины? Убрать пока?

— Зачем? — удивилась тётя Валя.

— Марта придёт, а сидеть не на чем. На одном стуле я, на двух — картины.

— Нет, мой дорогой, принесите тогда с кухни две табуретки, поставьте на них, как раз три в ряд. А один стул свободен. Пусть так и стоят. Хочу на них ещё посмотреть.

Позвонили в дверь.

— А вот и Марта. Откройте, Ваня, — попросила тётя Валя.

Рашпиль открыл дверь.

— Здравствуйте, Марта.

Марта вошла. С мороза, вся румяная, как яблочко. В одной руке авоська, в другой — большая папка. С этюдами, наверно.

— Добрый вечер. — Протянула свой багаж, Рашпиль принял. — Отнесите на кухню, пожалуйста.

— Тётя Валя, как Вы? — вошла в комнату Марта. — Я гостинцев принесла, не поверите! Сало деревенское, с травками, родня поделилась. Объедение! И картошечки ещё, и чёрного хлеба. Вы же голодная, небось! Это пряники? Это потом.

— Не волнуйся, милая моя, — улыбалась тётя Валя. Она была рада этому потоку жизни. — Не оголодала пока. Но сало с травками да чёрным хлебушком — как отказаться. Угодила, это да.

Марта повернулась к Рашпилю:

— Иван, поможете? Картошку почистим да сварим. Быстренько. Ножи вон там, да. Налейте пока воды в кастрюлю. Да, вот эту. И на примус.

И снова повернулась в комнату:

— Тётя Валя, пировать будем! Самогончик тоже принесла! Немножко, не волнуйтесь! Мы сейчас, на раз-два-три!

Хваткая какая. Хозяйка. Пришла и всё наладила.

Марта была везде. Чистила картошку. Отдавала Рашпилю по-военному чёткие приказы. Он охотно подчинялся. И ещё успевала на секунду уйти в комнату, что-нибудь сказать хозяйке.

— Марта, душенька, ты просто метеор сегодня, — улыбалась тётя Валя. — Прямо как не с дежурства. Может, что-то случилось хорошее, тебя поздравить надо? Влюбилась?

— Не угадали, тётя Валя, — махнула рукой Марта. — Пятёрка вчера. Учитель похвалил. Но даже не это главное! Я, кажется, придумала! Свою баррикаду! Как она будет, кто на ней. Вот. Даже наброски успела сделать, потом покажу. Обсудим.

Ужин был хорош. Картошечка дымится, сало благоухает, свежий чёрный хлеб подпевает. Нашлись и три рюмашки под флягу ячменного. Никогда ещё Рашпилю не доводилось вот так, просто, сидеть в хорошей компании. Перед ним тарелка, вилка, еда. И даже рюмка. И никуда не надо спешить. Ни тебе косых взглядов. Ни опасности, что сейчас всё кончится, и надо скорей заправляться, пока есть. И компания какая славная.

«Старушка же об этом говорила, — вдруг осенило Рашпиля. — Вот оно, обучение. Новые люди, краски. Чувства. Вот это всё. Я нарисую это».

— Хорошо-то как, — вслух сказал он. — Я понял, тётя Валя. Я нарисую этот пир. Спасибо, Марта.

— Пиросмани бы оценил, — засмеялась тётя Валя. — Ну что, молодой человек. Может, тост? Вы у нас один мужчина, не считая товарища Сталина.

— Но сначала налейте дамам, Иван, — сказала Марта. — Что Вы застыли, как неживой?

Ещё одно открытие для Рашпиля. Он. И тост. Вместе. Оказывается — и такое возможно. Открыл фляжку, налил по чуть.

— Всё-всё-всё, — закивала тётя Валя. — Мне много не надо.

Совсем на донышке у неё. Марте — чуть больше, полрюмашки. И себе столько же. И стоял с рюмкой наперевес, не зная, что сказать. А сказать надо.

— Если не знаете, о чём — всегда можно о женщинах, — улыбнулась Марта. — Попробуйте, может понравится.

— За женщин, дорогие присутствующие, — решился начинающий тамада. — За Вас, тётя Валя. Здоровья Вам побольше. И за Вас, Марта. Пришли — и сразу праздник. Просто так. Потому что жизнь прекрасна.

— Отличный тост, Иван! — Марта захлопала в ладошки. — А говорите — не умеете!

Самогон хорош, сало прекрасно, Марта смеётся, ему тепло. Жизнь удалась.

Она всё говорила о баррикаде, которую ей только предстояло написать: в центре будет стоять герой со знаменем — и будет улыбаться, зная, что сейчас умрёт. Он будет страшным, обожжённым порохом, израненным. И всё равно прекрасным.

Время летело. Ужин кончился, был ещё чай, доели пряники.

— Посуду помою, тётя Валя, потом эскизы Вам покажу, ладно? — сказала она и умчалась на кухню с блюдцами-чашками.

— Вы не обижайтесь, голубчик, что она картин Ваших не заметила, — сказала тётя Валя. — Сами видите — не до того ей.

— Понимаю, — ответил Рашпиль. — Как не понять. Всё хорошо. Спасибо Вам. Пойду я, тётя Валя. Ключ дайте, завтра принесу копии.

Тётя Валя не возражала. Он зашёл на кухню.

— Марта, до свидания. Очень приятный вечер.

— Ещё увидимся, Иван, — пообещала Марта. — И Вам спасибо.

Вышел. На улице мороз, но он его не чувствовал. На душе тепло. Ключ — завтра будут копии. И будет у него своя.Хорошее дело. Хороший вечер. Шёл и улыбался.

Такие зимы, как в сороковом, помнят долго, когда нет новых бедствий. Рашпиль едва успевал. Вставал в ночь. Пахал до вечера. Снег, оттепель, мокрый снег, опять морозы. Песок, лопата, тачка, колун — и по кругу. До самого апреля. К тёте Вале заходил регулярно, но ненадолго — проведать, принести нехитрых гостинцев, погреться у своего альбома. Старуха держалась молодцом — уже ходила на своих двух. Пока с палочкой, но почти не хромала.

— Знаете, Ваня, — как-то сказала тётя Валя, — Вы уже расплатились со мной. За альбом. Что же не забираете?

— А пусть у Вас лежит, — ответил Рашпиль. — Целее будет. У меня сыро. Да и Вы мне больше, чем альбом, тётя Валя. Неужто погоните?

— Да что Вы, голубчик, — удивилась тётя Валя. — Скажете тоже. Конечно, приходите, всегда рада. С кем же мне ещё поговорить?

— А Марта? Давно не видел, как она? — спросил Рашпиль.

— Вы просто ненадолго сейчас, и она тоже. Никак не встретитесь, — ответила тётя Валя. — Привет Вам передавала. Занята. Работает, учится. Своим дипломом горит. Увидитесь ещё.

— Она одна совсем? — поинтересовался Рашпиль. — Как я? Как Вы?

— Одна. И тоже вдова, Ваня. Только молодая, — невесело улыбнулась тётя Валя. — Там своя история. Приехала совсем ещё девочка в город из деревни. В тридцать первом, тогда с этим полегче было. На молодёжную стройку. Да и осталась. Паспорт уже здесь получала. Была Марфа — стала Марта. Пока отработала — курсы закончила, да замуж выскочила. Потом супруг на вахту поехал, да и не вернулся. Завалило метростроевцев. Так и овдовела. Год всего замужем. В деревне родня осталась. Не забывает.

— Пойду, тётя Валя. Опять снег, вставать в четыре, — вздохнул Рашпиль. — Ей тоже привет.

— Бедный, — посочувствовала тётя Валя. — Ничего, весна скоро. А к девушке присмотритесь. Пока свободна. Может, и сложится у Вас, а?

— Куда мне, тётя Валя. Дворник-сирота да с такой хлеборезкой... Найдёт поинтересней.

— С лица воду не пить, Ваня, — возразила тётя Валя. — Уже говорили, не помните? А человек Вы приличный. При всём при том. Не везде такие есть. Интерес общий опять же. Ладно. Ступайте, голубчик. Приходите, не забывайте, всегда Вам рада.

Глава 7

Рашпиль не был отшельником. Но и в миру жил на краешке. Друзей не было — кроме тёти Вали. Сослуживцев тоже. Соседних дворников знал в лицо, не больше. Своя норка: вышел — и на работе. Радиоточка с тарелкой. Управдом, что ценила его за безотказность. Жильцы — кто-то даже здоровается. Весь мирок. Обжитой, привычный. Не трогают, не голодно — и ладно.

Но даже он чувствовал: в мире неладно. Как перед грозой. В Европе война — по радио говорили. Странная такая: поддавки. Никто не воевал — все сдавались одному и тому же... А в стране — новые западные области. Без войны. Потом война с белофинами, чтоб граница не проходила по окраинам Ленинграда. По радио опять фамилия нерусская, не выговоришь. В очереди за картошкой баба сказала: "Сын у меня там, месяц уже письма жду". Очередей много стало. Отменили отпуска. Убрали шестидневку, выходной теперь один — воскресенье. В бане толпа — выходной один на всех.

Но мирок Рашпиля тоже не оставался чем-то навсегда застывшим. Полгода, если считать от альбома, сильно его изменили. Отменили отпуска — дали денежную компенсацию. Купил мольберт. Настоящий. на барахолке, по случаю, за недорого — и страшно тому рад. Теперь можно рисовать не только в каморке, сидя на старом сундуке. Сундук подвинул, чтобы мольберт влезал. И этюдник! Теперь — хочешь не хочешь, а надо будет выходить в мир. По вечерам, после работы, в места потише. Но всё равно найдётся кто-нибудь, заглянет через плечо, даже спросит. Деваться некуда. Раз художник — будешь в мире. Иначе задохнёшься рано или поздно. А художником Рашпиль уже был. Он это знал.

Он снова рисовал — упоённо, не думая, что дальше. И покупал краски не только копеечные. Палитра изменилась. Больше цвета и света. Тени теперь не слепые, там уже ультрамарин, и киноварь даже. И белый не просто пустота. Тоже разный. У него теперь был свой критик и почитатель — тётя Валя. Она уже почти не хромала. По весне трубу в магазине поменяли, она снова сидит за прилавком. Хорошо, что в нём ничего не изменилось, не надо.

Хотел было, совсем собрался в изостудию. А что. Новые люди, новые впечатления. Может и понравится, как знать. Тётя Валя предупреждала, ещё зимой. Мол — будь осторожен. Не дай ремеслу подчинить себя. Ну и не даст, а знать — не вредно. Но вдруг призвали, на военные сборы. На месяц. Хоть и отслужил свои пять лет — да всё писарем, винтовку в руках толком не держал. А тут пришлось. Инструктора всё удивлялись — что за неумеха такой. Но ничего, старался как мог. Сборы прошли, вернулся. Лето пролетело незаметно. С Мартой почти не пересекался. Раза два. Здравствуйте, очень приятно, до свидания, всего хорошего. Всё там же, у тёти Вали.

Нравилась она ему? Конечно. Да ему любая понравится, кто не шарахается. Ростом мал, лицом не вышел. Тихий, невзрачный. А она вон какая. Не красавица, но всё при ней. Только серьёзная, и взгляд всё тот же. Испытывающий, изучающий. Ни проблеска симпатии.

Рашпиль закрывал глаза, пытался представить: вот он подходит к ней, берёт за руку... Нет, не получается картинка, только слова. Куда ему...

В тот день Рашпиль ушёл с работы раньше. Да какая там работа — давно управился, всё чисто. Сентябрь только начался, настоящий листопад ещё только будет. Можно и передохнуть. Теперь, говорят, прогульщиков и посадить могут. Но он не прогульщик. У него во дворе порядок.

И сразу пошёл к тёте Вале — поделиться радостью: наконец-то решился нарисовать портрет. Не на бумажке, не эскиз — настоящий. Даже начал уже. Домуправа, Татьяны Николаевны. Она позировать не будет — да и не надо. Он её и так хорошо помнит. Закончит, краски просохнут — принесёт старушке на суд. А пока заглянул в кондитерскую, купил конфет немного. Тётя Валя — сластёна, любит. Вот эти как раз.

У подъезда увидел Марту. Она куда-то спешила, вышла быстрым шагом. Догонять не стал. Что он ей скажет? «Здравствуйте, Марта, рад встрече, а пойдёмте в кино?» Смешно. Вот она на углу, вот и зашла за него, как и не было. Остался на углу только плакат: «О каждом из нас заботится Сталин в Кремле».

Шла она, чуть наклонив голову в платочке. Быстрыми мелкими шагами. Как против ветра. Хотя солнечно и тихо. И вот её нет. Остался угол с Вождём, конфетки в руках и тихая грусть посреди ярких пятен.

Поднялся к тёте Вале. Позвонил для приличия. Ждать не стал, открыл сам — ключ по-прежнему у него, хотя она уже ходит хорошо, почти как до перелома.

— Тётя Валя, это я! Как Вы?

Тётя Валя едва взглянула на него. Чуть улыбнулась — сквозь слёзы. Он ещё ни разу не видел её слёз. Нет, они не катились, она не рыдала. Просто сидела и тихо утирала глаза платочком. Очки лежали перед ней на столе.

— Извини меня, Ванечка, милый. Я сейчас успокоюсь. Проходи, садись, не стой в дверях.

Она с ним на «ты». Впервые.

Подошёл, сел рядом. Кулёк с конфетами всё ещё в руках. Положил на стол.

— Что случилось, тётя Валя? — тихо спросил Рашпиль. — Я Марту видел. Выбежала от Вас. Догонять не стал. Поругались?

Она покачала головой.

— Больно, Ваня, — сказала наконец. — За Марту. Я-то старая, всё видала, натерпелась. А она...

Снова вытерла глаза. Рашпиль ждал.

— Молодая, — продолжила тётя Валя. — Хорошая девочка. Способная, умница. Трудяга. Осталось диплом сдать. Но не дадут. Я помочь не могу — издержалась, пока магазин не работал.

— То есть не выгнали, раз деньгами можно помочь, — понял Рашпиль. — А что тогда стряслось?

— Стипендии нет. Тройку завуч поставил по истории Партии. Потому что не уломал, мерзавец, — тётя Валя глядела не на Рашпиля, а на портрет товарища Сталина на стене напротив. — Но это полбеды. Теперь ещё платить за учёбу надо. Сто пятьдесят. А деревенские не помогут. Там опять, как в тридцать втором, скоро лебеду да ревень собирать будут. Совсем всё плохо, Ваня.

— Что же теперь? — рассеянно спросил Рашпиль. Уже понял. И пытался освоиться с этой мыслью. Альбом...

— Отчислится, — сказала тётя Валя. — На работу пойдёт. Кем возьмут.

— Не отчислится, — сказал Рашпиль. — Будут деньги.

Надо её найти, срочно. Куда она пошла? Где она сейчас? В общежитии, наверное. Рашпиль знал, где находится общежитие художественного. Но туда просто так не пустят, на входе вахтёр. Вы ей кто, куда, по какому вопросу? Не вариант. Тогда только утром, у выхода. Лишь бы отчислиться не успела, остальное поправимо. И сразу альбом отнести. В букинистический, в самом центре.

Встал Рашпиль засветло. Обошёл участок, прибрал. Всё чисто. Ничего никто не скажет теперь, если его на месте нет два часа. Теперь на трамвай и к общаге. Стоял у входа. Через час она вышла.

Осунувшаяся, бледная, с кругами под глазами. Он шагнул навстречу.

— Иван? — удивилась Марта. — Вы как здесь? Что случилось?

А все равно хороша. Помнишь это: подошёл, взял её за руку... Всё пытался представить, а никак. Теперь — вот. Подошёл. Бери. Что стоишь? Ты спаситель.

Рашпиль отогнал прочь все ненужные мысли. Посмотрел ей прямо в глаза. Впервые не отвёл взгляд.

— Марта, — сказал он, — я знаю. Был у тёти Вали. Есть у меня деньги. Я дам. Когда надо?

Ей нужно сто пятьдесят. Это срочно, за учёбу заплатить. Остальное — потом. До диплома дотянуть. Но и сама тоже подрабатывает. У него есть пятьдесят — заначка на краски и ботинки. Больше нет. У домуправа просить нельзя — не прошло и года. Она не даст, а злить её не стоит. Ничего, сотню найдёт.

Альбом стоит намного дороже. Жаль, но другого выхода нет. И — прощай, Борис Михайлович. Прощай, купчиха. Спасибо, что были.

Теперь — быстро обратно на участок, пока никто не хватился.

Рашпиль зашёл в домуправление. Домуправ была на месте.

— Здравствуйте, Татьяна Николаевна.

— И тебе не хворать, — ответила она. — Что у тебя, Ваня?

— Мне бы отгул один. Пока всё спокойно, во дворе. Вы не волнуйтесь, надо — отработаю.

— Ишь ты, — улыбнулась домуправ. — А чего вдруг? Влюбился, может? А что, пора бы, Иван Ильич. Большой мальчик уже. Ладно, так сделаем: начинай пораньше, к обеду уходи. Пока листопада нет. Вечером обойди, посмотри. До воскресенья так. Устроит?

— Спасибо, Татьяна Николаевна. Устроит. Всё будет, не беспокойтесь. Я пойду.

Развернулся, пошёл к двери.

— Да, Вань, — спросила она, — это не ты там с мольбертиком сидел в парке? Мне уж доложили. А я не поверила.

— Я, Татьяна Николаевна, — вздохнул Рашпиль. — Но ведь не запрещено?

— Нет, конечно, — улыбнулась домуправ. — Всё ж лучше, чем водку пить. Просто художниками не руководила пока. Интересно. Ладно, потом как-нибудь. Сейчас недосуг.

После обеда Рашпиль пошёл продавать альбом. Зашёл в ломбард — главная надежда была на букинистический, но ломбард ближе. Там сказали: с книгами не связываемся, долго уходят. Но если за сто пятьдесят... Тьфу. Идиот. Он вышел.

В букинистическом было пусто и тихо. Продавец сидел за прилавком, скучал. Рашпиль подошёл — и вдруг узнал лицо. Половой! Тот самый, с чайником, из «Московского трактира». В альбоме, в серединке. Только постарше и без фартука.

Продавец смерил его равнодушным взглядом.

— Что Вам, товарищ?

— И Вам добрый день. Мне продать. Книгу принёс. Очень интересную.

Он открыл холщовую сумку, вынул картонную коробку, достал альбом.

— Вот. Нью-Йорк. Тысяча экземпляров. У нас не продавался. Моё. Вот квитанция.

— Да, вещь, — согласился продавец, беря альбом. — Только не купим сразу. Сначала экспертиза, две-три недели. Поставят цену, Вы её всю не получите — тридцать процентов наши. Согласны?

Рашпиль помолчал и спросил:

— Других вариантов нет?

— Ну почему же, — ответил продавец, и глаза его блеснули. — Триста рублей я могу дать прямо сейчас. И никакой мороки.

— Вы работаете здесь, в центральном букинистическом, так? — сказал Рашпиль. — Я знаю, сколько он стоит. Уж поверьте. И Вы — тоже. Зачем нам эти игры? Даже после ваших тридцати процентов я получу не меньше тысячи. Но деньги нужны сейчас. Не через три недели. Шестьсот или до свидания.

— Мы же разумные люди, — продавец развёл руками. — Зачем так обострять? Где Вы его ещё продадите?

— В соседнем городе, — не дрогнул Рашпиль. — Мне туда скоро как раз. Может— там быстрей договорюсь. Отдайте альбом.

— Триста пятьдесят, — подвинулся продавец, — или забирайте.

Рашпиль неторопливо упаковывал альбом и молчал.

— Четыреста, — вздохнул продавец. — Больше никак. Не те времена.

Сошлись на четыреста пятьдесят. Прощай, Борис Михайлович. Спасибо за всё.

Он взял деньги, вышел, не оборачиваясь. Дело сделано.

Деньги в кармане. Марта зайдёт к тёте Вале вечером. Договорились так. Не хочется лишних сцен. Просто отнести сейчас, оставить у старушки деньги. Ну и глазёнки у этого продавца-прохвоста. Какие-то сальные. Наверное, как у того завуча. Который Марту нагнуть хотел. Не нагнул. А в итоге тройка, по истории Партии, и прощай, стипендия. Ни себе, ни людям. Гад.

Глава 8

Поднялся к тёте Вале. Позвонил, она тут же открыла. Видно — была где-то рядом у двери. Зашёл.

— Ваня, заходи,—улыбнулась тётя Валя.

