Рапсодия в тумане

Глава 1. Монтре

Монтре. Рапсодия в тумане

Содержание:

Глава 31. Все вокруг видят во мне какого-то монстра

черновик

Пролог. Монтре

Монтре окутан белесой пеленой. Плотно обволакивая, туман передвигается по улицам, глотая все на своем пути, не зная насыщения.

В центре города переливаются в неоновых лучах небоскребы. Они пытаются дать свет серому, густому мраку, мигая огромными рекламными щитами, установленными над входами в яркие магазины. Но стоит отойти чуть дальше, и свернуть с чистых, выложенных брусчаткой тротуаров, как любой пожелавший попадает в полную тьму.

Здесь разрисованные граффити стены грязных бараков, становятся заметны лишь под определенным углом, и то, загулявшему путнику, чтобы рассмотреть, пришлось бы встать почти впритык к цветным картинкам.

Расстилаясь плотным слоем над городом, туман стал единственным, последним каналом, что связывает жителей из разных районов. Отираясь о скудный облик бедных кварталов и сияющие, величественные здания, он заставляет всех горожан испытывать одинаково гнетущую в душе нетерпимость. Внушает неприязнь как беднякам, живущим на окраинах, так и тем, кто считает себя хозяином мира.

Но даже в этой всеобщей ненависти находятся те, кому он играет на руку.

По крайней мере, они в это свято верят. Но так ли это?..

Глава 1. Мур

— Апельсиновый раф. С собой. Без имени.

Мелкий и худой, словно ему есть запрещают, мальчишка-бариста, смотрит на меня немного обиженно. Забавный. Такое ощущение, что я, отказавшись писать имя на стаканчике, его лично оскорбил, ну или его матушку, или вообще, весь род проклял, колена так до пятого.

Пронизывает меня холодным, скрытым цветными линзами взглядом и, вздохнув, отправляется к кофемашине, на что я только хмыкаю.

Я привык, что зачастую люди на меня реагируют негативно из-за внешности. Но конкретно этот индивидуум сначала участливо улыбался. Хотя, о чем я? Он и сам выглядит нестандартно для кофейни в этом районе: тут редко встретишь представителей молодежных субкультур, особенно настолько ярких. Как его с таким количеством татуировок только взяли сюда, интересно?

Сделав кофе, он закрывает стаканчик крышкой и с силой стучит им об стойку, словно мечтает и мне точно также настучать .  Очаровательно.

Как-то сам собой взгляд перебегает на слегка светящийся электронный бейджик. «Ирсан». Имя ни о чем не говорит, да оно мне и не надо на самом деле, поэтому, улыбнувшись больше из вредности, чем из желания с гладить чудной момент, забираю свой раф и, спрятав руку в карман, иду на выход, толкая плечом заевшую дверь.

А в Монтре опять туман. Странный факт: коренные жители называют его просто «город», будто забыли название или считают его единственным населенным пунктом в мире, забив на существование остальных. Таким нехитрым методом легко вычислить всех приезжих, и за два месяца, что обитаю тут, я так и не понял, с чем это на самом деле связано. Понятное дело, что привычка, любопытно откуда она взялась.

Асфальт мокрый, словно недавно прошел дождь, но нет, в Монтре и без этого повышенная влажность, тем более по весне, и мне это нравится. Удобно. И дышится легко. Я впервые решил приехать в северный город близ океана, и пока мне определенно все нравится.

Вдохнув мокрый, пропитанный не в ылившимся дождем воздух, я потихоньку отправляюсь к своему временному жилищу, ориентируясь больше на ощущения, чем на сам путь: из-за тумана, видимость сейчас не больше двадцати сантиметров, поэтому на дорогах так тихо.  Кому захочется гулять, переживая о том, не врежешься ли ты в столб или в случайного прохожего?

Стоит зайти в сквер, что пересекает улицу, как туман немного рассеивается. Издалека казалось, что кроны деревьев потонули в густой молочной дымке, но тут, внутри, горят фонари. Их свет, играя и мерцая лучами, рассеивается в пелене, давая хоть небольшую, но видимость.

Силуэты кустов и деревьев создают тени на земле, и я даже торможу ненадолго, разглядывая их и попивая достаточно неплохо приготовленный раф, пока не замечаю вдалеке нечеткую фигуру человека. Буквально через несколько секунд я уже могу рассмотреть, что это, куда-то очень быстро идущий, высокий мужчина в черном распахнутом плаще, что развевается за ним по ветру.  Он движется мне навстречу с недовольным выражением на бледном лице, но, не дойдя пары шагов, тормозит, заметив, что его левое запястье заискрило мягким, янтарным светом.

Бурчит что-то неясное, но явно ругательное, и трясет рукой, создавая прикольное свечение в темноте, а добившись того, что запястье потухло, вновь движется вперед. Но тут уже и я решаю, что пора действовать: чуть смещаюсь, выставляя плечо, как раз в тот миг,  когда он оказывается рядом, и мы сталкиваемся. Из-за того, что я слишком сильно сжал стаканчик, раф чуть проливается, оставляя почти незаметные капли на его черном плаще, да на моей куртке.

— Смотри, куда несешься! — возмущаюсь, отпихивая его плечом, и с сожалением вздыхаю, разглядывая кофейное пятнышко. — Есть же глаза, будь добр ими пользоваться!

Мужик оборачивается, окидывая меня голубым недовольным взглядом, и, поведя длинным, прямым носом, лаконично отвечает:

— Иди на хуй.

Чудной чел, не дожидаясь от меня напутствий, отворачивается и летит дальше. Походу, опаздывает куда, а я же, спокойно допив кофе, потихоньку продолжаю путь дальше.

Квартира, как и ожидалось, встречает тишиной и отсутствием тумана. Это совсем скромная по меркам Монтре студия, зато в очень удобном для меня районе.

Скинув ботинки и перчатки, достаю из кармана бархатный мешочек, что спер у чудика, и, высыпав на ладонь содержимое, удивленно пялюсь на россыпь оранжевых, полупрозрачных камней. На кой кому-то с собой янтарь таскать? Бусы он, что ли, изготавливает? Эх, только кофе из-за него прол ил.

Ссыпав камни обратно и кинув мешочек на тумбочку, снимаю куртку и топаю мыть руки, как вдруг слышу грохот из комнаты.

Стоит выскочить из ванной, как я сразу вижу причину неестественного шума: за неприкрытым жалюзи окн ом, на подоконнике, стоит крупная, темная, человеческая фигура.

Неужели вышли?.. Но как?..

По коже проходит мороз, а на уме ничего, кроме мата к в адрес себя любимого . Когда спалился?

Успеваю вытащить из-за пояса пушку и снять предохранитель. Как раз в тот момент,  когда и так слишком слабый сам по себе замок со щелчком открывается,  и взломщик распахивает окно, тут же прыгая в квартиру.

А это… тот самый мужик из парка. Очень злой мужик. Я так охреневаю, что вместо того, чтобы выстрелить, делаю шаг назад под рычание пришельца:

— Отдай, сука, мой янтарь!

Серьезно?! Ты вломился ко мне в дом, забравшись на двадцать пятый этаж, ради кусочков смолы?!

— На хера он мне? Ищи вон в кустах в парке.

Мужик улыбается, демонстрируя мне оскал психа и удлиненные клыки. Эй, дядь, тебе сколько лет, чтобы за модой гнаться?  Еще язык себе разрежь и трубу в ухо вгони для полного счастья.

Вдруг о н, в один миг, оказывается рядом со мной. Я и шага-то его уловить не успеваю! Не иначе как от неожиданности, испугавшись, нажимаю на курок.

Выстрел оглашает тишину квартиры, но мужик не падает, даже не вскрикивает, лишь дергается, и, поморщившись, тянется рукой туда, куда угодила пуля. Бронежилет? Норм так прикидик для городского чудика.

Пока он выковыривает пулю из одежды, смещаю руку, собираясь выстрелить придурку в лоб, как вдруг понимаю, что не могу шевельнуться, даже палец согнуть. Тело отказывается слушаться — как в дурном сне, в котором ты соображаешь, знаешь, как надо, но ничего не можешь сделать, лишь смотришь как идиот.

Найдя пулю, мужик откидывает ее на пол. Та со звоном откатывается куда-то под кровать. Не могу за ней проследить — шея тоже на паузе. Что это? Паралич? Он выпустил какой-то газ? Но не было абсолютно никакого постороннего запаха, и внешне он, кажется, ничего не делал.

Если умудрюсь сдохнуть из-за кражи янтаря, когда об этом узнают дома, вся семья будет ржать неделю, а потом еще сделают из меня легендарного придурка, о котором будут внукам и правнукам рассказывать. «Жил-был самодовольный Мур, который считал себя самым умным и самодостаточным, бросил клан и, показав всем язык, отправился в самостоятельное плавание да помер, из-за того, что спер бижутерию. Видите, дети, как плохо не слушаться взрослых?»

— Молодец. Теперь я голодный, — заявляет этот тип, будто это я ему есть не давал.

Только не говори мне, что питаешься камнями! Украсть чужой ужин еще хуже, чем бижутерию, это ж совсем дно!

Пока я предаюсь грустным мыслям о дурости своей кончины, он проводит рукой по моим волосам и чуть наклоняет мою голову набок. Так, по крайней мере я не совсем застыл, он-то может мною шевелить! Я хочу знать, что за штуку он использовал! Тоже такую хочу! Это ж можно в автобус зайти, заставить всех замереть, а потом раздеть, расставить в смешные позы и, сфоткав, бросить их так.

Ну или банк без проблем грабануть. Но с автобусом идея интереснее: представляю, какое лицо будет у бабки, когда она обнаружит себя в объятиях водителя.

Мужик наклоняется к моей шее, обдавая холодным дыханием, и я вдруг чувствую, как по ней проводят горячим, влажным языком.

Своеобразные игры перед убийством. Эй, чудик, если я тебе так понравился, мог бы просто сказать, а не устраивать представление!

Но мои нервные  мысли вмиг улетучиваются, когда шею пронзает острая боль, будто в нее две иглы вогнали. Хочется вскрикнуть от этих ощущений, но я все так же стою, не шевелясь и сжимая пистолет, слушая, как чудик… к ак он, мать его за ногу, сглатывает!

Меня жрет чудик в пальто ! Не, ужин не камушки, то, видать, аперитив, ужин — я!

Еще лучше! Я уйду из этого мира из-за каннибала! Так вот зачем он себе зубы пилил, не для красоты!

Пока он жрет, пытаюсь глаз скосить, понять, что он использовал для того, чтобы на мой этаж забраться. Не то чтобы я еще надеюсь выжить, но вдруг? Откусит ухо и решит, что наелся, или действие паралича немного ослабнет, и я смогу раскидать его мозги по стене. Бывают же чудеса, да? Плюс мысли о постороннем от боли отвлекают.

Но ничего за полами пальто разглядеть не могу. Я сам использую тросики и «кошек», пряча их за ремнями, но у мужика ничего такого нет. Зато мне удается увидеть россыпь родинок на его щеке. Три из них, самые яркие, вместе создают треугольник. Также отмечаю отсутствие перхоти в черных, волнистых волосах. Больше ничего любопытного подглядеть не получается, зато мужик, походу, решил заканчивать: вытащив из моей шеи зубы, что, как выяснилось, тоже то еще удовольствие, опять меня лизнул и отстранился.

Все, что ли? Наелся? Приятного аппетита можно больше не желать?

Он отходит и, забив на меня, отправляется обыскивать студию. Надеюсь, не для того, чтобы надыбать перчика с горчицей или солью, решив, что без этого я невкусный.

Видать, от потери крови у меня голова кружится. И это плохо, это прям совсем убивает шансы, которых и так не было.

Через несколько минут мужик, об шарив студию и найдя свой мешочек, возвращается к окну, легко на него запрыгивая. А я так и стою, памятник самому себе изображаю. Сколько, интересно, эта фигня действует? Если это газ какой-то, не может же быть больше получаса, по идее.   Хотя…

К аннибал, уже почти ставший родным, перемещается  на водоотлив и, прикрыв за собой окошко, сигает вниз. Надеюсь, он забыл цепануть трос и нырнул последний раз в своей жизни, оставшись вонючей лужицей на асфальте.

Резко понимаю, что вновь способен шевелиться. Так радуюсь этому, что тут же бросаюсь к окошку, в слабой надежде разглядеть внизу трупик. Только вот, из-за головокружения, чуть не падаю, но удерживаюсь, обхватив руками подоконник, и обнаруживаю, что окно закрыто на замок. Какой учтивый каннибал — и прикрыл, и за пер, еще бы полы за собой помыл, и вообще бы красавчиком был.

Трогаю рукой шею, а на ней ничего нет. Чистая, гладкая, никаких тебе прокусов, вообще ничего. Это был не паралитический газ, а галлюциногенный? Нехило ж меня вштырило-то тогда выходит!

Смотрю на пистолет в руке, на влажные следы от ботинок, после чего, чертыхнувшись, проверяю все замки и, на всякий случай, все фотографирую, чтобы завтра доказать самому себе, если что, что это не глюки. На а после, отправляюсь делать бутерброд. Я хоть и перекусывал, вновь захотел есть.

***

Через три часа я уже захожу в свою новую квартиру. Она мне нравится меньше предыдущей, так как расположение у нее похуже, зато прямо внизу понравившаяся мне кофейня и на окнах решетки. По-хорошему, раз хоть кто-то смог меня вычислить и уж тем более добраться, надо бы город сменить, но уж больно вкусный у меня тут заказ остался, не хочу терять.

Мне бы понять, реально ли все случайно вышло, и что вообще произошло. Пока я ожидал ответа от арендодателя, успел порыться в интернете, пытаясь найти хоть какую-то информацию про газ или что-то еще, что вызывает парализацию и столь яркие галлюцинации, но не нашел абсолютно ничего, кроме каких-то супердревних мифов про вампиризм. Оказывается, века так до XXII эта тема была очень популяризирована, так что вполне возможно, что я и раньше натыкался на подобное. В этом случае можно выдвинуть предположение, что мой мозг не просто так глюканул именно на эту тему, но все остальное это не объясняет. Например, что не так с тем янтарем? И янтарь ли это был вообще? Не будет же человек пользоваться технологиями в двадцать раз дороже того, за чем охотится? Как говорили в древности: овчинка выделки не стоит.

А значит, что? Значит, мне удалось случайно свистнуть что-то важное и ценное. Вопрос только с хера ли меня не прибили тогда. Я б точно убрал свидетеля.

К тому моменту, как я разделался с делами, проверил замки и улегся, время уже давно перевалило за полночь. Но сон не шел. Я все вспоминал и вспоминал того чудика, подмечая разные детали, но сколько бы ни мучился, так ни к чему и не пришел.

Глава 2. Сладость, гадость и свобода

Аман

Кровь усмиряет мою ярость лучше всего. Она не только утоляет голод, что должен был стать привычным за столько времени, но и на маленький период дарит капельку счастья.

Будучи обычным человеком, я очень любил иргу, она тоже поднимала мне настроение. Но не так сильно, как это делает кровь. Несравнимая разница.

Сейчас же,  ягодки не вызывают во мне былых чувств, хоть я и могу их есть. Все кажется иным и дико раздражающим. Но пока чужая кровь во мне действует и даже янтарь еще не нужен, я спокоен. Продлится это недолго, ведь выпил я мало, но минимум до ночи время есть.

Интересно, на что бы я потратил свое хорошее настроение — тогда, еще до перемен? Скорее всего, работал бы. А сейчас я пытаюсь продумать, как залезть в чужой дом. С обычными домами проблем нет, но конкретно этот защищен от меня. Я просто хочу забрать свое, ну и, бонусом, убить бывшего друга. Разве ему сложно для этого выйти на улицу?! Но вот уже четыре года он сидит там безвылазно. Я чувствую его, знаю, что он там, но сколько бы ни следил, он не показывается. Тварь.

Как я ни крутился, чего бы ни придумывал, по всему выходило, что мне нужен еще кто-то. Только кто на это пойдет?.. Может, тот зеленоглазик, что осмелился меня грабануть, подойдет? Он явно плевал на все. Только я даже по запаху почувствовал, что он слишком свободолюбив, с этим могут возникнуть проблемы.

Так и не придумав ничего лучше, я решил проветриться и дойти в кофейню, что обосновалась на нижнем этаже соседней многоэтажки. Я и раньше об этом подумывал, но все как-то пролетал мимо, не до того было, а вот сейчас, пользуясь своим хорошим настроением, просто накинул пальто и пошел.

Влажный ветерок касается кожи, принося слегка солоноватую свежесть, а еще тут очень тихо, что не может не радовать.

Единственное, что слышу, приближаясь к кофейне, — тихая мелодия, такая старая, что даже не верится.

Я захожу и попадаю в стилизованное под прошлое помещение. Век двадцатый, двадцать первый максимум. Сейчас подобный интерьер вызывает странные ностальгические эмоции. Вот жили люди когда-то и не предполагали, что построенный ими мир со всем своим укладом рухнет, а на его месте появится новый.

Татуированный мальчишка за стойкой в пустой кофейне, улыбается дежурной улыбкой, а я от порога чувствую, что у него кровь сладковатая, по запаху чем-т о отдаленно напоминает кленовый сироп.

— Здравствуйте! Впервые у нас?

Я подхожу ближе и, облокотившись на стойку, смотрю в его глаза, прикрытые линзами со зрачком-звездочкой. Одна фиолетовая, вторая голубая, в цвет его волос.

— Хочу чай. Удиви меня, Сладкий, — веду носом, вдыхая его запах. Чистая сладость. Этот запах совсем не вяжется с его внешним видом, но этому я не удивляюсь, слишком частое явление в нашем мире.

— Красный, зеленый, черный, белый? С лимоном, молоком, медом, мятой, фруктовый, может, со сливками?

— Давай поиграем? — предлагаю я. — Ты делаешь для меня чай, а я угадываю состав. Если сумею, ты мне расскажешь о себе что-нибудь интересное.

— У нас нет возврата, — уточняет он, веселя меня этим. Кто-то реально может захотеть вернуть чай?!

— Даже и не думал, — говорю и протягиваю правое запястье с тонким браслетом, прикладывая его к терминалу.

— С собой или тут? — он улыбается, не так натянуто, как вначале, но все еще не совсем искренне. Ничего, это можно исправить.

— Тут. Я же хочу тебя послушать.

Ароматы кофейни приятны: зерновой кофе, что недавно размолот, ваниль, корица, а в холодильнике сливки и мороженое, но ярче всего оттуда слышится нота разрезанного лимона.

Мальчишка кивает и принимается за приготовление чая, а я присаживаюсь на барный стул и разглядываю плакат на стене. Там, под стеклом, некогда известная группа БИ-2: красный фон, черные костюмы. Под песенку «Скользкие улицы» складывается ощущение, что я собрался на их концерт и сижу, жду своей очереди где-то в холле.

— Если подать в обычном чайнике, вы все увидите. Можно налить в стаканчик на вынос? — спрашивает бариста, возвращая внимание на себя.

— Можно, — разрешаю я, не сообщая, что уже и так знаю, что он для меня приготовил.

— Тогда, ваше имя.

— Аман.

Мальчишка пишет имя и ставит стаканчик передо мной. Даже крышкой закрыл, чтобы я не подглядел. Он ставит  локти на стойку и укладывает подбородок в чашу ладоней, в ожидании замирая. Линзы совсем не скрывают его любопытства.

Я делаю глоток и довольно протягиваю: «м-м-м», после чего отпиваю еще и, нарочито задумчиво говорю:

— Черный чай с медом, апельсином и корицей, — делаю еще глоток и добавляю: — А также тут гвоздика, кардамон и бадьян. Интересное сочетание.

— Если заменить чай вином, получится глинтвейн. Мой любимый рецепт, — он улыбается, на этот раз по-настоящему, искренне, что меня радует. Я хотел увидеть что-то настоящее, живое. И, отлипнув от стойки, говорит: — Браво. Откуда такие познания? Работали ранее с чаем?

— Нет. Моя профессия очень далека от чая и каких бы то ни было напитков. Просто хорошо развиты вкусовые и обонятельные рецепторы. А теперь расскажи мне, сладкий, что-нибудь о себе.

— Что именно было бы вам интересно?

Хм-м… Я думал, он сам решит это, но раз меня спрашивают, то могу выбрать. Обычно люди, когда их просишь рассказать о себе, либо не говорят ничего путного, либо начинают расхваливать свои «добродетели», которые даже не всегда имеются. Последнее особенно печалит, потому что никакой искренности в том нет.

На вид мальчишке около двадцати, явно не больше, значит, спокойно можно брать возраст до восемнадцати лет. Поэтому я задаю свой вопрос:

— С чем у тебя ассоциируются твои шестнадцать?

— С фотоаппаратом. Я тогда смог себе купить именно тот, о котором мечтал, он до сих пор со мной. Пожалуй, лучший мой год.

Даже и не знаю как реагировать на такое. А о чем бы вспомнил я? Чем мои шестнадцать отличались от пятнадцати? Да ничем, тогда все было более-менее похоже. Учеба, мелкие попытки сотворить что-нибудь новое.

— Так ты фотограф? А какого стиля придерживаешься?

— Я бариста, — с улыбкой говорит мальчишка. — Но коплю на колледж, хочу пойти на криминальную журналистику, вот и учился делать движущиеся кадры. С людьми получается, с трупами не очень, у меня, к сожалению, их нет, зато есть… ой ! Извините, мне явно не стоит болтать с гостями.

И, стушевавшись, хватает тряпку, чтобы начать усердно натирать и так чистую стойку. Забавный.

— Очень печально. А то, если б мы говорили, я бы сказал, что могу тебе с этим помочь.

Подобных связей у меня не имеется, но помочь и вправду могу.

— Найти труп? — он пораженно распахивает глаза, но через мгновение в них уже пылает надежда. А вот последнее удивляет. Очень интересный мальчик.

— Можно и найти, а можно забраться в морг, — пожимаю плечами и отпиваю чуть остывший чай.

— Не думаю, что воровать людей, хоть и мертвых, хорошая идея. Мне бы бесхозного… — вздыхает и принимается стаканы протирать, меня этим развеселив.

— Где же ты хранить его будешь, сладенький? За ним уход нужен. Не проще ли посещать морг?

Я чувствую очень знакомый запах — солоноватый, как морской бриз, и овевает свободой. И он все ближе и ближе.

— Хранить — не проблема, а вот находить время, чтобы на другую часть города в морг ездить — да. Но, так явно лучше, чем вообще без. У вас там знакомые?

— Нет, но я могу договориться…

Дверь позади открывается и заходит вчерашний рыжий похититель янтаря. Пират одноглазый.

— Раф, с собой, без имени, — говорит он с порога, на что мальчишка-бариста очи к потолку закатывает, но заказ делать начинает. А я оборачиваюсь и, заглянув в ярко, даже неестественно-зеленый  глаз, что расширяется при виде меня, усмехаюсь.

— Ты, — коротко утверждает.

И для чего это было сказано? Я должен подтвердить или отнекиваться? Какая глупость. И так же все яснее ясного.

Отворачиваюсь от пирата и смотрю на татуированные руки, что ловко и быстро делают раф.

Рыжий, вместо того, чтобы просто дождаться свой кофе или вообще уйти, садится рядом на соседний барный стул и пялится. Ему понравилось, что ли? Или это шок? Так и хочется удлинить клыки и улыбнуться, пусть это и совсем какая-то глупая шутка. Но я этого не делаю, чтобы не напугать мальчишку, что мечтает о собственном трупе.

На стойку опускается стаканчик с рафом, но пират его не берет, вместо этого спрашивая у меня:

— Сколько хочешь за информацию по той штуке, для парализации?

Смотрю на него как на повредившегося умом. Головой его, что ли, роняли часто?

Я ничего ему не отвечаю, отвлекаясь на звук стремительно приближающейся к кофейне машины. Музыка так громко орет, что оглушает, но я уже понимаю траекторию «болида» и успеваю перебросить пирата через стойку. И сразу же в стеклянную стену, занавешенную бежевыми плотными шторами, влетает машина. Окно в дребезги и грохот  неимоверный. Музыка, сигналка — все орет, лишая слуха. Осколки стекла впиявились в щеку и ладонь, а ногу прижало к стойке.

«Долбаная пьянь», — зло смотрю на темноволосого водителя, что выходит из тачки, пошатываясь, и говорит:

— Двойной эспрессо, будьте добры. Без сахара.

Я вытаскиваю из себя осколки и, отшвырнув на пол, толкаю ногой бампер, чтобы вытянуть из плена свою вторую конечность. Бариста ойкает, а пират с любопытством пялится. Что-то подсказывает, что я знаю, как он лишился своего другого глаза, скрытого черной повязкой.

— Сладкий, не делай ему кофе, лучше с органами свяжись, — советую я, теряя хорошее настроение и снова ощущая так опостылевший голод. Любая травма и все, снова-здорово. Даже, если это царапина. Только вот пить этого горе-водителя я не хочу. У него слишком горький запах: табачный дым, кофе и виски. Он вообще хоть что-нибудь кроме этого употребляет? Еду, например?

— А мне кажется, проще сделать, — задумчиво тянет пират. — Это ж Ниррай, сын местного управленца. Что? Я его фото по визору видел.

Этот Ниррай, увидев барный стул, поднимает его, чуть сам от этого не падая. На это даже смотреть противно. Может, из него труп сделать и мальчишке подарить?

— Бля, че у вас музыка так орет? Ааа… звиняюсь, — говорит внезапный посетитель и идет, хрустя осколками стекла на полу, убавлять громкость в машине.

Мальчишка тем временем поднимается и, отряхнув фартук, берет новенький стаканчик, принимаясь делать кофе.

На улице вдобавок начинает орать тетка с гавкающей, мелкой собачонкой. Все, это перебор.  Я сейчас кого-нибудь убью тут.

Вылетаю на улицу через чудом сохранившуюся дверь, снеся по дороге стул с Нирраем, и, только оказавшись в безлюдном сквере, выдыхаю спокойно. Ноги сами привели меня сюда, хотя надо бы домой, там браслет и янтарь. Но как подумаю, что придется пройти мимо этой вакханалии, так аж всего передергивает. Я так и зависаю, просто стоя в тихом месте и разглядывая туман, стелющийся по траве, пока не чувствую приближение пирата.

Нет, тут этого делать нельзя.

Нельзя.

Нет.

Блядь.

Я срываюсь с места и, быстро преодолеваю расстояние. А оказываюсь рядом с рыжим, что успел сесть со своим рафом на лавочку, дергаю его вверх, и стаканчик отлетает куда-то в сторону.

— Я это не планировал, — сообщаю и тащу в сторону деревьев.

— Лапуль, я не фанат интима на улице, — и пыряет ножом в бочину. Сука. Пытается вывернутся из захвата, на что прибиваю его своей силой, заставляя замереть. Я лично зову это — ступор.

— Ты делаешь только хуже, — рычу я, поставив его на землю, и вытаскиваю из себя нож, тут же отшвыривая в сторону.

Мне уже все равно, что мы не ушли глубже, где нас бы точно скрыли деревья, я открываю его шею, наклонив чужую голову набок, и, проведя языком по тонкой коже, впиваюсь клыками, начиная пить… Ну или есть. Вкусно так, что заурчать готов.

Так сильно увлекаюсь, что пропускаю момент, когда в сквер заходит мальчишка из кофейни. Я понимаю это, только когда слышу характерный звук нажатия кнопочки фотокамеры.   Да что за день-то сегодня такой?!

Глава 3. Я вампир, я пью чужую кровь

Аман

Приходится отлепиться от еды и провести языком сверху, чтобы следов не осталось. Не переборщил ли?.. Отменяю действие ступора, после чего пират шатается и заявляет:

— Все-таки, ты каннибал!

И оседает. Поймать-то я его поймал, только что мне теперь с этим идиотом делать?! Мне еще с мальчишкой разобраться нужно.

Знаю, что он больше не в том доме, от него идет новый запах, только не могу разобрать какой. Найти кого-то, понюхав, проще, чем держать так сильно пахнущего человека в руках и пытаться определить, где тот обитает. Но не к себе же тащить. Может, тут бросить?..

А время-то идет, еще и мальчишку вылавливать…

Чертыхнувшись, закидываю пирата на плечо и, используя силу, в момент добираюсь до своего дома, где скидываю ношу на диван в гостиной… Ну или то, что должно быть гостиной, а у меня имеет вид склада. Наслав ступор, — на всякий случай, а то вынесет все, что плохо лежит, — я, как ищейка, отправляюсь по следу мальчишки.

Запах приводит в не самый лучший район, к баракам. Для вампира это ад. Куча народа, миллион запахов. Кто-то что-то жарит на костре — но воняет чуть ли не мокрой, паленой  кошкой. Где-то поблизости явно кто-то сдох… Надо же, а чудик мечтает о трупе, когда тот у него под носом. Иду мимо разрисованных граффити стен — тут архисложно вычленить запах бариста . Перемещаюсь быстро, чтоб не привлекать внимания, и чуть не спотыкаюсь о пьянчугу. Их тут полно, этот вот в отключке и от него разит так, что дурно становится. Гадость. И как мальчишка умудряется, живя тут, не нахватать на себя все эти мерзостные запахи?!

Я подхожу к старому двухэтажному дому: с фасада лет двести как слезла краска. Выглядит отвратно, впрочем, как и весь район. Проникаю сразу на второй этаж, даже не применив силу, ведь окно нараспашку. Куча народа, издающего шумы и запахи. Приходится ускориться, чтобы в этом тесном, маленьком пространстве, меня не увидели. Потом, наконец-то, определяюсь, и бегом припускаю к лестнице на чердак.

У мальчишки, что живет под крышей, очень даже чистенько, картину портит ведро по центру, куда капает вода из протечки в потолке. Сам папарацци, довольный, сидит на тахте и жует пирожок, разглядывая трофеи на фотоаппарате. Я так спешил, что не обратил внимания на низкую притолоку и, зайдя, тут же шарахаюсь лбом, издавая шум и останавливаясь.

Мальчишка с писком прячется под одеяло, на что лишь закатываю глаза. Так себе преграда даже от человека, что уж говорить обо мне.

— Разве ты удивлен, Сладкий? — спрашиваю, закрывая за собой дверь.

— Я так, чисто напомнить — вы обещали помочь найти труп, а не делать его из меня, — заявляют из-под одеяла.

— Ну так удали фотку и будешь целенький, — говорю и, подойдя ближе, сажусь на край тахты, а то дико неудобно стоять, пригибая голову, и тяну одеяло вниз. Но стоит показаться сине-фиолетовой макушке, как на меня из пластикового стаканчика плещут водой, следом прибавляя и горсть соли. Та сразу прилипает к влажной коже. Чудесно…

Вытираю лицо его же одеялом.

— Эх, а в сказках действует… — говорит и пятится от меня попой по тахте, прямо как животинка какая. Цепляю ногу, чтоб далеко не уполз, а он айкает, да и вообще видок перепуганный. Вот не надо мне тут, не такой уж я и страшный!

— Удаляй давай, а то фотик заберу.

— Удалю и сожрешь?

— Я не ем людей. Ты же ведь не говядина?

Ну и абсурдный у нас разговор. Можно было бы пошутить и сказать, что обязательно сожру, но пугать его еще больше не хочу. Я вообще просто хочу удостовериться, что компромат стерт и вернуться домой, где пока еще не пришел в себя пират.

— А одноглазый, значит, корова?..

— Он жив. Спит сейчас.

Ну или почти…

— Мертвым сном на травке… — икает и потихоньку пытается ногу свою вытащить. Реально думает, что я не чувствую?

— На диване у меня он спит. И не мертвый он. Посапывает даже. Хорош меня заговаривать, фотку удаляй, журналист мелкий.

Мальчишка послушно берет девайс, открывает и, понажимав на кнопочки, показывает мне последнее фото — пылающий костер и скачущие позади тени.

— Очень красиво. А теперь удаляй отовсюду, — говорю, так и не отпустив ногу. Знаю я таких.

— Откуда? Когда б успел?.. Все тут было.

— Я не в склепе живу, у меня тоже есть фотик. Я им, правда, не пользуюсь, но прекрасно знаю, что он автоматом загружает все в облако.

Мальчишка смотрит, хлопая ресницами, и, видимо, убедившись, что намерения у меня не самые дружелюбные, лезет под подушку и достает телефон, откуда с жалобным стоном удаляет фото — так, чтобы я видел.

— Хороший мальчик, — сообщаю ему и, погладив место захвата, на что он вздрагивает, отпускаю тощую конечность.

— А теперь?..

— А что теперь? Есть предложения? — ухмыляюсь я, так и не встав. Это все выглядит забавно, хотя то, что он меня так боится, мне не нравится.

Он отрицательно машет головой из стороны в сторону.

— Пирожок хотите?..

— Нет, спасибо. Лучше сам ешь, а то худой совсем, — оглядываю его, замечая задранную футболку и уголок татуировки на животе. Мальчишка резво одергивает край, закрывая обзор, и заявляет:

— Вот именно, худой и невкусный!

— Глупенький, — я резко наклоняюсь к его шее и ловлю руками отшатнувшееся от меня дрожащее тело. Вдыхаю его запах с привкусом страха. Последнее я не люблю, но это мои личные предпочтения, о которых никто не ведает. — Твоя худоба роли не играет. А кровь вкусная, я, и не пробовав,  это знаю.

Отстраняться не хочется, еще и клыки сами по себе удлиняются, готовые впиться в шею. На расстоянии держаться было значительно проще, чем так, когда он совсем близко, когда дурманящий сладковатый аромат атакует обоняние.

— Я очень люблю чеснок! Очень-очень много его ем! — тараторит уверенно, хотя сердце готово из груди выпрыгнут ь:  слышу, как оно неистово бьется, словно рыбка, пойманная в сети.

— Маленький, — я провожу носом по его шее. Как отстраниться-то?! Это выше моих сил. — Глупенький человек. Ты не в сказках своих. Я тоже ем чеснок, предпочитаю гранулированный.

Ох, как же сладко… Я же сыт, чего так кроет-то?.. Нужен браслет, без него уже готов на людей бросаться.

— Осина?..

— Если поранишь, точно попробую тебя, — не выдерживаю и языком провожу по шее. Чувствую, как его трясет, понимаю, что нужно уйти, но не могу. Это слишком. Хочу…

— А сейчас не точно ? Может, все же пирожок? Он вкусный… с мясом! Не уверен, но, возможно, есть и теленок. Свинка точно есть!

— Если про те, что в пакете, то да, там есть свинка… Я не хочу… Подожди…

Как же хочется его попробовать. Хоть капельку. Всего лишь одну и я уйду. Я же смогу?..

— Чай! С облепихой! Вку-усный, правда-правда! О, а могу в аптеку сгонять, гемоглобина купить. Тоже вроде вкусно… лучше, чем я, точно! Уверен, я пробовал!

Не знаю, зачем он пробовал свою кровь, но разговоры никак не помогают. Я как дикий, оголодавший зверь, что наткнулся на сломавшего ногу оленя.

Сам не понимаю, как нахожу в себе силы отлепиться от его шеи. Смотрю в занавешенные линзами глаза и беру его руку в свою. Знаю, что пугаю еще больше, но это сильнее меня, я и так сдерживаюсь из последних сил. Жажда крови владеет мной, а без подавителя, я становлюсь вот таким безумным.