— Я совсем на минутку, тётя Валя, — сказал Рашпиль, — вот деньги, четыреста пятьдесят. Передайте Марте, она сегодня зайдёт. А я пойду, работать пора.

— Ванечка, —выдохнула старуха — да что же это. Её не дождёшься? Когда придешь, дорогой мой?

— Скоро, не волнуйтесь, — заверил Рашпиль. В воскресенье, днём. Обязательно. Марте привет.

Зашёл в воскресенье к тёте Вале. Позвонил. Открыла Марта. Улыбается, светится вся. Помолодела даже — будто ей не двадцать пять, а семнадцать, не больше.

— Марта, он? — донеслось из комнаты.

— Да, тётя Валя! — крикнула Марта, — дождались! Ваня! Спас ты меня!

И обняла его. Прямо с порога.

— Давай уже на ты, ладно? Что бы я без тебя делала... Спасибо тебе. Отдам, обязательно.

Рашпиль растерялся. Никто его не обнимал прежде. Всё пытался представить, "подошёл, взял за руку". А теперь она сама. Тёплая, крепкая, радостная. Как тут ответить?

— Я рад, Марта... Да, на ты. А кто бы не помог. Четыре года выбросить? — бормотал Рашпиль.

— Ладно, пойдём чай пить, — широко улыбнулась Марта, — мы тебя заждались уже. Оладьев успели пожарить, деревенских. Тёплые ещё.

Рашпиль вошёл в комнату, Марта следом. На столе перед тётей Валей лежали эскизы. Марта принялась убирать их в папку. Рашпиль заметил мельком — баррикада, кто-то лежит...

— Здравствуйте, тётя Валя.

— Садись, Ваня, сейчас Марта нас угощать будет, — ласково улыбнулась тётя Валя. — Герой ты наш.

Рашпиль сел. Марта уже умчалась на кухню.

— Тётя Валя, — спросил Рашпиль тихо, чтобы Марта не услышала, — раз уж я сегодня такой герой — зачем от меня прятать эскизы? Вдруг не пойму? Ну и что. Промолчу. Хуже не будет.

— Ванечка, я бы не прятала, — вполголоса ответила старуха, — но не заставлять же её. Может, я ей как врач, а остальных стесняется. Боится показать незаконченное. Художники — народ суеверный. Уж прости её. Захочет — покажет. Но я понимаю, спасителю интересно, кого он спас.

— Что Вы там шепчетесь, Иван? — звонко спросила Марта из кухни. — Не обо мне ли? Сама всё расскажу, как спросите.

Марта накрыла на стол, села.

— О тебе шептались,— улыбнулась тётя Валя, — Иван, между прочим, тоже художник. Могла бы так и не стесняться его, миля моя. Теперь-то точно плохого не скажет.

— Ваня, да не стесняюсь, — сказала Марта. — Просто вся там, понимаешь? Представь: ты картинку рисуешь, а кому-то интересно. Стоит рядом, спросить хочет. А это что. А тут зачем. А вот это бы не так... Понимаешь? И всё. Не рисуешь, а смотришь, а что это я, действительно... И не будет картины. А надо, чтобы была. Как закончу — всем покажу. Тогда и говорите, не молчите.

— Это я понимаю. Но ты же здесь как раз не рисуешь, — возразил Рашпиль, — а советуешься с тётей Валей. Правильно? Я не лезу. Она всё знает, не я. Моё дело — тоже у неё учиться. Может — по-другому совсем.

Помолчал, добавил:

—Интересно, конечно. Как два художника разговаривают. А я просто молчу. Зачем говорить, когда есть, что послушать? И кому я расскажу, что услышал? Просто некому.

— У Вани, между прочим, выставка была, — улыбнулась тётя Валя. — Персональная! А ты, дорогая моя, всё пропустила.

— Когда это? — удивилась Марта. — Что ж не позвали, Иван?

Рашпиль тоже не понял. Что за выставка.

— Когда вы тут первый раз увиделись, —ответила тётя Валя. — он принёс картины и рисунки. Картины вон там стояли, под товарищем Сталиным. Целых три. Ты же видела?

— Да, заметила, — сказала Марта. — Подумала — какие необычные этюды. И всё. Дальше — сплошная моя баррикада, дипломная. Вы же помните. За тем и пришла.

— Ну вот, — тихонько засмеялась тётя Валя. — Значит — дважды персональная. Персонально его и персонально мне. Ты училась, а он выставлялся. Поэтому я видела. А ты — нет.

— Ваня, — сказала Марта. — Что ж это, в самом деле. Я прихожу со своей Парижской коммуной — ты тихонько уходишь. Чтобы не мешать. А я, дурочка, думаю — и правильно. Зачем третий. Потом извинюсь. А ты молчал, уходил — а потом взял и спас. Такая жертва, я знаю... — и положила свою тёплую ладонь на его руку. — Век помнить буду. Прости меня.

Он подошёл, взял её за руку... А представить не получалось. Вот оно — подумал Рашпиль. — Только наоборот. Как обычно.

— Трогательно, — сказала тётя Валя. — Но давай теперь о твоём деле. Ради чего всё и было. Да, Ваня?

Рашпиль молча кивнул.

— Ты вот говорила, что сейчас одно непонятно — где главную фигуру искать. Последний коммунар под красным знаменем, — продолжила тётя Валя, — определилась? Пора бы, наверное?

— Пора, — вздохнула Марта, — да всё не увижу его никак. Какой он, как умрёт. Это же его последний миг...

— Понимаю, — улыбнулась тётя Валя. — Ты торжественный момент ищешь. Героический. Смерть под красным знаменем. И герой особенный, верно? Как у Делакруа, Марианна. Красивая, белая. Но сама и говоришь — нет. Нужен другой. Это же простая ловушка, милая ты моя. Кто ж тебе нужен, определись. Делакруа определился и написал. И ты справишься.

Марта уже убрала ладонь с руки Рашпиля. Задумалась. В чашку с чаем смотрит. Будто там письмена какие. Рашпиль сидел тихо, затаился. Очень интересный разговор.

— Ты же, помнишь — сама говорила, — продолжала тётя Валя, — никакой он не богатырь. И не красавец. Даже наоборот. Низенький, щуплый. Почти как подросток. Изранен, порохом обожжён. А богатыри отборные — вот они, повержены уже. Одно слово — последний. И что с таким делать? В пафосную позу поставить? Глаза ему демонические напишешь?

Марта покачала головой. Нет, конечно.

— Он почему герой, скажи мне... Почему? — тётя Валя снова улыбнулась, но как-то грустно и тихо.

— Он решился, — тихо сказала Марта.

— Давно уже, — ответила тётя Валя. — Не сейчас. Он сделал выбор, верно? И пошёл на баррикады. Иначе не мог. И проиграл, и сейчас умрёт. Жаль, но так получилось. И ничего солдатам он уже не сделает. Может — улыбается даже. Жизнь прекрасна, ещё секунда осталась. Небо голубое...

— Как я Вас понимаю! — вырвалось у Рашпиля. — Простите...

— Он сделал выбор, — согласилась Марта. — Жил себе, замухрышка такой. А потом встал и пошёл на баррикаду. Жертва. Осознанный выбор. В этом героизм, я поняла. Не в позе.

— Именно,— охотно согласилась тётя Валя, — маленький большой герой, сделал выбор, принёс жертву... Согласна?

Марта перестала смотреть в свою чашку. Подняла голову. Опять тот же взгляд, как тогда, в первый раз. Беспокойный, пытливый. И прямо в упор на Рашпиля.

Нашла! — сказала она и повернулась к тёте Вале, — ведь как просто!

И опять посмотрела на Рашпиля. Теперь взгляд, как у голодной кошки.

— Маленький герой, — повторила она вслед за тётей Валей. — Сделал выбор, принёс жертву. — Ваня, неловко мне. Опять меня выручите?

Рашпиль понимал пока смутно. Что ему надо делать. Денег больше нет. Она знает. Значит — не то. Но он — маленький герой. Портрет с него будут рисовать, что ли? Вот ведь беда...

— Выручу, Марта— сказал Рашпиль. — Только вечером. Октябрь, листопад пошёл. Уж извините.

— Вечером и нужно будет, Ваня. Да, точно. Ты-то мне и нужен. Прямо в центре. Немного постоишь, ладно?Буду с тебя рисовать. — Марта уже всё знала. Как и что. Дело за малым.

— Хорошее дело, Ванечка, —поддержала тётя Валя. Заодно на всю эту кухню посмотришь.Как оно изнутри устроено. Может и познакомишься с кем. Интересно же? Ну вот. Будешь опять к шедевру причастен. Теперь не деньгами, а душой.

— Ох, ладно Вам, тётя Валя, — махнула рукой Марта. — Нет ещё шедевра. Но буду стараться, это точно.

— Так ты согласен, Ваня?

Глава 9

Осеннее небо уже совсем собралось темнеть, когда он подошёл ко второму корпусу училища. Промозглый ветер нёс уже редкие жёлтые листья. Шёл какой-то колючий мелкий дождь. Вроде ничего не напутал, адрес тот. Пять вечера, вовремя. Где же она.

Зябнуть ему пришлось недолго, минут десять. Для девушки — не опоздание. Она выскочила из двери.

— Ваня, привет! Ну и погодка... Пойдём скорее, всё готово — тараторила Марта, — Извини, торопилась, как могла. Постараемся побыстрее. Привет, — кивнула каким-то девчонкам, — Вань, не отставай. Ты не бойся, кроме нас никого не будет, это малая студия. Но там топят хуже, не жарко совсем. Ничего, горячий чай готов. Пробьёмся.

Малой студией это назвалось в сравнении с большой. Рашпиль давно не был в такой просторной комнате. В центре стоял аккуратный фанерный ящик — подиум для натуры. Пара жестяных рефлекторов. Чтобы натура не сразу дала дуба от холода. Электроплитка с видавшим виды чайником. Вокруг — стулья, мольберты-хлопушки. Простые, легкие, сосновые. Окно во всю стену, на нём — тяжёлая серая портьера из мешковины. Как вошли — вся зашевелилась от сквозняка. И запах такой — особый, только в мастерских такой бывает. Высохшей краски, старого дерева, пыли, бумаги...

Марта подошла к одному мольберту. Возле него лежали куски старых обоев, аккуратно порезанных на куски под нужную высоту. Вместо ватмана. Один такой уже висел на кнопках на мольберте.

— Вот здесь и поработаем, Ваня, — сказала она.

— Что делать-то? Командуй, — ответил Рашпиль.

— Помоги эшафот сдвинуть, — сказал Марта, — вот сюда, здесь света сейчас побольше.

Переместили подиум на полтора метра. Увесистый, прочный.

Вот тебе гардероб, — сказала Марта, вынимая из мешка какие-то лохмотья. — Всё чистое, стираное. Сейчас прикину, что бы на тебя такое надеть. Ты у меня героический оборванец на баррикаде. Вон ту палку возьми, в углу. Это будет у тебя древко знамени. В правой руке.

— Так. Вот это надеваем, — командовала Марта — и протянула Рашпилю нечто, когда-то, очень давно, бывшее штанами. Больше ничего на тебе нет. Одеяло вот, радом, всё время стоять голым не будешь. Совсем замёрзнешь — скажи. Раздевайся. Вот сюда положи своё. Трусы тоже снимай.

— Трусы-то зачем снимать, — спросил Рашпиль — если штаны сверху будут?

Он еще никогда не раздевался перед женщинами. Врачи в военкомате не в счёт. Там они по очереди голышом подходили к пожилой докторше, и выполняли приказ: "Озалупись". Проверка отсутствия наличия всяких неправильностей, вроде шанкров.

— Вань, это не штаны, а художественная дырка, — улыбнулась Марта, пододвигая рефлекторы к подиуму. — Твои семейные трусы мешают, поверь. Не ломайся, раньше начнём, раньше закончим. Рисовать буду с тебя, а не тебя. Сильно замёрзнешь — скажи, сделаем паузу.

Рашпиль не стал спорить. Зачем. Всё снял, надел реквизит. Готово.

— Так, хорошо, молодец. Теперь встань сюда. Знамя держи рукой. Ногу чуть назад. Вот. Голову приподними. Ага, хватит. И стой, пока не скажу — Марта отошла к своему мольберту и начала рисовать.

На постаменте стоять было холодно, рефлекторы помогали слабо. Больше всего пробирал сквозняк.

Я мелкий, лёгкий, — думал Рашпиль. — и все равно тяжело. Как же они здесь часами стоят, натурщики? А бабы? А старики? Их тоже ведь рисуют? Но она смотрит на меня. И не морщится. И не отводит глаз. Так никогда не было. А может и не будет. Терплю.

Марта рисовала. Сначала щурилась, коротко касаясь угольком бумаги. Отошла на шаг, прищурилась одним глазом. Другой — холодный, изучающий. Снова к мольберту, повела рукой широко, уголь заскрипел. Опять остановилась. Что-то не то.

Всё так, но больше напряжения, вот здесь, на правой — подумала Марта — пока чуть вяло.

— Ваня, ты на ногу у знамени больше встань, ладно? - попросила Рашпиля. — немного потерпи, знаю что неудобно. Нет, не так. Сейчас.

Подошла к Рашпилю. Взяла за стопу, легонько подвинула. Руки тёплые. Как ей удаётся посреди этого колотуна?

Отцепила лист, взяла другой. Всё по новой. Шаг назад, разметка, линии, скрип угля. Нога, на которую опирался Рашпиль, ныла. Другая, почти повисшая — мёрзла. Непонятно, что хуже. Рашпиль терпел.

— Пауза, Ванечка, — наконец произнесла Марта. — Быстро под одеяло, вот оно. Чай будешь?

Конечно будет. Что за вопрос.

— Что дальше? — спросил Рашпиль, грея руки об горячую жестяную кружку.

— Ты молодец, Ваня, —улыбнулась Марта, — наверное — лучшая моя натура. И можешь говорить, когда стоишь. Это не мешает.

— Что ж мне говорить, — удивился Рашпиль. — Я бы тебе стихи почитал. Да не знаю толком ничего. Вот, разве что: "По улицам слона водили..." Но это ты и сама знаешь.

— Стихи? — вскинула чёрную бровь Марта, — а почему именно стихи? Можешь о себе рассказать, например. Можно прозой — улыбнулась, почти ласково.

Неожиданно. Внезапно даже. Рашпиль был польщён. Что-то такое, незнакомое. Почти как тогда, у тёти Вали. Когда картины принёс. И что-то же говорить надо...

— Марта, да что же мне рассказать, — задумался Рашпиль. — Что у меня за история? Родители умерли давно. Тиф, оспа, потом беспризорник. Жрать всё время хотелось — это помню. Потом блатные подобрали, с ними хорошо было. Но недолго. А если дольше — сидел бы уже где-нибудь на зоне. Потом детская коммуна, потом вот это поверх оспы... Потом счетовод, армия, общага — а теперь дворник, зато никто не глазеет, И своя каморка, вот. Я доволен. Люди здороваются, я при деле. Тётя Валя — мы с ней альбом покупали, дальше ты всё знаешь. Что тут интересного?

— Ничего, Ваня, — согласилась Марта. — История неприкаянного человечка. Даже скучно. Какой ты... отшельник. Уже голый стоишь, а всё равно спрятался.

— Ничего не спрятался, — ответил Рашпиль. — Ты про картины? Я тёте Вале всё открыл, что есть. А значит и тебе. Если она так решит. Я ей доверяю. Она старая, мудрая. Столько знает. А ты... Я тебе помогаю. Ты на работе. И всё. Ты мне нравишься. Но я там, у себя. Мне ничего не надо. Просто рисую. А ты — на баррикадах.

— Вот это ты дал, Ваня, — засмеялась Марта. — Краснобай какой! Я ценю, вижу. Ты хороший, добрый, честный. Даже странно — тебя так пинала судьба... Ладно, скажи — согрелся? Можно продолжать?

Рашпиль был готов. Встал на постамент. Ну и холод... Марта поставила его чуть больше в профиль. Отошла, поменяла лист на мольберте, задумчиво осмотрела.

Подошла, подложила под ногу Рашпилю чурбанчик.

— Да, так лучше. Ты на моей баррикаде, на самом верху. И нос выше. Да, вот так. Небо голубое, и сейчас всё исчезнет, понимаешь? Знамя повыше возьми. Вот. Лицо спокойное, не стучи бровями. Холодно? Немножко ещё, потерпи, пожалуйста.

Отошла, посмотрела. Покачала головой.

— Ваня, снимай эту рвань, — сказала ему решительно. — Здесь она только мешает. Потом поверх нарисую.

Рашпиль чуть замешкался.

— Вань, я замужем была, — улыбнулась Марта. — Не бойся, в обморок не упаду.

Вот ещё, — подумал Рашпиль, — скорее я от холода сковырнусь. Эх. Да пропади всё пропадом. Буду ломаться — вообще не закончим никогда.

Снял, положил аккуратно к остальным тряпкам, залез обратно на свой эшафот. Встал ногой на чурбачок, принял позу.

— Умница, — кивнула Марта. — Так и стой.

И снова — шаг назад, прищур, разметка, пошла линия, уголёк заскрипел.

Стоять было неудобно и очень холодно. Молча — ещё холоднее.

— Как ты с тётей Валей сошлась? — наобум спросил Рашпиль. Лишь бы не молчать...

— Так же, через магазин, — сказала Марта, не отрываясь от эскиза. — Мой на ремонт закрылся. Пришлось в этот ходить. А там — она, тётя Валя. И никого больше. На третий раз разговорились. Много интересного сказала. Дед у неё был богач, картины собирал. Восемнадцатый век, представляешь? Она у него училась. Династия, получается. Очень серьёзный спец.

— Она сказала, что я художник, — поведал Рашпиль. — Нигде не учился, а вот.

— Мне тоже, — кивнула Марта, — что ты художник. — Подняла глаза, посмотрела на Рашпиля. — Ваня, нос обратно подними. Не опускай. Ты прости, что я не оценила. Я знаю, уверена, что ты талант. Тётя Валя так просто не ошибётся. Сдам диплом... Что хочешь для тебя сделаю, спаситель. А ты устроишь нам обоим выставку, ладно? — и опять заскрипела угольком.

— Устрою, — пообещал Рашпиль, смотря в серый лепной потолок. Туда, где небо синее, по картине. — У меня ещё... Я портрет решился написать. Домуправа. Кажется, получается.

— Молодец, — сказала Марта, снова заскрипев угольком. — Надо смелее. Решительней.

— Она говорила — ты давно уже вдова, — вдруг отважился Рашпиль. — А почему? Ты же молодая. Интересная. Художник опять же...

— Вот потому, что художник, — улыбнулась эскизу Марта. — Сам посуди: кому такая жена нужна? Занята, болтается не пойми где весь день. А вечером — вот, с голыми мужиками... И по хозяйству некогда ей. И детей не торопится заводить. Хуже гулящей. Ничего, сдам диплом, найду работу... Тогда и заживём.

И вдруг подняла взгляд. Всё тот же, изучающий. Но ещё и озорной какой-то...

— А вот тебя, Ванечка, давно бы пора женить, — сказала Марта. — Да, вижу, ростом да лицом не вышел. Ну и что? Ты — совсем уже взрослый мужчина. Не калека. Не пьянь. Работяга. Да, нахлебался, и что? Всё равно человек хороший. Может, и не будешь всю жизнь дворником, а? Счетоводом был — бухгалтером будешь, если захочешь. А рисовать будешь всегда. Почему нет, Ваня?

Рашпилю даже стало жарко на секунду от таких слов.

— А что, — продолжала Марта, — думаешь — не найдётся тебе пара? Не в городе, так в деревне найдём. Там и счетоводы пригодятся. В правлении или на МТС, и молодые вдов тоже хватает... Не всегда же мы бедовать будем, Ванечка. Наладится и на селе. Ты-то сам как? Готов? — поменяла бумагу, начала новый эскиз. — Или, наоборот, сюда молодую перетянешь.

Опять по новой: шаг назад, прищур, разметка. Сколько же ещё мёрзнуть...

— Ты вот меня всё Ваня да Ванечка, — перевёл тему Рашпиль. — А сама, хитрая, была Марфа — стала Марта. Как же к тебе теперь подбираться? Марточка? Мартуся? Не, ты не подумай, я что... Просто интересно.

— Ох ты, ухажёр какой, — вдруг звонко рассмеялась Марта. — Вань, да никак. Не до того мне сейчас, видишь ведь. Ты хороший. Терпишь героически. Уже скоро, пять минуточек. Я ценю, не сомневайся.

— На сегодня хватит, — сказала Марта, отложив уголь. — Слезай, одевайся скорее. Я пока соберусь. Чаю горячего выпьем.

Как у неё так получается — не понимал Рашпиль. Я оделся, не медлил. А она уже и листы скатала, и тряпки собрала, и чайник опять горячий. Чудеса.

Он с наслаждением тянул горячий крепкий чай. Отходил от холода.

— Ваня, — сказала Марта, — ещё разок сможешь? Там уже дорисовать, может — не так долго. Ты у меня лучшая натура.

— Смогу, — кивнул Рашпиль, — но только вечером.

— Тогда в среду, к шести, сюда же приходи, ладно?

— Ладно. Только ты не опаздывай, — ответил Рашпиль.

В коридоре уже никого. Вышли из корпуса на улицу. Всё тот же мелкий колючий дождь, и ветер.

— Проводить тебя? — спросил он.

— Дойду, Ваня, — улыбнулась ему Марта. — И спасибо тебе за всё. Снова выручил, спаситель — и вдруг поцеловала его в щёку. — До среды, в шесть прямо здесь.

Развернулась и пошла. А Рашпиль стоял. Он и спаситель и герой. И непонятно кто ещё. Как с этим быть?

Глава 10

Второй сеанс вышел короче и теплее — дали большую студию, без злых сквозняков. Терпимо.

А потом на город обрушилась зима. Сразу, без разведки. Ударили морозы. В небесной канцелярии больше не колебались, как в прошлом году: осень сейчас или ещё нет. Рашпиль знал: идёт снег — мороза нет. Мороз — снега не будет. Знал как дворник, по опыту. Да и по науке: этому ещё в школе рабочей молодёжи учили, физик рассказывал. Но в этот год всё пошло не так. Мороз и метели — сразу, вместе. К концу ноября сугробы стояли уже по пояс.

Город увяз в снежном плену. Железная дорога встала — заносы. Машины не брали сугробы. Продуктов не хватало, у магазинов с ночи занимали очереди, писали номера на руках химическим карандашом. Счёт шёл на сотни. Люди мёрзли часами на тридцатиградусном морозе за хлебом, за пайкой. Карточки обещали ввести к Новому году. Про разносолы забыли до весны. Овощи вымерзли. Картошка вся льдышка — домой принесёшь, размокнет. На клейстер разве что. В домах холод, кочегарки на пределе. Уголь сжигали быстрее, чем подвозили.

Рашпиль выбивался из сил. Каждый день одно и то же: встал в три ночи, пошёл откапывать выходы — сейчас народ в очереди потянется. Пока откопаешь — люди уже там, заняли. А самому когда в магазин? Загнуться можно. Рашпиль не ныл, держался. Но ведь это только ноябрь. Долго так не протянуть. Помрёт. Но делать что-то надо — не один он такой бедолага. Пошёл в домуправление.

Там оказалось полно народу, в красном уголке. На маленькой сцене был стол под красным сукном. За столом сидели трое, два незнакомых ему мужичка, а в центре — домуправ, Татьяна Николаевна. Что-то обсуждали, было душно. Но все равно холодно. Все сидят в пальто, ватниках, тулупах. В первых двух рядах — дворники, уборщицы, кто-то из домактива. Рашпиль тихонько вошёл в дверь.

— Иван пришёл, — обрадовалась домуправ. — Мы тебя совсем уж потеряли. Утром вроде есть, пашешь. Послали за тобой — а тебя нет, и где — непонятно. Ну-ка, расскажи, где пропадаешь?

— Когда, Татьяна Николаевна? — растерялся Рашпиль.

— В час дня. Уж и в конуру твою стучали. Без толку.

— Я... Я в три начал. В двенадцать упахался. Зашёл к себе, передохнуть чуть. Вырубился. Простите... — ответил Рашпиль. — А потом опять снег. Убирал дальше... Убрал — пришёл.

— Ладно врать, Рашпиль, — крикнул кто-то, — небось заливал, сугревался?

— Ты, Иван, сюда подойди, — велела Татьяна Николаевна. — Не бойся. Сейчас всё выясним и устроим.

— Это мой лучший сотрудник, —шепнула домуправ сидящему рядом товарищу — Не пьёт, не курит, не болеет. Пашет. За четыре года ни одного нарекания.

— Понятно, — кивнул в ответ мужчина. — Таких беречь надо. А он у Вас доходяга какой-то. Непорядок.

— Исправим, — ответила домуправ.

Товарищ Сталин с портрета над домуправом с мудрой улыбкой смотрел в зал. На всех и каждого. Рашпиль подходил к сцене, всё бочком, бочком.

Подошёл наконец-то.

Татьяна Николаевна поднялась со стула. Встала рядом с Рашпилем. Зал примолк. Женщина она была высокая, на голову выше него.

— Иван, скажи — спросила она Рашпиля. Вроде бы и тихо, но слышно всем. — Ты сегодня ел? У тебя дома есть что покушать?

— Я потому и пришёл, Татьяна Николавна, —ответил Рашпиль. — Некогда. Не успеваю в магазин. Как работать, скажите?

— Скажу, Ваня, не волнуйся, — вдруг улыбнулась она и положила руку ему на плечо. Рука была тяжёлой.

— Так что там про Рашпиля? Это ты там, товарищ Кособоков, выступил, а? Ну-ка встань, не горбись там. Хочу чтоб все видели.

Кособоков, крупный небритый мужик лет сорока, нехотя поднялся.

— Так вот, товарищ Кособоков. — возвестила домуправ. — Вот это —никакой не Рашпиль. А Иван Ильич Кузнецов. Понятно? И вам всем — понятно или нет? Он пашет с ночи, чтобы вы все выйти смогли. Кто-нибудь хоть раз ему помог? А? Не слышу? А когда он за хлебом приходит, а хлеба нет? Потому что вы уже всё разобрали? А ему завтра снова лопатой ворочать. Ты, Кособоков —долго так протянешь? Если ты этого не понял, товарищ, так рашпиль у тебя в штанах! И скорее всего —сзади! Так понятно?

Рашпиль осторожно взглянул на домуправа снизу вверх. Разглядел немногое — слишком близко. Скорее — почувствовал: вот она, настоящая мощь. Та самая Марианна, с картины Делакруа. Её обсуждали тётя Валя и Марта. Он же рисовал её портрет — но отложил, не до того. И правильно: надо по-другому совсем. Не такая Татьяна Николаевна у него. Не так он её видел. Другая совсем. А эта — громче, честнее, настоящее. Настоящая.

Рашпиль тряхнул головой.

— Так вот, товарищ Кособоков, — продолжала домуправ. — Ты живёшь прямо над ним, верно? Вот и хорошо. Сегодня же. Сразу после собрания. Берёшь лопату и помогаешь Ивану. Он командует. Товарищи! Это всех касается, лопат у меня хватит на всех. Составляем график. По одному с лестничной площадки. Каждый день выходят вечером в подмогу дворникам. Это касается всех домов в нашем управлении. Время пришло тяжёлое. А только ноябрь. Будете по углам прятаться — до весны всё под снег уйдёт!

Зал зашумел, зашевелился. Но возразить внятно никто не посмел.

— Понимаю, что трудно, а что делать? Такое вот время пришло, — громко сказала Татьяна Николаевна. — Садись уже, Кособоков.

—... На свой задний рашпиль, — сказал кто-то. Зал засмеялся.

— Тихо! — сверкнула глазами Татьяна Николаевна. — Я не всё сказала! Последнее: сволочами не будьте! Подошёл дворник в очередь — пропустите! Иначе он стоять будет, а не на вас работать! А Иван Ильич — лучший работник у меня, понятно? Мы бы давно уже коммунизм построили, если бы все так работали! График составим. Кто когда будет выходить — решайте активом. Впишете фамилии. Не дай Бог кто профилонит! У меня всё. А теперь слово товарищу Непочатых, Василию Михалычу, инструктору райкома. Он хотел вам всем что-то сказать. Прошу Вас, товарищ Непочатых, — обратилась она к одному из двух мужчин, сидевших за столом. — И снова к Рашпилю: Ты иди, Иван Ильич. Отдохни, тебе опять в ночь вставать. Хотя постой. Василий Михалыч, начинайте, через полминуты вернусь.

— Ну Татьяна Николаевна, — развёл руками инструктор, — после Вас выступать, как после Шаляпина петь.

Зал опять зашумел, засмеялся.

Он вышел вместе с ней. Зашли к ней в кабинет, прикрыла дверь. Достала откуда-то бумажный пакетик.

— Возьми, Ваня. А то и правда скопытишься. Иди домой поешь. Там хлеба полфунта, печёнки кусочек, перловки немного, луковка. Не бойся, у меня дома есть. Завтра утреннюю страду закончишь — бегом в магазин. Кто-то из наших обязательно стоять будет. Без хлеба не останешься. Кособоков вечером придёт — покажи, что делать. Двигай, не теряй времени. Удачи.

Открыла дверь, легонько толкнула Рашпиля к выходу.

— Да, товарищи, самая настоящая аномалия, — услышал он инструктора из зала. — Прогнозы неутешительные. Свобода, как сказал Карл Маркс, есть осознанная необходимость. В райкоме осознали, теперь дело за вами. Мы — свободные люди...

— Какое всё-таки слово красивое, «аномалия», — рассеянно думал Рашпиль, прижимая на ходу пакет к груди. — Аномалия прекрасная и Иван-Дурак... Сказка просто. И стали они жить-поживать и добра наживать. Ну пусть им будет хорошо. А тут бы выжить. Ноябрь только, а впереди...

Глава 11

А впереди были ещё три зимних месяца. Никто не пытался представить, что это за чудовища. Если ноябрь уже так страшен. С тех пор как ударили морозы и заметелило, Рашпиль так и не выбрался к тёте Вале. Совестно. Однажды даже совсем было собрался. Да и уснул. К тому же — снимешь ватник — и что? Запах будет такой, что не до приятных бесед. В бане теперь вода еле капает. Говорят — трубы. Как в прошлом году в магазине у тёти Вали.

Тётя Валя по-прежнему ходила в магазин на работу. Там было совсем не жарко. Да что там — холодно. Когда лопатой машешь — можно и минус тридцать пережить. Пока силы есть и лёгкие морозом не обожжёшь. А когда тебе за семьдесят, и ты сидишь на стуле в одинокой лавке — тут и плюс — холод. Трубы еле тёплые, но хоть не лопаются на этот раз. Но она и ходила, и сидела. Покупателей в магазине не было. Кому теперь кисти и краски? Хлеба бы успеть по карточкам отоварить, пока не кончился. Но просто так закрыть нельзя — не шарашкина контора. Государственное торговое заведение.

Но деваться некуда — за хлебом она тоже выходила. Тогда вешала на дверь табличку: «Закрыто по техническим причинам». В такую зиму никому бы и в голову не пришло выяснять, что за причины такие. Рашпиль всё же один раз добрался до её магазина. Застал тётю Валю. Соскучилась, обрадовалась. Потом огорчилась, присмотревшись.

— Ванечка, да на тебе ж лица нет! Одна борода! — воскликнула она. — Совсем как леший в голодном лесу! Как же ты держишься, милый?

— Уже проще, тётя Валя, — постарался улыбнуться Рашпиль. — Народ помогает. По расписанию. Пробьёмся. Погоду обещали. Я даже выучил уже. Ан-ти-цик-лон. Вот. Снега не будет. Может, дня три даже. Только всё равно чистить надо. А то уж выше пояса. Вы-то как?

— Да мне-то что будет, Ваня, — ответила тётя Валя. — Видишь, сижу, даже не мёрзну, одета. И плитка есть. Чаю хочешь? Только вот сейчас кипел.

Рашпиль только кивнул молча.

— Нам с Мартой повезло, — сказала тётя Валя, протягивая Рашпилю кружку с горячим чаем. — Мы к одному магазину прикреплены. Она сейчас, верно, в очереди. Скоро отлучусь на часок, пойду к ней. За хлебом. Она же теперь у меня живёт. В училище беда. Котельная сгорела. Потушить успели, но занятий нет. И общежитие разбежалось, кто куда. Я её к себе позвала. Живём, Ванечка. По тебе скучаем!

— Я по Вам тоже, — ответил Рашпиль, — хотя вроде и некогда... Сейчас опять пойду грести.

Эх, тётя Валя, — подумал Рашпиль. — Какой гость из меня. Месяц, почитай, не мылся. Всё некогда. Скоро хрустеть буду. Вот отмоюсь — тогда конечно... Хоть на минуту зайти, увидеть и Вас, и Марту...

— Ты бы хоть на полчаса заглянул к старухе, — грустно улыбнулась тётя Валя. — Ведь забудем скоро, как выглядишь. Весной придёшь — и не узнает никто... Марта всё про тебя спрашивает, а что я скажу? Ты ведь и адреса не оставил, Ваня. На всякий случай, мало ли...

Рашпиль продиктовал адрес, она записала.

Марта решительно вошла в кабинет домуправа. Татьяна Николаевна сидела за своим столом и что-то обсуждала по телефону. Сделала Марте жест рукой: подождите, мол, гражданочка.

— А я Вам говорю, что всех уже выделила! Мне что — пенсионеров запрячь? Вы их прямо там хоронить будете, в снегу? А кто тогда копать будет? Да. Да... Нет! Я всё понимаю. Конечно. Но рвать надвое никого не могу. Хорошо, при первой же возможности. Учитываю. Да, конечно, и Вам, Василий Михалыч. Всего доброго.

Положила тяжёлую трубку обратно. Подняла голову, посмотрела на Марту. Глаза вроде бы светлые, но взгляд какой-то чёрный. Как телефонная трубка. И круги под глазами, почти такие же.

— Что Вам, девушка? Я слушаю.

Вся решительность Марты вдруг улетучилась под этим взглядом. Ничего, сейчас вернётся. Вдох, выдох. Вот так. Только парок изо рта. Это почему-то придало ей уверенности. Как будто она защитилась от этих тяжёлых, усталых глаз.

— Я к Вам по поводу Кузнецова Ивана, дворника — начала свою операцию Марта — отпустите его. На два дня. Заездили совсем. До весны не дотянет.

Татьяна Николаевна даже не шевельнулась. Ни бровью, ни мизинцем.

— И Вам здравствуйте. Во-первых. Как Вас зовут, гражданка? Вы кто ему? И второе: я смотрю, у Вас времени свободного много? Так это можно поправить. Нам люди оч-чень нужны сейчас.

— Марта меня зовут — представилась Марта. Я ему... подруга. Он месяц без выходных. Вечером падает, и всё. Можно так, Татьяна Николаевна?

— То есть это каждая, значит, подруга нашего Ивана Ильича будет мне тут рассказывать, да? — Татьяна Николаевна чуть наклонилась вперёд. Но как будто встала в полный рост. А если и правда встанет? — Теперь все будут своих друзей ко мне посылать? Вы как думаете, мы тут все на нём ездим, а сами прохлаждаемся? Ну-ка, покиньте помещение! А к Ивану я зайду завтра. Разберёмся.

В воздухе заискрило. Марте стало даже горячо. Там, где-то в груди. Отступать было некуда. Не за дверь же...

— Не покину я Ваших помещений, — почти крикнула Марта. — И знаете Вы, что нет у него каждых подруг! А я Вам не каждая!

— Да? А какая же? — поинтересовалась домуправ. Бровь тихонько поднялась. — Особая? Дежурная? Это что за концерт?

Пан или пропал, Марта...

— А такая! Невеста я ему! А он месяц не мылся, слышите, Вы?! — атака была отчаянной, — Вы как, подойдёте к мужу, если от него тухлятиной несёт? Что же у Вас люди хуже свиней! Отпустите Вы помыться его! Бани стоят! Многого прошу? Ну будьте человеком, а не...

— Ты моего мужа-то не трожь, — Татьяна Николаевна уже встала из-за стола. — Он с тридцать шестого уже не моется. На Халхин-Голе остался. Значит, человеком мне предлагаешь быть, шалавка? Люди у меня хуже свиней, говоришь, да? Я, значит — кто? Сволочь-бюрократ?

— Не знаю, кто Вы! — кричала Марта. — Сволочь, бюрократ — мне всё равно! Вдова? Я тоже! Вы мужа в степи потеряли, на Халхин-Голе? А я — под землёй! Метро уехал строить, квартиру, мол, дадут! Вы родить успели хоть? А я — нет! А теперь другой, тихий, безотказный. Понимаешь, ты, душа казённая! — загибается прямо тут, рядом! Без войны! Не отдам, сука! Хер тебе в сраку, понятно?! Делай со мной что хочешь, гадина! Мне двадцать шесть, блядь! Двадцать шесть! И второго отнимаешь?!!

Марта уже сама поверила, что Рашпиль — жених. Она не ожидала ничего. Или всего сразу. Приедут, заберут. За неподобающее. Просто вытолкают в шею. Да плевать. Сама нарвалась. Тоже мне, врангельша. Слёзы застилали глаза. Марта опустила голову. Не надо, чтобы эта сволочь видела слёзы.

— Сядь, — приказала Татьяна Николаевна. — Да, здесь.

Сама она уже снова сидела за столом. Прикуривала беломорину.

— Бросила же, а с этой зимой — сорвалась, — сказала Марте. — Куришь?

Марта села.

— Не курю.

Татьяна Николаевна чиркнула спичкой, прикурила, глубоко затянулась. Пристально посмотрела на Марту.

— Значит, наш Иван такую себе защитницу нашёл... — произнесла задумчиво. — И что ты делаешь, вдова-невеста, в остальное время? Чем занимаешься, в свои двадцать шесть?

— В худучилище. Выпуск в июне. Диплом пишу, — ответила Марта. — А что?

— Я слышала, беда у вас там, в училище, — продолжила допрос домуправ. — В котельной, да? Какая учёба с такими морозами? И куда вы все теперь до весны?

— А кто куда, — пожала плечами Марта. — Я у старушки одной поселилась. До тепла.

— Пацаны есть у вас там, в общаге? — спросила Татьяна Николаевна. — Поприличней только. Без фокусов.

— Вы это к чему? — насторожилась Марта.

— К тому, что работа есть. Люди нужны. Захлёбываемся, — объяснила домуправ. — Раз всё равно без учёбы остались. Не бесплатно, конечно. Но и не разбогатеете. Зато есть квартира. Съехали у меня пара, Шаповаловы. До весны точно свободна. Там почти тепло. Оформлю временно. Если найдёшь кого, троих можно. Дошло?

— Студентов найти? На квартиру и работу? — переспросила Марта.

— Найдёшь — отпущу Ивана хоть на неделю. Ты посиди здесь месяц — тогда посмотрим, кто сука и кому в сраку. На людей бросаться — ума много не надо. Поймёшь — целее будешь, — сказала Татьяна Николаевна и глубоко затянулась.

Помолчали.

— Что скажешь, Марта?

— Поищу, — пообещала Марта. — Завтра же обойду. Только отпустите Вы его, хоть на день. Отмою мужика. Нельзя же так...

— Да идите, ладно. Сегодня пускай свободен. И завтра. Не до поисков тебе будет, — улыбнулась домуправ. — Но я на тебя рассчитываю, бой-баба. Значит, послезавтра ищи. Иди уже. — Она вдруг остановила её. — Хотя постой.

Подошла к шкафу, нагнулась, нашла что-то.

— Вот. А то за день не управишься. Из НЗ отрываю. Настоящее. Цени и не обмани меня. Тебе же дороже будет. Хотя бы попытайся найти. А то самой придётся там бегать...

Протянула Марте увесистый кусок хозяйственного мыла. Такого сейчас не достать. Дегтярного. Как бульдозер, любую грязь снимет.

Глава 12

Рашпиль сидел дома, дожёвывал свой нехитрый обед. Вдруг стук в дверь. Открыл — на пороге Марта. Обрадовался: вот, не видел давно, всё никак. И сама пришла. Здравствуй!

И тут же смутился. Не для гостей его конура. Тем более — таких.

— Ваня, привет, я тоже рада, — скупо улыбнулась Марта. — Пустишь?

— Что? А, конечно, — вздохнул Рашпиль. — Проходи, только у меня тут...

— Я ненадолго, Вань, — сказала Марта. — Некогда мне твоего логова пугаться.

Окинула взглядом жилище Рашпиля.

«Да уж. Тут негде. Всё сложнее, чем я надеялась, — подумала Марта. — Ну и вонь. Эх, Ваня...»

Села, не раздеваясь, на краешек единственной табуретки.

— Да что случилось, Марта? — не понимал Рашпиль.