Провожу языком по подушечке указательного пальца и клыком протыкаю кожу, тут же слизывая проступившую капельку. Капиллярная кровь не так вкусна, как венозная, что уж говорить про артериальную, но все равно дико нравится. Сладкая, как я и думал. Лучше любого десерта.

Но я, как и обещал себе, не пытаюсь добыть еще, беря лишь одну капельку. Поэтому под шокированный разноцветный взгляд замершего и боящегося дышать мальчишки, я отстраняюсь, укладывая его руку с уже зажившим пальчиком на одеяло.

— Ты точно лучше чая, — сообщаю ему и пытаюсь улыбнуться, но клыки, что не хотят убираться, мешают это сделать. Встаю резко, снова бодая головой потолочные балки, и ретируюсь за дверь, слыша вслед восторженное «вау-у». Забавный такой.

Улыбаясь и уже не переживая об оскале, я снова ускоряюсь, выбираюсь сначала из дома, а потом и из этого района.

Домой возвращаюсь вовремя: как раз пират в себя приходит, но ступор с него не снимаю, а то он в меня снова что-нибудь воткнет, и это так и будет продолжаться по замкнутому кругу.

— Будешь меня калечить, я снова проголодаюсь, — сообщаю, смотря в зеленый глаз, в котором отражается свет настенного светильника. — А спиздишь что-нибудь еще раз, я переломаю тебе руки. Если усек, моргни.

Он моргает, а я снимаю с него ступор. Пират медленно садится, разминает руки и спрашивает:

— А пожрать есть? Или еду принципиально не кормишь?

Закатываю глаза и, развернувшись, выхожу из комнаты, бросая на ходу:

— Иди за мной.

Пройдя по темному коридору, захожу на просторную кухню и включаю длинную лампу, что обосновалась под навесными шкафчиками. У меня нет потолочного освещения — свет в принципе меня раздражает. Я вообще чаще в темноте живу, чувствуя себя в ней комфортно. Сейчас, не испытывая голода, я вполне миролюбив и умиротворен. Пока достаю еду, пират, пришедший за мной, осматривается, явно прицениваясь. Я, кстати, не шутил, и в случае пропажи, хоть чего-нибудь, даже не ценного для меня лично, ему достанется.

— Сядь, — велю ему, грея мясо с гарниром и включая чайник.

Пират сейчас очень послушный, что настораживает. Садится на стул: нога на ногу, руки на коленки. Я так и жду подвоха.

— А ты так только одного человека можешь или и толпу? — интересуется.

— И толпу, — отвечаю и морщусь от воспоминаний. Могу, но больше так делать не хочу. Сразу после перерождения я еще не знал, как себя контролировать, даже думать об этом не мог. Голод был так силен и всепоглощающ, что сегодняшняя жажда с мальчишкой — ерунда, и не сравнить даже.

— И всех надолго?

— Могу и долго. Зачем тебе?

— Классно же. Столько простора для творчества. Можно, например, фокусы в театре показывать, а пока зрители не двигаются, ключи поворовать и местами поменять.

— О, да, очень умно, — ставлю перед пиратом тарелку с ужином и принимаюсь за заварку чая.

— Конечно! Они пока будут выяснять и разборки устраивать, можно столько всего обчистить… Или ты только для еды пользуешься?

— Для еды. И я не имею никакого желания состоять в списке разыскиваемых. Жить в океане на плоту пару сотен лет — не то, чего бы я хотел.

— Зря. Хороший список, и люди там интересные, — пират берет вилку и принимается за еду, а я ставлю перед ним кружку с чаем и сажусь напротив. Наблюдаю за ним, пока пью горячий ягодный напиток. Как он с такой внешностью в карманники попал — непонятно. Волосы ярко-рыжие, еще и косичка, глаз повязкой прикрыт. Да и прикид внимание притягивает, одни кожаные перчатки чего стоят.

— А янтарь нафига?

— Нужен, — коротко отвечаю. Не собираюсь я ему рассказывать о собственных слабостях.

— А кровь зачем?

Снова смотрю на него как на идиота. Серьезно? Не допер еще?!

— Я вампир, я пью чужую кровь, — все-таки поясняю.

— Зачем?

— А ты зачем ешь?

— Тогда зачем тебе дома рис?

— Чтобы таких как ты дома у себя не держать, испивая на ужин. Че прицепился-то?! Я тебе не энциклопедия.

— Те че, жалко, что ли? Я не прицепился, а веду беседу за ужином. Это типа вежливо.

Глаза закатываю. Вот что он за человек такой? Ни страха, ни волнения. Сидит, лопает и вопросы задает. Где его чувство самосохранения?

— Я могу есть обычную еду, только от нее нет насыщения, и она не помогает, когда я теряю силу, — все же поясняю я. — Это как… питаться быстрыми макаронами с мясом, в которых вообще нет мяса, но при этом хотеть мяса. Так себе пример, но не знаю, как тебе еще объяснить.

— Если слопать много макарон, точно можно наесться. Я не проверял, но уверен, сытость будет. Так что да, так себе пример. А зачем ешь тогда? В прикол?

— Да, пытаюсь создавать для себя иллюзию того, что еще человек. Да и тело совсем без еды страдает. Я же не пью кровь каждый день.

Да я вообще кровь четыре года не пил, а тут сорвался. И все из-за этого… пирата.

— Почему?

— Есть желание приходить ко мне на ужин? — улыбаюсь, веселясь от представленной картинки, где он бы заглядывал в гости меня покормить.

— Есть дело до моих желаний? Чет до этого ты не особо интересовался.

— Сам виноват, не стоило в меня стрелять. Ну и в сквер приходить тоже, я был голоден.

— Что мне надо было с тобой сделать? — вопрошает, вскидывая вверх брови. — Стриптиз станцевать? Простите, танцы не мой профиль.

— Можешь так просто раздеться.

Разговор определенно свернул не туда. Как вообще болтовня о еде могла привести к такому?

— Угу, и в сливках изваляться, чтобы вкуснее было? О’кей, в следующий раз дома буду ходить именно так, в ожидании, — доев, отодвигает тарелку, а кружку двигает ближе.

— Ты и без сливок вкусный, — говорю и, поднявшись, отношу грязную посуду в моешницу.

— Сомнительный комплимент. Бывают невкусные? И ты мне торчишь раф.

— Бывают невкусные. Бывают даже противные.

Беседа эта конечно… Вот и зачем ему это? А я теперь пытаюсь представить его голым… И дело тут совсем не в еде. Другим голодом гоним…

— Так зачем, говоришь, ты меня сюда припер?

— Надо было бросить на травке? — спрашиваю, возвращаясь к столу и нависая над ним.

— Надо было дать допить мой раф. Два раза мне кофе испортил!

Дергаю пальцами за подбородок вверх, чтобы в глаз его заглянуть.

— Я куплю тебе раф в следующий раз.

— Упущенный момент вернуть не выйдет, так что стыдись теперь, кайфолом.

— Хорошо. Не буду покупать тебе раф, если ты так не хочешь.

— Ты ранил меня в самое сердце! — и отстраняется, убирая подбородок от моих пальцев. Это даже скучно.

— Допивай, и я тебя провожу, — говорю и беру свою кружку с чаем; не садясь на стул, отпиваю.

— Переживаешь, что ль?

— Не хочу, чтобы запомнил адрес, а то припрешься еще.

— Вот и верь после этого вампирам. То приходи, ужином будешь, то не хочу, не буду . И кому верить после такого?!

— Т ак ты ведь не покормить меня придешь.  Спиздить что-нибудь или потребовать, еще вариант, что приведешь кого, а такое мне не уперлось.

— Да ты меня видел? Я сама честность, считай, ангел во плоти, а ты такие выводы   обо мне. Эх, нет справедливости в мире.

— Сейчас договоришься, и оставлю тебя себе, — предупреждаю я, пока пират отставляет кружку и поднимается из-за стола.

— Не, хреновая идея. Взаперти я чахну, грустнею, глупости начинаю творить, кровь портится, запах, все дела. Невыгодное приобретение.

Ничего больше не говорю этому балаболу и, шагнув ближе, подхватываю под ребрами, к себе на плечо закидывая. Под задорное и громкое «юху-у-у!» — вылетаю из квартиры и мчу его по новому адресу, что успел почувствовать, пока возвращался. Тут недалеко, всего-то соседняя многоэтажка, где кофейня. Если бы не решетки на окнах, мы бы на манер птичек чутка в воздухе попарили. Но из-за них приходится старым добрым способом, по лестнице, на семнадцатый этаж. С помощью силы открываю дверь и ставлю его на пол в коридор е.

— Не чуди слишком сильно.

— Эй, а на курорт, за океан, так можно?

— Воды наглотаешься, — усмехаюсь и треплю его по волосам. Чумной он такой все-таки.

— Бр-р-р, не порть прическу, изверг, за это не уплачено! — изворачивается, уходя из-под руки, а я, покачав головой, выхожу из квартиры. Пора домой, хватит происшествий на сегодня.

Глава 4. Я тебя забираю

Ирсан

Смесь адреналина и восхищения бурлит в венах, пронизывая тело до самых костей. Вампир! Настоящий вампир! Не проекция, не косплей, прям живой! Это как чудо-фантастика вдруг ставшая реальностью!

Я попытался проследить за ним после ухода, но куда там! Как испарился: «фьюх» и нет его!  Руки так и чешутся вытащить из-под тахты древний ноут и еще раз триста пересмотреть запись: фото настолько круто вышло, что не верится в собственное везение! Если увеличить и замедлить, видно, как он сглатывает, как подрагивают пальцы, как загораются глаза… Невероятно, фантастически потрясающе!

Еще и не сожрал меня! Не то чтобы я был не готов к смерти, она за мной с рождения идет, косой потряхивая, но, как выяснилось, встретить ее лицом к лицу ужасающе. Ужасающе восхитительно!

Я так и мечусь по чердаку, пока брат не начинает бить шваброй по потолку, мягко намекая, что пора бы утихомириться. Приходится залезть на тахту и мучиться уже там, потому что второго предупреждения от родственника ждать не стоит — придет, тумаков надает, а синяки сейчас совсем ни к чему, чую, много выходных урвать не выйдет. Кисайса хоть и отправила меня домой сегодня, увидев, что Ниррай сотворил с ее кофейней, но это точно разовая акция. Ремонт вряд ли затянется больше, чем на сутки, тем более, что заплатили ей явно неплохо, иначе чего бы это она меня так быстро погнала, даже убираться не оставив?

Удивительная штука жизнь, со  своими вывертами: вот вроде отвратное событие, а если бы не оно, я бы, возможно, так и не узнал столько всего интересного! Или, если б  наоборот, Ниррай надумал в нас въехать позже или раньше, в тот момент, когда в кофейне не было вампира, и хрен бы я пережил этот день, потому что дождик из стекла принял на себя как раз-таки вампир.

О, так это, если подумать, я за один день два раза выжил. Прикольно.

Любопытно, а почему на него святая вода не подействовала? Тут два варианта: либо тетка Ригата врет, и та вода, которой она ежедневно обрызгивает все подряд, никакая не святая, либо врет интернет на пару со всеми сказками.

Ха, а Аман труп или нет? Ну так, чисто теоретически, если он помер и после этого вампиром стал, значит, у меня вышло мертвого сфотографировать?

Шикарно!..

На этой чудесной ноте у меня все же закрылись глаза, а мысли унесло еще дальше…

***

— Ирс, черт бы тебя подрал, где молоко?! — раздается громогласный ор сразу после тычков в потолок, точнее, мой пол, вырывая из сна. Стук повторяется, отчего ведро, в которое за ночь накапало воды, трясется, теряя пару капель, а я сажусь, спуская ноги, и протираю глаза. Мне приходится потратить с десяток секунд, чтобы вдуплить, что вообще происходит и почему я встал после того, как семейство начало собираться, а не до, как обычно. А вспомнив причину, почему не завел будильник, я трачу еще минуту на то, чтобы доказать самому себе, что это не сон был. Я б так и сидел, подвисая, если бы пол опять не затрясся из-за долбежки. Пришлось вставать, напяливать кроссы и топать вниз.

Прямо под лестницей, ведущей на мой чердак, дрыхнет тело. По запаху определяю — папаня, перегулял ночью. Перепрыгиваю и шлепаю на кухню, где маман пялится в холодильник.

— Ну наконец-то! — выдыхает, стоит ей меня заметить. — От тебя один-единственный толк, и того нет! Где, черт бы его побрал, молоко?!

Мне приходится сдвинуть ее бедром, чтобы самому заглянуть в холодильник, куда я всегда ставлю банку, что наполняю по-тихому в кофейне. Теперь мы вдвоем пялим на пустые полки.

— Эээ… — протягиваю я, и тут до меня доходит: пакет-то я, походу в парке оставил. Я о нем даже не вспомнил, улепетывая с места преступления. Ну точно! Когда фотик доставал, поставил на травку, рядом с кустиком.

— Че «э»? Жрать че семья будет? — возмущается маман, а я экстренно пытаюсь че-нить сообразить. Выуживаю из холодильника недопитую вчера банку и разглядываю остатки. Миллилитров двести от силы, на кашу, конечно, не хватит, но… на полке ниже лежит бутыль теткиной «святой» воды. Не думая больше, достаю ее  тоже и переливаю в банку с молоком, после чего пихаю ту маман:

— Считай, уменьшил жирность.

Мать смотрит на это дело скептически. Ну да, тупо разбавил, но че теперь. О! Интересно, а если вампиру чай из такой водички сделать, окочурится или нет?

Неожиданно на мое плечо опускается рука, и я аж подпрыгиваю от испуга. Но никаких вампиров тут нет, и мысли мои никто не читает, всего-то братец, сын той самой тетки, что так активно в бога верит, стоит, светит на меня улыбкой, с дыркой вместо переднего зуба.

— Че, чудила, не надумал?

— Нет, — спокойно отвечаю на вопрос и, пригнувшись, подныриваю под его рукой, выбираясь  из захвата холодильника. — Я уже говорил, меня это не интересует.

Ивашка чешет серую, как у кролика, макушку, и, поправив спортивки, тоже отходит. Не понимаю сколько еще я должен ему объяснять, что не хочу участвовать в их игрищах, и на «престиж улицы» мне начхать глубоко и надолго? У меня уже давно сложилось впечатление, что тут всем просто работать не хочется, вот и сходят с ума от скуки.

— Ты когда-нибудь станешь нормальным, чудила? Самому не надоело быть посмешищем?

— Если под «нормальностью», ты понимаешь ведение вашего образа жизни, то маловероятно. У меня есть дела поинтереснее, мне тут один вампир обещал труп подарить.

Знаю, что не поверит мне никто, но я получаю неплохую долю удовольствия, говоря людям правду и наблюдая за их реакцией. Понимаю, что от этого репутация местного чудилы только укрепляется, но мне давным-давно терять нечего. Мать нас вообще не слушает, напевает какую-то попсовую, наитупейшую мелодию, сгенерированную нейросетью, зато Ивашка хмурится, кулаки сжимает, но в драку не кидается — маман его отпихивает, мешается он ей.

— Это чем тебя мой образ не устраивает? Нарваться хочешь?

— Кто сказал, что не устраивает? Очень даже устраивает, особенно когда моего не касается…

В идеале, конечно, вообще б его не видеть, но и просто игнорировать тоже неплохо. А забавно было бы стать вампиром, чтобы вот так же — «виу!» и умчался, и ищи-свищи. Ха, нет, лучше не самому «виу», а остальных «фьюх-фьюх» и сдул.

Ивашка делает шаг ко мне, замахиваясь, и я уже собираюсь кидаться наутек, но тут раздается ор, и на кухню влетают тройняшки, снося все на своем пути. Отшатываюсь, маневренно их обходя, и все же слиниваю на улицу, прихватив по дороге куртку.

Тут пока тихо и спокойно: в столь ранние часы большинство соседей еще дрыхнут, это наше семейство встает спозаранку: маман на работу к восьми.  С тоит сделать пару шагов, как в кармане раздается вибрация. Кисайса. Требует выйти сегодня в кофейню, помочь разобраться. Вздохнув, разворачиваюсь и топаю сразу на работу, смысл домой-то сейчас возвращаться? Эх, отменяется сегодня мой неположенный выходной.

***

Как и думал, кофейню привели в порядок за сутки, и вот я снова тут, в компании стульев, специй, кофейных зерен и плакатов старых рок-исполнителей. Мне нравится разглядывать их лица, хоть фото и несовременные, обездвиженные, они все равно кажутся живыми. Скорее всего, дело в том, что, в отличие от современных музыкантов, они действительно жили, пусть и очень давно, дышали, общались между собой, скорее всего, мечтали о чем-то. Не то чтобы я был противником технологий, но то, что сейчас транслируется, по мне так чистый шлак, хотя, как говорится, пипл хавает. И может, кому-то и приятно смотреть на идеальную картинку идеальных людей,  но мне нравятся вот эти, на старых фото: с морщинами, проседью в волосах, с такими разными, неидеальными улыбками.

Хах, неудивительно, конечно, что меня чудесатым считают.

После ремонта в кофейне ничего не изменилось, разве что новая дверь не заедает и без заморочек с легкостью распахивается самостоятельно, впуская новых гостей, которых сегодня раза в два больше, чем обычно. Понимаю, что прутся они в этот раз не ради вкусного кофе, а тупо из-за сплетен: всем интересно посмотреть, что учинил сынок управляющего.

Интересно, каково это, родиться и жить на всем готовом? Когда весь мир у твоих ног, когда не надо впахивать, чтобы исполнить мечту, не надо ничего добиваться, все и так к тебе бежит? Я бы, наверное, на его месте уже давно стал журналистом, и колледж бы, наверное, давно закончил.

К вечеру народа поубавляется, остаются лишь те, кто заскочил после работы выпить чуток кофеина, чтобы после, расслабившись, пойти домой, отдыхать,   но я уже так умаялся, что готов растечься лужицей под стойкой. Я не жалуюсь, я люблю свою работу, мне нравится, что она дает возможность рассматривать людей, обмениваться с ними незначительными фразами, слуша ть их, зачастую бредовые, истории о начальниках да возлюбленных, но иногда и я устаю от постоянного галдежа.

Колокольчик над дверью оповещает о приходе нового гостя, и я сразу натягиваю улыбку, еще даже не глянув, кто пришел. Зря, как выяснилось, потому что, слишком поздно подняв взгляд и обнаружив перед собой чем-то недовольного вампира, я понимаю, что поздняк — подлить незаметно святой водицы я уже не успею.

— Чай «Грушевый штрудель», — говорит с порога, не здороваясь, и я отмечаю, что «недовольный» — это слабо сказано. Чувак, походу, раздражен: это ясно и по сдвинутым бровям, и по резким движениям. Он сегодня вообще выглядит иначе, и дело не только в настроении: пальто сменилось на ветровку, брюки на джинсы, еще и за расстегнутым замком футболка с цветным принтом имеется. Один в один парень с плаката, его к ним сейчас приставь — лишь хмурым видом будет отличаться.

Он сразу садится на барный стул напротив и, приложив браслет к терминалу, утыкается в постер группы «Цой», что почти под самым потолком.

— Добрый вечер. Вам с собой или тут планируете? — уточняю и сразу лезу в ящик, за грушей. Не самый популярный рецепт, да и заготовки почти все сегодня раскупили. Почему-то сейчас мне не так страшно, как позавчера. Может, дело в том, что в данный момент мы не наедине, и нас разделяет стойка, а возможно в том, что уж больно чудно видеть вампира в футболке с картинками, не знаю. По идее, если он меня дома не сожрал, в кофейне-то, при народе, точно не будет, да?..

— Здесь, — коротко и не смотря в мою сторону. Не хочешь общаться и не надо, у меня сегодня и без этого язык отсох и норовит отвалиться. Хотя мне любопытно, почему такие изменения. Ой, да че себе-то врать, мне в принципе все в нем любопытно. Если бы не страх нарваться, я бы закидал его вопросами.

Разрезаю грушу пополам, из одной части быстро делаю пюре, вторую — кубиками, и все вместе отправляю в прозрачный, заварочный чайник. Туда же летят: черный чай, корица, ванильный сироп и кипяток, после чего закрываю крышкой и выставляю на стойку, вместе со стеклянной чашкой.

— Пять минуточек подождите, пожалуйста, заварится, — говорю стандартную в этих случаях фразу и, поняв, что отвечать мне не собираются, отправляюсь потихоньку готовить смену к закрытию. Невольно в голову лезут воспоминания того вечера. Странно, что одноглазый вредина сегодня не заходил, он уже полтора месяца стандартно, каждый вечер, приходит за кофе. Всегда раф, всегда с собой, никогда ничего не обсуждает и не снимает свои перчатки. Неужели соврал вампир и все-таки сожрал рыжего? Не то чтобы я скорбел по его утрате, но интересно же!

Ой, а что если он меня не съел только потому, что сыт был? Я ж как раз его от ужина оторвал. А сегодня он такой злюка, потому что голодный?

— Вы же не собрались меня на десерт к чаю слопать? — спрашиваю тихонько, протирая блендер, когда из кофейни выходит последняя посетительница — дамочка с чудным, удлиненным ирокезом.

— Спасибо за предложение, я подумаю.

— Вообще-то это был вопрос, а не инструкция.

— Но я уже об этом думаю.

— Значит, собрались, — констатирую я, обдумывая сложившуюся ситуацию. Интересно, если я в сухой чеснок окунусь, ему будет невкусно?

Вампир цыкает и, отстави в чашку к  опустевшему чайнику, уходит, а я достаю с нижней полки пустую коробочку из-под чая и ныкаю туда стекляш ку.  Если не прибьет меня в ближайшие две недели, с зарплаты сдам на экспертизу. Интересно, сколько она стоит и где проводится? Надо будет выяснить перед сном.

Закрыв смену, я промываю чайник и, протерев напоследок стойку, иду переодеваться. К нам тут приходит девушка-уборщик, но я, помня времена, когда сам работал на той же должности, стараюсь по максимуму ее работу облегчить. Одну кофемашину пока с утра промоешь  задолбаешься , хоть мою рабочую зону она сможет не отмывать.

Выйдя на улицу, попадаю в опостылевший туман. У меня давно подозрение, что наш город в какой-то аномальной зоне — ну не может быть в нормальном месте столько тумана. Я даже как-то, лет в тринадцать, пытался провести расследование на этот счет, но после того, как меня поймали в городском парке за раскопками и выписали счет, за который меня маман дома чуть не прибила, я приостановил эту деятельность. Временно, конечно же, рано или поздно доберусь до этого секрета.

Запираю дверь, включая сигнализацию, и вдруг ощущаю поток воздуха за спиной. И дыхание… пизда мне, походу.

— Я тебя забираю, — проникновенный голос с легкой хрипотцой, от которого холодный пот и горячие мурашки. Хочу пискнуть: «куда?», но не успеваю: миг, и я уже у него на руках, как барышня, еще миг, и ветер в ушах да смазанное пространство. Т олько и могу, что с перепуга за шею ухватиться да лицо от порывов ветра на его груди спрятать.

Останавливается он так же резко, как и побежал. Чувствую холод и запах… очень специфический и знакомый запах препаратов для бальзамирования и дезинфекторов. Дичайше воняет формалином! А отлепив лицо от чужой футболки, ни хрена не вижу. Темно тут.

— Если вы решили меня забальзамировать, так и знайте, я против, — непонятно зачем говорю я, будто это может как-то изменить его планы.

А этот… вампирюга! В ответ меня по заднице шлепает. Это что, частичная подготовка к бальзамированию?!

Но возмущаться у меня не выходит, только айкнуть успеваю, как он меня сразу на пол ставит и, схватив за руку, ведет куда-то. Сопротивляться смысла не вижу. Он все равно сильнее. Ну запрятал я во внутреннем кармане куртки колышек осиновый, толку с него, если я драться даже с людьми не умею? Как-то не продумал я этот момент…

Мы идем куда-то (судя по звукам, по пустому коридору), потом слышу, как он дверь распахивает, и в нос еще ярче фигачит запах формалина, смешанного с хлоркой. Неужели…

— Морг! — восторженно сразу пищу я, когда вампирюга врубает свет . Ну, практически сразу пищу. Сначала я промаргиваюсь, привыкая,  но… но все это стоило того — это реально морг, самый настоящий, с прозрачными капсулами для хранения трупиков, коих тут целых три штуки! Почти целых, у одного ноги не хватает, ну и фиг с ней.

— Подойдут для фотосессии? — спрашивает чуть гнусаво, будто нос пальцами заткнул. Оборачиваюсь. Нет, длинный нос в полном порядке, вампирюга, походу, просто не дышит.

— Так вы тоже труп? — спрашиваю, присматриваясь и прислушиваясь. Реально, походу, не дышит.

Вампирюга вдыхает воздух ртом и закатывает глаза. Ну а че такого? Резонный вопрос, логичный.

Пояснять словами мне никто ничего не собирается, вампирюга тянет мою руку вверх, отчего я вздрагиваю, вспомнив, как он мне чуть палец не откусил, и прикладывает ладонь к своей груди.

— Это предложение руки и сердца? — ахаю я, делая микроскопический шажок назад. Я не готов! Мне рано! И вообще, я еще не определился кто мне нравится!

— Ты адекватный?! Сердце у меня бьется. Живой я!

— Рад за него… за вас… — мямлю, облегченно выдыхая, и руку на себя тяну. — Может, тогда, отпустите меня?

Это было бы вот совсем не к месту, а как ему откажешь? Сожрет же еще с обиды!

— Да иди ты  на хуй!

Миг, и он сваливает, улетучившись, только воздух передо мной и свистнул. Обиделся, что ли? Ну вот, со мной не только люди не хотят общаться, узнав чуть поближе, но и вампирюги. Как-то неудобно вышло, я даже спасибо сказать не успел. И домой добираться фиг его знает как…

Но об этом я подумаю потом.

Сейчас у меня есть они! Красавцы! Прям отборный сорт: мадам с дырой от пули во лбу, почтенный пенсионер без ноги и с бородой, и пацан примерно моего возраста без видимых повреждений, зато со следами от пирсинга. Лепота!

***

Та-ак, еще один, по кругу… вот так…

Вдруг резко перед объективом оказывается тень, я и отшатнуться-то не успеваю, как меня уже на руки хватают, к знакомой груди прижимая. Вампирюга вернулся! А чего так быстро?

Сильнее вцепляюсь в фотик, который не убрал по причине отсутствия времени, и вот уже опять: ветер, да дома мелькают, а потом р-р-раз! — и я уже у себя на чердаке стою, и вампирюга рядом, наклонившись. Хех, хоть что-то полезное в высоте моего потолка-крыши есть — всяк входящий в мою обитель кланяется.

Вампирюга, похоже, тоже положение заценил, сразу принялся шею мою обнюхивать, отчего я с перепугу воздухом давлюсь, но не шевелюсь, знаю, что бесполезно. Как там говорят? Попытайтесь расслабиться и получить удовольствие? Маловероятно конечно, что выйдет, но и шарахаться тоже смысла нет, вот и стою, побледнев и не дыша, пока он не хватает меня руками за плечи и не отодвигает от себя.

— Сп… пасибо большое, — вспоминаю о важном и сразу еще об одном: я молоко опять забыл, будь оно неладно!

Вампирюга медленно кивает, отчего меня на хи-хи тянет, уж больно забавно это выглядит, когда человек… вампир, да пофиг кто, пытается при этом  макушкой о крышу не биться и задом к двери отступает, молча сваливая.

— До свидания… — говорю пустоте. Кто его знает, может, и услышал. И тут, чувствую, меня потряхивать начинает. Как выяснилось, изначальный испуг, когда он ко мне у кофейни сзади подкрался, никуда не делся, просто заморозился на время, давая возможность заняться любимым делом. И вот теперь, когда я в относительной безопасности, откатом вернулся, с ног валя.

Задом падаю на тахту, жадно глотая воздух, которого мне отчего-то хватать перестало, и улыбаюсь как пришибленный.

Страшно, но зараза, капец как интересно! Еще хочу!

Глава 5. Это угроза или предложение?

Аман

Если смотреть с высоты, то кажется, что город затонул. Туман отсюда ощущается густым, он обволакивает дома и деревья. Выдыхаю дым в ночной воздух, и он медленной лентой ползет все дальше и дальше от меня.

Приходить сегодня сюда я не собирался. Но, как выяснилось, это та самая ночь, которую не хочется проводить в одиночестве.

Услышав, как он вышел из лифта, я тушу сигарету, но пират, постояв около двери пару секунд, вдруг разворачивается и делает шаг, намереваясь уйти. Приходится рвануть к нему, всему закутанному в безразмерный пиратский плащ, и, ухватив поперек живота, втащить в квартиру. Дерется еще. С локтя в живот прописывает, за что обхватываю и второй рукой, блокируя удары, но он лягаться начинает.

— Заканчивай, — рычу в ухо, уже стоя посередине комнаты.

— Да тьфу на тебя! Че пугать так! — возмущается, но прекращает попытки сопротивления.

— Может, мне это нравится?.. — задумчиво протягиваю я, отпуская закованного в ремни под плащом пирата, и возвращаюсь на подоконник, откидываясь спиной на решетку.

— Ага, а мне не нравится, что после таких моих испугов, ты мне кровь пускаешь, — он поворачивается, и я замечаю быстро исчезающий нож в его руке.

Пират стягивает капюшон, открывая вид на тройку заплетенных колосков на его голове.

— Чего хотел-то? Только не говори, что поужинать! Тебе людей на улице мало?

Он щелкает пальцами и в комнате загорается приглушенный свет, но я все равно прикрываю глаза.

— Давай не о еде, — говорю, даже и не начав думать над тем, как объяснить причину моего прихода сюда. Просто захотел и пришел.

— О’кей, мне нравится. О чем тогда? — спрашивает пират, скидывая плащ на одинокий стул, и отстегивает пояс с креплениями для тросов, отправляя его туда же.

— Не знаю, предложи что-нибудь. Я лично согласен и просто молча понаблюдать за тем, как ты раздеваешься.

— Нравлюсь, что ль?

При чем тут это? Разве смотреть что-нибудь эротическое можно только в исполнении  того,  кто тебе нравится?!

— Никакой романтики, если ты об этом, — говорю, скользя по нему глазами. Брюки, что заправлены в высокие сапоги, обтягивают ноги. Идеальный рельеф подчеркивают и две порции ремешков с маленькими кармашками и карабинами. На бедрах все это смотрится еще лучше.

Пират стягивает перчатки и, отправив их все на тот же стул, уточняет:

— Нравится наблюдать за теми, кто не нравится? Да вы, дядь, извращенец еще тот.

Как ни в чем не бывало достает из стоящего прямо тут маленького холодильника бутылку воды и готовый сэндвич, а следом по-турецки  садится на заправленную покрывалом кровать .

— Сейчас договоришься, и я трахну тебя на подоконнике, — сообщаю, смотря, как он жует. Тоже хочу есть, только, увы, не бутер.

— Это угроза или предложение? — он вздергивает бровь, прямо над единственным, смотрящим на меня глазом, и снова откусывает от сэндвича.

— Планировалось первое, но можно и второе.

Пират отвинчивает крышку с бутылки, придерживая сэндвич, чтобы тот не упал, и делает глоток воды, только после этого говоря:

— Соблазнитель из тебя, дядь, так себе. Не будь ты каннибалом, а я любопытным, мы б точно подрались.

— Да не жру я, блядь, людей! Что за херню по моему поводу думают?! Просто пиздец.

— Разве пить кровь себе подобных — не разновидность каннибализма? О! — он отвлекается от перекуса и с любопытством на меня пялится. — А ты, может, и не человек уже? Если так, то извиняюсь. Это тогда не каннибализм, это ты, выходит, хищник, что обосновался выше по пищевой цепочке.

Настроения на подобную болтовню у меня не имеется, как, собственно, и терпения. Теперь я и сам не понимаю, зачем пришел именно к нему. Если сытому, он мне казался забавным,  то сейчас его охота прихлопнуть, как пищащего комара.

Спрыгнув с подоконника, быстро приближаюсь к кровати и, выдернув открытую бутылку из рук пирата, отставляю ее на пол.

— Помолчи, — говорю сквозь зубы и наваливаюсь на него, опрокидывая и придавливая собой к кровати. Плевать мне и на то, что он еще не доел, и на то, что ноги у него в неудобной позе оказались.

— Дядь, походи на курсы пикапа, что ли… хотя… лан, и так сойдет, считай, взял брутальностью, — говорит, ноги распрямляя, и остатки сэндвича в рот закидывает. А я к шее его тянусь и вдыхаю запах. Хочется… Только не можется. С янтарем клыки не выдвигаются.

Пират запускает руку под мою ветровку и проводит по ребрам, спрашивая задумчиво:

— А трахаешься ты тоже на суперскорости?

Вот умеет он меня удивить своими вопросами, я даже от шеи его отрываюсь, в глаз заглядывая.

— А надо?

А член от этого не сотрется?..

Пират зависает, и я снова возвращаюсь к его шее. Я сейчас почти как в детстве. Открытая закусочная, где готовится курочка на вертеле и мелкий я, у которого денег на нее нет, а живот от голода крутит так, что в глазах темнеет, и я могу только вдыхать приятный запах.

— Не, наверное, не стоит. Ты ж тогда и кончишь супербыстро, смысл в таком?

— Любишь сам процесс?

— Какой придурок его не любит? Мне такого жалко прям, бедолага. Никакой радости в жизни… — он тянет ветровку, приспуская ее с моих плеч. С сожалением отстраняюсь, вставая на кровати на колени.

— Смотрю, ты молчать не умеешь, — говорю я, избавляясь от ветровки и скидывая с себя ботинки.

— Зачем, если тебя это так раздражает? В этом и смак, — улыбается задорно, а я, глянув на эту наглость рыжую, не задумываясь, беру и браслет отстегиваю, вынимая толстую, железную иглу из вены.

— Меня все раздражает сегодня, хочу это исправить.

Кладу браслет на кровать, подальше от пирата, чтобы тот его сразу разглядывать не начал, нос любопытный.

— Фига ты, садомазохист…

— Никакого кайфа от этой штуки нет, — я беру его ногу, стягиваю сапог и ловлю выпавший из него нож, который вместе с обувью на пол пристраиваю.  — Но без этого никуда.

Янтарь во мне пока еще действует, но скоро отпустит, надо успеть хоть раздеться до этого, а то будет какая-нибудь дикая жесть с укусами и рваной одеждой.

Пират на мой рот смотрит зачем-то и спрашивает:

— А где клыки?

— Будут попозже. Уже соскучился? — избавляю его и от второго сапога и поглаживаю, по ногам вверх скольжу, через ремешки перескакивая.

— Они че, прячутся? Выдвижные? Хера, технологии!

Пират приподнимается и, ко мне прильнув, целует. Явно клыки найти пытается. Вон как их языком оглаживает. Ненормальный…

Просовываю руку под его спиной, прижимая к себе еще плотнее и, поймав язык, прикусываю наглого, любопытного  исследователя.

— Я тебе покажу, — говорю, отлипнув от его губ и на кровать возвращая, чтобы с себя футболку стянуть и сразу начать многочисленные ремешки с него отстегивать. Да тут прям квест «Хочешь потрахаться — подумай», называется.

— Помочь? — со смешком спрашивает.

— Торопишься?

— Тогда, понаслаждаюсь. Странная фигня — раздеть тебя каждый поможет, а вот одеть потом никто не хочет…

— Странно, что ты после секса сразу хочешь одеться, — освобождаю одну его ногу от кожаных пут. — Не любитель поваляться?