— Ты случился, Ваня, — серьёзно ответила Марта. — Тётя Валя подошла к очереди, отоварились. Знаешь, что она сказала? «Ваня наш совсем страшен стал. Боюсь за него. Вошёл, улыбается, а сам — одни кости, как вешалка. И запах... Совсем загоняли бедного. Что-то делать надо, Марта».

— И что ты собралась делать? — спросил Рашпиль. — И кому легко? Все бедуем.

— Ты, главное, не упирайся, ладно? — сказала Марта. — Всё придумала, уже и в домуправлении была. По пути же. Познакомилась с твоим командиром, Татьяной Николаевной. Поручениями завалила. А ты сегодня свободен. И завтра тоже. Понял?

— Вот это да... — только и смог вымолвить Рашпиль. — Смелая ты.

— Слушай внимательно, — продолжила Марта. — Я сейчас бегом обратно в очередь. Уже подойдёт скоро. Ты берёшь вот этот тазик. Целый? Хорошо. Ещё — свои одёжки, в каких не работаешь. Что там у тебя — брюки, пальто. Исподнее тоже чистое. Если есть. Керосина прихвати. Ладно, пока хватит. Я уйду — через полчаса двигай к тёте Вале. Ключ же есть? Жди там, если меня не будет. Всё понял? Ничего не забудешь? Может, списочек?

Рашпиль почувствовал: возражать не стоит, спрашивать тоже. Марта была как сжатая пружина — тронешь не так, выскочит, порежет. Просто кивнул. Да, всё понял.

Он сделал всё, как было предписано. Ровно через полчаса вышел, весь нагруженный. Тряпки, тазик, фляга с керосином. Вроде ничего не забыл. Стояла ясная погода. Снег не шёл, наконец-то. Только очень холодно. Надо бы ускориться.

На этаже столкнулся с Мартой. Она тащила огромное оцинкованное корыто.

— Ваня, вовремя как раз, — сказала Марта. — Зачёт! Сейчас...

Поставила корыто. Открыла дверь. Занесла это чудище. Обернулась к нему: проходи, не вымораживай.

— Соседка поделилась, — сообщила Рашпилю Марта, кивая на корыто. — Знакомься. Тебе в нём скоро сидеть. И не спорь. Так, времени в обрез. Положи своё там, в комнате. Нет, керосин сюда.

Зашёл в комнату, положил узелок с тряпками на стул. У стены лежали аккуратно сложенные картонные коробки. Много, по пояс. Прочитал на верхней: «Краски акварельные художественные. г. Ленинград». Вернулся на кухню.

— Так. Давай столик сюда двинем, — командовала Марта. — Корыто убери пока в комнату. — Хорошо. Набирай воду в таз.

Рашпиль был безропотен. Набрал, принёс. Она уже разворачивала непонятно откуда взявшийся рулон брезента.

— За край бери, буфет закроем. Достанешь? — Марта продолжала свой марш-бросок. — Есть. Примус включай, воду ставь. Так. Вот ещё таз. Набери тоже. Она перенесла корыто на кухню. Черпнула кипяток кастрюлей, вылила в корыто. Добавила холодной. Попробовала пальцем.

— Тёплая. Хватит пока. Раздевайся, Иван. У входа всё оставь. Вот на этой тряпке. И полезай. Что застыл, ну? Не тупи, времени в обрез.

— Ты и мыть меня будешь? — спросил Рашпиль. — Неудобно же...

— Вань, неудобно говном зарастать, — ответила Марта. — Одичал же совсем. Скоро сыпаться с тебя будет. А ещё герой. А ну быстро в корыто!

Подчинился. Пойди поспорь. Разделся на тряпице, прошёл, сел в воду.

— А теперь сиди пока тихо, — сказала Марта, — я на минуту.

Быстро подошла к его грязной одежде, собрала в кучку, схватила его ватник и, бросив на ходу «Я сейчас!», выскочила из квартиры.

Что за фокусы?

Через минуту вернулась.

— Марта, — ошалело спросил Рашпиль, — что это было? Куда же ты моё рабочее?

— В снег пока, — невозмутимо ответила Марта. — Не бойся. Такое точно не сопрут. А то тётя Валя задохнётся ещё. У себя дома. Обидно же.

И ушла в комнату. Почти сразу вышла. Босая, в одной ночной рубашке. В руках миска с чем-то, а сверху — какая-то лохматая серая клякса. Рашпиль озадаченно молчал. Она посмотрела на него, улыбнулась — как-то почти нехорошо.

— Не бойся, Ваня. Поздно. Считай — это наждак. Специальный. Под очень грязный рашпиль. Терпи, человеком будешь. Начинаем операцию «Мойдодыр».

Это, оказывается, мочало такое. Где только взяла. По сравнению с этим грузинская мочалка с базара — просто бархат.

— Обычная тоже есть, — угадала Марта полёт его банной мысли, — это будет потом, ближе к цели.

Рашпиль сидел в корыте, вцепившись в бортики. Марта с усилием тёрла его своей паклей, макая в миску с мыльным раствором. Корыто мерно поскрипывало. Потом она прервалась, плеснула ему на голову и поставила на примус ещё один таз. И снова, теперь с другого бока. Взмокла вся. Рашпиль, наклонив голову, видел одним глазом её крепкое тело сквозь мокрую рубашку. Тело болтало во все стороны. То мелькнёт просвечивающий пупок, то крепкие молодые груди, то вдруг бедро, тёплое, влажное, почти уткнётся в нос. Но болтало на самом деле самого Рашпиля, а не её. Марта тёрла старательно, добросовестно.

Издевательски опять мелькнула та, старая грёза: «Он подошёл, взял её за руку...»

— Вот же, неровный какой, — сказала Марта, продолжая тереть. — Даже не скользит по тебе. Что ты там бормочешь? Кто кого взял?

Выпрямилась, выдохнула, смахнула пот свободной рукой. Стояла влажная, раскрасневшаяся, смотрела на него сверху вниз. Как на свой эскиз там, в студии.

— Ну... Я тебя. За руку. Мечтал так, — тихо сказал Рашпиль, не в силах оторвать глаз от этой фигуры. Как же глупо. И как она сейчас красива... — То есть снилось... В общем, вспомнил не вовремя. Извини.

Марта запрокинула голову, звонко рассмеялась. Рашпиль на миг увидел её зубы — ровные, крепкие. Широко улыбнулась.

— Как в анекдоте, знаешь, — сказала она, — алло, мужчина? Я Вас оч-чень боюсь! Не знаешь? Потом расскажу. Теперь вот что... — и снова стала серьёзной, деловитой.

«Как она меняется так быстро?» — только и успел подумать Рашпиль, а она уже снова командовала.

Полила ещё его сверху. Потом сказала:

— Вылазь из ванной, кавалер. Помоги, перетянем её к уборной. Воду слить надо. Смотри, какая — ужас.

Вода в корыте и в самом деле была тёмно-серая, непрозрачная. Слили воду, корыто снова на месте. Марта налила ещё: кастрюльку кипятка, полтазика холодной. Скомандовала:

— Полезай, встань рачком. Ну что стоишь? Спину тебе тереть не надо?

Взяла уже обычную, человеческую мочалку. Всё по новой: макнула в пену, стала тереть. Корыто заскрипело. Наконец выпрямилась.

— Ну вот, — сказала Марта, глядя на труды своих усилий, — почти человек опять. Теперь так: вот тебе мочало, миска с мылом. Мыла на тебя больше нет, извини. Экономь. Сам теперь, сам. И давай в темпе. Хозяйство своё мужицкое тоже. Да некогда мне смотреть. Много дел ещё. — И убежала в комнату.

Рашпиль старался. Всё, как велел командир. Тёр себя чуть не до крови.

— Ты как? Готов? — раздалось из комнаты.

— Да! — ответил Рашпиль.

Марта тут же вошла. Уже остыла чуть. Но собранная, деловая.

— Встань прямо, — велела она. — И терпи. Последний залп. Как в снег после баньки.

Взяла полтазика холодной, подняла над Рашпилем, вылила на голову. Нет, не всё ещё. Набрала снова. Развернула Рашпиля, вылила опять.

— Вылазь, — скомандовала Марта, протянув ему сухую тряпку. — Теперь давай прибираться. Тётя Валя будет уже скоро. Чтоб это кухня была, а не баня.

Слили воду, всё прибрали, вытерли, скатали брезент, подвинули стол.

— Последний штрих, — сказала Марта. Пошла, накинула пальто, вернулась, взяла корыто — и на выход. — Чайник поставь. Буду через минуту.

Пришла. Рашпиль как раз успел выполнить приказ.

— Марта, а что там за краски, у стены? — спросил он. — Ты запаслась?

— Нет, не мои, — ответила Марта. — Мы с тётей Валей из магазина натаскали. Которые дорогие и от мороза портятся. Там тоже у неё ниже нуля падало, было дело. Весной обратно понесём, а ты поможешь, верно?

Рашпиль молча кивнул.

— Но это потом. А сейчас — вот: чаю выпьем, и я побегу. Вернусь совсем поздно. Сегодня тут ночевать будешь. На кухне постелим тебе. Ключ дай от своей хатки.

— Зачем? — удивился Рашпиль. — Ты ко мне пойдёшь? Без меня?

— Вань, ты во что оденешься? — спросила Марта. — В свои грязные тряпки? И зачем тогда мыться было, а? У меня мыла остаток есть. И два тазика. Твоё хозяйство ждёт, в сугробе благоухает. К ночи справлюсь, думаю. Вернусь. Сиди, жди хозяйку. Она рада будет. Ты же тоже соскучился? Ну вот.

Пошла, оделась, вернулась на кухню.

— Сюда смотри, чистая душа, — скомандовала Марта. — Кастрюлька. В ней супчик. Вот здесь — хлеба чуть. Капуста квашеная вот. Это вам на вечер.

— А ты как же, Марта? — спросил Рашпиль.

— Оставите немного, — ответила Марта. — Да ты не бойся, завтра ты свободен, помнишь? Чтобы твоё высохнуть успело. Завтра пойдёшь со мной закупаться. В одну харю много не дадут. Вдвоём больше возьмём. Вернёшь должок. Так что твоя совесть пускай спит спокойно. Тазики дай сюда. Ладно, я пошла. Будь паинькой.

Марта шла быстрым шагом по тёмной улице. Ничего не забыла, всё здесь: два тазика, стиральная доска, узел с грязными тряпками... Кусок мыла — больше половины осталось. Прищёпки. Примус-керосин там есть. Пробьёмся.

Свернула за угол и с ходу налетела на Татьяну Николаевну. Тазы посыпались из рук.

— Марта, ты? — спросила удивлённая Татьяна Николаевна. — Как тебя много сегодня. Куда несёшься, к жениху? Не ушиблась?

— Извините, Татьяна Николаевна, — сказала Марта. — Торопилась, и темно. Да, к нему. Только его там нет. Постирушки у нас, видите.

— Как у вас, молодых, сложно всё, — улыбнулась домуправ. — Ладно, холодно болтать. Передай ему, что в дальнюю баню наши дворники поедут. Через неделю ровно. Время согласуем. Там и прачечная жива. Я всё устроила. Завтра выходной у него, как договорились. Наш уговор помнишь? Вот и хорошо. Жду с уловом, удачи.

Вернулась из своего магазина тётя Валя. Обрадовалась Рашпилю.

— Ну вот, — сказала она, — совсем другой человек. А то утром и смотреть было страшно. А где Марта?

— У меня, тётя Валя, — ответил Рашпиль. — Стирать пошла мои тряпки. А я тут. Стыдно как.

— Ваня, раньше стыдиться надо было, — улыбнулась тётя Валя. — Я понимаю, навалилось на тебя всё. А ты один. Вот и поплыл.

Она была права. Возразить было нечего.

— Теперь не один, — сказал Рашпиль. — Вы мне как семья, получается. Не как оно положено — а всё равно... Не чужие.

— Ванечка, да сейчас везде так, — сказала тётя Валя. — Беда, стихия. А зима только началась. Люди жмутся друг к другу. Иначе не выжить.

Глава 13

Все крутились как могли. Марта тоже. Положение было, конечно, дурацкое: дипломную писать негде. Училище выморожено. Студенты до тепла разбежались кто куда. Котельную то ли починят, то ли нет. А на полную ставку студент дневного устроиться не может. Не положено. Но ничего, и без оформления работы в городе хватало: там вымыть, здесь подежурить. Всего сполна не заплатят, конечно. Но не пропадёшь. Хотя и не разживёшься. Но Марта исхитрялась иногда даже какую-то копеечку передавать своим, в деревню. Там с деньгами было туго. Совсем.

Рашпиль ничего почти не помнил о своих. А вот она помнила. Семья была крепкая, небедная. Хорошо жили. Осиротела Марфа в тринадцать. Разом всех потеряла. Не война, не чума — хуже: раскулачили. Всё отобрали. Отец, мама, брат — всех в ссылку, по этапу. Где они теперь, живы или сгинули? Ей ещё повезло: успели сплавить к тётке, в соседнее село. Тётка — Дарья, младшая мамина сестра. Старше Марфы на пять лет всего. Но уже замужем. Забрала к себе, прикрыла фамилией, от беды спрятала. Когда голодно было в деревне — Марфа уже в город подалась. Там паспорт и получила, стала Мартой. Замуж за ударника вышла. Бросили их летучую бригаду в столицу, на метрострой. Он зарабатывал хорошо, но недолго — завалило в шахте. Осталась Марта одна в городе. Ни кола, ни двора, ни родни. Ничего, крутилась как-то. Работы не боялась. И на вечерние курсы пошла, потом в училище. Выжила.

На рынок Марта заходила иногда, по воскресеньям. Не за покупками — связь держать со своими, деревенскими. Чем живы, какие новости, как там Даша. Родня же, другой не осталось. Помогали друг другу, чем могли.

Этой зимой колхозный рынок еле теплился. Холода лютые, пойди поторгуй. Если доберёшься ещё на санях по сугробам. Да и чем торговать? Овощи не довезти — вымерзнут. Крупа, мука? Счастье, если самим хватит. Картошка уродилась хорошо, да сколько её пропало, заледенело с такой ранней и лютой зимой. Даже до погребов морозы добрались. В итоге пошла на самогон, куда её ещё.

Так и торговали: в открытую — махоркой, самый ходовой товар. Втихаря — самогонкой. Остальное уж по мелочи — где рыба, где сушёные грибы. Иногда мясо, но это редко. Да и продай его попробуй, городские тоже не жируют. Постоишь полчаса — и к бочке с огнём, греться. Потом опять стоишь укутанный, топчешь валенки, молчишь. Ни гвалта привычного, ни брани, ни смеха — ничего. И покупатели тоже — по одному быстрым шагом шмыг мимо. Остановился — хорошо, может, купит чего. Даже не торгуется никто почти. Да — да, нет — извините. Мороз даже тут всё урезал. Часа три так помучился — бегом в магазин, за солью-спичками, в сельпо и этого сейчас нет. Не подвозят — голяк, полки пустые. И домой пора собираться. Судороги какие-то. Одно название разве осталось — торговля.

При рынке был постоялый двор, с конюшней. В конюшне было почти тепло — лошади дышали, согревая воздух. Пахло сеном, навозом, старым деревом и мокрой лошадиной шерстью. Вот и Дарья, тётка. Хотя что за тётка — сестра старшая больше. Дарья запрягала свою Люську, кобылку-пятилетку.

— Чуть не разминулись, —сказала Марта. — Ты сегодня рано собралась. Не пошла торговля?

— Какая торговля, Марфуша, — махнула рукой Даша, — слёзы. Не разминулись бы. Чуяла, что придешь. Рассказывай. Как ты? Что нового? Как учёба твоя?

— Как песня, —невесело улыбнулась Марта. — "Вихри враждебные реют над нами". Слышала же? Ну вот. Училище закрыли.

— Как закрыли? — удивилась Дарья — а за что ж ты тогда платила? Двести! Вот это новость! И что теперь?

— Да нет же, Даша, не насовсем закрыли. — пояснила Марта, — до весны, до тепла. Котельная накрылась, пожар был. Выморозило всё. И в общаге тоже. Разбежались кто куда, от мороза.

— А ты-то куда разбежалась? — спросила Дарья.

— К старушке одной, на постой. Помогаю по хозяйству. И в магазине вдвоём полегче отовариться. — сказала Марта. — До весны так. Работаю опять же. Работы навалом, денег — меньше. Но хоть что-то. Вот, возьми, Дашуль. Я ещё заработаю. —И вынула полусотенку. Когда ещё будешь? Опять принесу, сколько смогу.

— Спасибо, Марфуша, —улыбнулась Дарья. — Точно не лишние. Когда буду? Уже в новом году. Недели через четыре, может. Зайдешь сразу после Нового Года, спроси наших, как обычно. Тогда и будем знать.

— Да что мы всё обо мне, — сказала Марта. — Ты то как? Что там у вас, рассказывай.

— Пока невесело. — ответила Дарья. — Заметает нас. Снега много — всегда было к урожаю. Только не сейчас. Земля вся промёрзла. Озимых не будет. Хлеба долго ждать теперь. Сидим и боимся. Как бы опять не скрутило, как восемь лет назад...

— Не дай Бог, Даша, —сказала Марта. — только наши-то всё больше не по зерну. По картошке. Может и пронесёт.

— Может, — согласилась Дарья — кто ж против-то. Трактора обещали вот-вот новые. Удобрения какие-то сказочные. Зацветём, заколосимся... Ладно, живы будем — не помрём. Хотя не все. Я ж тебе не говорила — баба Фрося умерла.

— Когда? —спросила Марта.

— Да вот, девять дней позавчера отмечали, — поведала Дарья. — только хоронить негде. До кладбища траншею рыть надо. Там уже снега по уши. Никогда такого не видела. А даже нароешь — толку-то? Земля — камень. Ты её ломом — аж искры летят. И не закопать. Лежит в гробу в сарае.

— Здесь тоже такое, я слышала — вздохнула Марта. — При кладбище в ледянках лежат, ждут неделями. Вот вам и "земля пухом". Ладно, давай о живых лучше. Родишь-то когда, Даша? Пора бы. Тридцатник же.

— Скажешь тоже, милая моя, — невесело усмехнулась Дарья. — до того ли? Такое время волчье. Страшно. А ну опять замор? Опять хоронить, как первых? Ты-то в город подалась, и очень вовремя, умница. А мы... Ладно, ты-то сама что? Неужто в городе женихов мало? Не поверю. Сколько ещё будешь вдовой ходить?

— Все так закутаны сейчас, и не поймешь — не то жених, не то женатый, —улыбнулась Марта.

— Ты так и голого мужика больше не увидишь, — подыграла Дарья.

— Ой, очень прямо надо, — рассмеялась Марта. — Вот прям хлебом не корми, дай такого сокровища! И потом — представь себе, очень даже видела!

— Ох сестрица, везде поспеваешь, — удивилась Дарья. — Ну и как он? Не подвёл?

— Ага, всё в лучшем виде, Даша, — ответила Марта. — Уж такой орёл, куда тебе! Сидит в корыте, тихий такой, мелкий, а я его знай натираю! Любовь, куда деваться!

— Ты чего, Марфуша? — удивилась Дарья. — С мужичком в корыте? И чего ты там натирала? Как у вас, городских, кучеряво всё... Не печка, не банька — корыто какое-то...

Лошадь фыркнула, замотала головой.

— Смотри вон, даже Люська и то обалдела, — улыбнулась Дарья. — Скоро пойдём, Люся, хорошая моя... — И погладила лошадь. — Так что за сказочка такая?

— Ой, долго рассказывать, Дашуль, — махнула рукой Марта. —Это у нас и было завместо бани. Это в деревне просто — натопи и мойся. А тут всё встало по холодам.

— Так есть мужичок, или придумала с голодухи? — спросила Дарья. — Пора бы уже завести. Девка ты крепкая, ладная, всё при тебе.

— Кто бы говорил, — шутливо огрызнулась Марта — на себя посмотри. Всё как у меня, только больше. В кого ж ты дылда такая?

— Не знаю, — улыбнулась Дарья. — Да и что теперь. Чем богаты тем и рады. Так что там за корыто такое, на двоих? Не видала таких. Что за чудеса?

Марта покачала головой, улыбнулась.

— Это я рассказчица хреновая, — сказала она Дарье. — запутала тебя. В общем — познакомилась с одним. Там же, у старушки, где теперь зимую. Он туда часто приходит. Странный он. Я ж невысокая. А он не больше. Щуплый, весь какой-то неровный. Оспа его в детстве сильно покусала, и голодал тогда же. Без слёз не взглянешь. Но не дурак точно. И не бухает. И грамотный даже — был счетовод, потом за каморку в дворники пошёл. Не ахти что, но хоть свой угол. Я ему — здрасьти, до свидания. А он взял и выручил меня очень. Те двести рублей — это он дал. Да не двести — четыреста пятьдесят сразу принёс. Продал самую дорогую свою вещь.

— Он выручил. А ты что ему? — спросила Дарья. — Ничего взамен? И корыто тут при чём?

— Ещё как выручил, — кивнула Марта. — Без него бы вылетела точно. И прощай, учёба и диплом. И четыре года коту под хвост. И тут он... Держи мол, деньги — не беда. И ничего не просит. Совсем. Ну я что — на шею бросилась ему, спасителю. Спасибо, Ванечка, герой ты мой.

— А он что?

— А ничего. Что-то пробурчал, и всё. Даже на полшага ближе не ступил, —сказала Марта. — И что получилось? То есть я, мол, плачу, а ты там пляши, как совесть позволяет.

— Порядочный какой, — сказала Дарья. — таких поискать. Или просто дурачок, не от мира?

— Поди разберись, — согласилась Марта. — Но не дурачок. Копейку считать умеет. И как дрова подай для печки — у него ключи от дровяниц для всего дома. Это в нынешние-то морозы! И говорит здраво. Хотя всё больше молчит.

— Так чего ж теперь у тебя с ним?

— Теперь зима, — ответила Марта. — Видишь какая. Он дворник. Представь, какого ему. Укатали совсем. И конца краю не видать.

— Бедолага, — вздохнула Дарья. — Жалко его. Не загнётся?

— Так я про то же, — сказала Марта. — Сначала пропал, как снег повалил. Не видно, не слышно его. Потом появился. Ужас. Ни лица, ни имени. Горе, а не мужик, в чём душа только держится. А вонища...

— Что ж такое? Заболел, что ли? Надорвался?

— Да нет же. То есть уработался, да. До одичания, — продолжала Марта. — Встал, упахался, упал. И так по кругу. Никаких тебе выходных. И рядом никого. И в баню не сходить — одна загнулась, другая далеко, не поспеть.

— Ну появился, дальше что было? — спросила Дарья. — Теперь что с ним?

— Дальше я побежала в домуправу. Наврала, невестой назвалась. Выхлопотала ему два выходных. Скандал получился знатный, но обошлось. Там хорошая баба у них командует. Поначалу чуть не съела, потом договорились. Пусть передохнёт. И побежала я в чувство его приводить. Откормить нечем, но хоть отмыть, отстирать. Каторга та ещё. Вот он и сидел у меня в корыте, в пене весь, а я его скребла.

— Где у тебя, Марфуша? — спросила Дарья. — Ты же сама у старухи, говорила.

— Так прямо там, у неё, на кухне. Пока она на работе. И вот он сидит такой в корыте, а я вокруг в рубашке одной тружусь. Тоже мокрая вся. Паклей с мылом его охаживаю, аж до скрипа. А он знаешь, сам-то мелкий да невидный, а шланг у него, как у пожарного. Но сидит тихо, терпит. Только на меня смотрит, как... Даже не знаю, как на что. На последнюю надежду.

— Прямо до слёз, — вздохнула Дарья. — И что? Дала ты ему, конечно, как не дать? И как он?

— Ой, Дашенька, я сама чуть не заревела, — ответила Марта. — Тут было последним блядством не дать. Хотя и страшно, конечно, с таким его богатством... Так он знаешь что мне выдал?

— Да что же?!

— Я, — говорит, мечтал тебя за руку взять, да не получалось представить. А теперь ты меня голого и так и этак сама стругаешь...

Да уж...

Дарья звонко засмеялась. Смех у них с племянницей был очень похож.

— И смех и грех и слезы, — сказала Дарья, насмеявшись. — Так что дальше-то?

— А что дальше, — ответила Марта — я тоже смеялась, как ты сейчас. Чуть не упала вообще. Вот и вся любовь.

Она махнула рукой, усмехнулась.

— Посадила мальчика на стул, вытерла, причесала, а сама бегом в его хатку. Стирать всё то, что на нём воняло... В общем — мужик-то мужик, хоть и не видный. И человек хороший, просто мальчик совсем, Дашунь. Оно понятно — и сирота, и некрасив, и один всегда. Когда ж ему.

— Да, понятно, — согласилась Дарья.

— Ну какое тут дала — не дала. С букварём, чтоб не промазал? Так ведь некогда. Тут вытри, скоро бабуля придёт. Туда беги, до ночи стирайся, завтра высохнуть должно...

— Чего только не бывает на свете, — улыбнулась Дарья. — Особенно у вас, городских. Удивила конечно, смогла.

— Гриша-то как? — спросила Марта. — Всё так же, куксится?

Дарья помрачнела. Тяжело вздохнула.

— Восемь лет скоро, Марфуша, как мы своих близнецов-то потеряли. — сказала Дарья. — Голодуха, молока у меня не было... Да что говорить, ты всё знаешь. Не одни мы так...

— Знаю, —кивнула Марта. — у самой сердце кровью обливалось, а не помочь... И что он? Так и не отошёл?

— Он тебе привет передавал. Сам-то вроде и получше сейчас. Не молчит, работает, все довольны. Плотник хороший. Спросишь — толково ответит. Всё как у людей, — сказала Дарья. — А вот не всё... Я же вижу. Такое порой выдаёт... Боюсь я его, Марфуша. А я ж не трусиха.

Марта не спрашивала. Дарья сама скажет, если захочет.

— То вот было осенью, полы мою в сенях, — продолжила Марта, — вошёл. Подошёл сзади. Ни здрасьти, ни привет. Юбку задрал, повалил, да как пошёл меня долбить, как стахановец... А мне больно, не намокла же. Потом закончил и вышел из хаты. Я за ним. Вот куда его понесло? Может — вешаться? Стоит у сарая, я его мокрой тряпкой по спине. Что ж ты делаешь, Гриша! Сволочь, прямо как зверь какой!

— А он что?

— А ничего, — ответила Дарья, — не обернулся даже. Сказал только: «Извини. Уйди сейчас». Да так сказал, что не утешишь. И что мне делать? Плюнула да пошла в дом. Такие дела...

Помолчали.

— Ещё бывает, напивается, — продолжила Дарья. — Сам. Молча. Вдребезги. Но это уже как раз пореже стало, слава Богу. И не так страшно. Страшней, если не вдребезги.

Дарья оглянулась. Заговорила тише.

— Тогда сидит, кулаки сжимает и говорит что-то навроде: «Убивать их. Коммуняк этих. Враги. Упыри. Всех или по одному». И вроде пьян, а глаза злющие, не пьяные... Хорошо хоть — деревня, сосед за стенкой не сидит. А ну как на людях такое брякнет, Марфа? Найдутся ведь сознательные, доложат! И что? Его в расход, а меня — вослед за сестрой?

Марта ничего не ответила. Просто обняла тётку. Носом куда-то в грудь. Какая ты всё-таки... большая, родная.

— Ладно, пора нам, — сказала Дарья. — Не так, может, всё плохо, может — всё-таки отпустит его... Ой! Заболтались совсем, забыла же! Вот, возьми. Не продала, а дома такого добра полно!

Протянула бутыль самогона и мешочек махры.

— Дважды выморожена, как слеза, — пояснила Дарья. — А махорку — обменяй на что-нибудь. Ну — пора нам, и так застоялись.

И обернулась к лошадке: «Люська! Пойдём уже, милая!»

Глава 14

Студентов для домуправа Марта нашла быстро. Делов-то. С одним однокурсником поговорила, он другого нашёл, пошли туда, сюда, через полтора часа нашлось и четверо. Двоих даже знала, сойдёт, нормальные ребята. Остальные —ладно, там видно будет, с виду ничего подозрительного. Татьяна Николаевна разберётся.

Привела в домуправление весь этот отряд. Татьяна была на месте, сидела в кабинете, что-то записывала. Кивнула, опять пишет. Вошли, поздоровались. Парни стоят, переминаются. А что говорить? Послушать надо, что предложат.

Татьяна Николаевна закончила писать. Голову подняла, посмотрела. Встала, подошла к каждому по очереди. Пригляделась. Улыбнулась Марте.

— Молодец, Марта. — сказала домуправ. — То, что надо. Справилась. Так, молодые люди, садитесь. Никто не торопится? Хорошо. Есть предметный разговор. Марта, можешь идти. Ивану скажи, что в баню в воскресенье повезут всех наших дворников. Машину дали. Сбор здесь, в семь утра. Не опаздывать!

Опять снег, замело-завьюжило. И днём и ночью. Бедный Рашпиль, как он там. Да, не один уже, по человеку с этажа в помощь, всё так. Но тяжко все равно. Снега по обочинам уже не по пояс — в рост. Да уже и не обочины это. Просто белые снежные стены.

Марта шла по городу. В снежном туннеле улицы. Все они теперь одинаковые. Номера домов и названия улиц вырубали прямо в снегу. То, что на стенах, — и не увидишь. Тётя Валя заждалась уже, в очереди за пайкой. Надо бы ускориться, да метель не даёт. Представила вдруг Рашпиля рядом с этими ребятами. Татьяна-то теперь им командир, а Ваня… Замухрышка ты, Ваня, рядом с ними. Особенно с этим, белобрысым, Антоном. Здоровый парень. Да все они, в общем, нормальные. А зачем же его ставить рядом? Почему я вообще о нём думаю? Да потому. На тебе деньги, я пошёл... Здравствуйте, Марта... До свидания...

— Дамочка, куда прётесь! — вдруг раздалось позади. — Посреди дороги идёте! Транспорт, не видите? Левее держите!

Марта прижалась к снежной стене. Лошадь и сани прошли дальше.

Ничего ему от неё не надо. А тоже ведь художник. Она же видела, там, в каморке — мольберт, этюдник. И ведь не скажет — Марта, хочешь посмотреть? Нет, всё молча. И там, в студии, на постаменте молча мёрз, стоял как влитой... А она, как нарочно, на его картины даже не взглянула. Там, у тёти Вали. А ему всё равно. Вроде же человек. Не юродивый, и не святой. Но всё равно... Какой-то не такой.

Вот же, промахнулась. В следующий переулок надо. Назад полквартала теперь. А то и заблудиться недолго.

Влюблён, может, до одури? Нет, не то. Он как вода. Не сопротивляется. Просто есть вокруг. Если привыкнуть — так может и надо так? Без упрёков, толкания, торговли... Такой не станет торговаться: ты мне — я тебе, имею право, и прочее. А своё отдаёт без оглядки. И так просто у него это всё. Мол — не убудет с меня, а самое главное всё равно не отнимешь. Эх, Ваня, всё бы ничего, да что ж ты страшненький такой... И ведь найдется сволочная баба, рано или поздно, выжмет из тебя всё...

Новый год пришёл тихо, без предпраздничной суеты. Тридцать первое - вторник, первое — среда. Обычные рабочие дни. Ёлки тоже никто не продавал. Какие ёлки, тут бы еду довезти. Подарки детям, конфетки-пряники — это да, святое. Открыточка с пожеланием. Застолье в полночь. По мере невеликих возможностей. С новым годом, с новым счастьем. И всё. Не разгонишься, утром на работу. Но всё-таки праздник.

У тети Вали всё было почти готово. Марта приготовила пресный пирог, деревенский, с грибами — Дарья ещё осенью привезла сушёных белых нитку. На столе уже лежала скатерть из другой жизни. Без войн, революций и пятилеток в четыре года. Льяная, камчатная, белоснежная когда-то. Пожелтела от времени. Но расшивка — атласные лилии — всё так же переливаются на свету, даже самом скудном. Допотопная роскошь. На столе графинчик, три рюмки, белый хлеб с крохотными кусочками сала. Махорка Дашина сгодилась на обмен. А вот здесь пирог будет. Худо-бедно, а все равно — настоящий праздничный стол.

Наконец появился и Рашпиль.

— Наконец-то, —хором сказали тётя Валя и Марта. Переглянулись, рассмеялись. Складно получилось.

Рашпиль вошёл, поставил на кухонный стол кулёк. Полбуханки хлеба. От домуправления, новогодний подарок. Значит, завтра в очереди не стоять. Вот это праздник. У двери поставил ведёрко с осколками угля. Выменял в кочегарке на самогонку, по выгодному курсу. Истопник — свой человек. Тепло будет у тёти Вали на праздник. И еловую ветку принёс. Настоящую, пахучую, с шишкой даже.

— Это... на стол. Или куда, — сказал он.

Где взял — не сказал. А никто и не думал спрашивать.

Марта взяла ветку, покрутила.

— Хороша.

Через минуту ветка уже стояла в стеклянной банке с водой, на подоконнике. Запахло лесом. Половину полбуханки Марта порезала на стол. Другую - обратно в кулёчек.

— Ну вот, — улыбнулась тётя Валя, поправляя скатерть. — Теперь точно праздник.

Марта внесла пирог, уже порезанный дольками. Мал, да ароматен. Разложила по тарелкам. Тихонько толкнула Рашпиля, кивнув на рюмочки: разливайте, мужчина, по маленькой.

За окном снова повалил снег. А здесь тепло, буржуйка горячая. Пахнет хвоей, пирогом, праздником. Пусть ненадолго. В репродукторе сквозь помехи что-то говорил товарищ Калинин. Разобрать можно было только отдельные слова. Достижения, свершения, испытания, сложная... На часах последняя минута декабря. Здравствуй, новый, тысяча девятьсот сорок первый год. Может, ты будешь не таким трудным. Не можешь не быть.

— Что ж, дорогие мои, — сказала тётя Валя, подняв рюмку. — с Новым годом!

— С Новым счастьем! — отозвалась Марта.

— Аминь, — брякнул Рашпиль.

Женщины засмеялись. Рашпиль неловко улыбнулся.

Глава 15

Январь и вправду обещал: наступивший, сорок первый год будет полегче. Снег прекратился. Стало почти тепло — всего-то минус двадцать. Иногда даже пятнадцать. Контуженный суровым декабрём город потихоньку отходил. Карточки ввели. Но может и к лучшему — никакой тебе давки, никакого мухлежа, всё чинно. Кто-то в очереди рассказывал, что видел в центре кусок голой мостовой...Да-да, представляете. Расчистили дочиста. Какие молодцы. Ему не очень верили, но улыбались. А вдруг и вправду беды позади. Ну не нельзя же так мучиться всю зиму! Да и сами очереди вроде бы стали покороче. Повеселее уж точно. Колхозный рынок чуть ожил. Всё вокруг радовалось теплу. Появились дети на улицах. Они катались на санках. Они играли!

Рашпилю тоже было хорошо. Не курорт, конечно, но после такой непрерывной запары... Наладили, наконец, ближнюю баню. Выдали новую форму. Должны были ещё в декабре — подвезли наконец. Студенты втянулись, жильцы помогали без напоминаний. Спасибо Татьяне Николаевне — наладила. Появился даже свободный транспорт, стали отгружать потихоньку огромные сугробы за город. Хорошее время. И до весны уже не так далеко...

Февраль был беспощаден. Это была не зима. А какое-то пятое время года. Ледяной тартар, в который обрушилось всё, от обычной походки на двух ногах до троцкистов-вредителей. Всё пустяки, погремушки. Снег не шёл — валил. И минус сорок. Остатки жизни, перепуганные, жались по углам. Всё под снегом. Держать любой ценой: электростанции, котельные, склады с топливом и едой, больницы. И дороги к ним. Остальное — школы, рынки, магазины — пусть мрёт до весны. В домах не жарко. Хорошо тем, кто на первом этаже. Снегом подпёрло, утеплило. Темно, правда, как в гробу. Ничего, зато без окон теплее. Постоянные перебои с продовольствием. Вылазка наружу — целое приключение, опасное и невесёлое.

На улице, как ни странно, уже через неделю после начала этого ужаса людей стало больше. Мало кто ходил в одиночку. Упадёшь — ещё не факт, что сам поднимешься. Кто-то откапывал снова и снова заваленный вход. Кого-то гнал голод. Самый настоящий, осадный. Может - хоть сегодня отоварим карточки? Пайковые нормы урезали до минимума. Только бы дожить до весны. Выстоять. Машины не заводились. А если заводились — не могли проехать по непрерывно растущим сугробам. О лошадях и думать забудь —помёрзнут. Потом придумали — одевать их в длинные попоны. Но все равно надолго не хватит, и часу не продержится — опять в стойло, в тепло.

И, как ни странно, Рашпилю стало даже чуть легче, чем в декабре. Ну кто с тебя спросит — а сможешь ли ты вручную победить вот это всё? Делай, что можно, и выживай. Всё.

Улицы ещё в декабре превратились в снежные туннели. А теперь они стали уже и темней. Идёшь по улице — вроде тихо, ветер слабый. Зазеваешься на перекрёстке, пройдёшь без оглядки — ветер из-за угла сшибёт, как злой урка на гоп-стоп. Тротуаров нет — куда снег девать? Сугробы поднялись до второго этажа. Пешеходы идут гуськом, как альпинисты. Прямо по дороге. Если кто едет — прижимайся к снегу.

Бывают зимы, которые помнят долго. Сидят аксакалы и смакуют: «Да-а, это ещё что, а вот в сороковом было...». Эту зиму они не запомнят. Потому что такое хочется поскорее забыть. Никому не хочется смаковать ужас последних дней.

Рашпиль уже не исхудал — как-то весь высох. Одни жилы. Получил зимний загар — лицо стало цвета морёного дуба. И почти такое же неподвижное. Челюстью ворочал с трудом, даже в своей каморке, когда жевал паёк. У тёти Вали с Мартой был только раз.

У Марты были выходные, раз в десять дней примерно. Она заходила к Рашпилю. Не давала совсем уже одичать. Сама-то тоже похудевшая, синячищи под глазами... Помогала, чем могла. Постирает чего, приберётся в каморке, сварит крупу, пока он работает. Однажды даже лопатой поработала с ним рядом. А он ей то угля полведёрка, то пару полешек. Кочегары все свои. Потом махоркой от Марты возместит, за ним не заржавеет. Рассказывала новости. Всё больше невесёлые, конечно. Но зато тётя Валя жива-здорова, привет передаёт. Не замёрзли, слава Богу.

Поговаривают, что много народу до весны не дотянет. Кто от слабости голодной заснул и не проснулся, замёрз. Кто простыл сильно, а ничего в помощь вокруг и нету. А кто-то, может, просто устал мучительно выживать. Даже думать об этом тошно.

Стало потеплее только с середины марта. Солнце уже весеннее, подогревает. Началось новое веселье: гололёд. Днём подтает, ночью опять мороз и снег. И так по кругу. Не убрал сразу — получай ледянку: несколько слоёв тонкого льда и снега. Такое лопатой не убрать — вязнет. Сначала колуном поработай. Если такое под ногами — стаптывается мгновенно, и скользит не хуже чистого льда. Надо посыпать, а чем? Песок, если остался — колом стоит в пожарных ящиках. Выручала зола. Похуже песка, зато её много. И снег под ней стает быстрее. Уличные снежные лабиринты чуть осели, но стали мрачными, серыми, грязными — от золы, от бесконечной зимы. И разметку на снежных стенах пойди разбери. Не всегда видно под мокрым серым снегом. Обновлять её, каждый день.

С начала апреля отступили уже и ночные морозы. И началась большая вода. Понятно, ожидаемо. Власти готовились как могли. Вывозили снег. Где-то углём да соляркой пытались прогреть промерзшие насквозь водостоки. Дворники ковыряли канавки в полуметровых утоптанных ледянках. Всё, что можно. Но силы были неравны. Ни рук, ни транспорта не хватало на такую махину.

Когда работы много — устаёшь. Сначала телом — всё ноет и страдает. Потом ещё и душевно — начинаешь ненавидеть все эти лопаты-колуны. Они тебе отвечают взаимностью, всё норовят из рук выскользнуть. А у тебя перед глазами уже ничего, кроме сладких грёз безделья. Лежать и скучать. И чтоб ничего не происходило. Потому что скука — это не наказание праздного ума. Это отсутствие всего. В первую очередь — этого мучения.

А когда потом оказывается — не так уж много её и было, этой самой работы... А вот теперь — да. Держись. И тогда ты просто тупеешь. Перестаёшь замечать что-то ещё, кроме снега да лопаты. Тебе уже ничего не надо. Ты не хочешь, не мечтаешь, просто работаешь. Да, небыстро, да, ослаб. И по большому счёту — работник ты уже никакой. Но не останавливаешься. Пока не кончится. Или проклятая эта зима, или ты.