— Ну так когда-нибудь все равно придется. Люди такие эгоисты, да? — и в подтверждение своих слов джинсы мои расстегивает.

— А ты сам-то заботился о ком-нибудь после? — вторую ногу высвобождаю быстрее и расстегиваю его штаны.

— В этом и смысл, понимаешь? По факту, все мы одинаковые, только у одних заебов чуть больше, у других чуть меньше.

Он бедра приподнимает, и я, встав быстро, с него штаны стягиваю, узнавая, что нижнее белье на нем отсутствует, зато носки высоченные.

—  То есть, нет ? — уточняю и, содрав с него носки, себя от оставшихся вещей избавляю.

— Смотря что понимать под заботой.

— Ебать ты юла. Не умеешь прямо отвечать? — я забираюсь обратно на кровать и кофту его вверх тяну. А стоит ему остаться голым, оглядываю подтянутое, явно спортивное тело. По плечам рассыпались маленькие, поблекшие веснушки, а внизу, около тазобедренной косточки шрам имеется. В паху пират тоже рыжий и явно бреется, только не сегодня, и не вчера. Волосы короткие, но отрасти успели.

— У тебя вид такой  сурьезный.  И как, прошел фейсконтроль?

— Прошел, и не только фейс, — сообщаю и собой его накрываю, чтобы за нижнюю губу прикусить. — Балабол.

Он изучающе поглаживает меня руками и говорит:

— Простите уж, если не нравится, мне в любом случае пофиг.

— Кто бы сомневался, — затягиваю его в поцелуй, чтобы помолчал хоть минутку. Раздражение отступает все дальше и дальше, зато голод ощущается все ярче. Уже совсем скоро… Но пока я глажу его в ответ, так же, как и он, занимаясь тактильными исследованиями. Запах возбуждения витает в воздухе, смешиваясь со свежестью из открытого окна и морским запахом его крови. Опьяняющая смесь.

Я отпускаю его губы, чтобы перебраться ниже и скользнуть языком по ключице.

Сейчас уже совсем не понятно, как я жил без секса последние годы, потому что, оказывается, хочется не просто удовлетворения, но и тактильности, чужих шумных выдохов, всего этого, что нельзя получить в одиночку.

Пират ведет рукой по моим бедрам, скользит по внутренней стороне и перекочевывает на член, проводя по нему ладонью и обхватывая. Толкаюсь в его руку, показывая, что мне тоже не терпится, а губами продолжаю его изучать, ловя в плен горошинку соска. О, нет, милый, до утра я абсолютно свободен, так что торопиться мы не будем.

— Я нашел кнопку, как выключить твою трескотню? — спрашиваю, перебираясь еще ниже, и провожу носом по его животу.

— О, ты успел соскучиться по ней?

— Я уже почти привык. Ты как радио, — слизываю выступившую капельку с его головки и, втянув ее в рот, посасываю.

— Ох, мне определенно нравится, что твои способности к сосанию столь разнообразны!

Усмехаюсь, не выпуская член, и вбираю его глубже в рот, начиная медленно двигаться вверх и вниз. Оказывается, с этим, так же как и с катанием на велосипеде — если научился, то это навсегда. Но в любом случае все теперь ощущается иначе. Пульсация чужой крови в ушах, ее запах… Если бы я услышал о таком, когда был человеком, подумал бы, что странно заниматься сексом с едой, но… Я все еще живой, и мне это, как оказалось, очень необходимо.

Пират кладет руки на мои плечи и явно наслаждается процессом, да мне и самому нравится. Такое ощущение, что это леденец, у которого внутри вкусная начинка до которой можно добраться рассосав, ну или разгрызть… Делать последнее я, конечно же, не буду. Оставить человека без члена — это уже совсем пиздец.

Поласкав ствол, я выпускаю его чуток отдохнуть и спрашиваю:

— А имя у тебя есть, болтун? — и в ожидании ответа, скольжу языком по яичкам, втягивая одно в рот.

— Секс с незнакомцем слишком скучно? Все зовут меня Мур. А тебя? — его голос уже немного сбит, смешивается с тихими выдохами и складывается ощущение, что он какой-то бархатный.

— Аман, — отвечаю, хотя не сказал бы, что меня «все так зовут», я и не общаюсь практически ни с кем. По работе переписка, да и все. Мальчишка, что узнал мое имя несколько дней назад, тоже не спешит ко мне по нему обращаться.

Целую внутреннюю сторону бедра и не могу прекратить, венка под кожей так сильно манит к себе…

— Аман… — выдыхает мое имя так интимно, что создается иллюзия какого-то небезразличия. — Тебе идет. По крайней мере больше, чем та кличка, в моем уме.

Даже не спрашиваю, что в его мозгах может крутиться. Вместо вопросов приподнимаюсь и говорю:

— Смотри.

Поймав его взгляд, приоткрываю рот, выставляя зубы напоказ, чтобы увидел, как мои клыки удлиняются. У нас тут прям комбо — утоляем любопытство, голод и недотрах.

Мур завороженно разглядывает мои клыки и выпаливает:

— Хочу ближе!

Сумасшедший… Наглухо отбитый. А льву в пасть он тоже залезет?!

— Они острые? Целоваться с ними можешь? Эй, а член мне не откусишь?!

Он убирает одну руку с моего плеча и подушечкой пальца проводит по кончику клыка, слегка прокалывая кожу. Я, даже не смотря, знаю, что проступила маленькая капелька. Меня так за ней и ведет, но сдерживаюсь, смотря, как он подносит руку ближе к лицу и с интересом разглядывает прокол.

— Чего ждешь? — спрашиваю чуть хрипло.

— Заживет или нет, интересно, — говорит и свой палец, пострадавший, мне в рот пихает, по языку елозя. Я бы посмеялся в каком-нибудь другом случае, ну или прибил за наглость, но сейчас просто ошарашен, поэтому спокойно сношу его эксперименты.

— Если пожалею, то заживет. И целоваться я с ними не пробовал, вот проверить хочу… — я только договорить успеваю, а меня уже ближе тянут, чтобы поцеловать.

Сначала это очень неудобно, сам не пойму, как его всего не раскорябать. Мур целует аккуратно, сначала просто губами прикасаясь, а уже потом, не получив никаких увечий, углубляет. Но в итоге все получается, если действовать неспешно. Правда, под конец я все же задеваю его губу, которую сразу же жалею.

Этих двух капель безумно мало, хочется еще и побольше, но все равно дико вкусно. Я сползаю обратно вниз и целую головку, но к большему не приступаю, отправляясь еще ниже, к внутренней стороне бедра, где я уже приметил себе аппетитное местечко.

— Я чуть-чуть… — шепчу, сразу по нужному месту языком проводя, и, не дожидаясь его возражений, понимаю же, что он от этого не в восторге, кусаю. Я правда чуть-чуть и постараюсь поаккуратнее.

А стоит клыкам проникнуть в плоть, как я слышу стон, только не болезненный, а закайфованный.

Сделав один небольшой глоток вкусной, теплой крови, я отстраняюсь, проводя языком по ранкам.

— Ты стал мазохистом? — пытаюсь понять, ведь знаю, что укусы неприятны.

— Еще! — заявляет к моему удивлению и руку мне на голову кладет, возвращая обратно к внутренней стороне бедра. Добавляет уже тише: — Я не распробовал…

— Мы такими темпами дойдем не до секса, а к твоей отключке. Не спеши, — целую его бедро и выныриваю из-под руки, чтобы быстро встать и резко его перевернуть, на живот кладя. Мур на это разочарованно стонет, за что получает легкий шлепок по ягодице. Он виляет задницей, и я ее поглаживаю. Гладенькая, приятная.

Пока я осыпаю его спину поцелуями, он упирается локтями в матрас и подбородок на ладони укладывает, спрашивая задумчиво:

— А че раньше так не делал? Готов заложить пару тысчонок, к тебе бы очередь выстроилась.

Мы весь процесс будем болтать, да?..

— Как так? — уточняю и щекой о поясницу его глажусь.

— Приятно. Кайфово. Не больно. Говорю же, не распробовал.

Ничего не понимаю, поэтому от спины его отлипаю и смотрю на его колоски.

— В этот раз было приятно? А до этого?

— До этого было больно.

— Странно… Может, из-за возбуждения… Хотя нет, нелогично, ты же не можешь перестать ощущать из-за этого. Возможно ли, потому что я сам не хотел делать больно?.. — пока рассуждаю, задумчиво массирую ему правую ягодицу.

— Садюга! — фыркает Мур.

— А очередей нет, потому что с другими до такого не дошло. Они очень быстро умирали, — зачем-то делюсь этой информацией я. Он прав, соблазнитель из меня так себе.

— Только не говори, что в душе ты самка богомола!

— Я был очень голоден тогда и совсем не соображал. И секса у меня с ними не было. Так что… Ты у меня первый, — сообщаю ему с улыбкой и возвращаюсь к изучению губами его поясницы.

— Когда я впервые нечаянно убил гулю , тоже расстроился. Но потом убил специально другую, и все прошло.

— Чем тебе голуби помешали?

— Меня на них учили. Мне было четыре, не надо меня осуждать! Больше я так не мажу.

— Заебись у тебя детство было… Так может, это мне тебя бояться надо? — спрашиваю, между его ног укладываясь, и языком по ложбинке провожу. Смазки у меня, конечно же, нет. Я ж не думал, что мне сегодня так подфартит. Я вообще секс уже совсем никак не рассматривал, так просто сказал.

— Страх — пустое. Зачем? Мешает оценить противника. Если ты решил обойтись слюной, то идея хреновая.

— Я не пойду сейчас в магазин, так и знай.

— Ты пришел заняться сексом и ни хрена не взял? Умница какая, — и вылезать из-под меня начинает, но я его сцапываю, руками придерживая, и щеку на ягодицу кладу, как на подушку.

— Я не за этим пришел. Я и не думал, что приведет к этому.

— А зачем? — оборачивается, глазом на меня заинтересованно смотря. — Только не говори, что за ужином!

— Нет, не за ним. Просто хотел… Не хотел быть сегодня один.

Мур смотрит на меня еще пару секунд, но, никак не прокомментировав, снова предпринимает попытку выбраться. На этот раз я даю ему это сделать.

Он слезает с кровати и, дойдя до узкого шкафа, вынимает из него рюкзак, начиная активно лазить по кармашкам, находя где-то на самом дне пачку презиков и смазку, которые кидает на кровать рядом с развалившимся мной.

— Боишься подхватить вампиризм? — усмехаюсь, смотря на упаковку.

— Дорогой, мы слишком мало знакомы.

— Не уверен, что длительное знакомство гарантирует защиту от болячек. Но вообще, я не болею. Эксперименты ставил, ничего не берет.

Он подходит к кровати, и я резко сажусь, чтобы схватить его и утянуть к себе на колени, тут же чуть сжимая ягодицы.

Мур обнимает меня за плечи и начинает скользить руками вверх, забираясь ими в волосы, отчего я глаза прикрываю.

— Мне нравится твоя энергетика, но начинает раздражать медлительность, — говорит спокойно и, наклонившись, целует шею.

— Вообще-то это ты тут беседы ведешь, — усмехаюсь и, открыв смазку, выдавливаю на пальцы.

— Еще соври, что не нравится! — хмыкает в мою шею.

— Нравится, — смазанными гелем пальцами я дотрагиваюсь до входа и начинаю поглаживать. И не соврал. Хотя когда я голоден, это раздражает, но в такое время меня вообще все бесит. А сейчас это даже оригинально, будет что потом вспомнить. Такого секса у меня точно еще никогда не было. Да и подкупает то, что он единственный человек, кто знает, кто я, и не боится.

— Вот и не фыркай мне тут тогда, — и за шею кусает.

— Секс с вампиром, не сделает тебя вампиром, — усмехаюсь я, наклоняя голову вбок, чтобы он еще укусил, и ввожу палец в его тесноту.

— Зато позволяет кусать, не боясь переборщить! Бонус, считай, кешбэк, в подарок, — и за мочку меня цапает, получая мой довольный выдох.

— О да, в этом плане, по крайней мере сейчас, со мной можно не осторожничать.

Мур проводит языком от моего плеча до уха, пока я неторопливо его растягиваю. Да, он может повозмущаться, что ему снова долго, но я точно не буду спешить. Не сейчас.

— А я в детстве пиздил еду, — сообщаю ему тихо. — Больше всего мне запомнилась здоровенная курица…

— Зачем воровать еду, если можно воровать более ценное? — голос удивленный, явно не понимает. — А, точно. Где бы ты продал, мелким-то? Тупанул. И давно ты не человек?

— Четыре года, — я ввожу второй палец. — А тогда я… Не из корысти, нам есть нечего было. Совсем. В детских домах есть правило — коли родился с дыханием смерти, то и кормить тебя не обязательно. И плевать все хотели, что у меня эта болезнь не подтвердилась. У брата же есть и у матери было… Так, я куда-то не туда ушел, не к месту сейчас явно.

Целенаправленно поглаживаю простату, чтобы отвлечь от темы. Что-то разболтался я сегодня.

Мур резко спускает руки на мои плечи и сжимает, на ухо выдыхая.

— У нас тех, кто ДС болеет, обучали так же, как и остальных. Двадцать пять лет, это же совсем не мало. Я вот и без всяких болезней не думал, что доживу.

— Ну, я определенно рад, что дожил, — добавляю третий. — У тебя кровь вкусная.

— Думаешь, все крутится вокруг тебя?

— Нет. Вокруг меня вообще спокойно, было, по крайней мере,  пока ты не спиздил мой янтарь, — все, хватит растягивать. Пары движений тремя пальцами внутри должно быть достаточно. Вынимаю и, высвободив презерватив из упаковки, раскатываю по стволу.

Мур сразу же приподнимается и медленно опускается на мой член, простанывая и глаз свой нереально зеленый распахивая.

— Что в нем такого ценного? — спрашивает, привыкая к ощущениям. А внутри него хорошо, тесно, тепло.

— Будешь использовать это против меня? — уточняю, поглаживая бедра, и оставляю поцелуй на его плече.

— Если будешь на меня охотиться — да, — говорит и начинает двигаться, держась за мои плечи.

Я же не охотник, чтобы охотиться. Да я и в те разы не собирался кровь его пить, случайно вышло.

— Он меня подавляет, — все же сообщаю и, обхватив его бедра поудобнее, поднимаюсь, чтобы до стены дойти и его к ней прижать. Мур обнимает меня ногами, и я двигаюсь в нем сильнее.

— Зачем ты тогда с собой таскаешь? — отрывисто спрашивает, сжимая мои плечи крепче.

— Боялся повторения того случая. Пытался уйти от себя и не пить людей… — нос сам к его шее тянется, вдыхая головокружительный запах. Скольжу по ней языком. Я снова хочу, чтобы ему не было больно, чтобы ему понравилось.

Мур стонет и слегка корябает мои плечи.

— Но зачем было за мной бегать? Он же копейки стоит.

— У меня больше не было, а тот, что был в браслете, закончился. То есть я оказался без подавления, а я четыре года кровь не пил. Хорошо не убил никого по дороге к тебе.

Не став ждать новых вопросов, впиваюсь клыками в шею, делая глоток такой вкусной, такой дурманящей свободой и морем крови. Мур со стоном вжимается в меня еще сильнее и подмахивает, намекая, чтобы я не прекращал движений. И я толкаюсь в него еще и еще, испивая второй глоток. Но хорошего понемногу, а то ослабнет. Вынув клыки, зализываю ранки и толкаюсь в него сильнее. Как же мне сейчас…

Муру явно тоже, я даже в таком состоянии окрыленности не перестаю за ним следить. Плохо сегодня точно никому не должно быть.

Но эта поза мне скоро надоедает и я, поцеловав Мура в губы, несу его к окну. Где аккуратно приподнимаю, с члена стягивая, и, развернув, усаживаю коленками на подоконник.

— Ты же не боишься высоты? — уточняю на всякий случай, на что Мур вцепляется в решетку руками и простанывает:

— Не тормози ты, а!

Ну и отлично. Проникаю в него и, чуть сжав его бедра, сразу начинаю двигаться. Быстро. А в лицо свежий, весенний ветерок. Ночной город смотрит на нас разноцветными огнями, а наши негромкие стоны, переплетаются между собой и выливаются наружу музыкой. Ни о каких других людях, которым мы, возможно, мешаем, сейчас не думается. Тут только мы, сливаемся в одно целое, кайфуем от процесса. Его запах, кажется, засел где-то внутри и греет меня оттуда. Я смотрю на его пальцы, что сжимают прутья решетки и это действие откладывается в памяти как что-то очень эротическое. Уверен, эту картинку я не забуду.

Притягиваю его к себе, прижимая спиной к груди, и снова кусаю, не переставая толкаться в него, еще и член ему подрачивая. А на горизонте уже и солнце встает.  Мур отпускает прутья решетки и бедра мои обхватывает, ко мне сильнее прислоняясь ,  и вскрикивает, кончая. Следую за ним, сжимаемый внутри, пьяный от его вкусной крови.

Зализываю ранки на шее тяжело дышащего Мура и, обняв, стягиваю с подоконника.

— Ну что, тебя одеть? — спрашиваю, посмеиваясь.

Мур в ответ мурлычет что-то совсем не понятное, но я и не ожидал другого. Сам бы сейчас хотел полежать, понежиться, вздремнуть.

Я отношу его в кровать и укладываю под одеяло. Стянув с себя презик, смотрю, как Мур до бутылки воды, что я на пол отставил, дотягивается и пьет жадно. А я к нему забираюсь, и пока он полусидит, принимаюсь расплетать его уже не такие опрятные колоски.

Допив воду, Мур отставляет бутылку обратно на пол и ко мне прижимается, на моей груди устраиваясь. Пользуюсь этим и продолжаю дальше расплетать его прическу, а он зевает и тихо спрашивает:

— Ты же спишь вообще?

— Сплю. Пару часов в сутки.

— Ну и спи тогда, — говорит и тут же его дыхание выравнивается — уснул. Быстро он.

Закончив с его волосами, я тоже закрываю глаза и засыпаю.

Глава 6. Царевич

Мур

Есть! Как же я хочу есть, будто неделю голодал, не меньше. Кабанчика бы слопал, целиком, с копытами. Ну или четверной бургер с допами: беконом, сыром, салатом, огурчиком и обязательно кунжутом. О, и картофельной котлетой, между свиными!

Вылетаю из-под одеяла, отмечая, что я уже один. Отлично. Не люблю эти утренние неловкие моменты, когда намекаешь, что пора бы и свалить, а тебя не понимают.

Тело малец ноет, но это не только из-за секса, просто не стоило после такой физнагрузки устраивать еще одну, но я все равно довольно жмурюсь, вспоминая ночь. Я не ошибся, предположив, что секс с Аманом может стать фееричным. Мужик трахает как бог!  Еще хочу. Уж не знаю, в какой лаборатории его создали и планировали ли такой эффект, но им его точно запатентовать надо.

Поднявшись, оглядываюсь и вижу, что в студии прибрано, более того, складной столик у холодильника откинут, на нем пластиковый стаканчик из кофейни снизу и, видимо, какая-то еда в блестящем термопакете.  Ну вот же! Я сразу, еще в первую встречу, заметил, что мужик хозяйственный! Не кусался бы еще, вообще бы золотом был. Хотя… если так, как этой ночью, то хрен с ним, пусть. Даже сейчас, только вспоминая то ощущение, чувствую, как по телу волна возбуждения пробегает. Понимаю, что, скорее всего, галлюциноген какой ему в слюну вживили, и что борщить с таким, как и с любым наркотиком, не стоит, но все равно охренительно.

Пока умываюсь, продолжаю про Амана думать. Понятное дело, что все старые истории про вампиров бредятина, в магию я не верю. А вот в то, что ведутся разработки по модификации человеческого тела, слухи ходят давно. Да и не совсем слухи это, многое уже и до обычн ых людей дошло, просто , смазывая острые углы, это дело по-другому называют. Те же линзы вон, как у мелкого снизу — их ведь вживляют, а не просто вставил-вытащил, значит, по сути своей, модификация. Или вон, жабры. Те уж совсем давно в ходу, одно из первых, что придумали, едва города после потопа отстроили.

Естественно, все это породило слушок о том, что втихую кто-то ставит опыты на людях, пытаясь создать нечто более совершенное — идеального хищника, безопасное для природы оружие, которому не будет равных, и тогда, пройдя через очередной поток крови, человечество вновь обретет единого лидера.

Я считал, что россказни эти сильно преувеличены, но встретив Амана… тут и самый большой скептик поверит.

Интересно, как он сбежал? То, что слинял, прям стопудово, не могли его так спокойно оставить блуждать по городу. И то, что выбрали именно его для опытов, тоже неудивительно: пацан — сирота с дыханием смерти. Идеально, никто и не дернется проверить, куда делся человек с ДС, сколько их, тех, кто не смог жить в преддверии смерти и сам в океан выбросился? Придурки.   Смерти бояться глупо, она и есть смысл жизни, но и стремиться к ней еще более абсурдно. Так все теряет ценность.

И похер, что у Амана ДС не подтвердилось. Людям хватало и намека, чтобы поверить, настолько его все боятся.

Приведя свою моську в порядок, собираю волосы на макушке, чтобы не мешались, и иду глянуть, что там мне хищник оставил.

Приоткрыв крышку и понюхав кофе, определяю в нем апельсиновый раф, а надпись: «Аман», каллиграфическим почерком на стаканчике, не может не вызвать улыбку. Зачем Ирсан эти имена всем пишет, в чем прикол? Хочет, чтобы весь район друг друга по именам знал?

В термопакете обнаруживаются четыре, разделенных промасленным пергаментом пирожка из тонкого, слоеного теста. Это, конечно, не теленок, но спасибо.

Перекусить, собраться, еще раз пересмотреть план пентхауса, поесть нормально, сгонять в магаз и к семи все подготовить. Ух, дел сегодня!

***

Кошка ровнехонько впивается в щель между плитами, и я, поправив трос на поясе, хватаюсь одной рукой за новый канат, втягивая второй предыдущий. Это последний, осталось всего три этажа и  — ура-ура, поздравьте Мурлыко, он влез в самое охраняемое здание Монтре! Почти влез, но это мелочи, которые мы сейчас исправим.

Сегодня ужасно облачно, я врезался в мокрую взвесь еще этаже на тридцатом, но оно и на руку: так меня точно никто не увидит. Меня бы и без этого не заметили, не зря же я два месяца этот путь по крупицам изучил, но все же лишняя конспирация никогда не помешает.

Впервые мне приходится пробираться на высоту с самого начала, с улицы, обычно всегда удавалась найти квартиру на пару этажей ниже нужной и, взломав ее, выйти через окошко, сразу цепанувшись к необходимой, но этот небоскреб — что-то с чем-то! Тут и жилых-то квартир, считай, нет, одни офисы да конференц-залы, так они к обычной электроохранке еще одну подключили, нейронную. Зато от двадцатого этажа снаружи ничего нет, лишь сигнализация по периметру. Ну и что легче: пытаться ее внутри взломать или тихо-мирно по зданию пролезть? Чудные люди, конечно.

Упираюсь ногами в железный выступ и, подтянувшись, цепляюсь за тарелку, как вдруг рядом раздается голос:

— Куда лезем?

От неожиданности спотыкаюсь, соскользнув, но быстро перехватываю трос, умудряясь сохранить равновесие, и рычу:

— Ты че тут делаешь?!

Естественно, это Аман! Кому еще могло прийти в голову поболтать на стене тридцать восьмого этажа?!

Задираю голову и предсказуемо вижу этого наглого типа. Стоит себе на водостоке, лыбится и выглядит так, будто погулять просто вышел: в джинсах да толстовке, прикрывающей от ветра черные волосы капюшоном.

— К тебе пришел. Может, помочь?

— Сам справлюсь! — шиплю недовольно, в подтверждение своих слов канат перехватываю и иду дальше, наверх. Вот еще не хватало, чтобы мне заказ взять помогали всякие… хищники!

— Ну ладно… Ты в пентхаус?

«Или так просто гуляешь?» — продолжаю за него мысль, но вслух не озвучиваю, вздыхаю и ради разнообразия даже отвечаю честно. Почти.

— Ага, в джакузи хочу. Сегодня, знаешь ли, прохладно и сыро, а там тепло, приятно.

— Тебе так понравился Ниррай, что ты хочешь к нему присоединиться?.. Хотя нет,  он вроде просто стоит рядом.

— В смысле, стоит?! — я даже торможу, движение вверх прекращая. — Он же час назад уехал в «Мираж» с друзьями!

Мало того, что у него это запланировано было — у девушки его вроде как друга или приятеля (я так и не понял, пока за их семейкой приглядывал) день рождения сегодня, так я еще и видел, как он в тачку сел и уехал!

— Не знаю, куда он уезжал, но сейчас наверху. Теперь, может, помочь уже? Или хочешь прямо перед ним предстать?

— Как ты мне помогать собрался-то в такой ситуации?! — ворчу, обдумывая, а чего, собственно, делать? Ползти вниз, повторив в другой день? Так это опять следить, когда эти двое, папаня с сыном, стопроцентно из дома свалят. Сегодня все прям прекрасно складывалось, Араклай-старший умотал из города, младший должен был нажраться в клубе, и теперь че? Вырубить пацана? А если охрану успеет вызвать?..

— Только тихо, — говорит Аман, пока я завис, раздумывая, и вдруг прыгает, прям в никуда, но не летит подбитой гулей вниз, в воздухе повисает и меня сзади обнимает. Щелчок — это карабин от моего пояса отстегнулся, — и меня, не спрашивая, от стены отцепляют, сразу, резко, вверх взлетая. Пространство вокруг смазывается, ветер усиливается, но длится все от силы пару секунд: становится тепло, совсем темно и меня на пол ставят.

Не теряя времени, цепляю на себя очки ночного видения и оглядываюсь. Мы стоим в богато обставленном коридоре: тут и картины, и статуэтки, и даже фонтанчик небольшой. И, мать его, я знаю этот коридор!

— Ты нафига меня внутрь-то притащил? — шепчу, определяя, что, по идее, слева выход в зал, откуда веранда начинается, и, если верить Аману, то Ниррай как раз там, а мне надо в спальню.

— Так ты же ничего не говоришь, а я мысли читать не умею.

— Я думал, что делать! — все так же шепотом, а потом до меня доходит: — А как ты через сигнализацию прошел? Я же ее еще не отключил!

— Тогда быстрее ищи что тебе нужно…

И, не дав ему договорить, перебивая, на всю квартиру пищание сирены раздается.

— Шикарно… — выдыхаю и, схватив Амана за руку, тяну в ближайшую дверь, за которой столовая оказывается. Прижимаю Амана, пальцем ему показывая, чтобы потише себя вел, и прислушиваюсь: в коридоре шаги — Ниррай топает.

— Мне в спальню младшего надо, — поясняю совсем тихонько. — В нее вход из зала есть, туда коридор как раз вел, и с веранды, где джакузи.

Аман голову поворачивает и носом ведет, принюхиваясь, точно, один в один, ищейка. Секунда, и он хватает меня в охапку, еще одна — и вот мы уже стоим посреди спальни, в диком, к слову сказать, бардаке. Кровать, с черным, блестящим постельным бельем, разворошена, под ногами бутылка из-под коньяка валяется пустая,  шмотки разбросаны, на ажурном железном столике пепельница с дымящейся сигарой… у них же горничная каждый день приходит. Фига он комнату за четыре часа засрал.

Подхожу к столику и выливаю в пепельницу остатки коньяка из круглого бокала.

— Пойдешь ко мне в напарники? Явно будет весело и выгодно, — хмыкаю, Амана оглядывая, и подхожу к темному стеллажу. По идее, она должна быть где-то тут, по крайней мере на том фото явно этот шкаф был…

— Я подумаю. Вообще-то у меня работа есть.

— Она такая же интересная, как и моя? — спрашиваю и, заметив шкатулку на одной из полок, тут же тянусь к ней, но тут прямо от двери голос Ниррая:

— Да нет тут никого! Это я на балконе стоял… нет, не прыгал, что за чушь? Блядь, придурки, чините свою технику, мне мозг не ебите, а?

Хватаю шкатулку, а Аман меня, как раз в тот момент, когда дверная ручка вниз опускается. Я уже готовлюсь к быстрому побегу, прижимаюсь к Аману грудью, как он вдруг резко меня откидывает, болезненно вскрикнув. Ни хрена не понимаю, но у меня и времени сообразить нет, дверь распахивается, и в комнату заходит Ниррай со смартфоном в руке, ошарашенно на нас пяля своими темными, на удивление трезвыми глазами.

Аману похер вообще на все происходящее, он задирает балахон, оголяя живот, на котором откуда-то появился крупный, сильный ожог и рычит зло:

— Что это, блядь, за хрень?

Пожимаю плечами, под шумок пушку из кобуры достаю. Ниррай хоть и не двигается, но кто его знает, телефон-то в руках, ща как охрану вызовет. Аман поднимает взгляд сначала на шкатулку в моих руках, потом на меня, потом на Ниррая… тот же, видать, отвиснув, спрашивает на удивление спокойно, будто у него по спальне каждый день левые мужики гуляют:

— На хрена вам мой мусор?

Но ответить ему я не успеваю, а Аман и не собирается — кидается на парня, оказавшись в доли секунды рядом, и, резко откинув тому голову, вцепляется зубами в шею под удивленный вскрик. Мне очень любопытно полюбоваться на то, как это со стороны смотрится, но инстинкт самосохранения на этот раз побеждает, и я, оставив пистолет в покое, несусь к окну. Открываю, цепляю «кошку» и… замираю, блядь, замороженный!

Аман! Раздери тебя на кусочки! Я там предлагал стать напарниками? Я передумал! Нашел, зараза, время! Мог бы чуть пораньше, чтобы я хоть не отвернулся и все увидел!

Так как я стою ко всему интересному задом, приходится разглядывать открытое окно, но затем я слышу вопрос Амана:

— Было больно?

— Вы психи, да? — чуть менее безразлично, чем раньше, отвечает Ниррай. — Мне не больно, мне противно! Нахуй ты меня лижешь, ушлепок!

Слышу толчок и злой голос Амана:

— Завались.

Чувствую дуновение ветра, и тишина. Полная такая, даже не дышит никто. Ну отлично! Шикарно просто, меня тут застывшего одного оставили. Во менты обрадуются, когда придут, а я тут стою, красавчик обездвиженный с уворованной шкатулкой в руках!

Секунды тянутся до бесконечности долго, но тут вдруг опять мимо ветер летит, и я уже даже не удивляюсь, когда меня сзади под мышки подхватывают и прут сквозь пространство.

Пара минут очень неприятного полета с ветрильником  в лицо, и вот я уже в знакомой комнате, в которую меня в   прошлый раз приволокли, пока я в отключке был. Тут ничего с моего визита не изменилось: все так же тут и там валяются  старые, даже старинные, книги,  исписанные бумажки, абсолютно непонятная голограмма с формулами зависла у окна, доска со все такими же, странными записями.  Одно новое: на диване, рядом с журнальным столиком, сидит, судя по неподвижности, замороженный Ниррай. Аман толкает меня к нему, бок о бок усаживая, не соизволив разморозить. Че за повадки к контролю? Я те че, кукла?!

Естественно, начинающий кукловод мыслей моих не слышит и не отвечает: садится на столик и пялится на мои руки, которые до сих пор шкатулку сжимают. Конечно, хрен я ее выпущу теперь, я на нее два месяца охотился!

Аман тычет в нее пальцем и, зашипев, сразу отдергивает, но я успеваю заметить, что на нем маленький ожог появился. Недолго думая, Аман хватает руку Ниррая и, достав клыки, впивается в его указательный палец. Эх, жаль я взгляда его сейчас не вижу.

— Больше лизать не буду, как ты и хотел, — комментирует, сделав глоток, и откидывает руку Ниррая, после чего опять на меня и на руки взгляд переводит. Аккуратно отрывает мои пальцы от шкатулки, за что я готов его сам покусать, и та падает мне на колени, после чего наклоняется и с неподдельным интересом разглядывает ее. Не знаю, что такого он в ней обнаружить хочет, обычная шкатулка из темного янтаря, не особо дорогая, кстати. Если ценность в ней какая и есть, то, скорее, историческая:  она была сделана еще в мире до большого наводнения, потому, для любителей подобного представляет интерес. Ее поэтому моя матушка папаше Ниррая и подарила, он такую фигню коллекционирует. Как по мне, она даже не особо симпатичная.

— Для кого это? — спрашивает Аман, и я чувствую, что наконец могу шевелиться.

— Козлина ты! — тут же комментирую происходящее. — Зачем морозить-то?! — но, высказавшись, все же поясняю, пусть вон ценит, какой я хороший: — Заказ у меня на нее, точнее, на ее содержимое. Имени не скажу. Во-первых, не знаю, во-вторых, все равно бы не сказал, даже если бы знал. Налюбовался?

— То есть ты можешь отдать только содержимое, без шкатулки?

— Нет, в договоре указано, что надо отдать шкатулку, не открывая ее, так как в ней что-то важное для заказчика. Что в общем-то логично, потому что сама шкатулка стоит раз в десять меньше, чем мои услуги, если не меньше.

— Открой шкатулку, — поворачивается Аман уже к Нирраю, который на это очень подозрительно хмыкает.

— Вы точно психи. Без понятия кто там готов платить за мой мусор, но вас, ребят, походу, подставили. Вы хоть прикиньте, что будет, когда отец узнает о похищении?

Он тянется к шкатулке, на что я вцепляюсь в нее и на всякий случай отсаживаюсь. Хер вам, моя шкатулка!

— Выпью папу и не будет папы. Дай ему открыть, не вредничай, никто ее у тебя не забирает сейчас.

— Ага! А если заказчик узнает, что ее открывали, ты хоть представляешь, куда ухнет моя репутация?!

— Если я правильно понимаю, то заказчику похуй на содержимое. Дай открыть!

— Нетушки! Если так надо, можешь сначала меня сожрать. Подохнуть при исполнении не так позорно, — говорю, обнимая шкатулку, на что Аман глаза закатывает, и, скотина такая, опять замораживает! Ну что за сука, а?! Не, в жопу такие знакомства, сдам заказ и свалю из города куда подальше.

— Какая самоотдача ради пары самокруток… — хмыкает рядом Ниррай, а Аман мои руки разжимает. Еще раз, и я эту шкатулку тебе куда-нибудь запихаю! По поводу того, что ее нельзя в задницу вампира пихать, заказчик ничего не говорил!

Ниррай забирает шкатулку и, открыв, вываливает мне на колени ее содержимое.

Три самокрутки, пробка от бутылки, пара мятых чеков, монетка, вроде из XXI века, или ХХ, я не особо в них разбираюсь, обертка от шоколадки и серебряное колечко. В смысле? Мне за это должны были миллион заплатить?!

— Вот. Я ж говорил — мусор.

— Ты моей смерти хочешь? — спрашивает Аман, а я, поняв, что разморожен, резко вырываю у Ниррая шкатулку. Тому, походу, вообще на все происходящее похер, тянется к карману джинсов и достает пачку сигарет.

— Я хочу денег заработать и мамаше нос утереть. Его папаша по-любому узнает, кто спер шкатулку, и мамаше моей выскажет. Короче, дела семейные, все такое.

Аман из-под стола достает здоровенную мраморную пепельницу и на колени Нирраю бабахает, после чего ко мне опять обращается:

— Я заплачу тебе за нее.

— Без проблем, но только через официальный аукцион. По правилам клана я должен уведомить заказчика, что его заказ хотят перекупить. Кто больше даст, того и вещь. Хотя, учитывая, что меня явно обманули, я могу ему претензию выразить… но тогда он узнает, что мы ее открыли, а это нарушение договора. Хм…

Интересная задачка. Не люблю, когда меня обманывают. Сказал бы, что ему шкатулка нужна, да и все, проблема-то, мне какая разница что тащить, если за это так хорошо платят? Конкретно в этом случае мне именно шкатулку и хотелось, так что вообще проблем бы не было. Их бы в любом случае не было. Теперь мне из принципа хочется нагадить.

Естественно, я не дебил, и до меня дошло, что по непонятным причинам шкатулка из этого янтаря как оружие против Амана. Возможно, это связано с тем, что янтарь тут более древний, кажется, его называют сукцинит, а тот, чем пользуются сейчас — канифоль, которому от силы лет сто. Но я слишком плохо в этом вопросе разбираюсь, чтобы делать какие-либо более точные выводы. Одно можно сказать с уверенностью: скорее всего, мой заказчик, шкатулка и Аман — связаны. Вот и причина, почему мне столько заплатили за столь сравнительно недорогую вещь.

— А ты можешь время потянуть?

— Это уже от него зависит, — киваю на закурившего Ниррая.

— По-моему, ему вообще плевать на все, — констатирует Аман, и сам тоже пачку сигарет достает. Они тут меня на пару задымить решили?

В обнимку со шкатулкой двигаюсь от них подальше, а Аман, заметив мои манипуляции, отправляется окно открыть.

— Мне реально на нее насрать, — влазит в диалог Ниррай и, закинув ногу на ногу, откидывается на спинку дивана. — Но мне интересно, что тут происходит, и кто вы такие. Если мою пропажу обнаружат, то и исчезновение шкатулки тоже.

— Ебать ты… Царевич… Сейчас провожу, хотя по-хорошему, уронить бы по дороге пару раз, — говорит Аман, и я с ним полностью согласен, а вот Ниррай, что странно, нет:

— Не хочу домой. Там тухло.

— Ты не в цирке, придурок. Ничего, потухнешь вместе со своим домом, не страшно. Мне еще проблем из-за тебя сейчас не хватало.

— О’кей, пошли домой, сообщу охране о том, что сигнализация не сломалась.

Аман закатывает глаза и на меня взгляд переводит, спрашивая:

— Может, его убить?

Любуюсь на его длинные пальцы, что пепел стряхивают, и в голове вот совсем не к месту всплывает картинка бурной ночки. Встряхиваюсь, будто это может помочь мне мысли выкинуть и, вздохнув, констатирую:

— Тогда действительно узнают, что шкатулку сперли.

Аман задумчиво затягивается, пуская вверх белесый дым, Ниррай помалкивает, выжидая, а я сижу обдумываю, как в этой ситуации мне-то себя вести. Чет с какой стороны ни глянь, из всей троицы проблем с этой шкатулкой больше всех у меня. Я б на месте Амана тупо сейчас нас обоих грохнул и не парился бы. А раз эта мысль мне в голову пришла, значит, и Аману должна. Но, допустим, по непонятным причинам, убивать он меня пока не хочет. Убьет Ниррая и не даст заказ отдать — кабзда моей репутации. Не убьет, а тот сдаст — опять же, кабзда. По мне так лучший выход — аукцион, в конце концов, с ним и жульнуть можно, назвать сумму большую, чем клыкастый мне отдаст, чтобы заказчик перекупить не смог, но Аман почему-то не хочет. Причины б узнать.

— Тогда ты мне поможешь, Ц аревич,  — прерывает молчание Аман, туша сигарету вслед за Нирраем. Тот расстроенным таким заявлением не выглядит, лишь спрашивает коротко:

— Чем?

— Есть дом, в который я не могу попасть. Мне нужна помощь.

— Нахер тебе он, когда есть я? — искренне недоумеваю. Давно бы уже попросил, о цене бы договорились.

— Потому что не уверен, что мы выберемся оттуда.

— Пф, а вот сейчас ты меня оскорбил прям до глубины души! — обижаюсь я. Можешь че хочешь про меня говорить, но нефиг сомневаться в моих профессиональных качествах. И тут опять Ниррай влезает:

— Чего за дом, и почему ты думаешь, что я могу с этим помочь?

— Для тебя роль я еще не придумал. Нужно подумать, да времени нет. Дом этот заказчика шкатулки, который хочет меня ебнуть. Мур, я не понимаю, чего ты дуешься, я просто не хочу утянуть тебя в такие неприятности. Ты живой явно лучше мертвого.

— Скажи мне, дорогой Аман, кто ты по профессии?

— Ученый… А что?

— Изучаешь старое или изобретаешь новое?

— Второе.

— Ага, отлично. А теперь представь, что кому-то надо изобрести что-то по твоей тематике. И этот кто-то тебе говорит, что не хочет сотрудничать с тобой, потому что, если ты ошибешься, ты че-нить взорвешь и пострадаешь. Поэтому этот кто-то решает изобретать это нечто с тупым папенькиным сынком, который ни черта кроме отцовских денег в жизни не видел!

— Эй! — возмущается Ниррай, но я на него только рукой машу. Сиди вон, кури.

— Так, хорошо, я понял. С этой точки зрения и правда хуево выглядит.  Но ты понимаешь, что мы идем в дом, где этого ждут, где все сделано для того, чтобы меня ослабить… У меня там сил нет. Хозяин дома хочет меня убить, а так как он там безвылазно, то явно попытается это сделать.

— Так ведь только интереснее! — широко улыбаюсь, уже предчувствуя дело, что может стать самым крутяшным в моей жизни.

— Я с вами! — вставляет свои пять копеек Ниррай, которому вообще непонятно зачем все это надо, на что Аман глаза закатывает и, сдавшись, говорит:

— О’кей. Тогда располагайтесь, это явно надолго.

Глава 7. Обрыв

Ниррай

Затягиваюсь, горький дым вдыхая, и слушаю внимательно, как клыкастый вещает:

— После смерти мамы мы с младшим братом попали в детский дом. Там сдружились с одним мальчиком,   которого остальные дети обходили стороной, но не по причине ДС :  у него родители были учеными, только из тех, что приносили вред. Опыты на детях ставили, короче. Но не суть. Росли, в скором времени поняли, что у нас общие интересы, и начали думать, как помочь моему брату выжить. У него дыхание смерти было, — поясняет клыкастый, на что я киваю, давая понять, что понял, и достаю сигарету, чтобы прикурить и дальше слушать.

Дыхание смерти — отвратная штука, от нее нет спасения никому, ни бедным, ни богатым. Неизлечимая болезнь, что появилась лет сорок назад, не имеет почти никаких симптомов. У человека просто падает иммунитет, он начинает чаще подхватывать инфекцию, потом появляется вялость, как последствие — депрессия. Но не это, по мнению большинства, самое страшное. Ни один из заболевших не дожил до двадцати пяти лет. Стоит узнать о диагнозе, и ты точно знаешь, какое время тебе отмерено.

— Изучение темы, учеба, потом и работа. Нашелся спонсор, своя лаборатория, дело шло. А потом получилось, мы создали эликсир бессмертия, на животных проверка прошла на ура.

Я аж привстаю, услышав до оскомины надоевшее слово. Бессмертие… то, о чем столько лет грезит отец, весь мозг уже вытрахал этой навязчивой идеей. Не понимаю, какой от него толк? Тут одну-то жизнь не знаешь на что потратить, чего с такой-то делать? Взвоешь.

— Брату месяц оставался до двадцати пяти, он отговорил нас искать кого-то из людей на роль подопытного… Как оказалось, формула не совсем пригодна для людей. Аш жив, но… Не понимает, что делает. Я уже знаю, что можно с этим сделать, как помочь. Точнее, думаю, что знаю. Но это сейчас, а тогда мы пытались доработать формулу, понять в чем ошибка, для начала, чтобы двигаться дальше. И у нас получился я. Не сказать, что тут все прекрасно, но я хотя бы понимаю, что делаю. Не всегда сдерживаюсь, но в своем уме. Правда, и этому пришлось учиться.

Клыкастый закуривает, а я наблюдаю за ним внимательнее. Симпотный мужик, хотя и на любителя. Выходит, эти его зубы — не обычная модификация? У нас некоторые развлекаются подобным, Дарка вон себе уши кошачьи вживила. Забавно смотрится, но жить с таким ХЗ конечно…

— Четыре года назад, после недельной отключки из-за перестройки организма, я очнулся за городом. Безумно голодный, настолько, что вообще ни о чем думать не мог, а там люди… Были… Когда пришел в себя и попытался вернуться, оказалось, что в дом, где была наша лаборатория, я попасть не могу. Он мне еще и видеообращение записал, в котором говорилось, что такие ученые — позор для науки, что я могу создавать только неуправляемых существ, и брата он мне не отдаст, потому что позаботится о нем лучше. В итоге мой брат и наработки остались там. Я хочу их забрать.

— А брат, он…. как ты, только не соображает ничего? — уточняет одноглазый человек в черном и скидывает капюшон, демонстрируя заплетенные в косы рыжие волосы.

— Ну… Почти. Как очень-очень злой и голодный я с крылышками.

— С чего ты взял, что он вообще жив еще? — уточняю, решив подать голос.

— Я на это надеюсь. Да и Лук был в него влюблен, они даже встречались. До перерождения, естественно.

— Подведя итог, делаем вывод, — опять заговаривает одноглазый. — Нам надо пробраться в дом, в котором держат безмерно сильное существо, мечтающее нас  всех сожрать; и в идеале,  выкрасть его, возможно, против воли. Причем дом этот специально оборудован таким образом, чтобы в него никто не мог проникнуть. Так?

— Да, а еще я не совсем смогу помогать. Сил-то не будет.

— А на него янтарь не действует? — спрашиваю, разглядывая шкатулку в руках одноглазого. Забавное совпадение, у него цвет волос прям как камень, из которого шкатулка сделана.

— Действует, поэтому он еще там, а не убил весь мир.

— Может, сделаем ошейник и намордник? — развиваю мысль.

— Тебе, обязательно. А с братом сам справлюсь. Когда выберемся.

— Угу, если что-то пойдет не так, и ты не застрянешь,  а твой крылатый родич полетит уничтожить мир. Класс. Мне нравится. Устроим апокалипсис, че мелочиться. Ваша херня не заразна?

— Какая херня? Вампиризм? Нет. Ты же, когда жрешь, куриная ножка не перенимает у тебя ничего.

— Так я и не болею ничем. А вот если бы какой-нибудь сифак подхватил и решил бы другану че-нить откусить, заразил бы. Но, в отличие от вашей хрени, сифак лечится.

— Я тебя сейчас тоже вылечу, посмертно, от всего и сразу.

— Напугал нарика дозой, — закатываю глаза, придержав пепельницу, скидываю ногу с колена, чтобы прямо сесть, и к зубастому наклоняюсь, расстояние между нами сокращая. — Можешь прям щас начать.

— Ты слишком скучный, чтобы тебя убивать. Никакого охотничьего азарта.

— Ты слишком предсказуем, — констатирую я, на что он, затянувшись,  в меня дымом выдыхает.   Хочу ему сказать, что он как дите малое, но одноглазый не дает, со своим вопросом влезает:

— Есть какая-нибудь информация про этот дом? Расположение комнат, какая охранная система, да хоть что-нибудь?

— Да, все есть. Не думаю, что за четыре года он вдруг перепланировкой удумал заняться.

Клыкастый поднимается и идет к стеллажам, где собирает кипу исписанных листов и пару ватманов. Сгружает все на столик, на котором раньше сидел, и одноглазый тянется глянуть, на что я комментирую:

— Вы че, машину времени изобрели и из каменного века к нам прилетели? Какой придурок сейчас на бумаге записи ведет?

Клыкастый зло на меня зыркает, и я вдруг чувствую, что пошевелиться не могу. Опять? Чувак, это уже становится совсем скучно. Может, и не такая хорошая идея была с ними затусить? Чет они тоже предсказуемыми становятся, а прошло-то…

Клыкастый достает планшет и, включив, показывает одноглазому, начиная рассказывать что-то там про систему охраны дома, но я не слушаю, все равно тот явно больше в этом понимает. Я пытаюсь сообразить, кто у нас такой умный. Есть у меня одна догадка, и если я прав, то чтобы туда попасть, совсем не обязательно его взламывать. Мне, по крайней мере.

Когда чувствую, что вновь могу двигаться, разминаю плечи и, прикурив еще одну сигарету, назад, на спинку  отваливаюсь . Нет, все-таки есть во всем этом…. Не знаю. Перчинка? Да, точно. Как будто в пресную еду впервые за долгое время специй добавили. Не то чтобы я особо любил острое, но оно лучше, чем обыденное, никакое, пресное. Все поразнообразнее.

Спустя еще две сигареты, одноглазый отбирает себе с десяток листов и заявляет:

— Мне нужно пару дней все поизучать и на разведку сходить.

— О’кей. Останешься или проводить?

— Проводи. У меня дома техника, проверю кое-чего.

— Жди тут, — кидает клыкастый мне и, дождавшись, пока одноглазый поднимется, с бумагами и шкатулкой в обнимку, как-то излишне аккуратно подхватывает того на руки, и они оба исчезают, обдав меня потоком холодного воздуха.

Поняв, что остался один, поднимаюсь, оглядываясь. Типичная берлога сумасшедшего ученого. Подойдя к окошку и отодвинув штору, определяю, что нахожусь на первом этаже частного дома,  вокруг — сад заброшенный.

По спине проходится ветерок, и раздается голос из-за плеча:

— Погулять захотел?

— Тут? Очень здорово меж кустов шататься, — отвечаю и разворачиваюсь, практически врезаясь носом в его подбородок, настолько близко он стоит.

— О, не велите казнить, Ц ареви ч. Не ждали вас в гости сегодня, порядок не навели.

— Так и быть, на первый раз помил ую, — говорю спокойно и, задев его плечом, отхожу от окна. — Где моя комната?

Клыкастый усмехается и опять меж нами расстояние сокращает, чтобы резко на руки подхватить и стартануть. Больше чувствую, чем вижу, что на второй этаж взлетаем, сразу в комнате оказавшись, где меня на пол ставят.

— Ты тут вместо эскалатора, что ли? — на этот раз я усмехаюсь, наблюдая за тем, как он из шкафа достает постельное.

— Язык откушу, будешь мычать как корова.

— Как будто это ты мне нужен, а не я тебе, — хмыкаю на это его высказывание. Клыкастый швыряет белье и полотенце на двуспальную кровать и ко мне оборачивается.

— А ты мне нужен? Не припомню, когда это мне зажравшиеся богатые детки требовались.

— Значит, с памятью у тебя беда, очень жаль, — пожимаю плечами и, отвернувшись, иду кровать себе заправлять.

Вдруг чувствую как на меня тяжесть наваливается, и на матрас падаю, чужим телом придавленный. Подставляю руки, чтобы лицом не упираться, а клыкастый на ухо шепчет:

— Ты на удивление раздражителен, даже когда от тебя не разит всякой гадостью.

— Я не элитный парфюм , чтобы всем нравиться. По мне, так это явно твои проблемы, не мои.

— Да уж, совсем не духи.

И улетучивается, обдав ветерком. Ну вот, а только-только чуть интереснее стало, хоть адреналинчика глотнул.

Возможно, со стороны мои поступки сегодня и кажутся нелогичными, или прихотью зажравшегося придурка. В озможно даже, так оно и есть. И я прекрасно знаю, как на меня реагируют люди и что думают. Только вот других судить легко. Пока не проживешь чужую жизнь от самого начала до конца, так и не поймешь ничего.

Заправив кровать, я вспоминаю, что ничего переодеваться с собой не взял, как вышел в джинсах в клуб, так и хожу в них. Ну и похер, домой я сейчас все равно не хочу. Че там делать? Потолок с позолотой разглядывать? Достало.

Скинув с себя все до трусов, смотрю на полотенце, оглядываясь.  Тут только одна дверь, ведущая, судя по всему, в коридор, а значит, душ нужно искать где-то там. Вообще вся комната выглядит нежилой, причем не запущенной, в смысле, что давно тут не живут, а вообще. Кровать, шкаф, настенное бра, от которого и идет свет, штора. Все. Ради интереса даже до шкафа  дохожу, проверяю.  Как и думалось — почти пустой. В отсеке с вешалками одинокий халат да тапочки в низу , там, где  полки — запасной комплект постельного да аккуратно сложенное, походу, новое полотенце. Прям как в гостинице.

Нагнувшись, поднимаю тапочки, разглядывая. Вроде новые. Ну да, точно, вон и штрихкод на подошве так и не оторвали. Расценив как годное, обуваюсь и, повязав полотенце на бедра, топаю в коридор на поиски санузла.

А тут двери… двери, в количестве четырех штук, кроме моей, и лестница вниз. Раз мне не соизволили объяснить, куда тут поссать сходить, шлепаю проверять все, заодно узнаю где что. Соседняя с моей ведет в заваленную уборочным инвентарем кладовку, следующая — явно жилая комната. Шмотки лежат, разросшийся неизвестный мне куст в горшке, пробковая доска с кучей стикеров, кровать с пушистым пледом, вон даже робот-уборщик «паук» в углу, только хозяина нет. Спальня клыкастого? А сам он тогда где?

Прикрываю дверь и топаю в следующую, которая оказывается ванной. Чет даже обидно, нет повода последнюю проверить, ну и ладно, потом, когда буду уверен, что клыкастый свалил.

Ванна ниче такая, даже не мелкая, есть где развернуться. Быстро ополоснувшись, иду обратно, так и не встретив клыкастого. Реально слинял, что ли?

Спать ложусь со странным чувством предвкушения. Я испытывал нечто похожее очень-очень давно в детстве, когда еще не понял, насколько все окружающее бессмысленно.  В те, почти забытые времена,  когда у меня еще были какие-то амбиции, желания, вера. Дурной был. И, ложась спать, еще надеялся на то, что завтра может быть хоть что-то интересное.

***

Просыпаюсь от тяжести, что накрыла сверху. Даже спросонья понимаю, что это клыкастый навалился и в шею дышит; мне и смотреть-то на него не надо для этого — по запаху понимаю. Он у него не сильно выраженный, но я запомнил, пока он меня таскал: похож на ягодный чай, с табачными нотками.

Обычно я сплю на боку без подушки, запихав под голову одеяло и зажав край между ног, но из-за того, что на меня навалились, я почти на живот улегся. По коже пробегает рой мурашек: это не страх, но что-то очень близкое, как легкая вспышка адреналина перед десятым прыжком с парашютом.

— Решил, что я тут остался, чтобы тебя завтраком покормить? — спрашиваю и зеваю. Сколько времени-то? Из-за шторы ни одна капля света не просачивается — настолько плотные.

— Тш-ш, — шипит мне тихо на ухо и ладонью мою накрывает, чуть не переплетая пальцы, как в дешевой романтической лабуде. Проводит носом по шее, чуть щекоча, и я вздыхаю, слегка разочарованно.  Серьезно, вот прям так? Настолько клишировано?

— У тебя горький запах, знаешь? Как темный, натуральный шоколад. Тобой весь дом пропах…

И, сука такая, шею мою лижет — от отвращения аж передергивает. Не люблю я чужие слюни!

— Видимо, пора писать жалобу своему парфюмеру, он обещал совсем другое. Тебе обязательно меня все время лизать?!

— Да. Или хочешь заражение получить? Или укусить тебя и оставить истекать кровью?

— Вариант с «не кусать» тебе в голову не приходил? Да слезь ты с меня, ты тяжеленный! Тебе явно на диету пора.

Приподнимаюсь, пытаясь его столкнуть, но эта туша как каменная, вообще не сдвигается. И тут он опять моей шеи своим ртом касается. Если бы не знал, что он делать собрался, я бы и не понял ничего, в тот раз вот не понял. По ощущениям это как если бы кому-то пришло в голову поцеловать меня в шею, широко рот открыв, так, чтобы зубы слегка на кожу надавили. Прокола, как в тот раз, когда он меня за палец цапнул, я не чувствую. Пихаю его локтем в живот, но вместо нужного эффекта, ощущаю другой: у этого маньячелло член крепчает, в мой зад упираясь. Ну приехали! Правильно, давай потрахаемся еще, че уж теперь терять!

И вдруг происходит что-то совсем уж странное, для ситуации абсолютно не подходящее: мне становится приятно, будто в том месте, где он зубами касается, у меня неожиданно открылась новая эрогенная зона. Я даже не знаю, с чем сравнить.  На минет чем-то похоже, только на шее, что вот совсем странно, и то все равно не совсем то. Замираю, к себе прислушиваясь, и чувствую, что помимо воли возбуждаюсь. Но я даже заценить не успеваю, клыкастый опять меня лижет и чуть отстраняется, замерев.

— На хер ты в меня свой афродизиак  впрыснул? — спрашиваю недовольно, пытаясь возбуждение унять, но вместо этого случайно добиваюсь обратного: удовольствие, что до того было сосредоточено в шее, начинает медленно по телу растекаться, будто мне его расплавленным в вены впрыснули.

— Я тебе что, шприц? Я еще сам не понял до конца, как это работает. Ну если ты так сильно хочешь, в следующий раз сделаю больно.

— На черепашках иди тренируйся! — рычу, злясь из-за того, что тело меня не слушается. Я все еще чувствую его упирающийся в меня член, и вместо того, чтобы желать его с себя скинуть, я сейчас хочу наоборот, об него потереться. И тут меня мысль посещает: « Что, если  с этим эффектом секс может стать не таким, как обычно?» Хотя че тут нового-то может быть? Хуй-то у него все равно такой же, как у всех.

— Я когда-нибудь зашью тебе рот.

— А я передумаю и свалю домой, и взламывайте свою крепость сами. Посмотрю, поржу над вами.

Клыкастый убирает руку с моей, и через секунду его вес с меня пропадает, но порадоваться не успеваю: схватив меня за плечи, резко на спину переворачивает и нависает, спрашивая:

— А ты помогать собрался, а не просто рядом постоять?

— Да. Но вот в данную секунду близок к тому, чтобы передумать.

Он очень близко, и мы оба очень обнажены: одни трусы нас и разделяют, и то, я сквозь ткань своим возбуждением его чувствую . Кожа будто в десять раз чувствительнее стала, и от соприкосновения с ним по ней мурашки бегут. Клыкастый, видимо, заметив мое состояние, усмехается. Сука такая, своим членом о мой потирается. По мне  судорога удовольствия проходит, и я, глаза прикрыв, теряю стон, в одеяло вцепившись.

Чувствую, как он ладонь на мою грудь кладе т, медленно вниз ведет, и я не знаю, как это работает, но все мое естество сейчас к нему тянется, будто яд, которым он меня пропитал,  захватывает тело полностью  и к своему хозяину магнитится. Каждое касание будто искрит, но это обман. Иллюзия чувств, которых мне так не хватало. Может, есть смысл насладиться искусственным, раз нет настоящего?..

Перехватываю его кисть, сжимая, и, глаза распахнув, в его смотрю, наблюдая за своим отражением в чужих, черных зрачках.

Не прерывая зрительного контакта, эта сука наклоняется и, пялясь в мои глаза, сосок облизывает, медленно, будто реакции моей ждет. Наслаждается, змееныш, чувствует, как меня это раздражает.

— Решил меня везде покусать? — спрашиваю, бровь поднимая.

— Звучит заманчиво. Я подумаю, — комментирует и резцами сосок прикусывает, отчего по мне очередная волна кайфа пробегает, и тело ему навстречу выгибается, под мой шумный  выдох.

Я давно пришел к выводу, что секс — это не то, что в этой жизни может меня заинтересовать. Тела меняются, парни, девушки, мужчины, женщины… бабушек с дедушками вот только не было, но те мне эстетически не нравится . Меняться-то меняются, а сути от этого не прибавляется. Да, по первости кажется, что есть какая-то разница, но чем секса больше,  тем лучше приходит понимание: затраченная энергия не стоит того результата. По факту, основное удовольствие приходит в секунды перед оргазмом, остальное так, заморочки. Так на фига упариваться, если того же оргазма можно рукой добиться? Секс как-то слишком переоценен.

Клыкастый, оставив в покое сосок, движется дальше, слюнявит полуукусами мой торс. Телу это, на удивление, нравится, только вот, как бы я ни пытался отключить мозг, чтобы просто, тупо кайфануть от происходящего, мысль о том, что все ненастоящее, дает происходяще му  противный, пластмассовый привкус, как от дешевой подделки.

— Можешь так не стараться, — прерываю его попытки доставить удовольствие. — Стоящий член — не показатель интереса.

Если уж на то пошло, хуй у всех животных стоит, а сексом ради удовольствия только дельфины занимаются. Чувствую сейчас себя собакой, у которой гормоны бузят, а нахуй э то надо не понятно.

— Да уж. Искать интерес у безэмоционального существа, дело явно абсурдное.

Отрывается от меня и поднимается, а у меня наружу мысли так и рвутся. Не вижу смысла их сдерживать, поэтому спрашиваю:

— А тебе че, без допинга совсем никто-никто не дает?

— Доигрался, — рыкает и опять возле меня оказывается, хватая и из кровати выдергивая. Решил сожрать так, чтобы постельное не пачкать?

Странно, но страха нет. Хотя, по идее, должен быть, остался же у меня инстинкт самосохранения? Ха, если бы остался, хуй я бы в этом доме задержался — как появилась бы возможность, так бы домой и вернулся.

Зато вместо страха приходит холод, пронизывающий до костей. Он забирается под кожу, впиваясь иглами, а за ним приходят запахи соли и рыбы. Мы на берегу?

Пытаюсь рассмотреть хоть что-то, но из-за скорости и ветра я с трудом могу открыть глаза и все вокруг расплывается. Потому приходится прятать лицо на плече у клыкастого.

А спустя пяток минут чувствую — мы тормознули. Холод никуда не девается, как и ветер: он, кажется, так полюбил нас, что не оставит больше никогда. Когда свист ветра пропадает, я слышу шум волн,  что, разгоняясь, разбиваются, орошая все вокруг брызгами.

Отстраняюсь от груди клыкастого, осматриваюсь , и первое, что я вижу — рассвет, что поднимается над океаном, окрашивая небо и воду оттенками розового. Мы стоим на склоне, возвышаясь над волнами метров на тридцать. В шаге от нас — обрыв, о скалистое начало которого и бьется океан, повторяя и повторяя бесполезную попытку убиться.

Боязнь высоты один из двух врожденных страхов человека. Второй — боязнь громких звуков, все остальное — приобретенное, зачастую наигранное, а вот высота — практически единственное доступное нам средство почувствовать первородный страх. Я умудрился привыкнуть и к нему.

А вот того, что клыкастый, шагнув к обрыву, вытянет руки вперед и отпустит меня, я готов не был.

В первые мгновения я даже не понял, что произошло, просто тепло от его тела вдруг пропало, а свист вернулся. Затем пришло ощущение полета, а за ним — резкий, выбивающий душу из тела страх. Из груди рвется крик, но захлебывается, я даже вздохнуть не могу, ужас накрывает быстрее, чем приближаются острые скалы.

Я успеваю почувствовать влагу от капель, что разлетаются от погибших волн, как вдруг чувствую болезненный толчок, и меня подхватывают, вверх утягивая.

Мы оказывается на невысоком берегу, но мне уже все равно — трясет так, что зубы стучат. Не знаю, от холода это или от пережитого ужаса, или все вместе. Клыкастый прижимает меня к груди, не отпуская, и говорит тихо:

— Лучше молчи, а то я на тебя плюну.

А я ни говорить, ни шевелиться не могу, даже пальцы от холода не сгибаются, что уж про речь думать — язык бы себе не откусить, пока зубы чечетку отбивают. Он гладит меня по спине, что не столько тепло дарит, сколько раздражение обветренной коже, и обычным шагом, куда-то в сторону от океана, направляется.

Вскоре мы добираемся до чьего-то дома, где во дворе белье сушится. Клыкастый срывает с веревки холодное шерстяное одеяло и укутывает меня им с головой. Теплее не становится, зато теперь ворсинки кожу колют…

И вот мы опять несемся навстречу ветру, тормозя уже в доме клыкастого, в знакомой мне ванной. Он срывает с меня одеяло, на пол бросая, и вместе со мной заходит в душевую. И тут начинается ад.

Клыкастый включает воду, и меня обжигает огненный водопад, он  будто заживо меня сварить решил. Вскрикиваю, пытаясь вырваться, но клыкастая тварь и не думает отпускать. Мать твою, это пиздец как больно!

— Подожди, сейчас легче будет. Она теплая. Не кипяток.

Ни хера меня не отпускает, наоборот, еще сильнее трясти начинает. И это я думал, что тогда в кровати потерял контроль над своим телом?  Ха! Три раза ха!

Вода все льется и льется, заливаясь  везде, куда  только можно, и мне опять приходится лицо на груди клыкастого прятать, в плечи его пальцами вцепившись. Наконец, когда мне начинает казаться, что это будет длиться бесконечно, пытка заканчивается, и клыкастый маньячелло, отключив воду, вместе со мной из душевой выходит. Он кутает меня в огромное махровое полотенце и прет в свою спальню, где, на кровать кинув, в одеяло заматывает и полотенце вместо с трусами стягивает. Вообще никак не сопротивляюсь, реально в марионетку превратившись.

— Сиди тут и не выпендривайся, Ниррай, — говорит, когда я уже сухой и крепко-накрепко спеленатый, и наклоняется, трусы с полотенцем мокрые с пола подхватывая.

— И чего ты этим доказать хотел? — спрашиваю, поняв, что челюсть меня вновь слушаться начала.

— Ничего. Ты меня взбесил, я тебя проветрил.

Киваю. Хорошо. Хочешь так — о’кей , больше я и слова лишнего не скажу.

Глава 8. Конфетка с виски

Аман

Царская недовольная морда спит рядом. Во сне он, естественно, не возмущается, сопит тихонечко под боком.

А я ведь реально хотел его убить. Не по-вампирски, а чисто по-человечески. Я же скидывал его в океан, чтобы просто больше не слышать его скучающий тон. Я даже не подозревал, что меня может кто-нибудь так выводить из себя.

Но я одумался. Уж не знаю, хорошо это или нет. Если быть честным с собой, то когда он потом жался ко мне, ища тепла, мне это понравилось. Хотя кайфовать из-за того, что ты сильнее, из-за того, что поставил кого-то на место, такое себе…

После произошедшего он выпил всего лишь три глотка горячего чая с медом и молоком и отрубился, а я… Зачем я вообще притащил его в свою спальню, сам не понимаю. Ладно, притащил и притащил, но можно было потом его перенести или самому уйти, но нет, рядом лег. Нелогичные поступки какие-то. То убить хочу, а то из поля зрения не выпускать.

Ниррай просыпается, резко распахивая глаза. А я так за несколько часов и не встал с кровати, просто лежал и смотрел на него, после пробуждения.

Он не шевелится и молчит. Обиделся? Какие Царевичи нежные пошли.

Закатываю глаза и поднимаюсь. Подойдя к встроенному шкафу, открываю и достаю одежду, а облачившись, иду выпутывать из кокона Ниррая.  Можем и помолчать, так больше шансов, что снова не захочу его прибить. Тело его нагое не разглядываю: во-первых, видел уже, а во-вторых, не хочу давать ему повод к дурным мыслям. Хрен я еще раз что-то подобное, что ночью было, повторю.

Оказавшись свободным от одеяльного плена, Ниррай садится на кровати, и я натягиваю на него футболку, и снова на кровать роняю, чтобы шорты напялить, а потом на плечо парня закидываю и на кухню тащу.

Я кровь его вчера пил, да плюс прогулка на свежем воздухе, так что его нужно покормить, а потом пусть что хочет делает.

Зайдя на кухню, сажаю его прямо на столешницу и в холодильник лезу, раздумывая, что на завтрак приготовить. Взгляд его на себе ощущаю. Но он сидит, по-прежнему молчит. Вот и что за тараканы в его голове ебутся?!

Пока он такой тихий, быстро делаю тосты и на стол накрываю.

— Ты, как наиграешься, скажи — пойду, за сигаретами схожу.

— Пиздуй, — кидаю ему я и ставлю чайник. А мои-то где?..

Ниррай спрыгивает со столешницы и уходит, слышу, как одежду с себя стаскивает. Ебать какой… Даже комментировать не буду.

Пока его нет, нахожу свои сигареты в гостиной и, вернувшись на кухню, делаю чай, после чего сажусь на стул и закуриваю. Увы, подымить не успеваю — он возвращается, во всем своем, и, облокотившись на подоконник, тоже прикуривает. Не обращаю больше на него внимания и принимаюсь за завтрак.

Так и ем с полным ощущением одиночества, потому что Ниррай, как собеседник, не очень,  пахнет на всю кухню своим горьковатым запахом, да курит, тихо дым выдыхая. А когда и с моим завтраком, и с его сигаретой покончено, он, не меняя позы, говорит, как обычно, безэмоционально:

— Я передумал.

И? Надо в ноги падать и молить?

Разворачиваюсь на стуле, оглядываю его, сам не понимая зачем, не запомнить же хочу.

— Мне показалось, что ты особенный. Не такой, как все. Но только п оказалось.

— Ну, прости, Ц аревич , что не угодил, — я встаю и начинаю со стола убирать. Не хочет есть — его проблемы.

И самому так похуй становится. Это что, заразно? В нем сидит паразит, который жрет его чувства и эмоции, а я, испив его крови, заразился, даже несмотря на то, что меня никакие другие болячки не берут?

— Не страшно. Бывает. Внешность слишком часто обманывает.

Он замолкает, то ли просто задумавшись, то ли хуй его разберет. Без разницы. Хочет уйти, вон выход. На хуй  это туда — прямо по коридору и направо. Что вообще нужно этим людям, сами-то знают? А мне?..

Может, взять какую-нибудь пушку помощнее, ебануть весь дом, брата забрать и свалить нахрен подальше?

— Я знаю того чувака, в чей дом вы проникнуть пытаетесь, мой отец его спонсирует. Тот заказ, самый первый, тоже ж от отца был, он мне все уши прожужжал этой бредятиной. Я был в этом доме пару раз, правда, никаких крылатых психов там не видел. Если сильно надо, могу придумать повод еще разок в гости наведаться. В общем, если что, ты знаешь, где меня найти. Шкатулку можете оставить себе, мне на нее насрать.

И, отлипнув от подоконника, идет в сторону выхода. Не останавливаю, вообще ничего не говорю, кружку активно намываю, будто она в саже вымазалась. А услышав, как хлопнула дверь, откидываю несчастную посуду в сторону и, выключив воду, сажусь курить. Как избавиться-то от этого состояния?! Меня словно к земле тянет груз невидимый.

***

В кофейне сегодня три девушки за дальним столиком тихо хихикают и переговариваются о чем-то своем. Не вслушиваюсь в их разговоры и сразу подхожу к стойке, за которой Ирсан, в розовой налобной повязке с кроликами, уже приветливо улыбается.

— Доброе утро, Аман. Вам как обычно чай или снова раф?

— Апельсиновый раф и… Не знаю. Сделай что-нибудь, чтобы осень с души сбросить, — сажусь на барный стул и смотрю на плакат. Это входит в привычку. С мальчишкой мы уже виделись после той ночи, но не разговаривали, у него народ был, да и не то чтобы я этого хотел. Было бы желание, как говорится. А вот желания-то сегодня у меня вообще никакого нет, я даже не пойму, зачем вышел из дома. Так что я просто заберу напитки, зайду, узнаю как дела у Мура и домой, работать.