Земля промёрзла, не впитывала воду. А снег уже таял. Вода, холодная, грязная, сочилась уже отовсюду. И сверху и снизу. Снимали снега с крыш, долбили канавки к водостокам. Пришёл наконец домой. Обессиленный, как обычно. Поел, разделся, рухнул. Обычно проваливался в сон, как в бездонный колодец. Чтобы утром повторилось всё. Но не в этот раз. Этой ночью снился ему удивительный сон.

Глава 16

Открыл глаза. Смотрит — сидит за столом купчиха. Та самая, с обложки альбома. Вроде бы его каморка. Только стол такой откуда? А она сама? И всё настоящее. Только не чай пьёт, а просто на него смотрит. Всё так же, как тогда, в первый раз. В магазине у тёти Вали. Своим безмятежным взглядом.

Что тут сказать. И надо ли. Надо, наверное...

— Кто Вы, —спросил Рашпиль. — и сам испугался своего голоса. Как из бочки.

— Не напрягайся, Ваня, — ответила красавица купчиха и ласково улыбнулась ему. — Устал ты очень, я знаю. Жизнь у вас такая пошла, что я всегда недалеко, рядом. И всё про тебя знаю. И вопросы твои — тоже. Ты сколько раз умереть мог, везунчик? А как придёт твой срок — я к тебе насовсем приду. И буду твоя. Я же нравлюсь тебе, да?

— Да, — то ли тихо ответил, то ли громко подумал Рашпиль. — Как же назвать тебя?

— Да, просто купчиха — невежливо даже, — улыбнулась она. — Меня уважать принято. Давай, как там купчиху могли звать: Аграфена Никитична. Хорошо так? Для тебя — просто Груша.

Вздохнула, большая белая грудь шевельнулась.

— Вообще-то я не такая живая, как вы тут. Сердце у меня не бьётся, и дышу я так, для проформы. Чтоб ты видел, как прекрасна грудь моя. Ты, главное, не бойся, а слушай, что скажу. — Она подняла тонкую, изящную кисть перед глазами. — Смотри. Помнишь — «пальцы как поцелуи»? «Нежность и мощь»? А? Мне понравилось.

— Я, Ванечка, с тобой такая, — продолжала Груша, — с другими — другая. Я сейчас в тысяче разных мест. Я не палач, и не убийца. Просто прихожу, когда срок пришёл. Тоже ведь — как дворник. Прибираю что нужно. Я не человек, но могу и посочувствовать, и предупредить. И успокоить, Вань, и приласкать. Не хуже настоящей купчихи. А хочешь знать, почему? Почему я такая сейчас?

Рашпиль хотел.

— Меня такую кто создал, Ваня? — спросила Груша и тут же ответила. — Кустодиев, Борис Михайлович. Он жизнь любил. И друзей. И женщин. И краски свои обожал. Только болел, больно ему было. Очень. Больнее чем тебе даже. Страдал сильно. Вот он меня такую и нарисовал. Желанную, ласковую. Избавительницу. И чтоб на жизнь была похожа. Такая же прекрасная. Я такая и была у него, и есть. Он теперь счастлив.

Улыбнулась и посмотрела прямо в глаза. Нет — в душу сквозь глаза. Человек так не сумеет.

— А ты, Ваня? Зачем ты мной грезишь? Ты портрет домуправа зачем рисуешь на меня похожий, скажи?

Рашпиль только и смог, что кивнуть. В голове помутилось.

— Но это пройдёт, я уверена, — сказала Груша. — Тебе дар не для того дан, чтобы его под влиянием потерять. Ты молодой. Сильный. Да, сильный. Другой бы столько не вытерпел. Только вот что я тебе скажу, Ваня. Многие меня в живых ищут. Думают — узнали. А это всегда обман. Кончается плохо, я-то знаю, я видела. А я тебе зла не хочу. Просто рисуй дальше, на меня не оглядывайся. Тебе дано.

Она встала из-за стола. Так грациозно, так плавно. Только во сне так получается. И у неё ещё.

— Поцелую тебя, хороший мой, да пойду, — сказала она тихо. — Помни наказ мой. Тогда не скоро ещё увидимся. Живи, твори.

Подошла, наклонилась, погладила его лицо своими нежными пальцами. Поцеловала в лоб. Дублёная морозом кожа ничего почти не почувствовала.

— Давай, держись, Ваня, — сказала ему тихо. И тут же переменилась в лице. Уже и глаза не голубые, а зелёные. И тревожные, испуганные. — Ваня! Ванечка! Держись, врачи приедут! Кособоков к домуправу побежал, она уже вызвала! — Ой. Да это же Марта...

Глава 17

Температура дня три держалась под сорок. Но уже не минус, а плюс. И не на улице, а внутри него. Ещё раза два Рашпиль впадал в забытьё, но купчиха больше не являлась. Образ ясный, прекрасный. А речи не слишком внятные, если вдуматься. «Не искать смерть среди живых, тогда и жив будешь». Вот как это понимать? Может — всего и нельзя ей сказать?

Эх, да что там говорить. Бред, жар. Пленительный образ, совершенное мастерство. Придавленный голод до женщины. Остальное — сам в бреду дорисовал. Может — так? Но сам же и чувствовал — нет, не то... Словами не сказать, а всё равно ясно. Это как с картиной. То или не то. Правда или всё остальное.

Врач сказал Марте: «Дело теперь обычное. Истощение и пневмония с двух сторон. Вы же сами знаете. Пол-больницы таких. Ваш? Хорошо, значит — без присмотра не будет. Чем лечить — сами же знаете всё. Банки да горчичники, больше нечем. Выберется. Если есть чем — прикормите. Спиртного — ни-ни!»

Марта работала ночь через ночь в этой же больнице санитаркой. Вот уж хоть в чём-то Рашпилю свезло.

Палаты переполнены. Койка Рашпиля стояла в широком больничном коридоре. Первые четыре дня и встать не мог. Даже по нужде. Какое там встать — вдохнуть бы... и то хорошо. Приходила Марта с судном. Трогала, переворачивала, вытирала. Она же сидела с ним, кормила с ложечки. Кашель до и после. Изловчиться, найти момент, чтоб ложку не разлить. Да ничего необычного, здесь в коридоре таких полно. И вообще в больнице нынче не тихо. Даже суетно.

Долго Марта с ним сидеть не могла — работы полно. Но в свободную минуту — сразу к нему. Он-то на отдыхе, хоть и вынужденном. А она? Минуты лишней нет. И тоже ведь — не та это Марта, которая с тётей Валей баррикаду обсуждала. И не та, что на него голого смотрела в студии, как на заготовку. Где румянец? Одни синячищи под зелёными глазами. Даже в заднице меньше стала. Как она тогда убегала за угол, цок-цок, и такой вид со спины... Жаль-то как. Сам еле жив, а жаль её.

И не до разговоров было. Куда там — продышаться бы. «Повернись, Ваня». Или: «Привет тебе от Татьяны Николаевны. Бульончик вот, она передала». Жилсовет так прямо расстрогал — собрал харчей с миру по нитке своему бессменному дворнику. Кто сухарей отсыпал, кто чаю. Кто картофелин пару, кто даже сахара кусочек. На больничном пайке далеко не уйти.

Как полегчало, стал сам потихоньку спрашивать: как там тётя Валя, как диплом твой, Марта. Отвечала коротко. Повернёт на спину, банки поставит и скажет: «Вань, всё хорошо. Тётя Валя жива-здорова. Магазин закрывали в феврале, открыли снова. О тебе спрашивает. Училище тоже открыли. Диплом пора писать. Времени мало. Отсюда ухожу, уже некогда, но к тебе ходить буду вечером, договорилась. Лежи. Я скоро подойду».

Вот и поговорили. Как по телеграфу. Вот, Рашпиль, мечтал о скуке — и получил. Сбыча мечт. Что делать-то?

Потом полегчало. Марта книжки принесла, библиотечные. Ильфа и Петрова, конечно, в первую очередь. «Двенадцать стульев» он и так чуть ли не наизусть знал. А вот «Золотой телёнок»... Прочёл совсем заново. Больно за Бендера стало. Попал он со своим Рио. Интересно, какой из него получится управдом? А ещё была «Одноэтажная Америка», тех же авторов. Сразила наповал. Как же так. Как такое вообще бывает? В каждом доме три крана, горячая вода и ванная, ни войны, ни зимы, машин как тараканов, и всё равно кто-то голодает? Скуку как рукой сняло. Потом ещё книги были, разные. Никогда Рашпиль не читал так много. Спасибо, Марта.

Глава 18

Солнце, яркое, новое, пробивалось сквозь занавески, и все трещины на стене ожили, будто пошли в рост. Рашпиль тихо радовался солнцу вместе со всеми. Мешает читать? Невелика беда. Зато если долго смотреть на этот блик, а потом зажмуриться — сразу всплывает образ по этим трещинам, и хочется рисовать. Но недолго.

В последнюю неделю его даже перевели из коридора в палату — народу в больнице поубавилось, зимние хвори отступили. Выписали уже под самый Первомай. И ещё три недели больничного. Эх, заживём, раз выжили!

Марта зашла за ним. Зачем? Мог бы и сам добраться, не маленький.

— Я тебя сюда привела, мне и забирать, — улыбнулась Марта. — И не спорь, пожалуйста.

— Ты же занята сейчас, очень, — сказал Рашпиль. — Рассказывала же. Про заказы. Первомай — кормилец ваш.

— Так я ненадолго, — ответила Марта. — На трамвае тут недалеко. Приходи вечером к тёте Вале. Она волновалась за тебя.

Вышли к остановке. Прямо напротив больницы. На небе ни облачка. Солнце светит, всё вокруг яркое такое. Только серые сугробы так до конца и не сошли. И внизу, под ногами — мокро, грязно. И почек на кустах никаких. Вымерзли. Но ничего. Если нос не опускать — всё даже красиво, радостно. Люди улыбаются, как на открытках. Просто так, от весны. Отвык в больнице от улыбок. Сам попробовал. Ох, туго складывается.

Марта покосилась на него, почти не пряча улыбку.

— Ты чего, Ваня? — спросила она.

— А ты?

И оба засмеялись. Поняли.

Вот и трамвай. Уже не утро, народу немного. Сели рядом, спиной к солнцу. Город в окне напротив.

Краски яркие такие. Почти как в бреду. Только охрой да сажей здесь не обойдёшься.. Краплак. Нет, киноварь скорее. Ультрамарин, конечно. И вот здесь уже охру. И вот эту часть густо, сочно, выпукло...

— Ты чего руками водишь, —спросила Марта, толкнув его локтём. — Колдуешь?

— А? Нет. — Рашпиль вернулся в трамвай. — Уже нет.

Рисовать и в самом деле расхотелось. Лучше ещё на картины посмотреть, как трамвай тронется.

Тронулись. Небо совсем, слишком чистое. Ни голубей, ни воробьёв. Только сейчас Рашпиль понял, а то думал — чего-то не хватает, а чего... Птичьего гвалта. Орущих воробьёв и гукающих сизарей. За прошлую зиму их проредило сильно. А в эту всех потеряли...

— Ты придёшь сегодня к ней? — спросил он Марту.

— Нет, — ответила Марта. — До утра лозунги рисовать будем. Уж прости. Завтра вечером зайду к тёте Вале.

Нет, не позвала с собой на демонстрацию. Там будут студенты, знакомить надо. Это Иван, мой... Кто? Натурщик, наверное. Тоже как-то странно... А ты что, надеялся? Стесняется она тебя, Рашпиль, при своих-то... Никуда твой прекрасный фасад не делся, не забывай.

Остановка "Филармония". Вот она, напротив. С большой афишей на фронтоне: Вольф Мессинг. "Психологические опыты".

— Кто это, Марта, —спросил Рашпиль. — Иностранец? Нерусский какой-то.

— Не русский, —кивнула Марта, — немецкий. Слышал же, как их в Германии прижали?

— А кто он? Артист?

— Говорят — мысли читает, ответила Марта — И будущее даже.

— Интересно. А давай сходим! — вдруг решил Рашпиль.

А что, времени навалом. И деньги будут. За март ещё не получил. И за апрель дадут... Чего же не сходить?

— Ваня, не до концертов мне, — грустно улыбнулась Марта. — дел полно. Только успевай. А на него очереди с ночи.

— А если приглашу? — Рашпиль сам не ожидал. Вырвалось.

— Бойкий какой, — улыбнулась Марта. — Посмотрим. Ты домой сначала попади, ладно? А то тебя там сюрприз ждёт.

— Какой? — спросил Рашпиль.

— А вот сейчас и узнаешь. — Она чуть помолчала, подбирая слова. — Ты только не удивляйся, Ваня. Пока тебя не было, я у тебя там похозяйничала немножко.

— Зачем, — не понял Рашпиль. — Я же всё равно в больнице был.

— Не помнишь, снега сколько было? Целый потоп случился, пока ты лежал, — объяснила Марта. — Сундук твой отсырел, и все равно поплыл. Дважды с пола воду вычерпывали. А в сундуке твои картины. Спасла, скажи спасибо.

— Спасибо, — сказал Рашпиль. — Когда же ты всё успеваешь... И как они тебе?

— Ничего, справилась. Каждую в свой мешочек, и к тёте Вале, она сама настояла.

Да я ж не о том, — подумал Рашпиль. — Не смотрела, значит...

— Тебе через одну выходить, а мне дальше, — сказала Марта. — Ваня, ты не обижайся, что не зову на демонстрацию. Сама не пойду — раздам транспаранты и отсыпаться буду. А то что-то совсем заработалась. А впереди столько дел...

— Тогда на следующей, уже выхожу, — сказал Рашпиль, — в домуправление сначала. Увидимся. — И неловко пожал ей руку. Просто положил на секунду сверху её руки свою.

Марта кивнула, улыбнулась, он вышел.

Вот и домуправление, уже рядом.

Во-от, взял-таки её за руку... Не прошло и года... И не подошёл, а она рядом села... Какой же ты всё-таки дурак, Рашпиль. Сбылась мечта идиота, как сказал бы товарищ Бендер? Интересно, если бы она пришла к нему не тогда, утром, когда он бредил, а на другой день? Могла же? Или не упал бы так сразу, и закрыл дверь перед сном, как обычно? Был бы жив ты сейчас, Рашпиль? Везунчик...

Сначала в домуправление, оно ближе. С больничным листом. Татьяна Николаевна на месте. Обрадовалась, скупо улыбнулась.

— Наконец-то, — сказала домуправ, — заждались мы тебя. Как ты, Ваня?

— Спасибо, Татьяна Николаевна, — ответил Рашпиль. — Живой. Только мне на работу не скоро. Вот, — и протянул больничный.

Домуправ глянула в бумажку, отложила в сторону.

— Это понятно, само собой, — кивнула она. — Оплатим по полной. Это не вопрос. А вот других — полно.

Занята, как всегда, — подумал Рашпиль. — Отвлекаю...

— Тогда я пойду, ладно? — спросил он.

— Вопросов полно, — продолжила домуправ, — и с тобой в том числе. Куда это ты пойдёшь, Иван Ильич? Ты дома был? Или сразу из больницы?

— Сразу, — ответил Рашпиль. — Узелок за дверью.

— Оно и видно, — кивнула домуправ. — Некуда тебе идти, а ты и не знаешь. Был потоп, на весь город, ты в курсе. И там у тебя сейчас просто сырой подвал. Нельзя тебе туда, после пневмонии. Ещё ревматизм получишь — и нет у меня дворника.

— Как же теперь, Татьяна Николаевна? — растерялся Рашпиль.

— Значит так: цоколь твой переведу в нежилое, что уж теперь. А тебе есть вариант, нашли. Слушай: в доме напротив — тоже наш — комната есть. Сухо, светло. В квартире всего четыре человека сейчас. Люди всё приличные, без фокусов. Тебя тоже знают — сколько лет каждое утро видели. Кухня большая, каждому по столику. Горячая вода, Вань! Ванна! Комнатка небольшая, двенадцать метров. Но тебе с невестой пока хватит. Совет вам да любовь.

— Невеста? — переспросил Рашпиль. — Она не...

И тут же осёкся. Чуть не брякнул лишнего. Татьяна Николаевна вопросительно посмотрела на него.

— Она как не в себе, замоталась совсем, — нашёлся Рашпиль. — У неё первомай, и диплом, и всё сразу. Крутится как заведённая.

— Это вы уж сами разбирайтесь, — улыбнулась домуправ. — Первомай, диплом — всё проходит. Мы с тобой тут о вечном — о жилье. На свадьбу зови, как надумаете. А переезжать прямо сегодня начинай. Пойдём смотреть твои новые хоромы.

Рашпиль поднялся. Татьяна Николаевна посмотрела на него, нахмурилась сквозь улыбку, спросила:

— Ты куда?

— Я? Смотреть... Вы же сказали: пойдём, — ответил Рашпиль.

— Не прямо же сейчас, — ответила домуправ. — Сейчас у нас по протоколу ещё один пункт.

Нагнулась, открыла ящик, вынула бумажные пакет.

— Вот. Все уже получили, кроме тебя. Праздничный набор. К Первомаю и новоселью. Бери, чего застыл. — сказала Татьяна Николаевна. — Да куда ж ты сел, встань. Собрание окончено. Иди в свою норку пока. Собирай вещички. Через час — чтобы был здесь. И тогда пойдём смотреть. Всё, иди, некогда мне.

— Хотя постой. В бухгалтерии был? Нет? Ты же за март не успел забрать деньги, с больницей этой. И за апрель ещё получи. Пойдём-ка.

Бухгалтерия — соседняя дверь. Домуправ вошла, распорядилась, ушла к себе.

Триста рублей. Деньги Рашпиль получил, расписался, вышел. Заглянул в кабинет домуправа.

— Спасибо Вам, Татьяна Николаевна.

Домуправ кивнула, уже набирая чей-то телефон.

— Через час, Ваня.

Глава 19

Рашпиль подошёл к двери своей каморки, открыл. Дверь поддалась туго, с тяжким скрипом — перекосило от сырости. И не закроешь уже. А зачем? Новоселье же, прямо сегодня. Самое ценное Марта вынесла. Что осталось? Битый сундук да рабочие тряпки полудетского размера.

Вошёл. Сыро везде. От пола старая штукатурка облезла на метр. Сильно несло мокрой известью и затхлой водой. Да. Стало нежилое. Собрал свои небогатые пожитки, сложил на сундук. Это недолго.

Карточки сегодня уже не отоварить — поздно. Что там у нас в пакете, в наборе праздничном? Перловка, ещё горох, что ли, пачка чая, хлеба полбуханки, два пряника, три карамельки. Богато! Куда с этим сейчас? В магазин, к тёте Вале, там и оставлю. Чтобы с собой не таскать до вечера. Потом к домуправу. Как раз обернусь, время есть. Что здесь мокнуть.

Заскочил в магазинчик. Там всё так же, и хорошо. Тётя Валя обрадовалась: соскучилась, конечно. Но долго болтать некогда. — Вот, возьмите, с праздником. У меня новоселье, прямо сейчас. Убегаю, вечером приду, расскажу.

Про краски и не вспомнил — некогда.

Успел как раз, ровно через час. Готов. Расписаться, конечно. В паспортный стол зайти, но это потом. После праздника можно. Пойдём, тут рядом.

Рядом-то рядом, но шли всё кренделями — лужи большие.

Интересно: в отражении светлого больше, а тени глубже. Ну и хорошо.

Татьяна Николаевна шагала широко, только поспевай. Когда тут о тенях думать.

— Сейчас там никого, на работе все, — сказала Татьяна Николаевна. — Но я зашла на выходных. Оповестила всех.

— И как они? Что сказали?

— Можно сказать, обрадовались. Чем плохо? Вселится молодая пара без детей, вполне приличные люди, — ответила домуправ. — А что касается площади — она всё равно долго пустовать не может. Кто именно заезжает — я, конечно, тоже сказала. Как иначе.

Рашпиль ничего не ответил. Татьяна Николаевна покосилась на него, чуть улыбнулась.

— Приличные, Иван, приличные! Ты что, хуже других, что ли? А Марта твоя — уж тем более. Стыдиться тебе нечего. Понял?

Дошли, поднялись, второй этаж.

— Вот сюда, под звонок, вставишь бумажку: «И. Кузнецов — три». То есть «Кузнецовы», — сказала домуправ. — Разберёшься. Если что — спроси соседей, не стесняйся. Подскажут, помогут.