— Боль души чаем не убрать, а вот помочь серотонину работать можно. Для этого надо подтолкнуть триптофан. Интересный факт, но счастье — всего-то гормональные процессы нашего организма, и это знание прям сильно меняет оценку происходящего.

Мальчишка занимается чаем, добавляя в него молоко и инжир, а потом подает, еще и шоколадку передо мной положив. Темную… С финиками правда, но ассоциации все равно поскакали куда-то в район пентхауса.

— Бонус от заведения.

— Спасибо, Сладкий, — благодарю и начинаю пить чай, на что Ирсан кивает и принимается за раф.

Доделав кофе, мальчишка ставит передо мной не подписанный стаканчик и, легко улыбнувшись, поясняет:

— Это же не вам.

— Догадливый. Поверил, что с ним все в порядке?

— Возможно, вы держите его в подвале, ради перекуса.

— Как вариант. Видишь, как хорошо быть моим пленным? Любые капризы исполняю.

— Если это предложение, то я, пожалуй, откажусь.

— Не удивил.

— Кто же тогда будет людей радовать вкусным чаем и кофе? Боюсь, улица без меня опустеет, — Ирсан улыбается мне снова и, взяв тряпочку, протирает стойку со своей стороны.

— Не хочешь… — начинаю спрашивать, но сам же себя торможу. Глупость какая. И чего я прицепился к пацану?! Да и не надо ему это.

Я прикладываю браслет к терминалу, оплачивая напитки, и залпом выпиваю чай, убирая шоколадку в карман ветровки.

— Хорошего дня, Ирсан, — говорю, вставая со стула и прихватывая стаканчик с кофе.

— И вам, Аман. Надеюсь, ваш серотонин снова начнет работать нормально.

Я тоже надеюсь.

Быстро преодолев расстояние от кофейни до семнадцатого этажа, захожу в квартиру и вижу Мура, который, зачем-то перекинув ноги через верхнюю часть двери, висит вниз головой.

— Тебе нормально? — спрашиваю я, подпирая плечом стену. — Или решил стать летучей мышкой?

— Нет. Я думаю, — он подтягивается и, уцепившись руками за дверь, спрыгивает. — Иногда стоит посмотреть на ситуацию под другим углом.

— Ниррай сказал, что он может наведаться в тот дом,  потому как Лука спонсирует его отец , — сообщаю и впихиваю Муру стаканчик с кофе, и,  раз он по дому ходит босиком,  скидываю ботинки, в комнату проходя.

Я сажусь на подоконник и смотрю, как Мур делает глоток кофе, после чего находит в кровати свой телефон и, потыкав, выводит с него на стену план дома. Я все это знаю, поэтому просто любуюсь голым торсом. Это эстетически приятнее.

— Смотри, — он присаживается рядом. — Первое, что придется преодолеть — забор. Он невысокий, три метра, но я не пойму, стоят ли на нем охранка и сигнализация. Я был там ночью, все выглядит так, будто забор абсолютно обычный. Я даже смог без проблем к нему подойти и подключить диагностику, но она вообще ничего не обнаружила. Это странно. На фига тогда забор? Для проверки я даже камушек во двор кинул, и ничего.

— Так ты его проверял на то, чтоб человек не зашел, а Лук от вампира отгораживается. Я его даже перелезть не смогу без подручных средств. Мне еще на подходе плохеть начинает. Я, знаешь ли, когда человеком был, скалолазанием не занимался.

Разглядываю его косички. Вот веселье каждый день их заплетать.

— Ты просто сил вампира л ишаешься, или тебе конкретно плохо?

— Я не падаю в обмороки, конечно же, просто не по себе. Будто меня всего сковывает, малейшее движение — с усилием. Почти как человек, который знает, как ходить, но не может пошевелиться и от этого так себе.  Я не пробовал ходить туда сытым, может, полегче будет в этот раз. Но в те разы у меня  янтарь и в крови был, и там все в нем.

— Тогда это еще более странно, если Лук в курсе… он же не совсем идиот? Если нет, то мог предположить, что можешь купить снаряжение и перебраться как человек.

— Когда я пришел с лестницей, в меня начали стрелять. А пораниться я себе позволить тогда не мог.

— Стреляли люди?

— Да. Охрана. Но отследить их пересменки не получается, расписание каждый раз меняется и количество людей тоже.

— Есть еще вариант, — Мур снова по экрану клацает, и карта на стене переворачивается, а изображение увеличивается, показывая калитку позади участка. — Вход для персонала. Я этой ночью не стал долго там торчать, но послежу еще. Ты не в курсе, сколько человек его охраняет?

— За почти круглосуточное наблюдение в течение нескольких месяцев я насчитал девятерых, но я отходил примерно на три часа в сутки.

— Ага, я подумаю… и последняя лазейка, — Мур тапает по экрану, и на стене появляется фотка забора, приближенная, и мусорный бак рядом.

— Обрати внимание, там за баком росток сирени пробился. Нигде рядом она не растет. Предполагаю, ее посадили с внутренней стороны, чтобы ветер запах от мусора не гнал. Давай на хер в этом месте, за сиренью, дыру сделаем?

— Давай. Я уже даже на более серьезные вещи готов. Сходить с тобой ночью?

— Не, не надо, не светись, вдруг на тебя какие датчики настроены? Я сначала еще прослежу за этим местом, посмотрю, делают ли они обходы и заглядывают ли за бак. Я ж говорил, мне в любом случае несколько дней минимум понадобится.

Киваю и поднимаюсь. В принципе, я и не ожидал, что будет миллион новостей и сразу какая-то движуха. Теперь только ждать. Но наемник же справится с этим, да? Он этому всему учился, в отличие от меня.

— Зайду завтра, — говорю и на выход из комнаты иду. Мне еще поработать надо. Мур угукает и в телефоне закапывается, а я, обувшись, иду домой.

***

Последнее время я поступаю все спонтаннее и спонтаннее. Вот сидел же дома, работал, на кой меня на улицу-то вытащило?! Да и не просто, а прямо в клуб.

Я еще в первой половине дня понял, что хочу развеяться, выкинуть паразитов, что мне Царевич передал из своей души,  даже хотел позвать юного любителя трупов прогуляться,  но ему, и правда, это не нужно.  Да и мне. Это ни хрена не весело, когда от тебя пусть и не шарахаются, шкерясь  по углам, но источают страх, даже просто сидя рядом. В кофейне он спокоен, но я-то знаю, что стоит нам выйти из нее и все — сердце у него трясется как заячье.

Пораскинув мозгами, я прикинул куда бы отправиться, но сегодня вот вообще никаких мероприятий в городе, тишь да гладь прям, будто все в сговор вошли. Остались увеселительные заведения, и на свой страх и риск я выбрал клуб. В интернете нашлось множество отзывов и положительных оценок  на один из них. Естественно, если и идти куда, то только в самый хороший. Там меньше шансов напороться на совсем конченых.

Я начал сомневаться в своей затее еще на подходе: музыка слышна даже тут , за квартал, но я уперто, будто пытаясь кому что доказать, прошел фейсконтроль и охренел, попав в главный зал. Слух отбило напрочь, слишком громко, я даже мелодию не улавливаю, и куча не самых лучших запахов — алкоголь да чужой пот. Все настолько перемешано, что не разобрать ничего. Уйти? Но тогда зачем вообще приходил?! Посижу немного, возможно, смогу привыкнуть к этой какофонии и расслабиться. Есть даже вероятность, что я с кем-нибудь познакомлюсь. С тем, кому не похуй, но и шарахаться от меня не станет.

Я занимаю один из столиков и делаю заказ, просто тыкнув в меню с безалкогольным разделом, что притащил подоспевший официант. А вот стоит ему откланяться, как поднимаю взгляд и вижу то, от чего, собственно, и бегу — Царевич, вальяжно закинув ногу на ногу, восседает на кожаном диване и гипнотизирует-колышет  стакан с янтарным напитком. Зачем-то пристально разглядываю его черную рубашку с коротким рукавом. На груди расстегнуты три верхние пуговички. Фу-ты ну-ты, вырядился так, словно собрался кого клеить, только маску на лицо натянуть забыл.

Он тут не один, на диванчике напротив сидят трое парней и две девушки, болтая и веселясь. Женская половина попивает радужные коктейли, а мужская курит кальян. Один Ниррай будто и не с ними вовсе. Друзьям его вообще есть дело до того, что с ним происходит? Хотя, если бы мы дружили, я и сам не знаю, что бы с ним делал. Непрошибаемый тип. Возможно, сначала бы пытался его расшевелить, но рано или поздно бросил бы бесплодные попытки.

Я смотрю на него до тех пор, пока не возвращается официант с кувшином холодного чая и бокалом. Сразу же прикладываю браслет к мини-терминалу, прицепленному к его поясу официанта.  А оставшись один, наливаю себе напиток,  но взгляд снова возвращается к нему.

Ниррая окликает девчонка с кошачьими ушами, и  он переключает внимание со стакана на нее, смотрит безразлично, а потом... Чувствует, что ли?! Он оглядывает зал и, заметив меня — на миг не больше — удивляется. Всего-то искорка интереса в глазах, но я замечаю.

Он салютует бокалом с виски и, сделав глоток, отворачивается, слушая ушастую. Ну ясно, а потом он въедет на тачке еще куда-нибудь.

Я тоже отворачиваюсь. Хватит глазеть на него. Да и  думать о нем тоже.

Пью холодный, но сладкий чай. Хотя чаем я бы это все-таки не назвал. И оглядываю толпу сходящих с ума людей. Им явно весело, танцуют, некоторые целуются. И как тут кого-то клеить?! Мур угадал, что соблазнитель из меня не ахти какой.

Но ни обтянутые узкими штанами попки, ни накачанные руки, ни даже явно трезвые парни, не могут привлечь мое внимание настолько, чтобы я задержал на них взгляд хоть на пару секунд. Глаза, словно их примагничивают, возвращаются к Нирраю,  который задумчиво смотрит в мою сторону, но словно не на меня, а сквозь. В его стакане прибавилось виски, значит, ту порцию он уже допил. Ну и о чем думает наша царевна Несмеяна?

Ниррай усмехается, заметив, что снова на него смотрю. О, да, очень весело.

Я начинаю злиться, вообще ни с чего,  но потом вспоминаю, как колотилось его сердце после полета, какой он был холодный и… Да пиздец это какой-то!

Я готов взвыть, но вместо этого просто падаю на спинку дивана и прикрываю глаза. Дурацкие непонятные мне игры. Зачем вот я пришел сюда, ведь есть куча мест попроще?! Это же было логично, что я могу тут его встретить. Словно сам его искал и, даже не принюхиваясь, даже без своей Силы, нашел.

А когда я открываю глаза, понимая, что надо валить, снова вижу его. Теперь он танцует, но не в глубине толпы, а так, словно хочет, чтобы я видел. Глупость, конечно, он просто танцует и, по-любому, не заморачивается по поводу чужих взглядов. Двигается плавно, завораживающе, так, что мне хочется подойти.

Ниррай внезапно притягивает к себе танцующего рядом паренька. Тот явно не ожидал подобного, но его удивление быстро сменяется радостью. А я… Желание подойти усиливается, меня так и тянет оказаться рядом и утащить его куда-нибудь, сбрасывая чужие руки с его бедер. Но вместо этого я отставляю стакан с недопитым, слишком сладким напитком и, поднявшись, резко разворачиваюсь, уходя все дальше и дальше от танцующего Ниррая. Да ясен хрен, что он просто развлекается, не думая о том, что наслал на кого-то осень. Вот и не буду ему мешать. Мне просто нужно отвлечься.

Отвлечение находится само собой — белокурое, на полторы головы ниже и очень веселое. Парень задорно смеется и, поймав хмурого меня за руку, утягивает на танцпол. Он что-то щебечет, но я, по-прежнему оглушаемый музыкой, плохо понимаю, что. И просто вливаюсь вместе с ним в танец, заодно и вспоминая, что это такое. Лет шесть точно прошло с тех пор, как я мог позволить себе расслабиться и выйти куда-нибудь. За последние годы время-то у меня, конечно, было, но желания ноль целых ноль десятых: с янтарем меня раздражало все, так что ни о каких клубах и речи не шло. А теперь — это как глоток воздуха.

Я уже даже начинаю привыкать к ору из колонок и запахам этого места. Веселый паренек сменяется рыжей девчонкой с кучей косичек, что предлагает мне что-то, зажатое у нее в ладони,  но я отрицательно качаю головой. Я отвлекаюсь, вообще ни о чем не думаю, а потом снова вижу его и все. Будто и не было этих бездумных телодвижений на танцполе.

Ниррай уходит из клуба и я, отстранив от себя рыжую, как привязанный иду за ним. Выйдя на свежий воздух, где по сравнению с клубом очень тихо, испытываю практически слуховой оргазм. Но долго этому не радуюсь и нагоняю Царевича на парковке, рядом с его машиной.

— Здравствуй, Ц аревич , — здороваюсь, будто мы сегодня ни разу не виделись.

— Тебя раньше никогда в «Мираже» не было. Специально? — уточняет, снимая тачку с сигнализации.

— Решил развеяться, выбрал что получше. Но и ты тут… — и в мыслях, и наяву. — Заскучал?

— Надоело. Я бываю тут слишком часто, одни и те же лица, даже если не знакомы, — он снова нажимает кнопочку, и дверь у водительского сиденья поднимается вверх. Очень прозрачный намек на то, что он хочет поскорее отсюда свалить.

— Так может, пора побывать там, где ты еще не был?

— Смысл? Люди везде одинаковые.

— Есть места, где нет людей, — пожимаю плечами, хоть он на меня и не смотрит. Валить надо, а не зазывать его куда-то.

— Это приглашение или болтология, так как не знаешь, о чем поговорить?

— Почти уверен, что откажешься, поэтому и не предлагаю.

А еще глупостью было подходить к нему, но я уже это сделал.

Пиликанье брелока, но в этот раз машина закрывается, включая сигнализацию, и Ниррай поворачивается ко мне, смотря в глаза, и говорит спокойно:

— Веди. Посмотрим, как умеют удивлять вампиры.

Усмехаюсь и вмиг сокращаю расстояние между нами, подхватывая его под бедра и к себе прижимая.

— Держись, Ц аревич.

И, не став ждать от него никакой реакции, срываюсь с места. Всего-то три минуты, и мы на месте. Я торможу у входа в пещеру и ставлю его на мелкие камушки, усеивающие небольшую площадку. Взяв Ниррая за руку, завожу вглубь ничего не комментирующего парня и, достав свой телефон, включаю разноцветные фонарики, кладя огоньками вверх на камень. Медленно крутящиеся синие и белые лучи отражаются в гранях кристаллов , выстилающих стены и свод.

Он задирает голову, разглядывая мерцание. Лицо спокойное, ничего не выражающее. Вроде и не ярко выраженное безразличие, но и улыбки не видать. Да что сделать-то еще?! Я не понимаю, как мне себя с тобой вести. Я вообще теряюсь из-за твоего пофигизма.

Ниррай опускает голову и на меня смотрит, спрашивает:

— Зачем все это тебе? Задел самолюбие?

— Я хочу увидеть… что-нибудь… Хоть тень эмоций. Ты словно замороженный. Самолюбие тут ни при чем. Но это и неважно, у меня все равно не получилось. Глупо вышло. Пойдем, провожу тебя.

Я отпускаю его руку и забираю телефон с камня.

— Я не замороженный. За последние сутки ты видел интерес, предвкушение, страх, боль, разочарование. По мне, так уже перебор. Для чего тебе еще? Доказать, что не такой, как все? Ну докажешь. А дальше?

— Мне просто мало, — сую телефон в карман и… Да и похуй, что ему это не зайдет, сам порадуюсь.

Закидываю его себе на спину и, придерживая ладонью его руку, выбегаю из пещеры, прыгая и паря над ущельем. Долго не смогу, но и этого достаточно, ведь отсюда виден ночной город, что переливается огнями витрин и светом из окон.

Ниррай, лежащий на моей спине, тянет руку, и я отпускаю,  чтобы почувствовать его хватку на своих плечах. Он приподнимается, отлипая от меня, и, видно, оглядывается. Я прям как ковер-самолет для Царевича. Он вдруг хихикает и ложится обратно, меня приобнимая, чтобы не упасть. И как бы я сам не хотел растянуть этот момент, но… Все же я не птичка и долго не могу, поэтому не спеша, придерживая Ниррая руками, опускаюсь на луг, где уже проклюнулись полевые цветочки.

Дождавшись, когда он встанет на землю, разворачиваюсь к нему, смотря, как он потирает руки, легонько улыбаясь. Мне нравится. Улыбка его нравится, и пусть она легкая и еле заметная, но есть же.

— Красиво… — вырывается у меня тихое.

— Город-то? Ага. Я, когда летаю, люблю чуть ниже положенного опуститься, чтоб облака не загораживали. Но у нас зачастую слишком туманно.

— Да, и город тоже, — улыбаюсь я. — А в трех метрах от нас ежик.

Пыхтит и шебуршит в травке. Забавный звук.

— Ну и пусть себе идет по своим ежиным делам, если они у него есть.

Ниррай садится на траву, выставляя перед собой согнутые колени, потом откидывается назад, облокачиваясь. Подняв голову, смотрит в небо, а я на него. У него в глазах звезды отражаются.

— У отца две страсти — мечта о бессмертии и прошлое. Странно, конечно, грезить одновременно тем, что было, и тем, что будет, но у всех свои тараканы. Эта его заморочка на вещах, людях, искусстве, что было до потопа, доходит до безумия. К примеру, когда малым был, он заставлял мою сиделку читать мне каждый день сказки тех времен. Процентов девяносто из них бред полнейший, типа круглой булки, что приготовили из пыли и грязи, или о девочке, размером с зерно, которую похитила лягушка. Но попадались и ничего такие. Была там одна, про принцессу, которая жила в роскоши, но решила сбежать, посмотреть, как другие люди живут. Естественно, те, простые люди, ее чуть не прибили, потом ее спас местный воришка, ну и любовь, все дела. Как полагается, с бродягой принцесса ж не может строить отношения, вот он, воспользовавшись волшебством джинна, притворился, что сам тоже принц, еще и ее обманул. Но не в этом суть. Был у того воришки умеющий летать живой ковер. Я мелкий думал, будь у меня такой коврик, сбежал бы из дома и полетел мир смотреть. Там обязательно были бы приключения, подвиги, все дела. А потом вырос. И даже мир посмотрел, без ковра, правда, но ему нашлись заменители. Только вот, выяснилось, что куда бы ты ни направился, ты везде берешь с собой себя.

Я заваливаюсь на травку рядом с Нирраем и, подложив руки под голову, взираю на звездное небо.

— Подвиги они же разные, просто нужно научиться смотреть на вещи иначе. Вот представь, щенок маленький на улице оказался, может, выкинул кто или мамка пропала, и он совсем один, голодный и холодный. А если ты его себе возьмешь, накормишь-напоишь, пригреешь, так ты же для него всем миром станешь, даже если после в приют определишь, он тебя помнить будет. Или сумки бабульке помочь донести. Нужно делать добро, и тогда оно вернется, так говорят… Хотя я не тот, кто должен говорить такое. Я начал воровать в шесть лет, не из-за себя, просто я старший и должен был заботиться о брате. О других я и не думал, даже когда друг появился, всегда Аш оставался на первом месте… Ниррай, ты хоть что-нибудь хочешь? Я не про плотские утехи сейчас, а вообще. Должна же к чему-то душа лежать. Есть то, что тебе нравится?

— Нравится… Виски считается? — усмехается царевич, на что я глаза закатываю.

— Считается, если сам его делаешь. Или ты прирожденный дегустатор? Хотя навряд ли, они не должны пьянеть. Не замерз?

Ниррай смотрит на меня с долей скептицизма, и я, вздохнув, просто приподнимаюсь и, обхватив его под ребрами, быстро на колени к себе перетаскиваю, а после обратно ложусь.

— Я пожалел о том, что сделал, но извиняться не буду.

— Толку мне от твоих извинений? Себе оставь.

Я не представляю, о чем еще с ним поговорить. Даже не понимаю, надо ли это делать вообще. Молчать? Говорить? Отнести домой? Почему с ним так сложно?

А может, и не надо ничего делать? И встреч этих тоже. Я же могу проводить его до машины и уйти, и не приходить больше ни в тот клуб, ни к нему, в принципе, я вообще могу никуда не ходить, как и делал это последние годы. Метнуться до дома Лука и обратно. И ведь ничего даже внимания не привлекало . Хотя возвращаться к подавлению себя янтарем я не хочу. Без него все ярче, лучше, вкуснее, даже дышится иначе.

Ниррай тянется куда-то, шуршит травой, а затем легкий, почти незаметный шлейф крови, и он чертыхается. Резко сажусь и, схватив его за руку, разглядываю порезанный о травинку палец.

— Разрешишь пожалеть, Ц аревич?

— Опять лизать меня собрался?

— По-другому я помочь не могу.

— Звучит так, будто я полпальца отпилил. Да черт с тобой, лижи, с меня не убудет.

Я поднимаю его ладонь выше и, смотря в его глаза, провожу языком по порезу.

— Вкусный, как конфетка… С виски.

— Тебя не смущает, что у меня рука грязная? — он морщится, а я смеюсь тихонько.

— Не особо. Слюна же и обеззараживает, и заживляет. Но так и быть, только ради тебя, в следующий раз просто плюну на твою царапину. Тебе будет от этого легче?

— О, нет! Обойдемся без слюнопередачи, пожалуй.

— Почему ты такой брезгливый? Всегда таким был или это из-за чего-то пошло?

— Считаешь, другие люди любят, когда их лижут малознакомые мужчины? — и бровь приподнимает.

— Всякое бывает. Можно устроить опрос. Ой, подожди, значит, чтобы тебя облизывать, с тобой нужно получше познакомиться?

— Как минимум! — Ниррай усмехается и руку из моей забирает.

— О’кей. Я Аман, ученый, который стал вампиром и теперь пытается спасти своего брата из лап бывшего друга. И мне уже четыре года как двадцать девять. Так и не понял, продолжать ли считать свой возраст так или начать с перерождения. Я люблю чай и настоящие книги, что шелестят страничками. А еще я до последнего времени почти не выходил из дома, и общение с людьми у меня сводилось к переписке с заказчиком в интернете. Так что, возможно, я делаю это не совсем верно в реальной жизни.

— Почему ты испробовал лекарство на себе? Хотел бессмертия?

— Нужно было понять проблему в формуле, в чем несостыковка, чтобы исправить то, что случилось с Ашем. Я был не в себе и не мог ждать, да и обрекать на такое кого-то  еще считал неуместным. Люди бы нашлись, но была вероятность, что получится то же самое, что и с братом, если не хуже. Я не боюсь смерти, но не хотелось бы, пока не помогу ему.

— Глупо. Мертвым или сумасшедшим ты бы ему не помог. Можно было пригласить для опытов людей больных ДС. Им терять нечего.

— Я очень хреново соображал тогда, мне просто нужно было что-то сделать. А Лук обещал, что все исправит, но не исправил, ведь если бы он это сделал, Аш бы нашел меня. Я очень надеюсь, что он еще жив, об ином и думать страшно.

Я ложусь обратно и, достав из кармана ветровки сигарету, закуриваю, выпуская дым в ночь.

— Знаешь, он совсем другой, не такой, как я. Он всегда меня поддерживал и улыбался, даже когда ему было плохо.

Пока говорю, Ниррай тоже прикуривает.

— Уверен, он бы и тебя развеселить смог. Он такой… Необыкновенный, живой, ему столько всего нужно и хочется…

Дальше курим молча, смотрим, как дым от сигарет переплетается, улетая прочь.

— Когда думаю о тебе, мне одновременно тебя жалко и немного завидно, потому что у тебя цель есть. Но когда-нибудь она либо исполнится, либо рухнет, и рано или поздно ты также потеряешь смысл. Жить вечно… даже представить не могу, что может быть хуже. Все, кого ты знаешь, умрут. Их отрезок жизненного пути начнет казаться ничтожным, как для нас жизнь бабочек, пропадет желание вообще хоть с кем-то знакомиться. Если повезет и у тебя будет кто-то, например такой же бессмертный брат, он станет единственным, кого ты сможешь ценить и держаться как за последнюю соломинку, а если нет… Не понимаю я, как можно так себя проклясть.

— Когда достигаешь одной цели, можно поставить себе следующую. Да и я не совсем бессмертен, в конце концов меня можно убить, видел же, что со мной та шкатулка сделала. А насчет отношений… Знаешь, лучше побыть хоть капельку счастливым, чем нет. А ведь некоторые люди и без всякого бессмертия остаются одиноки всю жизнь, так и не встретив того, с кем было бы тепло, или встречают, но отталкивают и, возможно, они жалеют об этом потом. Кто знает?

— Дело не в поиске цели, а в ощущениях. Человек таким создан — мы радуемся чему-либо больше, когда испытываем это первый раз, отсюда и мысли о том, что «раньше было лучше». И мороженое вкуснее, и друзья интереснее. Испытав почти все, что мог, ты либо погружаешься в вечную скуку, либо срываешься. Это как посмотреть фильм в первый раз, а потом пересмотреть его еще раз десять и удивиться, почему на десятый, когда знаешь его наизусть, ты не испытываешь того же, что и в первый? Так со всем. Попасть в город, в котором ни разу не был — событие. Приехать туда же в пятидесятый — обыденность. Чем дольше живешь, тем больше опыта, тем сложнее тебя удивить.

Мы с ним будто из разных миров. Я его вообще не понимаю.

Затянувшись последний раз, я тушу сигарету о землю и сажусь, заглядывая в его глаза.

— А ты не пробовал включить другой фильм? Приехать в город, в котором был множество раз, но провести время в нем иначе? Ходить по другим улочкам, выбирать другие кафе? Ты пробовал открыться миру снова, чтобы он открылся тебе в ответ?

— Да, — отвечает коротко и, потушив сигарету, встает. И я вскакиваю за ним следом.

— Разреши мне попробовать?

— Что?

— Открыть тебе мир заново.

— Попробуй, — Ниррай пожимает плечами и поворачивается ко мне. — Но сейчас мне явно пора домой.

Я, не споря, подхватываю его на руки, но, прежде чем проводить, уточняю:

— Домой или к машине?

— Домой.

Получив ответ, срываюсь на бег, чтобы через пару минут очутиться в открытой части его пентхауса.

— Спокойной ночи, Ниррай, — говорю, ставя его на пол, и тут же начинает орать сигнализация.

— Спокойной.

Так и ухожу, точнее, убегаю под вой сигналки, уже начиная строить планы по возвращению ему интереса к жизни.

Глава 9. Находка

Ирсан

Прикрывая лицо шарфом, я иду мимо ободранных бараков .  Некоторые из них всего лишь из досок и обтекаемых полотен и выглядят так, будто совсем скоро исчезнут из-за своей бесполезности. Но нет. В так их  тоже живут люди. Если к ним еще применимо это слово. Их лица обветрены, кожа в оспинах и рубцах, рваная одежда будто никогда не видела стирки. Кто-то бредет в никуда, кто-то развалился на земле, прислонившись  к потрескавшемуся зданию, а я маневрирую среди этого хаоса, пытаясь не привлекать внимания.

Путь мой ведет к мусорный свалке, куда скидывают отходы не только из нашего города, но и соседних — по идее, это запрещено, и все должны перерабатывать на мусоросжигательных заводах, но кому какое дело до правил и соблюдения законов? Следить за этим все равно некому.

Вонь тут, конечно, адовая, но я привычен, да и хорошо подготовле н: прежде чем выйти, я на душил  шарф, чтобы местный гнилостный шлейф давал хоть перебивался.

Потихоньку бродяг становится все меньше, и вот я вижу ее: огромную свалку, что, кажется, не имеет конца и края. Все до горизонта завалено мусором. Тут и старые матрасы, и поломанные стулья, и обертки из-под еды, и коробки из-под техники, да и сама техника тоже, вот она, рядышком, давно погибшая и брошенная.

Над всей этой массой парят черные птицы, искривляя клювы, находя что-то съестное, а вдали виднеются высокие стены со специальным козырьком — там хранятся пластиковые отходы, и по опыту могу сказать, там мне делать нечего. А вот в начале… Именно сюда скидывают то, что еще не успели разобрать, и у меня есть небольшой шанс найти желаемое. Совсем скоро придут мусоровозы, что будут скрипеть ковшами, разрушая все, что смогут, но, возможно, именно сегодня удача будет на моей стороне.

Натянув высокие, латексные перчатки, я уверенно пробираюсь через искусственные горы, отпихивая то одну, то другую кучу. Буквально за полчаса все одежда становится грязной и пыльной, так что теперь мне и стараться не надо, чтобы слиться с местными жителями. Ковыряясь в мусоре, я нахожу все больше и больше вещей, но все не то. Ох, если бы еще не чертовы мушки!

Но вдруг, когда я уже почти отчаялся, решив, что «увы, и в этот раз не вышло» я вдруг вижу ее!

Вокруг нее набросаны искореженные  крышки, лампочки  с ржавыми цоколями и битые бутылки, но мой взгляд устремляется только на ступню в потрепанной кроссовке популярной фирмы, что выглядит как настоящий клад!

Восторженно вскрикнув, я забываю и об усталости, и о вони, и даже о надоевших насекомых, и кидаюсь вытаскивать ногу из-под завалов хлама.

Когда понимаю, что это не просто нога, а полноценный человек, точнее, его тело, я готов петь. Так бы и сделал, если бы не боялся потерять с лица шарф и надышаться.

Схватив тело за руку, тащу на более-менее ровную «полянку», отчего рукав кофты, что когда-то носил мой неудачливый «друг» задирается, и я вижу обожженное по кругу запястье, будто бедолаге кто-то раскаленным кнутом руку обвязывал. Заинтересовавшись и вытащив труп целиком, я проверяю и его вторую руку. То же самое — четко очерченные опоясывающие ожоги. Интересненько…

Приняв позу поудобнее, пытаюсь его перевернуть лицом вверх. Тяжелый, зараза. Блин, а как я попру-то его?! Почему я об этом не подумал?

Но уже через секунду я забываю о таких проблемах, да вообще обо всем, лишь вскрикиваю ошарашенно!

Я его знаю! Не в смысле труп, а человека, которым он был! Правда, когда я его последний раз видел, у него в груди не было кровавой дыры, определенно он мог сам дышать и ходить, да и клыков у него тоже не было, но это все равно определенно он!

Стоп!

Клыки?! Откуда у Ашира клыки?!

Прыгаю обратно к трупу и, наклонившись, ближе, рассматриваю его рот, даже губу приподнимаю. Реально клыки! Один в один как у Амана. Как такое возможно? Кто-то охотится на вампиров? Кто-то делает вампиров? Аман кусает людей и превращает их в вампиров?

Судорожный ход мыслей покрывает шум чужого разговора. Люди. На этот раз живые. Что они тут забыли?

Испуганно оглядываюсь, но мне опять везет: рядом брезент, дырявый, но сойдет. Быстро сделав несколько кадров, накрываю труп, приваливая для вида консервными банками и что есть силы несусь на выход. О том, чтобы прихватить его с собой, даже не думаю: если у меня кто-то найдет вот такой вот модифицированный труп вампира, как я это объясню? Особенно учитывая, что я его знаю! Особенно, учитывая, что видел его живым всего три дня назад!

И тут меня осеняет воспоминанием. Я так шокируюсь, что даже торможу. В тот вечер, когда он к нам заходил, он уговаривал нас с Ивашкой пойти с ним на какую-то  странную подработку.  Я его не особо слушал, я вообще дружков брата чаще игнорирую, а вот Ивашка собирался с ним, но что-то у него там не вышло… а что если?..

Припускаю домой с еще большей скоростью, на ходу стягивая перчатки.

Брат в зале, перед телеком. Визора у нас нет, как и других приспособлений, что совсем не мешает всей моей семейке собираться у экрана, когда идет футбол. Ивашка сидит на полу, у кресла, в котором восседает дядька, и мне приходится присесть на четвереньки, чтобы подобраться к брату, никому не мешая, а, приблизившись, я дергаю его за рукав, шепча:

— Нам надо поговорить!

— Да ты че? Футбол же, наши отстают, — шипит он и отпихивает мою руку. Не сдамся! Вцепляюсь в его футболку как клещ и тяну на себя с такой силой, что она трещать начинает.

— Это срочно!

Дядя цыкает и ногой Ивашку пихает, тонко намекая нам, чтобы не шумели, на что братец сопит недовольно и пихает меня, но — аллилуйя! — ползет на выход. Я следом, по пути наступая нечаянно маман на ступню и получая слабый недовольный пендель.

Оказавшись в коридоре, Ивашка поднимается и на меня шипит:

— Че ты прицепился-то ко мне, чудила? Я из-за тебя матч пропускаю! Давай короче!

— Я Ашира нашел! — выпаливаю, тоже вставая из коленно-локтевой. — На свалке!

— И че? Мало ли че он там.

— Ниче он там! Лежит. Мертвый. С дырой в груди и в кровище!

— Да ладно? — доходит наконец до Ивашки. — Грабанули, что ли?.. Заебись, подработал…

— Ты знаешь, куда он работать собрался идти?

— Погоди, — брат выставляет палец вперед и вверх, намекая, чтобы потише себя вел. — Ты уверен, что это он? Ты че, его там бросил? А ну пошли, покажешь.

— Я его не бросил, я его тряпочкой прикрыл… Конечно, уверен! Ты че, думаешь, я твоих дружков не узнаю?!

Ивашка, забив на футбол, с недоверчивым, но упертым лицом, двигает к выходу, где, скинув шлепки, надевает боты на босу ногу, цапает с гвоздя кофту, кажись не свою, а отцовскую , и прет на улицу. Я сразу за ним.

— Ты его похоронить, что ли, решил? Я к ментам не хочу! Заметут! Тем более он такой…

— На какие шиши я хоронить его буду?! Вот именно, заметут, не спросят и хуй че докажешь. Ты его трогал?

— Да! — киваю я, пытаясь угнаться за быстрым ходом Ивашки. Он так мчит, что даже боты поскрипывают, а я чет уже так набегался, что сил почти и не осталось. С работы же еще.

— Ну ты тупень! Нельзя же, а если его найдут, а на нем пальцы твои?!

— Так я ж в перчатках, — поясняю и из кармана достаю, демонстрируя. — Да и кто там на свалке найдет, кому он нужен? Утром мусоровозы пройдут, и все, и нет больше его….

— Его и так больше нет. Интересно, кому он проболтался? Наверное, купил что-то дорогое и заметное, вот его и того.

— Нет. Не кража это, — верчу головой. Уверен, так не обворовывают. — Я те точно говорю — по-любому с той странной подработкой связано! Он тебе рассказывал о ней?

— Да он и сам толком не знал. К ученому какому-то, таблетки жрать и говорить, что чувствуешь. Ниче особенного, но платят норм. Еще ржал, что потом при бабле будет на унитазе сидеть неделю.

— Лучше б на унитазе… — говорю тихо и уже более четко: — А ты не знаешь ничего про этого ученого? Куда, где, чего за таблетки?

— Не-а. Ашир обещал потом все с подробностями рассказать и про меня узнать, вдруг тому еще подопытные нужны.