Зашли, осмотрелся. Обалдеть. Потолки в три Рашпиля. Где-то там, далеко. Коридор — как в больнице почти. Две табуретки, галошница в углу большая, на всех. И все равно места полно.

— Снимай сапоги, тут чисто, — сказала Татьяна Николаевна, разуваясь. — Тапочки возьми вон там. Да, мне вот эти, серые.

Прошли, осмотрелись.

Вот — ванна, Иван, привыкай. Это колонка такая, дровяная. Мытьё по расписанию, соседи расскажут. Кухня, твой столик. Теперь комната. Светло, сухо. Паркет настоящий, хоть и потёртый! Только голо совсем.

— Пока так, Ваня: раскладушку сосед даст, обещал. Пока не обустроишься. Примус, чайник, кастрюлька — есть у тебя, ладно. Зайдёшь потом к Андреевой, из жилактива, знаешь её? — Татьяна Николаевна уже всё продумала.

Рашпиль кивнул.

— Вот. Поручение ей дала, она точно найдёт. Где кровать, где тумбочку какую. Кто за недорого, а кто так отдаст. Разберёшься. Люди кругом, привыкай.

— Спасибо Вам, Татьяна Николаевна, — сказал Рашпиль. — Сказка просто. А всё Вы...

— На здоровье. Заходи, если вопросы будут, — ответила домуправ. — Марте привет. Тапки положи, где взял. И свои купи. Ключи вот. А мне пора, дела.

Рашпиль вышел на улицу. Солнце почти припекало. Пахло конским навозом, талой водой, золой и суетой, которая вдруг на него навалилась. В кармане три сотни. Кругом люди. А я как дикарь, — думал Рашпиль. — По подвалу своему в резаных галошах разгуливаю, да в дырявом тельнике. Да в кирзачах, а до новых ботинок осенью так и не дошло. Это ж сколько ещё накупить всего надо. Завтра Первомай, всё закрыто. Значит — сейчас. Бегом по магазинам, остальное потом.

Советская торговля не обрадовала. Нашлось только трусы сатиновые, и то чудом. На толкучку теперь, куда ж без неё. Там было всё, но оказалось, что денег у него не так уж и много. Все тратить нельзя, хоть немного оставить. Ладно, затоварился кое-как. И тапки, и штаны сатиновые, почти новые, и ботинки, наконец-то. И носки, и полотенце. И чайник, а то ж у него такой, что неприлично. Майку, да! Дайте две. Всё, денег осталось чуть больше сотни. Тормозим! Обратно в комнату.

Теперь бодро в свой подвал. Там уже всё в узелок собрано. Эх, за раз всё не донести, тазик же ещё... На выходе столкнулся с Кособоковым.

— Какие люди! — обрадовался Кособоков — Рашпиль! Живой! Сколько лет, сколько зим! Совсем уж потеряли! А ты чего с поклажей? Выгнали что ли?

— Привет, Сергей, — сказал Рашпиль. — Зима одна, зато какая. Зря не поминай.

— Да знаю, знаю, в больнице ты был, это я ж бегал в домуправу, чтобы звонили врачам, — кивнул Кособоков. — Это так, от радости болтаю. С наступающим тебя! Так ты чего — съезжаешь?

— Переезжаю, — ответил Рашпиль — прямо сейчас. Новоселье. Дел по горло, а ты общителен через край. Помог бы лучше. А потом и разговоры.

— И помогу, — легко согласился Кособоков, — давай, что там у тебя, командуй.

Зашли обратно в каморку. Рашпиль пошёл собирать в таз всё, что оставалось. Удачно он с Серёгой столкнулся. За раз всё перетащат.

— А это что за чудо у тебя? —спросил Кособоков, потрогав сундук. — Твоё? Где откопал?

— Выбросил кто-то, — ответил Рашпиль. — еле допёр. По полшага. Жаль тебя рядом не было.

— Жаль, — согласился Кособоков, — хрен бы я тебе его отдал. Дай-ка посмотрю, можно?

— Что, такая ценность? — удивился Рашпиль. — Да на нём места живого нет. Забирай, коли надо.

— Посмотрим, может и ценность, — ответил Кособоков. Подвинул сундук рывком поближе к лампе. Открыл. Нагнулся, влез туда чуть не головой. Выпрямился наконец.

— Ценность, — объявил он Рашпилю. — Не буду врать. Я же столяр. Понимаю кое-что. Это знаешь что? Вяз, северный. Столетний. Из него сундуки делали. А самому сундуку тоже лет сто запросто. Сейчас такой древесины нету, всю вывели, понял? А вот это — он любовно погладил крышку — готовая столешница. Дорогая, с понтами. Давай куплю его, Ваня?

Глава 20

— Да забирай, — ответил Рашпиль. — Ты в домуправление по лужам бегал для меня? Пайком, небось, тоже делился, когда мне в больницу собирали? И сейчас помогаешь. Какие деньги? В расчёте.

— Ты не понял, — покачал головой Кособоков. — Страдивари был такой, слышал, может? Нет? Короче — скрипки делал, им сейчас цены нет. Знаешь из чего — из старых скамеек. Дерева полно, да всё не то…

— Слушай, Страдивари, — перебил его Рашпиль. — Дел по горло, а ты мне песни про скрипки. Помощничек… Сказал забирай — заберёшь. Потом. Мне его некуда. Мне ещё за мебелью к Андреевой. Идём уже, а?

— За мебелью? — оживился Кособоков. — Ладно, пошли. Раз за мебелью, я от тебя просто так не отстану, там и разочтёмся!

Дошли, поднялись. Рашпиль открыл дверь.

— Посмотреть пустишь, на свои новые хоромы? — спросил Кособоков. — Или тут подождать?

— Проходи. Только разувайся.

Прошли в комнату.

— А ничего, жить можно, — оценил Кособоков. — Даже вдвоём. Сундуку здесь никак, согласен. Ладно, пошли за мебелью?

— Пошли. Если Андреева дома, — кивнул Рашпиль.

Андреева оказалась уже дома, встретила приветливо. Нашлась и кровать. Хорошая, стальная, даже с матрасом. Только не здесь — в соседнем доме. Заломила сотню, но поторгуйтесь, уступит. Тумбочка в квартире напротив — так отдадут. Стола пока нет, пара стульев есть, но надо смотреть, сама ещё не видела. Вот номер квартиры.

Кровать оказалась хорошая, сетка не болтается, спинки крепкие — хром, и без этих лишних шишечек. И матрас. Сотню она и в самом деле стоила. Но Кособоков торговался азартно. Сошлись на шестьдесят, плюс он поменяет на неделе ножку хромому столу, плюс полкуба дров за три приёма.

— Куда ты лезешь, с дровами, — прошептал ему на ухо Рашпиль. — Не буду я дрова воровать.

— Не трусь, командир, — заверил его Кособоков. — Ты видел, сколько деревьев помёрзло? Дров будет навалом. Только говори какие — мигом спилят. Чур — мне клён напротив твоей старой норки. Не весь — кусок над корнем, метра два.

Тумбочка, кровать, матрас — всё перетащили в новую комнату. Тут и соседи по квартире появились. Нормальные люди, лет по сорок, может. Только очень общительные. Младший сын в военном училище, старшая дочь замуж вышла, в другом городе живёт. А Ивану Ильичу даже рады, наслышаны — человек непьющий да работящий. И невеста, говорят, правильная. Могли подселить кого похуже. А Вы, товарищ, столяр? Да что Вы говорите, ой как вовремя, у нас книжный шкаф, хороший, да только дверце конец, не посмотрите, что можно сделать? Вот и спасибо, конечно не прямо сейчас, но как сможете... А эта комната — нет, не пустует, ветеран живёт, к детям уехал, может быть, даже до осени...

Еле закончили разговор. Денег у Рашпиля осталось немного, но он был доволен. Не всё сразу, но самое необходимое всё-таки уже есть. Стол бы ещё... Кособоков обещал присмотреть. Поприличней и ценой по-божески. И пару стульев надо, но тоже потом. Табуретка пока есть. Ничего, разберёмся.

— Ладно, вижу — умаялся ты, — сказал Кособоков. — Да и мне пора, ждут. Завтра на демонстрацию идёшь? Вот и хорошо, что никуда не денешься. Здесь когда будешь потом? Я зайду, сходим за сундуком. А потом — есть у меня для тебя подарочек. — И хитро улыбнулся. — Не разочарую.

Рашпиль остался один. Наконец-то. Но ненадолго. Через час двигать к тёте Вале.

Ну и денёк... И это сразу после больницы. Нет, жаловаться грех, всё само собой так чудесно складывается... Но всё равно устал... Тётя Валя закрывает свою лавку через час. Ни туда ни сюда. Через два буду у неё. Жрать-то как хочется, с утра ничего не ел... И на завтра ничего нет. В праздник ничего из магазинов не работает. Придётся к артельникам за пирожками идти. Рубля по два штука. Вот тебе и триста рублей. Останется чуть...

Он сел, упёрся спиной в стену, прикрыл глаза — просто на минуту, чтобы не смотреть на эту голую лампочку.

Давно уже не рисовал. Рисовать надо. И время есть — целый час. А почему тогда такие думы? Раньше уже сидел бы и рисовал, без рассуждений. Странно как...

И тут же его повело куда-то вбок и вниз, как с обрыва. Даже не понял, что уснул.

Стало сниться всякое. Урывками, кусками, но ярко, сочно, буйно. То он стоит по пояс посреди какого-то непонятного болота, тёплого, мутного. Дно осклизлое, ногу не поднять. Берег рядом, ему туда надо зачем-то, а пойди выберись. А там трава такая сочная, что брызнет сейчас. А по ней к берегу кентавр идёт. Здоровый такой, грудь могучая, широкая, с рыжими волосами. На той груди татуировка во всю ширину. Явно мастер потрудился. Хоть и в один цвет, сине-зелёная вся, а красиво. Купчиха. Та самая. Да, она. Даже под волосами узнал. А под ней дугой надпись: "Аграфена ВКП(б)". Батюшки, да у кентавра рожа-то Кособокова, только небритый, заросший, дикий какой-то. В руке жилистой, пролетарской, держит ножку от стола. Точёную, большую, длинную. Как древко от знамени.

А на спине у него сидит баба. Такая, как у Рубенса, тётя Валя ему показывала, какие-то открытки старые. Здоровая, сочная, как трава, только розовая вся, как после бани. Груди арбузные, пузо такое добротное, всё колышется, играет. Сидит, елозит по спине лошадиной туда-сюда, а в руках держит набор красок, да по себе размазывает. И аж рычит от удовольствия, как мазнет от низу и до шеи. И обратно. И поперёк, от соска до соска. Дорогие краски, Рашпиль сразу понял. Рашпиль хотел зажмуриться — и не мог. Отвернуться — тоже. Тело в болоте не слушалось, а глаза, наоборот, стали видеть всё резче, до рези, до цветных кругов. Засмотрелся на это диво, и только потом вдруг дошло до него, что это Марта. Только сильно выросла и разъелась. И елозит. И пыхтит ещё, от усердия.

— Эх, Рашпиль Ильич, — сказал ему кентавр Кособоков, — все они шалавы. Что художники, что кухарки, всё одно. Бери её силой, или ходи вокруг. Все равно потом залезет на тебя, и шпоры даст. Я тебе как художник художнику говорю.

— Что встал, каурый? — зарычала расписная наездница. — Что ты с водяными говоришь, ошалел совсем. А ну покажь свою прыть! Пош-шёёл!

— А чего она Марта? — спросил Рашпиль Кособокова.

— Потому что моей не знаешь, вот и Марта, — ответил кентавр. — Да без разницы. Я те пойду сейчас, тебе понравится! — да как дал своей наезднице хвостом по спине. Аж краски посыпались.

— Ах ты проказник, — вдруг засмеялась баба. — А ну пшёл вон к тому стожку! Завалю тебя! Жеребёночка тебе рожу, будешь знать! Сволочь, люби меня!

Они скрылись. Вынырнула вдруг русалка рядом с Рашпилем. Волосы зелёные, глаза горят, сама бледная, а губы как вишни. И волевой взгляд Татьяны Николаевны.

— Тебе всё не то, — сказала русалка-домуправ, — а я так старалась. Ты разве в болоте сидишь? Это молочная река, попробуй. А там кисельный берег. Потому и копыт не слышно было. Пей да ешь да живи себе. А мой портрет не дорисовал — и правильно. Мне бы не понравился. Хочешь — утоплю тебя?

И правда утопила. Но не больно. Потом он сам, то ли в облаке каком, то ли в тумане. А перед ним холст. И какие хочешь краски. Просто палец подними и рисуй. Прямо из него ляжет. А не поднял. Начал гадать, мухлевать: а какой палец? А может не пальцем, а плюнуть лучше, оно и расцветёт прямо на холсте? А может... Холст так и висел, чистый, белый, неживой, как туман вокруг. А он так и не выбрал.

А потом шли какие-то обрывки, разговоры про осознанную необходимость, и прочий совсем уж бред, что и не запомнить. Стали его тискать, ласкать — нет, показалось. Просто трясли.

— Эй, Иван Ильич, — позвал сосед.

Рашпиль открыл глаза. Он лежал на своей кровати, в чём был, не раздетый. Рядом стояли и смотрели на него напуганные соседи.

— Вы простите, что мы без спроса, — сказал сосед. — Вы как зашли вчера к себе, ещё днём. Так и не выходили. А дверь не заперта. Вдруг случилось чего? Не заболели, Иван Ильич?

— Вздремнул немного, сморило, — ответил Рашпиль, садясь на кровати. — День был такой, много всего. А в больницу мне рано, не волнуйтесь. Только утром выписался.

Соседи переглянулись.

— Не волнуйтесь, не заразный, — уточнил Рашпиль. — Пневмония. Почти месяц провалялся.

Соседка потрогала ему лоб. Вроде не горячий.

— Ничего себе вздремнул, — сказала она. — Четырнадцать часов. Через полчаса на демонстрацию выходить. Потому и зашли к Вам.

— Четырнадцать? — поразился Рашпиль. — Вот же... А мне ещё в гости надо было, ждали меня...

Встал. Вроде всё в порядке. Голова тяжёлая, но ничего, не смертельно.

— Такая дурь снилась, хоть стой, хоть падай, — выдохнул Рашпиль.

— Главное не сесть при этом, — осторожно улыбнулась соседка.

— Ладно, Иван Ильич, — сказал сосед. — Времени мало. Умывальник свободен. Потом позавтракайте да в путь. Первомай не ждёт. Есть у Вас что покушать? После больницы-то?

— Какое там, он же проспал всё, — заявила соседка. — Да и не успеть уже приготовить.

— Разберусь, спасибо, — сказал Рашпиль. — После демонстрации тогда.

И тут у него в животе заурчало, да так явно...

Соседи улыбнулись.

— Вот что, дорогой товарищ, — сказал сосед. — С нами позавтракаете. Свои люди, сочтёмся. Не возражайте. Умывайтесь, не тяните, мы ждём.

Глава 21

У домуправления было людно. Трудящиеся коммунального фронта отмечались в списках, получали своё место в колонне. Мужчины несут транспаранты, женщинам — красные флажки. Рашпиль пришёл одним из последних, но всё-таки успел.

— Иван, — удивилась Татьяна Николаевна, — ты же на больничном. Мог бы и не приходить. Может — отметишься и домой?

— Раз пришёл — буду со всеми, — решил Рашпиль. — Не каждый же день праздник.

Люди в колонне улыбались ему, даже те, кого он не знал. И совсем не так, как тогда, давно, когда счетоводом работал. Не с жалостью. Рашпиль почувствовал себя своим. Вот они, эти люди. Теперь уже не в тулупах и ватниках. И не серые от усталости. И не согнуты они теперь беспросветным трудом. Мы, все вместе пережили эту зиму. И наводнение. И много чего ещё переживём. Вот бы транспарант такой: «Нет зимы, ура!». Хотя «Мир. Труд. Май» тоже про это. Весна, солнце, праздник.

А потом по команде двинулись дальше. И он шагал вместе со всеми, и это было хорошо. Просто хорошо — и всё.

После демонстрации Рашпиля подхватила компания — два дворника, сантехник да истопник с соседней улицы. Даже не спрашивали, куда он идёт. Просто сказали: «Идёшь с нами. "Встреча" ждёт». Это рюмочная, здесь недалеко.

А ведь раньше, в прошлые годы, он просто стоял в колонне, ждал, когда это кончится, и был незаметен. А теперь — его взяли. Сами. Просто поставили перед фактом.

Ничего, ненадолго зайдём. Всех ждут. Отметим праздник, да пойдём. Такую зиму пережили. Все мужики в летах уже, Рашпиль самый молодой. Дворников он и раньше знал, но шапочно. Привет-здрасьти. Зима всё изменила. Люди сплотились. Свой — значит свой. А не какое-то молчаливое и мелкое недоразумение, как раньше. Как тут не пойти?

Во «Встрече» столики были высокие, стоячие. У Рашпиля только голова над ним торчит — неудобно. Ничего, тут же откуда-то появился ящик, вставай на него. Вот. Теперь все равны. Народу полно, шумно, но всё без злобы, праздник у всех один. Скинулись по два рубля. По три чекушки и пару огурцов из бочки на сдачу. Выпьешь, Ваня с нами, тебе по половинке наливаем. Тебе чекушечка как Сене пол-литра. Да ещё после больницы сразу. Мы ж люди, понимаем. Ну что? За мир-труд-май!

Выпили, хрустнули порезанным огурцом. Разговор пошёл о тарифах, о транспорте, вроде осенью обещали дать. Да что мы всё о делах, даже в такой день! Давайте уж ещё по одной, за нас! Чтоб мы были, да не убыли! А то вон Иван чуть не откинулся под конец. Здоровья тебе, Ваня! И всех благ. Женишься вроде скоро? В народе говорят.

— Народ послушать, так прямо первый парень на деревне, — хохотнул истопник, здоровяк Сеня. — Всех уже охмурил, все девки его! Чо пристали к человеку? Захочет — расскажет. Да, Вань?

Рашпиль кивнул, улыбнулся. Ему хорошо, а там — понимай кто как может.

Выпили за здравие. Закусили.

Чтоб мы жили честно, но как в сказке. Слыхали — приехал волшебник! Город на него ломится! Всех насквозь видит, и будущее тоже! Сходи, Вань, с невестой! Может чего тебе интересного расскажет про неё? Да шучу, не бойся.

— Жучила, — сказал сантехник. — Знаешь будущее — иди на скачки. Так нет же — в филармонию ему надо. Да ну, хитрожопый какой-то... Как его бишь? Мессинг? Не русский, то есть. Ну тем более...

А Рашпиль всё кивал и соглашался. Жучила. Будущее. Схожу-свожу. И улыбался от простого, обычного счастья. Но всё же пора. Тётя Валя заждалась, небось.

— Хорошо с вами, — сказал Рашпиль, — но пойду, надо, правда ждут. Не последний же раз пьём!

Никто и не спорил. Надо так надо.

Рашпиль шёл по весенней улице. Солнце сверху и снизу, из талых луж. Люди, много людей. Всё ожило. Даже лошади рады — не мёрзнуть теперь. Даже облупленные стены домов — и те были живописны и нарядны. Не надо никуда спешить, можно просто идти и радоваться. Жаль, не с кем разделить эту светлую и беспричинную радость прямо сейчас.

Марта сейчас спит, наверное — всю ночь транспаранты рисовала. Ей радость просто отдохнуть. Между большими трудами. Как ему зимой. Но его зима прошла.

Тётя Валя... Милая тётя Валя, ты же со вчера ждёшь меня, а что я тебе скажу? Что мне светло и радостно и не хочется сидеть там, в этой маленькой квартирке? Краски, художники... И так ведь счастлив теперь. Кособоков же ещё к нему домой зайти обещал, что-то принести. Да и чёрт с ним, принесёт — оставит, дверь в комнату не заперта. Ах, да, обещал же сундук ему... Ну вот и закончились радостные прогулки. Надо куда-то идти, с кем-то встречаться. Да что это я, в самом деле... Сначала радуюсь, что не один — и вот, вдруг — опять...

Прошёл мимо кинотеатра. Висит афиша — «Большой Вальс». И какая-то мадам. Белая-белая, как парадная рубашка. Ручкой гордо так — ах, оставьте меня. И тоже вырез такой, как у купчихи. Только плечи пожиже. А кудрявый хлопец перед ней на колене. Про любовь, значит.