— Зашибись работка…

Дальше до свалки доходим молча, каждый в своих мыслях. Интересно, это они реально вампиров создают, или хрень все это, про ученого, и на самом деле все делает Аман или ему подобные? Почему я за столько времени не узнал, как он вампиром-то стал? Не родился ж он таким… или да?

Уже на свалке я откидываю на время постройку теорий и уверенно веду брата к брезенту. В какой-то момент я пугаюсь, что вот сдерну ткань, а там ничего, исчезло или провалилось, но нет: Ашир лежит все так же, в той же позе, что его и оставил, раскинув по сторонам обгорелые руки.

— Бля… В натуре он.

— Ты меня реально психом считаешь? Я Ашира с рождения знаю! Знал…

Ивашка ведет ладонью, показывая, что и да, и нет, типа более-менее, на что я лишь вздыхаю и, опомнившись, плотнее шарф перевязываю. В такие моменты даже вот не знаю, радоваться своей репутации странненького, или не стоит…

— Смотри, у него клыки, — показываю я пальцем. — И на руки внимание обрати. И дыра эта… ему будто колом сердце пробили.

— А ты часто видел трупы с колом в сердце? По мне так вообще не понятно от чего, может, штырем или от пули?.. Не знаю я. А руки, будто в раскаленных наручниках побывали.

Ивашка ворот застегнутой кофты на нос натягивает и ко рту присматривается.

— Вампиров убивают колом. Осиновым, — добавляю я, сам не знаю зачем.

— Какие вампиры, чудила?

— Фонариком посвети! — шиплю и из кармана телефон достаю, подсвечивая. Только вот… а нет клыков. Реально нет! Как испарились. Я даже вокруг посветил, в надежде, что отвалились и лежат тут рядышком себе спокойно.

— Ты, видать, просто расфантазировался. Не хуй ночью по свалкам лазить. Все, давай прикроем и валим, пока нас никто не видел.

Киваю, не став уточнять, что я его сфотографировать успел. Может, оно и к лучшему, чем мне Ивашка тут помочь сможет? Да ничем, только слухов напускает, из-за которых мое расследование в тупик зайдет. А то, что расследование будет, я даже не сомневаюсь. Такое дело! Да меня за него на работу без колледжа возьмут!

Мы вместе прикрываем тело и в полной тишине возвращаемся домой. Обсуждать нам больше нечего, и так все понятно — каждый остался при своем мнении.

Дома, уже помывшись и засев на чердаке, я, пересматриваю новые кадры. Убедившись, что клыки действительно были, скидываю фотографии на носитель, на котором и снимок Амана заныкан. Потом лезу в инет — искать новости о пропавших без вести за последний год. Чуйка подсказывает, что Ашир далеко не единственная «жертва ученых».

***

Ключ звенит в замке, и новая дверь кофейни в кои-то веки отъезжает без скрипа, впуская меня. Я вздыхаю. Еще один трудовой день — привет!

Переодевшись, я иду к стойке, где первым делом закидываю зерна в камеру кофемолки и включаю механизм .  По помещению разносятся треск и аромат свежеомолотого кофе . Чтобы немного встать в колею , включаю музыку и приступаю к подготовке ингредиентов, но мысли мои далеки и от кофе, и от чая, и от работы в целом.

Связана ли моя находка с Аманом? Если кто-то реально проводит эксперименты над людьми, неудивительно, что для этого выбрали именно Ашира, да и логично, что не пойдет нормальный, не конченый человек на такую подработку. Ивашка с Аширом дружил с самого раннего детства — он когда-то жил по соседству, но потом его отец исчез, а мать окончательно спилась и, продав дом, сняла комнату недалеко от свалки. Она и не заметила небось до сих пор, что сын пропал, да и не факт, что обратит внимание в ближайшие пару месяцев. Постоянной работы и Ашира не было, он нигде не учился, часто уходил в загулы, так что даже друзья его бы не хватились, не наткнись я случайно на труп. А может такое быть, что Амана создали вот так же, только он сбежал? Не похоже, что он из бедняков, но если бы и был, то с его способностями это не сложно исправить.

Изучив вчера все материалы, что смог откопать, выяснилось, что объявлений о розыске пропавших без вести почти нет. Всего-то два за последние три года — ребенок пяти лет, оставленный мамашей у магазина, и пацан двадцатилетний, объявление о пропаже которого написала его девушка, семнадцатилетняя Мариэль Прилотова. Вроде, как я понял из старых записей в соцсетях, его родственники не захотели писать заявление, сказав, что тот страдал синдромом бродяжничества и, скорее всего, просто в очередной раз смылся и вскоре вернется. Не вернулся.

Шанс на то, что эти «ученые» давно могут вести подобную деятельность, достаточно высок, если они «работали» только с людьми не самыми социально защищенными. Вполне возможно, что кто-то еще вот так вот пропал…

Звенит колокольчик, и в кофейню заходит первый посетитель, отвлекая от раздумий. Отрываясь от нарезки корня имбиря, поднимаю голову и встречаюсь взглядом с зеленым глазом.

Одноглазый гость, что отказывается писать имя на стаканчике.

— Доброе утро, — здороваюсь, дежурно улыбаясь, и отмечаю, что выглядит он более устало, чем обычно: косичка, что торчит из-под черного капюшона, растрепалась, под неприкрытым повязкой глазом залегла тень, да и вообще весь его вид несколько потертый, будто всю ночь в пыльных подворотнях терся.

— Раф, с собой, без имени, — говорит свою стандартную фразу, и я сразу включаю кофемашину, но тут мне в голову приходит мысль. А что, это шанс…

— У нас появился новый сорт кофе, хотите попробовать? За счет заведения.

Одноглазый смотрит удивленно, но, чуть обдумав, устало кивает, облокачиваясь на барный стул, и я, стараясь скрыть радость, быстро наливаю ему горьковатый напиток в маленькую чашечку для ристре́тто. Одноглазый осматривает его с подозрением, но берет и одним глотком опрокидывает в себя, чуть поморщившись.

— Слишком сладко, — комментирует, на что я пожимаю плечами и, забрав стаканчик, быстро прячу под стойку, выдавая новый, одноразовый.

— Ваш раф, — улыбаюсь и, пока он не ушел, решаюсь спросить: — Простите, а господин Аман… Вы общаетесь?

Одноглазый больше не выглядит удивленным, более того, у меня создается ощущение, что он подозревал о том, что я спрошу, потому что этот тип улыбается задорно и, изменив позу, перетекает, облокотившись на этот раз на барную стойку,  с лукавым блеском в глазу.

— Я разве похож на бюро знакомств или сваху? — говорит мягким, даже каким-то интимным голосом, отчего я, в потрясении, на миг вообще забываю, о чем спросил. Скинув с себя непонятно откуда взявшееся наваждени е, хватаюсь на нож, чтобы не пялиться на его длинные пальцы, обтянутые черными перчатками, и начинаю с максимальной ответственностью нарезать имбирь, блея тихо:

— Нет, что вы, вы не так поняли… Я хотел…

Но закончить мысль мне не дают, одноглазый смеется и, подхватив со стойки свой раф отходит, бросая на ходу:

— Удачи в соблазнении, мелкий.

Мои щеки без моего ведома полыхают жаром, но я упорно продолжаю нарезать имбирь. Да, пусть поговорить не удалось, и пусть этот мужик думает обо мне всякие несуразицы, зато у меня теперь есть стаканчик, из которого он пил!  Я сдам его на экспертизу!

Глава 10. Воровская эстетика

Ниррай

Улицы города пустынны и заброшены, рядом не то что несущихся машин нет и людей, даже кошек не видно, лишь туман, который с каждым моим шагом кажется все более живым. Будто он не природное явление, а мистическое существо со своим сознанием, что раскинулось по всему городу, собираясь окутать   всех живущих тут.

Темнота и клубы тумана окружают меня со всех сторон, и тут раздается гром, а через секунду ледяной дождь потоком обрушивается на меня. Я вскрикиваю, но голос пропадает за шумом дождя и очередным раскатом.

Ужас накатывает резко, будто сваливается с неба, и я бегу, сам не зная куда. Кидаюсь к домам, но все двери закрыты, а окна плотно занавешены, меня никто не слышит. Я пытаюсь выбраться с этой улицы, но чем дальше бегу, тем более глухим и кошмарным становится мир вокруг. И вдруг прямо передо мной возникает тень громадного нечеловеческого существа, которое движется в мою сторону. Чувствую, как в горле пересохло от страха, и пытаюсь резко развернуться, только не могу и шевельнуться, замороженный.

И тут существо приближается, и я понима ю: это  зеркало. Там я.

С криком сажусь, с силой сжимая одеяло. Сердце бьется так, будто я реально бежал, будто все это на самом деле было взаправду. Я дышу с трудом, пытаясь успокоиться и внушить себе что это сон, всего лишь очередной сон, что снится почти всегда, когда засыпаю трезвехонек. Руки дрожат, а чувство страха и тревоги не отступает. Как вдруг…

— Ниррай… — раздается сбоку. — Я могу помочь?

Разворачиваюсь резко, а на кровати, рядом, Аман лежит и на меня смотрит, не поднимаясь. Как я в эту секунду не поседел сам не понимаю! Мое восприятие мира еще после сна не отошло, а тут такое!

Щипаю себя на всякий случай, вдруг продолжение? Морщусь от боли. Да уж, привет, кошмары в реальности.

— Как ты сюда попал? — спрашиваю, оглядываясь. Все как раньше: двери на месте, сигнализация не орет, только ветровка чужая на кресле висит и ботинки на полу стоят.

— Через дверь, конечно же. Часто у тебя такое?

— Вампиры в кровати? Нет. Ты первый, остальных смущают три поста охраны и замки на двери. Как ты ее открыл?

— Попросил. Я про кошмары. Часто?

— Кого попросил? — прищуриваюсь, подозрительно его оглядывая и, отодвинувшись, поднимаюсь. Куда я вчера бросил халат?..

— Дверь. Не нападай,  Царевич . Я слышал, что если плохие сны преследуют на постоянной основе, то нужно заниматься физическими нагрузками чаще. Вообще я… Ашу снились, но мы дети еще были, поэтому я этого не знал и просто гладил его всю ночь по спине. Хочешь, я попробую что-нибудь придумать?..

— Мои сны — это не то, что я бы хотел обсуждать, — поясняю коротко, наконец найдя халат  и накинув его, перевожу тему: — Зачем пришел?

— Ты же разрешил мне попробовать, поэтому и пришел. Можно тебя похитить?

Аман при этом не смотрит в мою сторону, потолок разглядывает, сложив руки под головой, а я задумываюсь. У меня сегодня были планы, но они не настолько важные, чтобы их нельзя было перенести. Не знаю, что задумал Аман, да и такие его приходы, слабо говоря, не совсем нормальны, но с другой стороны… Что я, в принципе, теряю? Один, точь-в-точь похожий на тысячу предыдущих, день? Я не совсем понимаю мотивы вампира. Есть у меня, конечно, теория, что он тоже это делает от скуки и с интересом разгадать загадку чужой души. Но если вдуматься… А не пофиг ли на причины? Не верю, что у него что-то выйдет, зато это может быть любопытно.

— Дай двадцать минут, умыться, — решаюсь и открываю шкаф. Чего хоть надеть-то, куда этот маньяк меня понесет на этот раз?

— Поесть не забудь, Ц аревич.  Я буду тут.

— Я не завтракаю, — бросаю коротко и, схватив первые попавшиеся джинсы и темную рубашку, скрываюсь в ванной.

Возвращаюсь ровно через двадцать минут, умытый, бритый и одетый, Аман все также возлежит на моей кровати, и не думая шевелиться.

— И? Долго тебя ждать? — спрашиваю, брови приподняв.

В сотую секунды Аман оказывается рядом, уже одетый, и, подхватив меня под бедрами, на руки хватает, поднимая. Я начинаю привыкать к такому способу передвижения, это становится даже приятным. По крайней мере пахнет от него хорошо.

— Держись, Ц аревич.

И мы вновь несемся, я только и могу, что лицо на его груди прятать от потоков ветра.

Когда все заканчивается, мы оказываемся дома у Амана в кресле-качалке. Обнаруживаю себя сидящим у него на коленях, лицом к лицу, и я имею возможность разглядеть россыпь родинок на его щеке.

— В одной из сказок, что мне рассказывала сиделка, говорилось о том, что если у человека в одном месте много родинок, значит, в прошлой жизни его в это место часто целовали.

— В следующей, значит, я буду без родинок. Я думал о том, что бы сделать, но… Я не смогу сделать чудо. Были разнообразные варианты, только, мне думается, что я этим тебя не удивлю, в итоге пришел к тому, к чему пришел. Скажи, ты когда-нибудь кого-нибудь спасал?

— Смотря что считать спасением, — хмыкаю я, заценив его способности по смене темы. — Мой благотворительный фонд многим помог. А еще я один раз подобрал паренька. Он пытался зарезаться в туалете клуба. Припер домой, вылечил, помог деньгами. Позже он меня обворовал.

— Как мило. Не все люди хорошие… Хотя, хороших, по факту, и нет вовсе. Чаще всего, если мы что-то и делаем, то делаем для себя. Не тащи больше в дом кого попало, помогай им на улице, — усмехается и планшет со стола берет,  на что я возражаю:

— Все люди хорошие. Для себя. По крайней мере у каждого есть оправдание своим действиям. А по поводу помощи другим… Это был не единичный случай; до тех пор, пока я не понял, что людям помогать просто так нельзя. То, что дается просто так, никем не ценится.  Как там говорится? «Вместо того, чтобы дать голодающему рыбы, научи его делать удочку. Если ему это действительно надо, сам прокормится».

— Это да. Но сегодня у нас ни рыбы, ни удочек. Я вообще не уверен, как это можно назвать. Мы просто сделаем это и все.

Аман начинает свапать по планшету, но я не смотрю, что он там ищет, а его разглядываю. Обычно я не разрешаю людям себя трогать. Не то чтобы не любил прикосновений, но я не понимаю этой повальной тяги людей к обниманию всех вокруг. Если ты меня касаешься, значит, я пустил тебя в свой близкий круг, но Аман… ему явно на разрешения пофиг. Но по непонятным причинам это вызывает не отторжение с отвращением, а наоборот, легко принимается, будто так и надо.

Поймав интересную мысль, наклоняюсь и провожу носом по его шее. Интересно, как такие вещи ощущает он? Я чувствую чайный аромат и что-то еще, травянистое, а он, наверное, при этом чует кровь?

Говорят, кровь пахнет железом, но я никогда не находил с этим сходства. Если старая воняет тухлятиной, то свежая имеет сладко-соленые нотки, никак не связанные с железками.

— Чем пахнет кровь для тебя? — спрашиваю, отстраняясь от замершего Амана. Он даже на планшет свой подзабил, сидит, не шевелится.

— Как еда. Ну почти. Есть вкусные запахи, есть противные. Когда ты въебался в кофейню, вообще чуть не блеванул. У тебя не кровь была, а спирт один, а сейчас ты как горький шоколад с капелькой виски, это лучше. А у бариста того кровь сладкая, как кленовый сироп. Очень давно я встретил человека, от которого пахло мясом, будто он шашлык… Короче, в толпе я как в ресторане со шведским столом.

— Весело тебе. Но рад, что я не шашлык. Горький шоколад, в отличие от мяса, редкий десерт, а не ужин.

— Итак,  десертик . Сегодня мы с тобой вломимся в психушку, — говорит как нечто само собой разумеющееся и сует мне планшет. Немного удивляюсь, но ничего не говорю, беру планшет, вчитываясь в открытую новостную сводку годовалой давности.

Тут рассказывают о происшествии, случившемся четыре года назад. Зверские убийства в пригороде, было вырезано все население, точнее, десять домов. Подозреваемого нашли всего в крови на месте преступления и аж три года пытались разобраться, как он смог всех убить. Одиночное заключение в СИЗО, множество судов, экспертиз, в итоге все кончилось тем, что парню, чье имя так и не упомянули, п редписали принудительное лечение в психиатрической клинике, так как признали невменяемым.

Я слышал об этом случае, он тогда нехило прогремел, к нам даже представители из других областей приезжали для проведения своего независимого расследования. Отцу хорошо нервы потрепали, а я  с линял на месяц в нашу курортную резиденцию, чтобы лишний раз на глаза ему не попадаться. Достал.

— Не то чтобы я был против, но зачем это нам? — уточняю, возвращая планшет владельцу. Он его обратно на стол откладывает и, посмотрев мне в глаза, говорит:

— Потому что он там из-за меня.

— Из-за тебя? Хочешь сказать, ты его так запугал, что у него крыша поехала? Или… о-о-о… — пазлы в голове складываются, идеально совпадая. Четыре года назад произошли убийства. Аман говорил, что четыре года назад стал вампиром, и в то время, сорвавшись, натворил дел. — Это был ты, да? — больше утверждаю, чем спрашиваю.

— Я.

Аман выжидает, и я подозреваю, что моей реакции, но ее нет. Если думает, что я сейчас побегу с криками: «А-а-а, маньяк!» — он сильно ошибается. То, что он маньячелло и с ним небезопасно, я понял еще когда он меня впервые выкрал, а уж после падения со скалы только убедился в этом. Но тогда я ушел не из-за страха, а из разочарования. Я понял, что он обычный человек, как и все мы, со своими заебами. Взять силой то, что не идет само, самая распространенная практика, хотя сейчас люди больше пользуются «купить то, что не идет», так как это более законно, но если окунуться в суть…

— Обдумываешь, боюсь ли я тебя? — произношу вслух свои мысли, вглядываясь в черные зрачки.

— Я чувствую, что нет, — он кладет руки на мои бедра и наклоняется вперед, ко мне, почти касаясь своим носом моего. — Только не пойму, почему ты не боишься быть полностью… иссушенным.

— Я уже говорил, что не боюсь смерти, — пожимаю плечами. — Не стремлюсь к ней, но и не шарахаюсь. Да, когда ты меня скинул, испугался, но это, скорее, внутренний, животный ужас, что идет изнутри, на инстинктах. Но если у меня есть время подумать, то я в состоянии отойти от инстинктов, включив мозг.

Он возвращается в прежнее положение, убрав руки с моих бедер, и я, внезапно для себя, ощущаю в тех местах, где он касался меня, холод. Не такой, как от пониженного градуса, а будто лишился чего-то приятного. Давно ли, интересно, мне стало нравиться, когда меня трогают?

— Отлично. Ну что, поможешь? — спрашивает и слегка качает кресло-качалку , отчего мы приходим в движение, и мне приходится положить руки на его плечи, чтобы не свалиться назад.

— Плохо понимаю, чем я тут могу помочь вампиру, кроме как составить компани ю, но да, помогу. Это может быть интересно, по крайней мере, таким я в своей жизни не занимался.

— Я тоже. А еще у меня нет плана, так что импровизируем, но для начала нужно покурить, — Аман с легкостью поднимается вместе со мной из кресла и идет вниз, на кухню, но не торопится как обычно, движется почти как человек. Очень сильный просто.

— Тебе нравится меня носить? — спрашиваю, когда мы останавливаемся у окна, и Аман вместе со мной садится на стул. Надеюсь, они у него крепкие.

— Да, — его короткий ответ, и мой короткий кивок, после чего вместе закуриваем. В любом случае пока меня это не напрягает, и пофиг.

Выпустив в потолок клубочек дыма, говорю:

— Не думаю, что в больнице есть какая-либо защита на вторжение извне. Вот в обратную сторону должно быть. Ты сможешь его найти?

— Не уверен. Если он и был тогда там, и я по какой-то причине его не тронул, то я этого не помню, запаха, следовательно, тоже. Я знаю только расположение клиники и его имя. Больше ничего выяснить не удалось, даже на фотках его не распознать, он все время прячется от камер. Могу точно сказать, что он парень, от семнадцати до тридцати пяти.

— Как мы будем искать человека, не зная ни внешности, ни местоположения?

— Влезем в доки или хуй знает, может, у них бейджики или именные палаты.

Чуть залипаю на пепел, который скидываю в крупную, мраморную пепельницу. Возможно, у нас и получится, учитывая какими способностями он обладает, а возможно, и нет… если что, он в любом случае сможет сбежать, а меня отец вытащит, так что ничего кроме времени мы не теряем в конечном итоге .

— Может, начнем тогда, прямо сейчас?

— Ага. Докуриваем и погнали. Он и так слишком долго там проторчал.

***

Мы стоим возле высокого забора с колючей проволокой   по окантовке. Место такое… на удивление приятное: вокруг сосны, птички щебечут, почти курорт, если бы не ток, что, как я знаю, по этим проводочкам бежит, норовя шарахнуть каждого, кто посмеет дотронуться.

— Милое местечко, — комментирую, запрокинув голову. А по небу облака плывут, низкие, пушистые, чуть затемненные снизу. Но вот одно немного смещается, и меня ослепляет солнечный луч, заставляя зажмуриться на секунду.

— Задержимся на денек? — усмехается Аман и тоже оглядывается, заодно принюхиваясь. Я прям реально слышу, как он с шумом воздух вдыхает и носом ведет.

— Разбить палатку под забором психушки и с биноклем наблюдать за жизнью душевнобольных… а ты знаешь толк в свиданиях!

— Знал, что оценишь. Все чисто. Готов?

— Раз грязи нет, то конечно… — киваю, и Аман тут же меня опять подхватывает, а через пару секунд мы оказываемся около белой кирпичной стены. На ней нет окон, зато внизу, у самой земли, небольшая железная дверь, похожая на те, какими прикрывают вход в подвал.

— Почему тут, а не через центральный?

Аман опускает меня на траву, но сразу берет за руку, будто боится, что я сбегу от него, но я уверен, причины другие, хоть пока мне и недоступны.

— Мы же похищаем человека. Все по правилам: скрываемся и крадемся.

— Где-то прописаны правила хорошего тона при похищении людей?

— Ты не читал книги про ограбления? Воровская эстетика, все дела, — он тянет меня к входу в подвал, где смотрит на замок, и дверь сама тихо приоткрываться, будто с той стороны ключ повернули.

— Скажи честно, ты не лекарство изобретал, а способ идеального ограбления? Именно потому ты с рыжим сошелся?

— Это побочное явление… Сдвиг… В общем, считай это исключением из правил, такого быть не должно было. А с Муром все вышло случайно, — я замечаю улыбку, что скользнула по его губам, когда он заговорил про рыжего, но поразглядывать мне не дают: Аман ведет меня к лестнице, что окутана тьмой . Стараюсь идти шаг в шаг за ним, чтобы не оступиться, но вот лестница заканчивается, и мы оказываемся в длинном коридоре с трубами  по стенам, и тут, в отличие от спуска, есть тусклое, но освещение.

— Почему мы идем так, а не на суперскорости? — задаю вопрос, пытаясь понять откуда идет освещение, и нахожу у плинтуса длинную светодиодную ленту, которая настолько припорошена пылью, что почти не пропускает свет.

— Где твой приключенческий дух, Ц аревич ? Вот скажи, дальше будет развилка, куда нам пойти? Слева пахнет порошком, а справа… вареной капустой.

— Реально капустой или у кого-то так кровь воняет? — вспоминаю его рассказ о том, что для него кровь едой пахнет. Если бы я вонял вареной капустой, я бы не хотел об этом знать. Свежей — еще можно.

— Не. Овощем. У крови запах сильнее, чем у обычной еды. Еда для меня блеклая, словно из нее запахи выветрились почти.

— Может, это кто-то просто на последнем издыхании? Пошли тогда к порошку. Возможно, в прачечной людей меньше, чем на кухне.

— По крайней мере, тут внизу никого нет…

Прямо в этот момент дверь, что осталась позади нас, хлопает, говоря о том, что и вампиры могут ошибаться. Мы срываемся в бег, и Аман подхватывает меня за талию, приподнимая и быстро доставляя к следующей лестнице, на этот раз ведущей вверх.

Когда мы достигаем новой двери, Аман наклоняется к моему уху и шепчет:

— А тот человек, который зашел, фонит крабовым салатом.

Нас обдувает коротким потоком ветра, и дверь приоткрываться, а Аман, прежде чем зайти, прислушивается и лишь после тянет внутрь.

На этот раз мы оказываемся в светлом, чистом помещении, и теперь даже я чую вонь чистящего средства. Вдоль стены установлены пять стиралок и столько же сушилок, а на длинных столах, в корзинах, лежат вещи с бумажками, на которых написаны номера, видимо, палат.

— А если бы вместо палат, были фамилии, тебе можно было бы, как собаке-ищейке, дать понюхать чужое белье? — веселюсь, представляя, как бы размахивал перед его носом грязными трусами.

Аман смотрит на меня хмуро и выдает недовольно:

— Я сейчас сам дам тебе что-нибудь понюхать.

— Увы и ах, даже если я понюхаю, нам это не поможет, собачьих способностей не имею. Да ладно тебе, а вдруг запах узнаешь?

Я подхватываю из ближайшей корзины чью-то розовую форменную рубашку и перекидываю в сторону Амана. Конечно он ловит и хлещет ею по моим ногам, на что я подпрыгиваю в попытке увернуться, а когда не выходит, хватаю еще одну тряпку, оказавшуюся такими же розовыми штанами, и швыряю, прицелившись в голову, тут же беря новую. Кто бы сомневался, что он без труда увернется?

— Ой, доиграешься, — угрожает и вновь меня хлещет. Я, подпрыгнув, случайно задеваю рукой одну из корзин, та с грохотом валится на пол, задевая соседнюю. Слышу из коридора быстрые, тяжелые шаги, и Аман, отбросив тряпку, хватает меня, обняв, и мы мчим к противоположному выходу.

И вновь коридоры, вновь бег. Сердце бьется сильнее, радостно предвкушая. От страха быть пойманным по венам пробегает адреналин, даря  необычайный заряд бодрости, и когда мы влетаем в длинную, огромную картотеку, мои губы как-то сами собой расплываются в улыбке.

Тут, у стойки, стоит парочка старых компьютеров, и я уверен, вся нужная информация там, но, словно техники для этого оказалось мало , по всему помещению стоят стеллажи с папками. Этот мир никогда не избавится от маниакальной мании к бумажкам.

Мы стоим прямо меж стеллажей, и Аман прижимает меня к полкам плотнее, когда где-то за дверью раздается неразборчивый женский голос. Он меня поставил на пол сразу, как мы тут оказались, но не отпустил, и я, подняв взгляд, вижу, что он тоже улыбается.

— Может, когда она зайдет, заморозишь ее, как меня в тот раз, — шепчу ему на ухо. — Или оно долго не работает?

— Оно работает столько, сколько я захочу, — шепчет он, тоже чуть наклонив голову. — Но не думаю, что ей стоит нас видеть. Хорошие похитители должны оставаться незамеченными.

Наклоняется еще больше и втягивает воздух у моей шеи, отчего по коже пробегает волна щекотки. Адреналин, что появился в моей крови, зафигачил с удвоенной силой, и я, повинуясь внезапному порыву, приобнимаю его за плечи, п рижимаюсь  и шепчу:

— Тебе для этого необходим зрительный контакт с жертвой?

— Нет, — шепчет Аман, все так же утыкаясь в мою шею, да так близко, что, кажется, я чувствую его губы, и пораженный внезапно появившимися ощущениями, выдыхаю:

— Тогда действуй…

Вокруг нас становится тихо, и Аман, вместо того чтобы, пока никто не угрожает, кинуться перебирать картотеку, касается губами моей шеи и нежно, но чувственно целует.

Я не ожидал такого. Думал, что может укусить, но не целоваться ж посреди похищения?

Но голос разума звучит совсем тихо, где-то отдаленно, почти неслышно. Вся ситуация в целом волнительна, а уж этот момент… обхватываю его спину сильнее и, прижавшись, отдаюсь на волю этих наглых губ, слыша, как колотится мое сердце.

Аман, поняв, что я его не отталкиваю, продолжает выцеловывать мою шею и, вжав в себя, начинает гладить руками спину, поверх рубашки, но это мне не мешает почувствовать жар, что медленным потоком прибывает к моим щекам и внизу живота. Обычно возбуждение ко мне приходит механически, будто тело действует отдельно от разума. Сейчас же, в этот абсолютно неподходящий момент,  я чувствую, как, повинуясь мурашкам, что атакуют кожу,  я начинаю разгораться, роняя тихий, едва слышный стон на выдохе, который кажется мне громом посреди безлюдной ночи.

Аман продолжает и продолжает, перемещаясь по моей шее, медленно переходя на другую сторону, и тут я вспоминаю, какое удовольствие пробило меня в тот момент, когда он в тот раз выпустил клыки. Тогда я не хотел близости, но сейчас…

— Если хочешь — кусай, — шепчу я, процарапывая короткими ногтями его кофту. Не думал, что когда-нибудь скажу это, но сейчас мне это кажется самым правильным, что только может быть. Получив разрешение, Аман больше не тянет: чувствую, как он проводит языком по моей шее, вызывая очередной наплыв дрожи, как открывает рот и…

Острая, мощная вспышка удовольствия завладевает мной, лишая воли и мыслей. Кажется, я вцепляюсь в него, так как мои ноги подкашиваются, но я держусь, обмякн ув на его руках , что все еще продолжают меня крепко держать. С моих губ срывается второй стон, глаза закрываются, и все, нет больше Ниррая, есть только безмозглая лужица, что расплылась от всепоглощающего кайфа.

Как-то отдаленно чувствую, что Аман закончил — по шее проходится горячий язык. Секундное замедление, за которое я умудрюсь потереться о мужчину, способного подарить столько ощущений, и вдруг меня подхватывают.

Падаю на какую-то горизонтальную поверхность, слышу, как с нее на пол валятся ручки да листы с бумагой, но мне не до этого: Аман заглядывает в мои глаза и, не найдя в них ничего кроме желания, касается своими губами моих. Не целует, просто касание, но мне этого сейчас крайне мало.

Обхватив его бедра ногами, сам углубляю поцелуй. Аман меня тормозит, действуя осторожно, так как нам явно мешаются клыки, но мне уже наплевать на то, что я могу пораниться. Запускаю руки под его кофту, касаясь пальцами кожи, и, мне кажется, что по ним ток пробегает и искрится от соприкосновения с его кожей.

Аман чуть отстраняется от меня, и я недовольно простанываю, не отрываясь от его губ, но успокаиваюсь, когда понимаю, что это он просто одной рукой расстегивает мелкие пуговицы на моей рубашке. Не теряя времени, тяну вверх и его кофту, и нам вынужденно приходится расклеиться на пару секунд, пока я лишаю его одежды, откидывая ее в сторону.

Я не знаю, как это работает, но мне реально кажется, что его кожа искрит, пробивая вспышками наслаждения.  Льну к нему, прикасаясь грудью, у меня возникает чувство, будто я его кровь ощущаю, она будто наполнена магнитами, что с непреодолимой силой притягивают меня к нему. В голове ураган, я совсем перестаю соображать, и когда он возвращается к поцелуям, тянусь руками к его ширинке, чтобы резко расстегнуть джинсы и прямо сквозь ткань трусов обхватить крепкий, жаждущий меня член.

Аман стонет, красиво, бархатно, и начинает стягивать джинсы уже с меня, но крошка разума еще оседает в моей поплывшей голове.

— Стой! — шепчу, за запястье его хватая, и он реально замирает, даже дышать перестает.

— Не задохнись только, ты мне еще явно нужен, — фыркаю я, улыбнувшись. Пока мои джинсы не улетели куда-нибудь, в передний карман тянусь и достаю крохотный, меньше колпачка от шариковый ручки, блистер. Заметив непонимание в глазах Амана, поясняю: — Смазкозаменитель. В открытой продаже еще нет, но года через три появится. Классная штука, я, как узнал, у отца ящик отжал.

Не то чтобы я планировал сегодня интим хоть с кем-нибудь, но утром схватил одни из тех джинсов, что в клуб обычно надеваю, а чудо-гель в них всегда лежит, их даже стирают вместе с ним. Конкретно этот вообще неизвестно сколько пролежал, я уж и не помню, когда последний раз себе мальчика снимал. Месяцев пять назад?..

— И как действует?

Аман резко стягивает с меня джинсы, вместе с обувью, отчего я охаю, но разъясняю:

— Открыть, вставить, подождать пять секунд. Без понятия как именно, но с таблетки одной много смазки появляется, плюс почти всю заразу… будешь себя хорошо вести, подгоню парочку… десятков, — и тянусь к нему, чтобы опять на его губы накинуться. Он меня гладит, руками вниз, к бедрам, спускается, вызывая этим дрожь, сжимает, ближе прижимается, и я толкаюсь в него, потираясь членом, и шиплю, приказывая:

— Сделай уже что-нибудь!

В секунду Аман избавляет себя от остатков шмоток и, нагнувшись, вбирает в рот мой изнывающий член. Всхлипываю, прогибаясь навстречу. Мне одновременно мало и много, удовольствие переполняет, и чтобы хоть чуть отвлечься и не дать себе сойти с ума, до боли вцепляюсь пальцами в край столешницы, или полки, или чего там у меня под задницей.

А Аман не торопится вообще никуда, походу. Придерживает меня за бедра и, явно наслаждаясь процессом, медленно скользит по моему члену, пряча его в свой жар. Замечаю, что клыки куда-то делись, но мне не до них: возможно, даже если бы они оставались такими же большими и острыми, и в процессе минета он бы мне член царапал, за компанию перекусывая, я б и внимания не обратил. Падаю назад, но поверхности не хватает, голова свисает за край, но и на это наплевать: я, продолжая сжимать столешницу, забив на конспирацию, громко простанываю, подаваясь бедрами навстречу. Где-то там, в процессе, из моих сомкнутых пальцев достают блистер, но мне так пофиг, пусть что хочет вообще делает, лишь бы ни на секунду не останавливался. Я никогда не ощущал и половины того, что пришло ко мне сейчас. Не знаю в чем причина, в херовине, что он, походу, впрыскивает в кровь во время укуса, в общей атмосфере, в опасении быть пойманными или еще в чем, но меня ведет ненормально просто. И даже когда Аман, не прерывая минета, вставляет в меня капсулу, и не думаю сказать ему, что вообще-то предпочитаю активную позицию. Пофиг вообще на все, лишь бы это не заканчивалось… лишь бы это быстрее закончилось, пока я не тронулся, лишь бы…

Из меня рвутся поскуливания напополам со всхлипываниями, когда он касается пальцами нежной кожи под яичками. Они движутся ниже, оказываются внутри меня, и я уже сам насаживаясь, мешая вампиру сосать, лишь бы побыстрее.

Проскакивает мысль, что если я реально умом тронусь, то лучше места для такого не найти, сразу тут и останусь, психушка же… но тут Аман отстраняется, выпрямляясь, и, схватив меня за бедра, резко дергает на себе, продвигая мою задницу к краю.

Успеваю хватануть воздуха, и в этот миг он входит. Резко, мощно, до конца. Кричу, содрогаясь от наслаждения, но Аман больше не движется во мне, а хватает за ногу, задирает и, стянув носок, проводит языком от пятки до пальцев, вырывая очередную невнятную порцию звуков из моей груди. Голова кругом от всего этого, но тут я затуманенным взором вижу, как у него вновь вырастают клыки, быстро удлиняясь. Видеть это рядом со своей ногой немного страшно, но ужаснуться у меня не получается, мне так хорошо, что ни одно чувство, кроме наслаждения, не хочет задерживаться во мне больше, чем на секунду.

Острые зубы вонзаются в стопу, и я опять, уже в который раз, вскрикиваю, пораженный тем, что мое тело вообще в состоянии получать столько удовольствия. Оно несется от моих ног выше, к паху, и в этот момент вампир качает бедрами и, не переставая пить, начинает двигаться.

— Аман! — вскрикиваю, закрывая глаза и сжимая столешницу так, что затекшие пальцы, кажется, уже никогда не смогут разогнуться. — Не могу…

Этого слишком много, это если не есть годами и на еду накинуться, или никогда не выходить за пределы квартиры и ничего не видеть, а потом сразу на берегу океана очутиться, или ни разу не слышать музыки и сразу на симфонию живую попасть или…

Мысли опять вылетают, Аман, вытащив клыки из моей ноги, опять проводит по ступне языком, заживляя то, что и так не болит, и, схватив меня за бедра, начинает двигаться. Быстро, сильно, с громкими шлепками входя до конца, врезаясь яйцами в мою задницу.

Он будто чувствует, как мне надо, набирая ту самую скорость, об идеальности которой я и сам-то не знал. Не понимаю сколько это длится, мое тело будто отделяется от разума или наоборот, или как там это бывает…

Внезапный, но такой долгожданный оргазм приходит так резко, что не успеваю ничего предпринять, хотя хотел притянуть его ближе. Изгибаюсь, выкрикивая какую-то непонятную муть, отдаленно похожую на его имя, и меня накрывает с такой силой, что перед глазами темнеет, а тело, кажется, разрывается на частички.

Глава 11. Гости

Аман

Раскрасневшийся, тяжело дышащий… Смотреть на него такого одно удовольствие. И ощущать его тепло…

У меня снова случайный секс, который вообще не планировался.  Надо все же быть готовым к следующему разу, потому что, похоже, он у меня теперь будет чаще, чем раз в пятилетку.

Я поглаживаю бедро приходящего в себя Ниррая и открываю ящики стола, заглядывая в них, находя в одном из них упаковку влажных салфеток.

— Вау… — оценивает происходящее Ниррай, и я принимаюсь вытирать его живот.

— Это еще не конец, — сообщаю ему, намекая на свой все еще крепкий член внутри него. Да, было потрясно, и мне тоже все понравилось, но даже его приоргазменное сжатие не укоротило процесс. Все же теперь мне нужно чуточку больше времени.

Глаза Ниррая слегка расширяются, показывая его… наверное, удивление. Он был так скуп на эмоции до этого дня, что я пока не научился его читать. А пойму ли я вообще его когда-нибудь? Возможно ли это?

Перед своим сном и после тоже, я все думал, что бы сделать? Были варианты с едой, что кажется одним, а на самом деле другое; прогулкой по маленьким улочкам; вылазкой в лес; и даже маневром с переодеванием и вливанием в жизнь бедного слоя населения, прямо как в той сказке. Но все это было отброшено. Похищение Фредрикссона было выбрано благодаря случаю. Я просто открыл новости, но, не найдя в них ничего интересного, листал и листал, пока не наткнулся на упоминание этого случая. А изучив все, я понял, что человек пострадал за то, что совершил я. Не думал, что посещение психушки окажется вот таким… настолько интересным событием.

Отложив перепачканные салфетки, я беру Ниррая за руку и тяну вверх, поднимая с поверхности стола.

— Я верю, Царевич, что ты выдержишь это, — усмехаюсь я, оставляя поцелуй на его губах. — Обними меня.

Ниррай выглядит немного ошарашенным, но явно заинтересованным. Обвив руками мою шею, прижимается ближе и целует несколько лениво, но с явным удовольствием. Цепляю его под бедра и совсем стягиваю со стола, начиная пока еще медленно покачиваться в нем. С его губ поцелуи перекочевывают сначала на его подбородок и ниже, к шее.

Возбуждение, что достигло пика на письменном столе, возвращается к Нирраю постепенно, я чувствую это и слегка прибавляю темп. Люди, которых я удерживаю в ступоре в коридоре, по-любому все слышали и не дают о себе забыть, особенно женщина, что все это время так и норовит повернуться, не бросая попыток. Вот любопытная.

В нем до одурения кайфово и, входя в тесный жар, хочется сказать ему, какой он потрясный в это мгновение. Мне вообще хочется многое ему сказать, но я молчу, лишь целую и целую, снова и снова, без остановки, потому что уверен, ему это не нужно, по-любому ему об этом говорит каждый. Возможно впервые я захотел стать особенным для кого-то, только ни суперсилы, ни скорость, ни даже наличие клыков не делают меня таким, я все еще человек, отличающийся, но остающийся обычным.

Ниррай снова расходится, начиная на этот раз тихо постанывать. Он держится за мои плечи, иногда вдавливая пальцы в кожу, и откидывает голову, давая мне больше пространства для поцелуев. Слышал, что есть такие люди, которых просто хочется валить и трахать. Но столкнувшись с таким в реальной жизни, не понял этого. Теперь понимаю. Его такого хочется безмерно сильно и чтобы длилось долго, и целовать всего, трогать, гладить, сжимать. Я бы сказал ему, попросил оставаться таким, но даже в таком состоянии, опьяненный его телом и кровью, я понимаю, что этого не будет. Было бы наивно надеяться на это. В жизни не все так просто. Если бы мы могли просто попросить и получить желаемое, мы бы не ценили то, что получили. Я ценю этот момент, его такого живого и не скрытого под скукой, и уже сейчас, находясь еще в процессе, мечтаю, что он повторится.

Я двигаюсь быстрее, целую уже не только шею, но и плечи, и ключицы. Забиваю на все, и на то, что нас все равно слышно в коридоре, и на то, что где-то в одной из палат находится парень, по ошибке определенный в это место. Мне просто хорошо, и я отдаюсь этому моменту, впитываю в свою память каждое мгновение, запах возбуждения и  собственный запах моего любовника.

— Ниррай… Посмотри на меня, — прошу я, отрываясь от его шеи, сам не понимая, зачем мне сейчас это нужно, но надо, прям жизненно необходимо увидеть.

Ниррай смотрит, темные глаза затуманены удовольствием, но не так, как было на столе, иначе, словно он загипнотизированный. Я не знаю хорошо это или нет, но больше ничего не говорю и, насмотревшись в его глаза, целую, ловя нижнюю, пересохшую от частого дыхания губу, и провожу по ней языком, потому что сейчас мне это можно.

Я двигаюсь в нем все сильнее и сильнее, сжимаю крепче, теряюсь во времени, вслушиваясь в его стоны, что сливаются с моими, хоть и редкими. А когда становится уже просто невозможно, я уже хочу снова укусить его, но не делаю этого. Просто понимаю, что хочу вот так, по крайней мере в этот раз, чтобы он был не с вампиром, а с человеком. Был когда-то такой парень Аман…

Ниррай вжимается в меня сильнее, царапает плечи и, протяжно застонав, кончает. И я следую за ним, обнимая, чтобы еще ближе, и наплевать на то, что это уже физически невозможно.

Но даже после оргазма я не спешу выпускать его, продолжая целовать все, до чего могу добраться. Он кладет голову на мое плечо и дышит, приходя в себя, а я, оставив поцелуй на его шее, спрашиваю:

— Как ты?..

— Как заново родился, — отвечает тихо и, погладившись щекой о плечо, насладившись контактом, отстраняется. Он смотрит молча в мои глаза и аккуратно, даже благодарно, целует краешек моих губ.

Но сказочное мгновение исчезает, он оглядывается, замечая небольшой устроенный нами хаос, и спрашивает:

— Почему нас до сих пор не засекли?

— Я их держу, — отвечаю и медленно приподнимаю, выскальзывая из его нутра, чтобы поставить на стул. Ниррай пошатывается, но придерживается за меня, выравнивая равновесие.

В голове вдруг всплывает фраза Мура, что после секса никто не хочет одевать и… Атмосфера явно располагает сейчас. Двигаюсь быстро, используя Силу. Обтираю влажными салфетками и возвращаю вещи на свои законные места, одевая его.

— Всех?.. — уточняет и, оглядев уже одетого себя, явно охреневает. — Круто…

Ниррай такой ошалелый и будто дезориентированный, как человек, что выбрался из подвала, в котором провел последние лет десять. Но я отступаю от него, чтобы заняться уже своим внешним видом.

— Да, поэтому лучше поторопиться. Во-первых, им некомфортно, во-вторых, мне их чувствовать надоело.

— Ты во время секса со мной чувствовал толпу народа?

— Звучит ужасно. Я их чувствовал не так, как тебя. Это словно воспоминание, типа держать за плечи бегуна, удерживая на месте. Только их много.

Быстро приведя себя в порядок, начинаю устранять и хаос, а Царевич умолкает. Поглядываю на него — маска снова на месте. Огорченно выдыхаю, но стараюсь сделать это так, чтобы он не услышал. Ниррай поправляет на себе рубашку и, кивнув, слезает со стула, обуваясь. После чего чему-то слегка удивляется и прислушивается к себе.

— Давай искать тогда. Как его зовут?

— Приам Фредрикссон.

Вот мы и снова вернулись к тому, от чего ушли на крохотное мгновение. Не удивлен, но… Но хотелось бы. Очень хотелось бы продлить на долгие-долгие годы.

Ниррай садится за старенький компьютер и шерстит базу, пока я изучаю стеллажи. Но мысли атакуют, мешают сосредоточиться на том, что делаю. Я торможу, перечитывая одни и те же буквы по несколько раз, силясь понять, что тут написано.

— Приам? Кажись нашел, — сообщает довольно Ниррай через какое-то время и, махнув рукой, подзывает меня к компу.

А на экране монитора карточка так называемого больного. Фредрикссон хоть и не буйный, но его все равно держат на сильных подавляющих, главное, чтобы за это время его совсем в овощ не превратили.

— Четыреста восемнадцатая палата. Пошли?

— Естественно, — подает руку Ниррай, и я, вздернув его из кресла, поднимаю на руки и… Без одежды мне понравилось больше. И без скуки на его лице тоже было лучше.

Но ничего не поделаешь, я вылетаю из картотеки и бегу на четвертый этаж; уже стоя у дальней палаты, в замочной скважине которой вставлен ключ, я отпускаю людей, выводя их из ступора. Пока они будут разбираться там внизу, сюда не попрутся.

Повернув ключ, вношу Ниррая в палату и, прикрыв за нами дверь, смотрю на парня, лежащего на кровати. Если к лицу Ниррая я уже как-то привык, то такое выражение, как у Фредрикссона, для меня оказывается совершенно новым. Тут нет ни скуки, ни безразличия. Вообще ничего.

Снизу, даже через несколько этажей, слышатся шум, устроенного людьми переполоха.

— Думаешь, ему еще надо, чтобы его спасли?..

— Он же накачан под завязку, пока в себя не приведем, выводы делать рано, — я подхожу к кровати и только тут задаюсь вопросом, как я нас троих выведу отсюда? Подхватываю парня в ярко-розовой, даже малиновой, больничной одежде на руки и закидываю к себе на плечо. Ладно, как-нибудь прорвемся.

Вернувшись к Нирраю, приседаю и закидываю его на второе плечо.

— Прости, Царевич. Придется потерпеть неудобства. Я быстро.

Ниррай на это кусает меня за лопатку, и я, погладив его ногу, открываю дверь и бегу. С двумя парнями на плечах занятие не очень удобное, но у меня получается не только никого не потерять по дороге, но и донести всех до своего дома целыми.

Первым делом спускаю Ниррая на пол, а затем сразу укладываю Фредрикссона на кровать в гостевой комнате.

— Я так понимаю, это надолго.

— Могу позвать своего врача. Не уверен, что по профилю, но чисто теоретически…. По крайней мере лучше, чем я.

— А если скажет кому, и Фредрикссона в психушку вернут?

— Мой врач? — Ниррай выдает это таким тоном, что становится понятно, кто-кто, а этот ничего не разболтает.

— Ну и отлично. Звони. Потому что я пока плохо понимаю, что с ним делать, — и, подхватив Ниррая, выношу из комнаты. Пока мы спускаемся на первый этаж, он звонит своему врачу с женским голосом. После чего сообщает уже мне:

— Через полчаса будет, — и, убрав телефон, достает сигарету, закуривая, когда мы входим на кухню.

Устраиваюсь вместе с ним на стуле и тоже прикуриваю сигарету, смотря в его безразличие.

— Поесть не надумал?

— А есть чего?

— Есть. Я готовлю периодически, — усмехаюсь и выпускаю струйку дыма в сторону. — Предпочтения имеются?

— Ого, даже так? Любой каприз?

— Естественно, царственных особ же потчевать собрался.

— Я не настолько привередлив, как тебе может думаться. Только не говори, что веришь слухам, будто на завтрак у меня омлет с лобстером.

Хмурюсь, пытаясь вспомнить где бы я мог что-нибудь про него услышать. Мур только и сказал, что он сын чиновника.

— Ты настолько знаменит, что про тебя ходят слухи? Звезда, что ли, какая?

— Реально не в курсе? — он поворачивает голову и смотрит на меня с нескрываемым удивлением.

— Что я должен знать-то? Когда ты въехал в кофейню, я первый раз о тебе и услышал.

Все еще удивленный Ниррай достает телефон и, зажав голосовой набор, говорит:

— Ниррай, Монтре, — и сует мне, а на экране куча статей. Пробегаю глазами от «Ниррай возглавил список самых желанных холостяков» до «Ниррай в эксклюзивном интервью признался, что путь к благосостоянию его семьи вымощен трупами». На последнем теряю короткий смешок и, не став углубляться в дальнейшее чтение, случайно тыкаю в картинки. Обращаю внимание на огромное количество официальных фото и таких, снятых из-за угла не шибко качественной камерой. Везде он. Трезвый, пьяный, с друзьями и без. Возвращаю ему телефон, не задержав и на этом внимания.

— Хуево, наверное, так жить. Так что есть будешь, Царевич?

— Да нормально так жить. У меня есть секрет. Мне на них насрать. Да че есть готовое, то и давай, врач скоро придет.

Потушив сигарету, поднимаюсь и, чмокнув его в нос, сажаю на стол, а сам иду доставать из холодильника говядину с картошкой.

— А после пойдешь со мной или останешься здесь? — спрашиваю, разогревая еду. — Я Муру сказал, что зайду сегодня новости узнать.

— Я, конечно, Мура не знаю, но по тому, что я видел и понял, уверен, он точно не хочет светить свое жилище. Кошачий клан на удивление скрытен.

— О да, ему явно не понравилось, когда я к нему первый раз пришел. Стрелять удумал.

— Уверен, он уже нашел способ тебя убить.

— По-любому. Шкатулка-то у него. Но пока между нами мир, — достав разогретую еду, я ставлю тарелки на стол и, сев на стул, стягиваю Ниррая к себе на колени. — Так что вполне возможно, что никакой вечности мне не предвидится.

— Зато ты знаешь к кому пойти, когда все настопиздит. Если он сам доживет до этого момента. Ни разу не слышал о Кошках старше тридцати пяти.

— Может, обратить и его тоже? — снова усмехаюсь я и принимаюсь за еду. Ниррай тоже берет вилку, начиная есть.

— Ага. Кошка с твоими способностями… Привет апокалипсис, версия два ноль. Это будет интересно.

— Предложу ему после того, как брата спасем. Хотя мне нравится он человеком, забавный. Я вот вообще не представляю, как бы отреагировал раньше на встречу с вампиром, но не думаю, что вел бы себя так. Возможно, это потому, что у меня никогда не было оружия.

— Даже пытаться не буду понять его логику. Есть вещи неподвластные людям.

Покончив с обедом, мы принимаемся за чай, когда в дверь звонят. Спускать Ниррая, которого я снова усадил на свои колени, не хочется, но это же по-любому врач — возможная помощь Фредрикссону.

Врачом оказывается женщина лет пятидесяти с темным каре. Я провожаю ее наверх, оставляя Ниррая на кухне курить. Она, осмотрев парня, ставит капельницу и подробно расписывает дальнейшие действия на его счет, после чего, забрав прокапавшую капельницу, всучает листок и молчаливо уходит. Действовала она быстро и точно, будто это рядовой случай и ей каждый день приходится выводить людей из такого состояния.

Фредрикссон уснул, по крайней мере глаза закрыл и дышит размеренно, и я, накрыв его одеялом, возвращаюсь к Нирраю.

— Наш малыш уснул, — сообщаю ему, веселясь.

— Поздравляю, теперь у тебя есть личный зомби, — Ниррай смотрит на время, и я уже понимаю, что последует за этим. — Думаю, мне пора домой.

Вздыхаю, но подхожу ближе.

— Спасибо за сегодняшний день, Царевич. Я же могу тебя проводить?

— Логичнее благодарить было бы мне. Не сказать, что я тебе сильно помог. Но это было… интересно. Если надумаешь еще куда-нибудь вломиться — зови.

Ниррай тушит сигарету и протягивает мне руку, которую я тут же беру и тяну его ближе к себе.

— С тобой точно будет быстрее, — говорит и голову поднимает, в мои глаза смотря. А я от его оторваться не могу.

— Теперь я точно хочу куда-нибудь вломиться, только повод пока не придумал.

Ниррай на мои слова усмехается и свободной рукой обнимает за шею, красноречиво показывая, что ему пора.

Отпустив ладонь, подхватываю его под бедра и, больше ничего не говоря, бегу в его пентхаус. Останавливаюсь уже в его комнате, но не спешу отпускать.

— Ты… — начинаю говорить, но понимаю, что это звучит странно, и сам себя затыкаю. Он и так знает, что прекрасен. Раз он оказался такой знаменитой персоной в нашем городе, то по-любому слышит об этом отовсюду.

— Я?.. — и выжидательно в глаза мои заглядывает, не давая соскочить с темы.

— Ты нереальный, Царевич, — говорю тихо. — А на том столе был абсолютно потрясающим.

Быстро касаюсь его губ, прежде, чем с сожалением спустить его с себя.

— Только на столе? — усмешка сменяется улыбкой, но потом говорит серьезно: — Я тоже остался в восторге.

Эти слова греют внутри, не из-за какой-то дурацкой гордости, что у меня вышло оставить такое впечатление, а из-за того, что есть шанс, что это когда-нибудь повторится.

Я снова касаюсь его губ своими и, сказав тихое:  «Пока» , уношусь прочь. А то это невозможное что-то, вообще не хотелось от него отходить.

В кофейне я покупаю у Ирсана ягодный чай и апельсиновый раф и уже собираюсь уйти, когда он говорит:

— Я рад, что ваш серотонин опять работает как надо.

Улыбаюсь, ничего не говоря. А ведь та шоколадка так и лежит в моем кармане — наверное потому, что если принюхаться, я смогу уловить запах, напоминающий Ниррая.

Оказавшись у Мура дома, я замираю, потому что парень спит. Придется ждать. Я закрываю дверь, стараясь делать это как можно тише, и… уворачиваюсь  от летящего в меня ножа.

— Я тоже соскучился… — говорю на такое приветствие, прикрывающему ладонью зевающий рот парню. Впервые вижу его без повязки на глазу.

— Ты когда-нибудь научишься стучать?..

Я скидываю обувь и подхожу ближе к кровати, ставя на пол стаканчики с напитками, после чего скидываю ветровку и заваливаюсь в кровать, отодвигая волнистые от косичек волосы в сторону, чтобы не придавить ненароком.

— Может, мне нравится, как ты меня встречаешь? Зачем же лишать себя удовольствия?

— Ты разве не испытываешь боль? — Мур переваливается через меня, забирая с пола свой рафик, и возвращается на прежнее место, сверкая черными боксерами.

— Испытываю, но не так как раньше. И в этот раз ты не попал. Как ночь прошла?

— Никому не говори, это будет нашей тайной, — он отпивает кофе и довольно мурлыкает, складывая ноги, снова скрытые от меня одеялом, по-турецки, и говорит: — Пойдем утром, часа в три. С забором сделаем как я и предлагал, дыру у мусорки, до шести утра в той стороне никто не шляется. Я пробрался сегодня на территорию. Нашел лаз, но… Ты сможешь в том состоянии на руках подтянуться?

— Наверное… Я не уверен.

Мур задумчиво постукивает пальцами по стаканчику.

— Ты уверен, что нам обязательно идти туда вдвоем? Боюсь, мне одному точно проще будет.

— Проще, да. Я даже понимаю, что ты и наработки сможешь найти, и Лука грохнуть, это в идеале конечно, но Аша ты как вытащишь?

— А как его собрался ты вытаскивать?

— Меня он не обидит. По крайней мере, раньше он понимал, что это я. Тем более сейчас я вампир, не думаю, что его может заинтересовать моя кровь. В отличие от твоей. А то выберетесь, а его от тебя не оторвать будет.

Мур снова зависает, в этот раз на несколько минут, но, отпив кофе, наконец-то говорит:

— Хорошо. Давай так тогда. Я в дом проберусь нормально уже, а то сегодня времени не хватило. Осмотрюсь, попробую выяснить где Аш, чтобы нам хоть знать куда идти, да и жив ли он вообще.

Внезапно я слышу шум, он такой тихий, практически неуловимый даже моим слухом, и я бы не обратил на это внимания, ведь в подъездах постоянно кто-то шляется, вот только шум исходит прямо от двери в квартиру.

— Гости, — выдыхаю я и в короткий срок оказываюсь рядом с входной дверью, распахиваю и сразу скручиваю загорелого парня с черными, волнистыми волосами.

Мур, который успел подняться и направить на гостя ствол, вдруг опускает его, выдыхая:

— Мил?..

Ничего не понимаю, но продолжаю удерживать не сопротивляющегося парня. А он поднимает голову и смотрит на Мура, говоря:

— Я соскучился, — и улыбается так, будто ему и не больно из-за выкрученных рук.

Глава 12. Убей или убери

Мур

Нет, нет, нет и еще раз нет.

О, я знал, что рано или поздно один из них придет. Надеялся, конечно, что это будет позже, но был готов.

К любому. Даже к тому, что убить меня явится мать.

Но не к нему.

Блядь. Почему из всех приперся именно Смилодон?!

Улыбается, сверкая зелеными глазами, а на меня, как из ведра, ледяной водой воспоминания льются, холодом кожу обжигая. Его кривая улыбка из-за шрама на губе кажется издевательской, но я знаю, что это не так. Он всегда так улыбается. Не может по-другому после того, как пропустил кинутый мною нож на тренировке.

И я не могу по-другому. Он это знает. И я знаю.

Поднимаю руку, сжимающую пистолет, и стреляю, оглашая квартиру выстрелом.

Пуля врезается в дверь, в миллиметре от Мила, а я со злостью отбрасываю бесполезный пистолет на кровать. И я, походу, бесполезный.

Аман явно ничего не понимает, смотрит на меня во все глаза, Мила рассматривает, а я делаю шаг назад и, упав спиной на кровать, руки в волосы запускаю. И что делать теперь?!

— А теперь, может, обнимешь? — звучит спокойный голос, за который мне хочется ему отрезать что-нибудь, например второе ухо, чтобы к первому, разорванному, подходило, или покалечить, но… но не убить.

— Зачем ты? — выдавливаю из себя. Зачем вызвался? Зачем это нужно именно тебе?

— Мы поговорим с тобой об этом позже, — намекает он на постороннего в комнате, но продолжающий сдерживать его Аман остается единственной возможностью потянуть время еще хоть немного. Да не готов я, блядь, его убивать! Кого угодно, но не Смилодона же!

— А мы успеем? — усмехаюсь я, и убрав руки от головы, на Мила смотрю, ловя ответный взгляд.

— Определенно.

Ага. Вот где-то в тот момент, когда один из нас будет хрипеть, давясь кровью, что льется из перерезанного горла, у нас будет секунд пятнадцать на разговор.

Вздохнув, поднимаюсь и, достав из рюкзака канат, кидаю его к их ногам и, глянув на Амана, прошу:

— Свяжи, пожалуйста. Только быстро. Как ты умеешь.

Аман кивает, и за долю секунды Мил оказывается замотан в веревки, да еще и от двери оттащен и на единственный стул усажен. Соответственно, все мои вещи, что на нем лежали, теперь на пол скинуты. Насрать вообще.

Достав еще и кожаные ремни, подхожу к Милу и, стараясь не касаться, пристегиваю к стулу, сначала торс, потом ноги. Мил не выглядит удивленным ни из-за того, что я  его  не убиваю, ни из-за скорости вампира. Догадывался? Следил? Конечно следил. Не пошел бы он сразу, не разведав обстановку.

Когда Мил полностью обездвижен, я отхожу от него и, повернувшись к Аману, говорю:

— Спасибо. Можешь оставить нас минут на десять?

Аман кидает на меня внимательный взгляд и испаряется, а я, подняв с пола рюкзак, начинаю в быстром темпе вещи собирать. Не, не потребуется на это больше пяти минут, приучен.

— Я надеялся на более теплый прием, Мурчик.

— Я тоже думал, что не промахнусь.

Схватив штаны, натягиваю их на себя, затем кофту и только после поворачиваюсь к Милу, продолжая затягивать на себе обмундирование. Знаю, у меня от силы еще минута, может, две, потому спрашиваю единственное, что волнует:

— Ты ответишь — зачем?

— Я же сразу сказал. Соскучился. В это так сложно поверить?

— Написал бы письмо и отправил с голубями, — вспоминаю нашу старую шутку и, накинув рюкзак, иду к двери. — Я бы, может, его бы даже сразу не сжег и траванулся.

— Годы дружбы ты оставил в прошлом?

— Будь это так, та пуля сияла бы в твоем упрямом лбу, а не в двери.

Открыв дверь, слышу, как ремни, что связывали его, опадают на пол. Я знал, что так будет, но надеялся, что минутой позже. Резко делаю шаг вперед и в сторону, уходя от прямого удара, и, оказавшись в подъезде, разворачиваюсь, но не успеваю — Мил хватает меня за живот, перехватывая руку с занесенным кинжалом, и затаскивает в квартиру, сразу вдавливая в стену, прижимаясь сзади.

— Смотрю, времени ты зря не терял, — усмехаюсь, отдавая дань его новым умениям. Пока мы занимались вместе, я всегда был чуточку быстрее, а он чуточку сильнее.

— Его и так упущено чересчур много.

Он меня резко разворачивает, стукая спиной о стену, отчего рюкзак с плеча скатывается на локоть, а Мил, тянет мою руку, с зажатым кинжалом, и, к моему ужасу, приставляет к своей шее, говоря:

— Убей или убери.

Он отпускает, давая возможность порезать себя, и я четко понимаю: больше мне возможности такой не предоставят. Поэтому, я замахиваюсь, но не рукой, ногой,  всаживая ему  в икру спрятанное в мыске ботинка лезвие. Мил вздрагивает и выдыхает от боли, но хватку не ослабляет, наоборот, сильнее в стену вжимает  и наклоняется. Помимо воли, зажатый в руке кинжал царапает его шею, пуская каплю крови, но Мил игнорирует это, приближается еще сильнее и… накрывает мои губы своими.

Это было последнее, что я ожидал. Первая мысль, что приходит в голову — яд, который он решил передать мне столь экстравагантным способом, но когда он, выждав с секунду, проталкивает язык к моим сомкнутым зубам, я ничего не чувствую. И разве в этом случае он не отравится вместе со мной?.. Принял противоядие?..

Но секунды идут, а ничего не происходит. Я не отключаюсь, не ощущаю головокружения, ничего. Так это что… поцелуй?..

Решив проверить догадку, я, не убирая нож от его горла, приоткрываю рот, и Мил сразу переходит в наступление, целуя меня отчаянно, жадно.

Я знаю его всю жизнь. Всю свою чертову жизнь, и у меня никогда не было никого, кого бы я любил сильнее. Но мы никогда не переступали грань братской любви, мне подобное даже в голову не приходило. Это же… это же Мил! Единственный, кто понимал меня, единственный, кому я мог довериться. Единственный из всей толпы, что окружала меня все детство, кого я действительно считал своей семьей.

Упираю свободную от кинжала, и почему-то от хватки Мила, руку, в его грудь и с силой отталкиваю от себя. Неожиданно он повинуется, отступая на шаг. Мил больше не улыбается, смотрит на меня расстроенно, отчего где-то очень глубоко в сердце что-то защемляет, но тут я замечаю за его плечом ошарашенного Амана. Уже прошло десять минут?..

— Идем? — неуверенно спрашивает Аман, гипнотизируя рану на шее у Мила.

— Да… — шепчу, а сам не двигаюсь, так и смотрю в зеленые глаза. Почему? Зачем? Он не мог просто так прийти, потому что соскучился. Все мы знаем законы, беглецы не могут просто так общаться с членами клана. И тут лишь два варианта, либо он тоже бежал, либо пришел по поручению убить меня, и в этом случае нашу встречу не могут пережить оба. Мне непозволительно оставить в живых того, кто смог меня выследить, ему нельзя ослушаться законов… если только он не сбежал. Но я уверен. Кто угодно, но не Мил. Он слишком дорожит Кошками.

— Нам нужно поговорить, Мур.

— Нужно…

Я ничего не понимаю. От этого внутри все сворачивается, мысли путаются, я теряю ясность мышления. Я не могу сейчас.

Поднимаю взгляд на Амана, в надежде, что он меня без слов поймет, потому что я даже сформулировать свою мысль не могу. Пожалуйся, просто забери меня отсюда на своей суперскорости, чтобы я даже моргнуть не успел!

Миг, и я ощущаю теплые объятия и ледяной ветер. И вот я уже сижу на диване в гостиной Амана, бессмысленно пялясь перед собой.

— Можешь пробыть здесь сколько потребуется, — говорит и садится рядом, беря в руки планшет, а я головой качаю.

— Выследит. В этом городе точно. Если бы я из дома не выходил, может быть и не нашел бы, но, во-первых, мне придется, во-вторых, через тебя выследит. Сейчас начнет под тебя копать, хотя не удивлюсь, что уже до этого накопал. Скорее всего, и где ты живешь знает. Про твои способности точно знает.

— Может, вам все же надо было поговорить?

— Надо, — киваю. — Мне нужно это все переварить. Ты же сможешь его найти, кровь почуял?

— Да, — облизывается Аман, продолжая тыкать в планшете. Заглянув в него, обнаруживаю, что открыт сайт продуктового.

— Мне кажется, вы единственные, кто имеет запахи, что не ассоциируются у меня с едой.

— Зачем тогда кусал, если я несъедобный? — спрашиваю чуть отстраненно, больше для того, чтобы отвлечься от мыслей про Мила, чем из-за того, что мне действительно интересно.

— Ты вкусный. Просто вкус очень своеобразный, напоминает свободу и океан, а у него… Как воздух в горах, с примесью чего-то сладкого. Очень интересно, как по мне.

— Логично, наверное… Мы ж в горах росли… у океана, на севере. Хотя другие тоже не в еде растут.

Я прикусываю язык, понимая, что из-за шокового состояния слил то, о чем и упоминать нельзя.

— И что теперь? — к счастью не заостряет на этом внимание Аман. — Будешь бегать от него?

— Нет. Попрошу тебя помочь организовать нам встречу. Ты же поможешь?

— Помогу.

— Но это уже после того, как решим твои проблемы. Потому что, после этой встречи, мне в лучшем случае придется покинуть эту область.

Два других варианта я даже рассматривать не хочу. Я хоть, как любая кошка, к смерти отношусь философски, к ней не стремлюсь. Мне вполне-таки нравится жить.

Вместо ответа от Амана я вдруг слышу грохот на втором этаже и, резко подскочив, вытаскиваю пистолет, снимая с предохранителя. Да как он так быстро?!

— Это не к тебе, — говорит спокойно Аман, откладывая планшет в сторону. Смотрю на него вопросительно, ожидая продолжения. — У меня там парень после отдыха в психушке. Отходит вот…

Аман поднимается, направляясь к лестнице, а я, убрав пистолет, иду к окну, рассматривая затуманенный сад. Впервые в жизни я не знаю, как поступить. Точнее… Я знаю, как нужно, но заставить себя это сделать не могу.

Поцелуй этот еще… зачем? Что он пытался им донести? Он выглядел расстроенным после… запутать хочет? Зачем? Обратно меня вернуть нельзя, даже если я захочу, для клана я больше не сын, мишень. Поиграть со смертью захотел? Бред. Это же Мил. Он бы не стал.

— Я собираюсь тебя покормить, — звучит голос Амана из коридора. — Если он придет сюда, я замечу, не переживай.

Я и не переживаю. Раз охотник взял цель, он теперь либо добьется ее, либо погибнет сам, в этом случае на его место придет другой. Но мы можем поиграть в кошки-мышки, и даже если эта игра станет последней для меня, по крайней мере с ним это может быть весело. В конце концов разве можно во всем мире найти противника интереснее, чем Мил? Мы с ним с детства соперничали. Дружили, поддерживали друг друга, но соперничали.

Когда я захожу на кухню, Аман уже стоит, курит у открытого окна, а в печ ке разогревается еда. Подхожу к нему и пристраиваюсь, прижавшись спиной к груди. Мне сейчас как никогда не хватает чужого тепла.

— Хочешь поговорить? — спрашивает, приобнимая меня рукой, и вбок дым выпускает, а я еще и голову на него кладу, глаз прикрывая.

— Тебе любопытно, да?

— С одной стороны да, потому что ничего не понятно, с другой же, не уверен, что мне нужно это знать.

— По-правильному, не нужно. Но это будет честно по отношению к тебе… — говорю задумчиво. Меня учили никому не доверять, но Аман сам неоднократно доверялся мне, буквально отдал ключ от своей смерти. Разве можно иначе?.. Да и можно же рассказать о себе, не разглашая тайн. — Что ты знаешь о клане Кошек?

— Не уверен, что слышал о них до встречи с тобой. У тебя было очень нестандартное детство, работаешь наемником, Ниррай сказал, что ты не обрадуешься, если твое жилище раскроют. Как-то так.

— Негусто, — улыбаюсь грустно, вспоминая скучные уроки по секретности, на которых мы с Милом либо засыпали, либо в виселицу играли. Как выяснилось с годами, она у нас…  них, хорошо работает. — Я вырос в очень замкнутом сообществе, куда не допускали лишних людей. Так вышло, что в нашем потоке было совсем мало котят, а я в детстве не радовал физической силой. Я был юркий и быстрый, но физуха это совсем не мое. Конечно, с годами наставники это исправили, да и не самое это важное в нашей профессии, но дети любят найти тех, кто отличается от них. И как бы, учитывая, что детей в принципе было мало, что жили мы, имея возможность общаться только друг с другом, сам понимаешь, что детство мое могло пройти очень печально, если бы не Смилодон. Он всегда был рядом, всегда поддерживал, и я считал его большим, чем братом по клану. Кем-то, кто действительно дорог. Единственным, кто меня понимает.

Улыбка сама собой нападает на мои губы, стоит мне вспомнить те времена, когда мы были еще совсем мелкие  и  считали, что то, как живем, это абсолютно нормально, и что те, другие люди, что живут за пределами клана, странные и на несколько  уровней ниже нас.  Принять реальность в подростковом возрасте оказалось очень болезненно. Видимо, поэтому далеко не все мои сверстники ее приняли, предпочитая жить в мире навязанных иллюзий, что пихали нам с рождения.

— Как и в любом закрытом обществе, у нас есть свои законы. Но если у вас нарушение карается сроком в тюрьме, у нас — смертью. И один из основных законов… это даже не закон, скорее непреложная истина: если родился Кошкой, Кошкой ты и умрешь. Выйти невозможно. А сбежав, ты становишься врагом клана. Редко кто решается, и такие смельчаки долго не живут . Я знал, что на меня идет охота, я был готов к приходу любого из них, и моя рука не дрогнула бы, уничтожая охотника. Кем бы он ни был . Кроме Мила.