Вспомнил тот разговор, в рюмочной. «Сходи, своди невесту».

Могу я девушку в кино сводить, как нормальный кавалер? И время есть. И зря, что ли, меня, по слухам, почти поженили уже? И тётя Валя с нами — обязательно. Втроём и пойдём... Вот это будет праздник. Или всё-таки на предсказателя? Тоже занятно.

И эта мысль ему понравилась. Она была простой и ясной. Сначала — к тёте Вале, рассказать про кино. Потом домой, с Кособоковым разобраться, что там осталось. Раз уж обещал. Но это недолго. А потом — за билетами. Только определиться — куда именно.

Тётя Валя ждала. Куда ж ты пропал, Ваня, пришёл в лавку — глаза горят, подарками завалил... и исчез. Уж не случилось ли чего.

Рассказывал — всё в кучу: и новоселье, и переезд, и комната, и ванная, и соседи и демонстрация. И рюмочная даже. И везде народ, и все свои... Жаль, честное слово, что Вы на демонстрации не были.

— Ваня, ну какой из меня демонстрант, — тихо улыбнулась тётя Валя. — Стариковской колонны нет, а за молодыми я не угонюсь. Отмечают, что была, и на том спасибо. Марту видел?

— За мной в больницу вчера утром заехала, — ответил Рашпиль. — Сказала, что дел по горло, на всю ночь работы, и будет отсыпаться потом. А вечером к Вам зайдёт.

— Ты же голодный, Ваня, давай разогрею тебе. Вчера приготовила, из твоих подарков, — сказала тётя Валя.

Он не отказался. Ели, чай пили. Тут он и рассказал про Мессинга. И «Большой вальс». На всё бы сходил. С Мартой и Вами. Пойдёте?

— Ваня, ты как в кондитерскую из тюрьмы попал, — рассмеялась тётя Валя. — И то хочу, и это! И сразу! Сходим, почему не сходить. Куда сначала?

Глава 22

Рашпиль и сам не знал, куда.

— Фокусник, я слышала, до воскресенья только, — сказала тётя Валя. — Три дня осталось. А кино наверняка до конца месяца. По мне так в кино лучше, вот не верю я факирам, — и улыбнулась. — Даже не знаю. Сто лет нигде не была, ни в кино, ни в театре... Но вдруг и правда — волшебник. После такой зимы так хочется верить...

Решили, что всё-таки пойдут на Мессинга, пока не уехал. А потом и в кино можно. Через неделю.

— Тётя Валя, пора мне, ждут меня, договорился, — сказал Рашпиль. — Надо бы Марту как-то застать. Она говорила — вечером у Вас будет. Я тоже зайду, ладно? Может и с билетами уже.

— Конечно, — кивнула тётя Валя. — Заходи. Часов в восемь, наверняка она здесь будет. Ты же свой мольберт и этюдник забери, Марта это всё сюда перенесла, когда у тебя потоп был.

Рашпиль и забыл посреди всей этой суеты про мольберт с этюдником. А Марта ведь говорила.

— Заберу, только не всё сразу, ладно? — ответил Рашпиль. Этюдник вот. Он полегче, а мне сейчас топать быстро. До вечера, тётя Валя!

Добрался к себе, открыл входную дверь, зашёл. У двери стояли здоровенные ботинки Кособокова. Ну и хорошо, ждать не надо. Отнёс этюдник в комнату. Не раскрыл, в угол сразу поставил. Не до того пока. В комнате у стены стоял мешок. Утром его не было. Что ж там. И где сам Серёга.

Кособоков нашёлся у соседей. Сидели за столом, что-то обсуждали, чем-то угощались.

— А, Иван Ильич, заходи, — сказал сосед. — Чай будешь? С бубликами?

— Вы простите, но потом, а то я так и до дому не доберусь, — вмешался Кособоков. — Ваня, привет! Идём, будем тебе мебеля ставить.

— Спасибо, — ответил соседу Рашпиль. — Но правда, потом. Ладно?

— Так я дверцу вашу заберу, — сказал соседу Кособоков, поднимаясь. — Починю, в субботу поставлю. Будет шкаф у Вас как новенький. Идём, Ваня.

Они зашли в комнату Рашпиля. Кособоков взял мешок у стены, развязал. Разложил на полу какие-то детальки. Побольше, поменьше. В основном деревянные. Но металлические тоже были. Пока непонятно, что это.

— Вот, смотри, — сказал Кособоков, собрав из нескольких деревяшек какую-то плавную дугу. — Если так — будет вешалка. На стену. Смотри, она раздвигается ещё. — И потянул за край. Конструкция действительно с тихим шорохом удлинилась. Как будто сабля из ножен вылезла.

— А сюда крючки ставишь, — пояснил Кособоков. — Просто вкрутишь. Понял?

— Понял, — ответил Рашпиль. — Красивая. А остальные детальки зачем?

— А чтоб ещё что-нибудь получилось, — продолжал просвещать Кособоков. — Смотри — вот эти три укосины ставишь, друг за дружкой. И вот в эти дужки. Что получилось?

Получилось, к изумлению Рашпиля, что-то вроде табурета. Только изящнее.

— И что, сесть можно? — поинтересовался он.

— А то! — улыбнулся Кособоков. — Дерзай, пробуй! Только не с размаху, конечно. А так — точно выдержит. А ещё можно знаешь что?

Они сидели на полу и увлечённо собирали из этого конструктора разные штуки. Всё такое полированное, изящное. Ни одной прямой линии. Но табурет оказался прочный, не шаткий. Получился ещё почти столик, только фанерку надо было свою приладить. Но это не проблема. Очень кстати. Пока обычного стола нет.

— Серёга, это ты сам всё сделал? — спросил Рашпиль.

— Я сам, кто ж ещё, — удивился Кособоков. — Давно, лет десять назад. Жена запилила, говорит — места нет под твои причуды. И не продашь никому. В общем — теперь твоё! Нравится?

— Очень, — признался Рашпиль. — Серёга, да ты художник. Настоящий. Я и не знал...

— Во! Оценил кто-то! — улыбнулся Кособоков. — Теперь я настоящий мастер! Так что, на чём пока остановимся? Вешалка? Давай повесим, я инструмент принёс. Или столик всё же?

Решили, что вешалка всё же пока нужней. Кособоков выглянул в коридор, взял свой ящик с инструментом, достал шлямбур, молоток, всё как-то быстро приладил к стене.

— Как здесь родилась, — сказал Кособоков, глядя на свою работу. — Ну, прощай, родная. Попала в хорошие руки. — И погладил эту полированную дугу с крючками. Обернулся к Рашпилю: — Ну как, Вань, рад?

— Очень, — честно признался Рашпиль. — Спасибо тебе. Огромное.

— На спасибо далеко не уехать, — ответил Кособоков. — С тебя сундук, помнишь? Давай так: я пока домой, дверцу отнесу, соседскую. А ты через час к своему подвалу подходи. Идёт?

— Да мне сейчас ещё за билетами идти, — вдруг вспомнил Рашпиль.

— Какими? Едешь куда-то?

— На Мессинга — пояснил Рашпиль. — На воскресенье. А то ж разберут.

— Во чистая душа, — усмехнулся Кособоков. — В воскресенье? Уже разобрали, не сомневайся. Касса завтра только откроется, но там ловить нечего. Топай сразу на плешку. Знаешь, где это? В парке, за летней эстрадой, тупичок. Там всегда кто-то стоит с газеткой в кармане. Отоварят, но по своим ценам. Ладно, разберешься. Через час подходи к своему подвалу, не проспи. А то мне уже соседи наябедничали, как тебя скосило...

Проводил Кособокова, вышел разобиженный сосед. Как так, так хорошо сидели и вдруг разбежались. Ваш друг нам понравился, правильный человек. Давайте уж тогда Вы с нами, Иван Ильич, посидите за столом, с чаем и бубликами. Посидели полчаса, пообщались. Интересный товарищ, инженер на заводе. А жена — завуч в школе. А его, Рашпиля, вообще-то сегодня очередь в коридоре пол вымыть, мы всё покажем. Да без проблем, только позже, сейчас опять идти надо, уж извините.

Дошёл до подвала, как условились. Сундук Кособоков разобрал быстро — сразу видно, не впервой. Всё радовался: ах, какие досочки. Помог ему перенести по частям в его сарай. Всё рядом. Вроде бы всё с этим переездом и мебелью. Да, остался должок за кровать — обещал полкуба дров. Но не срочно, подождёт. Ну и тумбочка за бесплатно — надо будет забрать. Кособоков заверил, что в субботу занесёт, всё равно к его соседям зайти надо.

Да ну к чёрту, дожидаться завтра, потом в очереди стоять в филармонии этой... А карточки когда отоваривать, тоже ведь утром. И что тёте Вале и Марте сказать? Дорогие женщины, завтра может куплю, может нет? А может, и прав Серёга — стоять уже без толку? Нет, пора парк, на плешку. Один раз живём. Можно и разориться на праздник.

Парк его встретил голыми деревьями. И снег. Здесь, в тени, не сошёл ещё. На скамейках люди в шахматы играют. Тоже за зиму заждались. Эстрада летняя, вот она. А за ней плешка.

Интересно как. Деревья черные. Под ними старые сугробы. Не совсем уже белые, но всё-таки. Чёрная земля между ними. Скамейки. Светлые. Меду ними тёмная дорожка. На скамейках люди, у них шахматы. Опять — чёрное, белое, по очереди. Даже эстрада вот. Светлые лавки, тёмные проходы. Можно весну двумя красками нарисовать, получается? Попробую. Но потом, сейчас дела.

У летней эстрады афиша — вечером праздничный концерт самодеятельности. Вход свободный. А сейчас там никого. Нет, один есть, на последнем ряду. Сидит, на солнце греется. Подвыпил, может. Ладно, плешка сразу за эстрадой. А там точно никого. Значит — не выпимши. Он и есть, жучила.

Никогда не покупал у них. На толкучке легче, там толпой отовариваются. А тут — один на один. Оробел на секунду. А может — он просто ждёт кого-то. Мало ли, свидание у человека. Или наоборот — от сварливой жены сбежал. Нет, так робеть тоже нельзя. Ну извинюсь, если не угадал, делов-то.

Подошёл, сел рядом. Не то чтобы вплотную — метра за полтора. Мужичок сам такой — всего чуть побольше Рашпиля. И какой-то неприметный весь, серое пальто, серая кепка, весь какой-то обычный, глаз не цепляет. Только сидит один на всём ряду. Нет, точно не ошибся, такой жук и должен быть.

Мужик и глаз не открыл. Сидит себе, как сидел. Дремлет, может. Вот так штука. Ну что придумать. Экая дурь. Как два шпиона из романа. Кашлянул деликатно.

— Будьте здоровы, товариш, — мужичок приоткрыл глаз, чуть повернулся к Рашпилю. — Погодка коварная. Солнышко светит, но сквозит.

— Может — вообще этот... Из мужеложников... — вдруг подумал Рашпиль. — А я лезу не в свою малину, срам какой... И тут же отбросил эту глупую мысль. Тоже ведь не дураки, больные просто. Не будут вот так, у всех на виду пастись...

Пауза затянулась.

— Ждёте кого-то? — спросил мужичок, не поворачивая головы.

— Ага. У моря погоды, —ответил Рашпиль. — на плешке никого. Может — кто подойдёт. А Вы?

— И я там был, — ответил незнакомец. — И тоже никого не видел. Ну — почти. А здесь приятней как-то. Скамейки удобные. И что же Вы хотели там найти?

— Мессинга, — признался Рашпиль.

— Ну да, ну да... Глупый вопрос, простите, — чуть усмехнулся мужичок. — И так понятно. Больше некого.

Помолчали.

— Есть Мессинг, — сказал наконец мужичок. — На завтра. И на субботу. Вам сколько?

— Три, — ответил Рашпиль. — И лучше на воскресенье. Есть?

Мужичок чуть покачал головой. Нет, видимо.

— Жаль, — сказал Рашпиль.

— Жаль, что птиц не осталось, — ответил жучила. — Весна, а чирикать некому.

Ты смотри. Тоже ведь. Человек, хоть и спекулянт, — подумал Рашпиль.

— Ну хоть не насрут на голову, — сказал вслух.

— Всегда к удаче было, — вздохнул жучила. — Мы ж не памятники. Так сильно не обгадят. Три, значит? С тёщей идёте? Похвально.

Разговорчивый какой попался...

Мужичок повернул наконец голову к собеседнику, смерил Рашпиля взглядом. И опять в профиль сидит.

— Я не сказал, что на воскресенье нет, — пояснил он. — Но дорого. И только два рядом осталось. Берите на субботу.

— Дорого — это сколько? — спросил Рашпиль.

— Два по двадцать, третий ряд, всё видно. Один подальше — десять, — ответил жучила. — Тёща не поймёт, обидится. Оно Вам надо за Ваши же деньги? Или сами сядете сзади?

— Да. Уж, — ответил Рашпиль. — Грабёж.

— Почему же, — ответил мужичок, — сижу, никого не трогаю. И не навязываю. Вас не устраивает? Тогда просто культурно беседуем.

Рашпиль прикинул. Что останется? Почти ничего. А ещё две недели жить. Да и с дальним местом тоже — криво как-то, тут он прав... На субботу стоили по двенадцать. Не третий ряд, но и не пятнадцатый. Сойдёт.

— А где же Ваша газетка? — поинтересовался Рашпиль. — Вроде из кармана торчать должна.

— Надоело, — улыбнулся спекулянт. — Пока работаешь, до дыр зачитаешь. А кому надо — всё равно найдёт. Лучше уж книжку какую. Вот, — и вынул томик. — «Преступление и наказание». У Вас купюры какие? По десятке, значит? Сдача вот, на первой главе. Возьмите. Четыре рубля. Забирайте, кладите сорок в книгу.

— Билеты где? — спросил Рашпиль.

— В эпилоге, — ответил собеседник. — Всё честно.

— И как Вам книжка? — поинтересовался Рашпиль.

— Так себе, — сказал жучила. — Больше разговоров. Родион — лох. Ни себе ни людям. Обгадился сразу, а потом всю дорогу дрожит. Неприятная на вкус история, честно говоря... В другой раз возьму на работу что поинтересней.

Глава 23

Билеты в кармане. Послезавтра надо бы привести себя в порядок. Помыться, что ли. В ванной. Впервые, если не считать того корыта. Дров в колонке — на один раз. Придётся тащить из сарая. И полы вымыть по расписанию. Вот это денёк. Сюда сходи, туда сходи, присядешь — и то по делу. Ладно, справился, принёс, убрал. Теперь — к тёте Вале, с приятным известием.

Марта уже там. Обрадовались. Мессинг — да, все о нём говорят. Конечно, пойдём.

— В субботу я занята, — сказала Марта, — но для такого дела поменяюсь. Вечер освобожу.

В общем, не зря потратился.

К мероприятию Рашпиль готовился как мог, изо всех сил. Помылся, причесался, одолжил у соседей гладильную доску. Вот ведь — тоже теперь надо будет прикупить. Никогда ведь не был ни в театре, ни в филармонии. Ну, ни пуха ни пера. Пора. Зашёл за тётей Валей, доехали с ней на трамвае, Марта там на входе будет. Ей так удобней. Народу на входе полно, все довольные такие — вот, сейчас нам покажут. Такое, что долго вспоминать будем. Сама филармония сияет, чистая, мытая, ремонт только год назад делали.

Как Рашпиль ни готовился, а все равно оробел поневоле. Сколько людей, и все при параде. Кто-то даже в лакированных туфельках. У кого-то и платочек и галстук. Женщины, высокие, красивые, улыбаются все. Нет, попроще народ тоже был, конечно, иначе совсем уж было бы тяжело. В гардероб очередь, никто не толкается, всё культурно. Не толкучка же — храм искусства.

Да чего робеть, в конце концов? Сам привёл своих женщин, сам и веди церемонию! Кругом же не боги, а люди. Смотри, как они делают. И повторяй, делов-то! Вот военный, с орденами. У своей дамы плащик взял. Ага. Надо так же. Сначала у тёти Вали, потом у Марты. Чёрт, а как самому теперь пальтишко снять, руки заняты. Ладно, разберёмся. Одной рукой тоже можно. Ну и пусть улыбаются. Может — не надо мной, а от радости. Да неважно. Делай что положено.

Гардеробщицы правильные. Ловко, неловко Рашпилю — им без разницы. И так дел полно, только успевай. Забрала, повесила, сунула три номерка. Следующий.

— Ваня, все свои, не волнуйся, — сказала тётя Валя. — Давай их сюда. — Взяла у него номерки, сунула в свою сумочку.

Марта тем временем подошла к зеркалу. Огромное, выше неё ростом. Слегка улыбнулась сама себе. А что — ему она сейчас тоже очень нравилась. Идёт ей это платье. Вроде ничего особенного, а на ней — очень даже симпатично. Ладненько так сидит. Страшно вдруг зачесались руки. Вот всё брось, возьми расчёсочку из кармана и причешись. Что за блажь. Оглянулся. Нет, нельзя. Никто так не делает. Пора в зал, все уже пошли. Вот и славно.

Поднялись со всей толпой по белой широкой лестнице с пузатыми колоннами, вошли в распахнутые двери. Под потолком люстра с висюльками, в проходе ковровая дорожка, кресла мягкие. Роскошь, он такой не видел. Это тебе не красный уголок. Расселись, тётя Валя по центру. Всё видно, удобно. Правда, впереди Рашпиля тут же села гражданка, и сама высокая, и с причёской — чуть не в полметра. Но что делать. Судьба, никто не виноват. Ладно, если накрениться и шею вытянуть — видно. Сойдёт. Занавес на сцене такой тяжёлый, красный, с жёлтой бахромой. Как полковое знамя. Зал гудит, шуршит, но как-то почтительно, вполголоса. Все ждут кудесника.

Началось. Занавес раздвинулся, пустая сцена, большой стол в углу. Вышла дама в строгом платье. Зал затих. Стала рассказывать про Мессинга. Как он в юности контролёру в поезде внушил, что его нет.

Рашпиль вспомнил... Он совсем пацан, таскает на базаре всякую мелочь. Где яблоко как будто само упало, где картошку слямзит. И ведь тоже — часто не замечали. Может иногда из жалости. Но точно не всегда. На всех оборвышей никаких жалостей не хватит. Других пацанов и ловили, и пинали. Иногда крепко. А ему было трудней не стащить, а потом добычу уберечь. От таких же, но посильнее. Его же урки потом так и выбрали. Как самого неприметного. Значит — в этом он тоже как Мессинг? Того тоже жизнь припёрла — вот и научился. А может — не только он? Жрать захочешь — и за шваброй начнёшь прятаться, и ведь кому-то удаётся!

А дама всё продолжала вещать об удивительных возможностях кудесника. Что за дамочка такая? Не её же концерт, в самом деле... Затем, наконец, сообщила, что будет дальше происходить. Вольф Григорьевич будет выполнять задания, которые вы, дорогие товарищи зрители, ему зададите. В письменном виде, с указанием своего ряда и места. А сейчас приглашаю пять человек, контролёров из зала. Они будут проверять, чтобы всё было честно. Смелее, прошу вас. Ничего не потеряете, и будет, что рассказать. Прошли проворные ассистенты, раздали бумажки с карандашиками. Марта взяла. Нашлись и пятеро смелых на должность контролёров. Вышел, наконец, и Сам.

Невысокий, лысоватый, с усталыми глазами. Вполне даже обычный. Никаких зрачков-прожекторов и волшебных заклинаний. Поздоровался с залом. Потом с каждым из контролёров, за руку. Огляделся, присел на стул рядом с ними. Пока зрители задания пишут.

Марта тоже написала своё задание в бумажке. Передала ассистенту, тот — говорливой даме, она глазами пробежала, передала людям за столом. Всё отлажено, как на заводе. Началось действо, наконец. Вызываем человека из восьмого ряда, место пятнадцатое. Да, становитесь вот сюда, товарищ. Сейчас Вольф Григорьевич возьмёт Вас за руку и выполнит Ваше задание. Ничего ему не говорите, просто идите с ним. Подошёл к даме в зале. Какой-то платочек у неё забрал, протянул провожатому. Огласили задание: да, оно. Забрать платок, передать автору записки. Зал зашумел, зааплодировал.

Ещё много таких заходов было, и Мессинг всё делал легко и быстро.

А потом огласили — шестой ряд, десятое место, подойдите пожалуйста. Марта встала и пошла к сцене. Её место. Рашпиль и тётя Валя переглянулись. Что-то сейчас будет...