— Но послать его это логично. Убив тебя, он не только истребит врага, но и покажет, что клан для него важнее дружбы. Только… У вас принято целовать тех, кого собираешься убить?

— Нет, конечно, — хмыкаю я, представив, как бы это выглядело. «Эй, подожди, щас я тебя зарежу, только поцелую». Очаровательно.

Сзади нас щелкает чайник, да и печка уже закончила подогревать еду. Аман никуда не спешит, тушит сигарету и обнимает второй рукой, да и я не думаю отходить, продолжая объяснять:

— Это логично только для тех, кто не знает, чем дышат и как живут Кошки. Как бы это ни выглядело  при поверхностном взгляде, старшие любят и заботятся о младших,  и все стараются друг друга поддерживать. Понятия семьи и близости нам не чужды,  поэтому никто бы не стал кого-то ломать, заставляя убить друга. Зачем, если можно позвать другого, того, кто этого хочет, или того, кому все равно, того, для кого это не станет травмой? Отправить Мила могли только в том случае, если он сам бы вызвался. Честно говоря, я был уверен, что придет мать, — признаюсь я. Я так и не понял, как так вышло, что мое убийство Милу оказалось важнее, чем ей.

— Я бы не хотел, чтобы мои слова посеяли зерно сомнений. Я не знаю, хочет ли он на самом деле тебя убить, но ведь все может быть и, не поговорив с ним, ты ответы не узнаешь. Твоя мама так сильно тебя не любит?

— Почему? Наоборот, любит, — пожимаю я плечами. — Но она Кошка до мозга костей и свято верит в идеалы клана. Поэтому я и был уверен, что она примчится меня спасать, отправив на тот свет до того, как я окончательно опорочу свое имя. Мил не такой, он тоже предан делу, но не фанатично. Но других причин ему появляться рядом со мной нет. Конечно, я с ним поговорю, не факт, что этот разговор мы оба переживем, но если все пройдет нормально, мне придется покинуть Монтре, так как я вот совсем не хочу его убивать. Убью конечно, если придется, но хотелось бы обойтись без этого. Поэтому для начала нам надо закончить с похищением твоего брата, оставлять заказ на середине совсем низко. Да и с заказчиком на шкатулку надо будет быстро что-то решить, прежде чем сваливать.

— Мне с этим заказчиком тоже нужно будет пообщаться. Когда пойдем? Я так понимаю, теперь время поджимает?

— Да. Скажи Нирраю, пусть подкинет в дом то, что я ему дам, в идеале сегодня-завтра, и в ту же ночь пойдем. На обычную разведку времени нет.

— Хорошо, — Аман гладится щекой о мои растрепанные волосы и, отстранившись, идет доставать еду и делать чай, а я вздыхаю, вспомнив недопитый раф. Почему все всегда мешают мне пить любимый кофе?!

— Дождусь курьера и схожу к Нирраю, — уточняет, садясь на стул, и я, скинув рюкзак на пол, достаю из заднего кармана жестяную синюю коробку. Водрузив ее на стол, сажусь напротив, поясняя:

— Одну липучку на любое окно, одну на дверь и букашек просто раскидать. Ничего сложного.

— Хорошо.

— До окончания операции я поживу у тебя. Мне надо знать что-то насчет того типа сверху?

— Его осудили за мои преступления, год лечили в психушке, ну и теперь… Там пока не совсем человек.

— Завел себе питомца? — усмехаюсь и, подвинув к себе еду, принимаюсь за запоздалый завтрак. Ниче, прорвемся.

Глава 13. Ну и вкусы

Аман

Накормив Фредрикссона детским пюре, что привез курьер, прям как маленького, с ложечки, и пообещав Муру, что я быстро, я взял коробочку, что он дал, и отправился на поиски Ниррая. Искать пришлось чуть дольше, чем обычно, потому что именно сегодня он отправился на благотворительный бал, по крайней мере так гласил огромный плакат рядом с входом.

Выследить человека, хоть и со знакомым запахом, не совсем легко, когда он в толпе, поэтому пришлось забраться повыше и спрятаться в темном, неосвещенном углу, чтобы осмотреться. На большом табло показано кто и какую сумму пожертвовал, на сцене выступают с концертной программой, а люди прохаживаются неспешно и беседуют друг с другом, попивая разнообразные напитки. Ниррай обнаруживает ся  у одной из колонн, подпирая ее плечом и держа в руке стакан с виски.

Мой внешний вид не соответствует месту, поэтому просто влиться в толпу и подойти — не вариант. Обдумав свои дальнейшие действия, как бы к нему лучше подобраться, я решаюсь все же не привлекать внимания и постараться действовать быстро.

И уже в тот момент, когда я хочу рвануть за колонну рядом с ним и позвать его оттуда, именно там тормозит человек в форме и с пустым подносом, явно официант. Оглядываю зал еще раз, но место, где бы можно было спрятаться вблизи от Ниррая, не нахожу. Дурная какая-то ситуация получается.

Не найдя других способов, я насылаю на него ступор. Другие точно не заметят, что он застыл. Чувствую, как он хочет обернуться, значит понял уже, и освобождаю его от своей Силы. Я дал ему знать, что здесь, только как бы его теперь вывести из толпы?!

Ниррай оглядывается, пытаясь меня отыскать, осматривает людей вокруг, даже голову вверх задирает, но меня не находит, и я не знаю, как ему дать понять. Он смотрит на прессу, что занята другим человеком, и идет к одной из дверей, что ведет из зала.

Нагоняю его, проскальзывая   следом в безлюдную комнату с диваном, шкафом, столиком и зеркалом. Зачем вообще это тут?

— Мне нужен твой номер телефона, — говорю я, запирая за нами дверь, пока Ниррай отставляет стакан на столик.

— Не делай так никогда! — рычит, явно бесится. Не знал, что его так это раздражает, в предыдущий раз он так не реагировал.

Он достает телефон и протягивает мне, и я быстро касаюсь его своим, добавляя в контакты.

— Что случилось, что за спешность?

— У нас время поджимает, не мог ждать конца этого представления и не знал, как тебе еще дать понять, что я тут, — говорю, убирая телефон в карман. — Нужно чтобы ты сходил в тот дом.

— Сегодня? — удивляется Ниррай.

— Сегодня, завтра. Не затягивай, у нас тут проблемы образовались. Поэтому я уже должен идти, не хочу надолго оставлять Мура, — я достаю коробочку и передаю ее Нирраю, передавая слова Мура что и куда нужно деть. Он с любопытством заглядывает в коробочку и, закрыв, убирает ее. Мне так нравится, когда он испытывает эмоции, кто бы мог подумать, что для меня это окажется настолько важным.

— Сегодня точно нет, это будет очень странно. Вечером поговорю с отцом, что сильно заинтересовался этим его бессмертием, он точно обрадуется, уболтаю сходить утром. Когда пойдем за братом?

— Ты тоже хочешь пойти? — теперь уже удивляюсь я, приподнимая брови. — Понравилось спасать людей?

— Я ж сразу сказал, что хочу в этом участвовать. Ничего не изменилось.

— Я думал, что ты передумал тогда… Я не уверен, что Мур одобрит, он и меня-то брать не горит желанием. Ниррай, это опасно, да и я, если что, не смогу сильно помочь.

Ниррай делает шаг вперед, вставая впритык, почти касаясь, поднимает темный взгляд, заглядывая в мои глаза, и говорит, тихо, шепотом:

— Мне этого хочется как никогда. Пожалуйста, — и целует. А я улетаю, ощущая его руки, что обнимают меня, тело, прижатое к моему, и губы, что даруют блаженство. Вот и как ему отказать такому?.. Понимаю, что он это делает намеренно, чтобы меня убедить, но ничего не могу с собой поделать.

— Колдовать научился, Царевич? — усмехаюсь я, когда поцелуй заканчивается. — Я поговорю с Муром, если ты настолько сильно этого хочешь, но ты должен пообещать, что будешь аккуратен.

— Когда это я был не аккуратен? — спрашивает, а я вспоминаю, какой он был на том столе. Вот об аккуратности он тогда точно не думал. — Уверен, ты сможешь его убедить.

Он прикусывает мою нижнюю губу и прижимается к паху, хочет, наверное, чтобы у меня совсем мысли уплыли.

— Не играй со мной, Царевич, — я веду руки, что еще во время поцелуя обхватили его, ниже и, добравшись до ягодиц, слегка сжимаю их. — А то я тоже начну, и у прессы будет очень много вопросов, чем ты тут один таким занимался, что так стонал.

— Мне нельзя тебя просто поцеловать, если хочется? — Ниррай вопросительно приподнимает брови.

— Как вовремя тебе захотелось. Заметил, как меня от тебя ведет?

— Ты это не скрываешь. И мне никто не запрещал этим наслаждаться.

Он проводит носом по скуле и отстраняется. Приходится убрать руки с его ягодиц, что, конечно же, расстраивает: им там было очень удобно. Ниррай поправляет пиджак и, взяв стакан, говорит:

— Рад, что нам удалось договориться. Как закончу с липучками, отпишусь, — и на выход идет, такой весь… Как павлин. Важный и наряженный. Ну и получает за это шлепок по ягодице. Договорщик. Словно мы контракт подписали прям.

Ниррай смотрит на меня сердито, но потом подмигивает и выскальзывает из комнаты, навстречу прессе, что заметила его отсутствие, а я мчу домой, улыбаясь как поехавший.

А дома все спокойно, Мур отжимается на травке рядом с домом, скрытый от чужих высоким, заросшим лозой забором. Поблизости никаких саблезубых тигров не наблюдается, да и Фредрикссон из дома не шумит.

— С утра он посетит Лука и отпишется, только он собирается идти с нами потом, — сразу сообщаю я, присаживаясь на ступеньку и закуривая. С каждым днем на улице все теплее и теплее, почти лето.

— Нахрена? — уточняет Мур, перетекая в вертикальное положение и отряхивает руки.

— Хобби у него — спасать людей и вампиров. Мы с ним Фредрикссона вытаскивали, — указываю я рукой на дом.

— У Ниррая? — скептически спрашивает и присаживается рядом со мной. — Я за ним несколько недель следил. У него хобби хлестать виски и над людьми издеваться. По мне так идеальное.

— Не все так однозначно. Я не могу ему отказать в этом.

Хотя есть ощущение, что я для него как игрушка, я все равно не могу сказать ему нет, по крайней мере, в этот раз. Во всем виноваты его эмоции, что с каждой нашей встречей, проявляются все чаще.

— О’кей, но если он все нам завалит, я снимаю с себя ответственность. Следить за ним я не хочу, сам развлекайся.

— Хорошо. Только, если что, сам, главное, оттуда выберись, — я затягиваюсь, разглядывая пучок травы, что вырос прямо перед лестницей в дом.

— Выберусь. Главное, не сожрите меня с братцем, — говорит весело.

Пока меня не было, Мур, видно, отошел от встречи с Милом, даже косички заплел и теперь не такой потерянный, каким был до моего ухода.

— Я могу освободить тебе свою спальню или постелить на диване, выбирай. У меня только комната брата свободна, но там точно никто ночевать кроме него не будет. Ну или к Фредрикссону под бочок.

— Спасибо, всю жизнь мечтал, чтобы на меня пускали ночью слюни. Уж лучше диван.

Мур морщится, на что я коротко посмеиваюсь и, затушив сигарету, утягиваю его в дом.

Выделив постельное и полотенце, показываю, где уборная на первом этаже, и оставляю его одного .  Захочет есть, сам вполне с этим справится.

А уже ночью, когда я, покачиваясь в кресле, читаю книгу, Мур заглядывает ко мне и тихо спрашивает:

— Не спишь?

— Нет, я обычно позже ложусь, — отвечаю тоже негромко, откладывая книгу на столик. — Все в порядке?

Мур подходит и забирается в кресло, устраивается на коленях, лицом ко мне, и кладет руки на мои плечи.

— Никак не могу стереть тот поцелуй. Помоги, — шепчет и накрывает мои губы своими. А я… Я вот не хотел стирать свой последний поцелуй, но все равно отвечаю, потому что не могу его сейчас оттолкнуть.

— А ты уверен, что его нужно стирать? — спрашиваю я, когда Мур отстраняется от моих губ, переходя на шею.

— Да, — шепчет, обдавая кожу теплым дыханием. — У меня крыша съедет, если не перестану об этом думать.

— А ты подумай о другом. Тебе самому понравилось?

На этот раз Мур отстраняется и пытается посмотреть на меня в темноте.

— И чего вот ты возмущался, что я во время секса болтлив, если сам недалеко ушел?

— Мне нравится с тобой разговаривать, ты раскрыл мою тайну. Только ты не ответил. Тебе понравилось? Думал ли ты, что такое может произойти раньше?

— Я в тот момент думал о том, какой яд он в меня запихал, и от чего я сейчас помру, — говорит и футболку с меня тянет, но я перехватываю его руки, слегка придерживая. Даже если отбросить то, что я бы хотел повторения с Нирраем больше, чем с Муром, я не собираюсь отказывать, но мне почему-то важно понять, поэтому я уточняю:

— А сейчас?

— А сейчас я думаю о том, что ты занимаешься сексом как бог, и о других думать не хочу. Аман, что не так? Ты не хочешь?

— Я… Я не знаю, запутался немного, — говорю тихо и поглаживаю чужие запястья. — Возможно, я просто схожу с ума.

Еще один, павший к ногам Царевича… Но из головы он не выходит, будто это его частная собственность. Понимаю, что вот точно ничего не выйдет, что скоро ему надоест, и он отправится искать для себя новую забаву, но ничего не могу с собой поделать.

— Это же просто секс, — Мур глаза закатывает. — Идеальное снотворное для вышибания ненужных мыслей без заморочек. Не хочешь как хочешь.

И, сказав, пытается с меня слезть, но я перехватываю его за талию, удерживая на коленях.

— Пока еще ты в ненужных мыслях, скажи мне, хотел бы ты повторить поцелуй с Милом?

— Нет. Наверное. Не знаю, — говорит и прижимается ко мне, кладя щеку мне на грудь и обнимая.

— Все ощущается более-менее похожим, — я поглаживаю его спину и, найдя одну из косичек, тереблю ее кончик. — Кто-то целуется хорошо, кто-то плохо, но это явно не что-то новое. Только вот бывает так, что перемкнуло. Я ничего не понимаю… Просто у меня сейчас такое ощущение, что это неправильно, что не нужно этого делать. У тебя бывало такое ?

Я поглаживаю его спину и, найдя одну из косичек, тереблю ее кончик.

— Не знаю. У меня такого не бывает. Я про это твое «не что-то новое». Каждый партнер, будь это случайный секс или долгожданный поцелуй — это что-то новое. Как оно может быть похоже, если люди и ощущения всегда разные?

— Наверное все дело в отношении к этим людям. Если сейчас вспоминать свое прошлое, то все кажется одинаковым. Может, дело в том, что я изменился или в том, что мне по большей части было все равно. Я даже не могу вспомнить, что мне когда-нибудь кто-то нравился, но ведь не может же так быть? — мои теребления все же приводят к тому, что начинаю расплетать его косичку. Чего он сам их перед сном не расплел, голова же устает?

— Маловероятно. Ну или ты совсем погряз в своих делах, не обращая внимания на остальных. Я воспринимаю каждый секс как маленькую любовь. Она вспыхивает в момент первого поцелуя и заканчивается, стоит подняться с кровати, но она есть, пусть и мимолетная. И да, я помню каждого своего партнера. Возможно, это потому что у меня память хорошая, я вообще все помню, не знаю. Тебе кто-то понравился?

Вроде такой простой вопрос, но ответ для меня оказывается сложным, потому что я и сам не знаю.

— Я точно помню, что он меня раздражал до такой степени, что я готов был совершать глупости, а сделав это, что-то изменилось. Я пока не разобрался в этом. У меня от него настроение скачет.

— Только не говори мне, что это тот милый парень, пускающий пузыри в комнате рядом! — Мур прячет смешки в моей футболке, и я тоже не могу не улыбнуться.

— О, я сражен им наповал, но нет, это не он.

— Между прочим, зря. Очень симпатичный молодой человек, когда глаза не скашивает. О’кей. Я его знаю? Подожди. Дай угадаю. Это либо тот цветной бариста, либо… о! Богатенький сынок?

— Бариста меня не раздражал, по крайней мере, сначала, но он в ужасе от моего присутствия вне кофейни, так что я прекратил с ним общение вне, — закончив с одной косичкой, перебираюсь на вторую.

— Значит, принцесска. Ну и вкусы. Зато понятно че ты его с собой тащишь.  Не боишься, что его прибьют по дороге?

— Постараюсь этого не допустить. Он смог добиться того, чтобы я ему не отказал, — говорю, а в голове уже поцелуй тот стоит, случившийся в одной из комнаток здания, где бал сегодня проходил.  Будто у меня были шансы противостоять такому. Я, оказывается, очень слаб перед одной конфеткой с виски.

— Когда он сядет тебе на шею, я хочу это видеть! — Мур посмеивается, но тут же вздыхает грустно, явно подумав о том, что ему придется уехать.

— Когда я пойму, что на моих плечах кто-то живет, я найду тебя, оценишь, — расплетя его волосы, я зарываюсь в них пальцами и поглаживаю кожу головы.

— Помнишь? У меня отличная память! Так что я не забуду.

— А я не хочу нарушать обещание, так что мы точно еще свидимся. Надеюсь, ты меня не сильно покалечишь, — намекаю ему на его гостеприимство и начинаю тихонько покачивать кресло, отталкиваясь ногой от пола.

— Возможно, и не сильно.

Ощущаю, как он улыбается в мою грудь.

— Знаешь, даже если ничего у меня не выйдет, я все равно найду тебя потом. Хочу быть уверенным, что ты в порядке.

— Конечно я в порядке! У меня всегда либо хорошо, либо весело.

— Я точно буду скучать по тебе, Мур.

Мур на это трется об меня, как самый настоящий кот, и обнимает чуть сильнее. А я так и продолжаю массировать его голову и покачивать нас в кресле. И то, что в комнате повисает тишина, нисколько не смущает. Я думал, что мне хорошо с ним говорить, но, оказывается, и молчать тоже.

А когда его дыхание становится все спокойнее, я понимаю, что он скоро уснет, и, подхватив его, отношу в свою кровать, накрывая одеялом. Пускай отдохнет, а я полежу рядом, пока сам не захочу спать.

Глава 14. Уколов что-ли боишься? Это не больно

Ирсан

Ответ из лаборатории пришел намного быстрее, чем я рассчитывал, но и совсем не тот, что ожидал.

Отказ! Просто отказ!

Видите ли, в слюне вампира оказались примеси лекарств, а точнее, какого-то антисептика и чего-то, что они так и не смогли разобрать, видать, не так сильно и пытались, а на стакане рыжего слюны вообще не обнаружено! Как так?! Знал бы, выбрал клинику получше, но эти «специалисты» даже деньги возвращать отказались, под предлогом, что они якобы свою часть работы выполнили! Да если бы я так кофе делал людям, меня бы побили прям за стойкой!

Зато я выяснил еще кое-что интересное, а именно где живет эта Мариэль Прилотова, девушка пропавшего недавно парня. Найти ее оказалось не так тяжело — всего-то десяток вопросов припершимся к нам друзьям моего братца, и вот у меня уже есть ее адрес. Че только не скажут люди, когда хотят, чтобы от них отстали.

На мою удачу Мариэль всего семнадцать, и живет она за два квартала от бывшего дома Ашира. По словам Ивашки, девушка еще в том году сбежала из дома, сняв квартиру вместе со своим парнем, а после его пропажи подняла такой шум, что о ней не слышал разве что глухой или тупой. Последнее — точный повтор речи братца, тот явно намекал на мои умственные способности, но пофиг, главное, я теперь знаю, где Мариэль!

Откладывать в долгий ящик интересное знакомство я не захотел, сразу отправившись куда послали. Заглянув домой после работы, я пробыл там всего час, а теперь, топаю по разбитой много лет назад дороге, маневрируя между подвыпившим народом.

Передо мной вылетает старый, потрепанный футбольный мяч, а вслед за ним дорогу перегораживает паренек лет девяти в кепке с заплаткой и с фингалом под глазом. Он пинает мяч кричащим друзьям и уносится к ним же, а на меня наплывают воспоминания детства. Я не был таким ни в восемь, ни в десять, да вообще никогда. Не понимал, в чем прикол носиться вот так с мячом, пытаясь запулить его в сетку, а позже так и не смог понять, что интересного в высиживании по ночам на лавочке с бутылкой горячительного. Я, конечно, допускаю мысль, что, возможно, все окружающие ме ня люди правы, и проблемы во мне, но даже если так, исправляться я не хочу.

Подъезд нужного мне дома, как и все тут, грязен и разрисован граффити, зато второй этаж  радует разросшимся на подоконнике фикусом. И даже затушенные в нем бычки не портят хорошего настроения.  Ощущение, что я на пороге великой сенсации, не покидает меня!

Звонок у обшарпанной двери оказывается сломан, зато на стук откликаются, и даже дверь открывают. За дверью обнаруживается милая девчонка с каштановыми волосами и такого же цвета мешками под глазами .

— Вы к кому? — спрашивает удивленно, и я, улыбнувшись, представляюсь журналистом. Корочку у меня спросить она и не подумала.

***

— Мне никто не верит, — вздыхает она, наливая в покоцанную кружку кипяток, и ставит ее на заляпанный стол, который я стараюсь не трогать. — Понимаете… Рональд из такой семьи…

Мариэль оглядывается на окно, пытаясь объяснить, но я киваю, давая понять, что понимаю, о чем она. В нашем районе вообще мало семей, что следят за тем, где шляются их дети, особенно если им больше пятнадцати.

— У Рональда склонность к бродяжничеству, — продолжает она, крутя в руках чайную ложечку, которую так и не подала мне. — Он чудесный, но ему тяжело долго находиться на одном месте, постоянно надо куда-то бежать. Вот все и думают, что он просто в очередной раз умчал, но… он не мог, понимаете? Он просто не мог уйти без меня! Мы это обговаривали и собирались вместе!

Девушка всхлипывает, и я, пока она окончательно не ушла в истерику, спешу ее заверить:

— Мариэль, я вам верю, иначе, зачем бы пришел сюда? Скажите, пожалуйста, вы не помните, перед исчезновением он не рассказывал вам о подработке?

— Работа? — девушка морщится, пытаясь вспомнить, а потом смахивает слезу и уверенно кивает: — Да, было что-то. У него не было постоянной работы, так, шабашки, и на мусорке, и на сортировке, но туда всех без разбора берут.  А перед исчезновением, за пару дней, говорил, что нашел какого-то сумасшедшего ученого, который готов за фигню платить нормальные бабки. Сейчас, секундочку, кажется, у меня где-то было…

Мариэль откладывает ложку и, привстав на цыпочки, лезет к железной полочке, что висит над столом. Достав из нее стеклянную вазочку, полную разных бумажек, она вытряхивает содержимое на стол и начинает в спешке перебирать.

— Вот! Вот она, визитка того врача.

Девушка протягивает мне немного помятую карточку с большим желтым пятном, которое, к счастью, не мешает прочитать:

«Профессор медицины Вильям Уоркер, центр семейной диагностики УАа»

— Это как-то связано? — спрашивает она, с надеждой на меня взор устремляя, но я не собираюсь ей сливать информацию. Прячу визитку в карман джинсов и поднимаюсь, сказав:

— Я пока не знаю, расследование в разгаре. Но как только что-то выяснится, я обязательно все вам расскажу.

Прощаемся мы почти друзьями. И мне даже не стыдно, что  ничего я ей не собираюсь рассказывать и вообще вряд ли когда-нибудь увижу.

***

Как можно откладывать на потом хоть что-то, если добыча уже почти в твоих руках? Естественно, я сразу и звоню! Интересно же!

А уж когда мне отвечают и сразу приглашают на собеседование, отказаться я уж тем более не могу.

Теперь вот лежу у кустов черемухи с фотоаппаратом в руках и жду, разглядывая сквер, где я должен встретиться с потенциальным нанимате лем, через объектив камеры.

Лежу уже полтора часа, так как решил прийти заранее, на случай, если они тоже решат как-то подготовиться к встрече. Засеку их в самом начале!

От мысли, что я, возможно, смогу вычислить преступников, сердце на радостях предвкушения куда-то в живот проваливается. Первое дело и настолько крупное! Распутать такой клубок с убийствами, пропажами, вампирами… Ух! Уже вижу свое фото под всеми новостными заголовками!

Интересно, насколько сильно замешан в этом Аман? Кто он — жертва страшных экспериментов, что смог сбежать, или, наоборот, один из преступников?

Немного обдумав, прихожу к выводу, что меня бы расстроило, окажись моя вторая догадка верна. Вампир мне понравился. Даже если отменить тот факт, что меня в принципе не мог бы не заинтересовать кто-либо настолько мифический, Аман мне нравится как личность. Не в любовном, конечно, смысле, а… Не знаю. Мне кажется, было бы здорово с ним подружиться.

С любовной темой у меня вообще все сложно. И дело не только в том, что я не определился, кто мне нравится больше — парни или девушки. На самом деле, я, в принципе, вполне понимаю современные веяния с этой идей, что пол и гендер не имеют значения, все люди равны и все такое.

Да, да, я в курсе, что добрая часть населения до сих пор истерит на тему: «А вот раньше было лучше!» — но, как по мне, то, что большинство теперь не скованы заморочками — это ж здорово. Любить не тело, а душу и все такое,  прекрасно же. Еще бы не доходило до крайностей, а то некоторые индивиды умудряются оскорблять тех, кто предпочитает только один пол и отказывается пробовать с обоими. А если я, допустим, влюбился раз и навсегда, я что, теперь ущербный, что ли? Люди слишком любят крайности, хотя задумка-то хорошая.

Но я до сих пор не решил, с кем хочу попробовать совсем не поэтому. Я в принципе не могу представить, как может выглядеть человек, о котором могу хотя бы пофантазировать. Наверное, он должен меня если и не принимать, то хотя бы пытаться понять. Было бы круто, если бы еще и слушал иногда. Аман вот и выслушать может, и даже пытался угодить…

За мной никто никогда не ухаживал. Флирт в кофейне я в расчет не беру, это не то. А вот так взять и устроить такой сюрприз… Эх.

Вздыхаю, так как понимаю, что даже в мыслях все это звучит глупо. Не знаю уж, чего там вампир во мне нашел, но есть вероятность, что ему просто запах моей крови зашел, а я тут уже размечтался весь. Глупости все это. А вот исследование мое, в отличие от фантазий — это реальный шанс!

Мечтать о перспективном будущем знаменитого журналиста — без сомнения прекрасно , но пора бы возвращаться в действительность, потому что в объективе фотоаппарата появляется человек. Юноша, может, немногим старше меня, со светлыми волосами и крупными, чуть раскосыми глазами. Он тормозит и, глянув на часы, вздыхает — явно торопится, но уходить не собирается, ждет. Похоже, меня!

Делаю несколько кадров и тоже ожидаю. Надеюсь, он приехал не на машине, и мне удастся за ним проследить и узнать на кого же он работает!

Секунды тянутся как перегревшиеся на солнышке желейные червячки , но я терпеливо выжидаю. И вот, наконец, пацан, глянув еще раз на время, разворачивается и быстрым шагом топает к выходу из сквера, и я подрываюсь следом. Он сворачивает с основной дороги, я за ним. Тороплюсь, боясь потерять из вида, заворачиваю за клумбу с тюльпанами и… врезаюсь в крупную, как стена, грудь выскочившего прямо на меня мужика. Пошатнувшись, умудряюсь удержать равновесие, а подняв взгляд, встречаюсь с подозрительным прищуром лысого качка. Он осматривает меня, камеру, я делаю шаг назад, ловлю ухмылку и понимаю: кабзда мне.

Я даже успеваю развернуться и почти дать деру, как меня накрывает тьма.

***

Прихожу в себя от яркого света, что пробивается даже сквозь закрытые веки.  Слышу шумы какие-то странные, будто кто кончик ампулы отламывает. Да не будто, а точно! Я этот звук ни с чем не спутаю. Мне маманя столько уколов в детстве с делала , ух! Уж больно болезненным уродился, даже ДС хотели ставить, но нет, обошлось.

Чуть-чуть приоткрываю глаза и из-под ресниц осматриваюсь. Прямо надо мной и впрямь лампа, большая такая, круглая, как в кабинете стоматолога. Не люблю дантистов. Вот вроде и обезболивают все, но эти их приборчики… Бррр!

Внимание привлекает шуршание. Скосив глаза на звук, вижу в потемках отблеск оранжевых прутьев. Кажется, клетка, сложно при таком неправильном освещении рассмотреть, куда ведут прутья. А вот за ними… Хрена! Чувак с крыльями! Реально, у него крылья! И огромные!

Подрываюсь, чтобы подняться и рассмотреть поближе, но рывок ничего не дает! Я вообще ничего не могу сделать, лишь зад приподнять! Я, блин, привязан! Руки, ноги, даже шея!

Перевожу взгляд в другую сторону, начиная переживать, что такими темпами окосею, и вижу мужчину лет тридцати. У него светло-рыжие волосы, собранные в неаккуратный хвостик, очки-половинки на носу, но главное не это! В его руках шприц-инъектор, в который он набирает мерцающую голубыми блестками фигню, и вот что-то подсказывает, что ничем, совсем-совсем ничем хорошим, мне это не грозит!

— Очухался? — спрашивает ровным голосом, даже не соизволив ко мне повернуться. — Ну давай, рассказывай. Что выяснить пытался? Зачем следил?

— Выяснить? Следить? Мне мальчик просто понравился, хотел сфотографировать. Отпустите, а? Я ничего не делал! — мямлю наудачу. Не, а вдруг прокатит? Да и паника чет, совсем не вовремя подкатывает… мне бы пораскинуть мозгами, попытаться что-то выдумать такое эдакое,  а в голове гулом «а-а-а-а!» Ха, блин, великий журналист, а чуть что — так в истерику. Не боюсь я! Не боюсь!

— Отпущу. Завтра. Уколов, что ли, боишься? Это не больно.

Дергаю руки в попытке вырваться, но они так крепко связаны, что единственное, чего добиваюсь — начинают болеть запястья. Сердце колотится, дышать тяжело… Не надо мне ни «больно», ни «не больно», никак не надо!

Похититель или сумасшедший ученый, или кто он там, может, псих какой, пальчиком по шприцу стучит, пузырьки выгоняя. Надо же, какая забота! Это все равно не делает тебя хорошим человеком!

— Боюсь. Я, знаете ли, в детстве болел часто, да и сейчас не самый лучший экземпляр для опытов. Может, кого получше поищете? Знаете, ходит ко мне на работу один мужик — идеальный представитель хомо сапиенс! Большой, как бычара, глотка луженая, за раз  литр кофе выпивает, и хоть бы что! Вот у меня от такого сердечко бы тюк и все, а у него…

Мои нервные речи прерывает громкий, пронзительный вскрик из той клетки с крылатым человеком, но мужик со шприцем на это лишь морщится и, бросив короткое: «Заткнись», движется ко мне.

Без понятия к кому конкретно он обратился, но замолкаем на всякий случай мы оба. Но «маньяк» наклоняется ко мне, а я предпринимаю еще одну попытку:

— Может, не надо?..

От клетки опять раздается шорох, за ним болезненное шипение, и в этот момент «маньяк» вводит иглу мне в вену.

Вскрикиваю от боли — под кожу будто железо каленое ввели. Меня жжет, дерет изнутри, и жар все распространяется, по миллиметру заполняя руку, и дальше, дальше. Выгибаюсь, пытаюсь избавиться от ремней, или от боли, или хоть от чего-нибудь!

С каждым мгновением все больнее и больнее, ору, срывая голос, и в тот момент, когда кажется, что боль такая сильная, что я просто не смогу ее выдержать, с ума сойду, она накатывает новой волной, становясь еще мощнее.

Где-то отголоском сознания слышу, как кто-то поскуливает, а другой голос насвистывает глупый, сгенерированный мотив, и это последнее, что еще могу слышать. Меня спасают туман и пустота.

Глава 15. Рад вас видеть

Ниррай

Зеваю, прикрывая рот рукой, ожидая, пока отец перестанет соловьем заливаться, и мы, наконец, выйдем из машины. Он так обрадовался моему интересу к этому делу, что, как я и думал, сразу потащил меня к Лукьяну похвастаться наработками. Я был тут пару раз, но мне не нравится ни Лукьян, ни это их совместное с отцом помешательство, ни нудные полунаучные беседы, что могут длиться часами.

К счастью, до отца доходит,  что мы приехали, и мы, в сопровождении охраны, наконец идем в дом.  Коробка, что передал мне Аман, спрятана в кармане, и, в общем-то, предстоящее дело не кажется мне сложным: эти двое так разбалтываются обычно, что ничего не замечают, только вот охрана… это может быть интересно.

Несмотря на положение отца и на общие дела, мужики в форме охраны хоть и не подходят к нам близко, все равно сопровождают, пока идем по аллее от парковки до главного входа. Впервые оглядываю внутренний двор не бегло, со скукой, а думая о том, как Аман с рыжим собираются сюда проникать. От мысли, что я тоже пойду с ними, внутри проходит дрожь предвкушения. Почему мне раньше не пришло в голову заняться чем-то подобным?

Стоит нам одолеть ступеньки, как оранжевая, облицованная янтарем дверь распахивается, и на пороге нас встречает высокий мужчина в очках. Его золотистые волосы собраны в неаккуратный, чуть растрепанный хвост, свободная рубашка топорщится, из-за того, что заправлена косо, но это не мешает ему счастливо улыбаться, энергично пожимая руку отцу.

— Здравствуйте, рад вас видеть, — обрадованно возвещает Лукьян, пропуская нас внутрь. — Проходите.

А тут ничего не изменилось с моего последнего посещения. Все те же высокие, украшенные янтарем стены, все те же разговоры. Только вот, если раньше я считал, что все эти камни просто указывают на отвратительный вкус ученого и его помешательство на оранжевом, то теперь я понимаю, для чего это, и… не знаю. Жутко от мысли, что кто-то предпринял столько усилий, чтобы защититься от Амана.

Лукьян ведет нас по коридору в гостиную, по дороге кивая пареньку в фартуке. Тот скрывается на кухне, а стоит нам зайти в комнату и присесть на диван, как парень появляется с подносом, на котором чай и ваза с печеньем. Я вот сколько живу, столько наблюдаю такое и никак не пойму, как людям нравится жить с прислугой? Постоянное присутствие чужих людей в доме напрягает. К нам приходит женщина из клининга раз в день, но я не пускаю ее в свою комнату, бесит, когда кто-либо трогает мои вещи или мешает спать, а еду, что готовит повар в том же небоскребе, доставляют строго по времени, оставляя на столике у входной двери. Мне реально проще перенести еду на кухню самому, чем любоваться на то, как по моей квартире кто-то шляется. Мать вон тоже ненавидела прислугу, считая это пережитком прошлого, и я рад, что после ее смерти, отец сохранил старые традиции.

— Лук, дорогой, расскажи моему сыну о нашей последней разработке! — возвещает довольный отец, игнорируя чай. — Он наконец-то задумался о том, чтобы потом тоже ее опробовать!

Стараюсь сделать заинтересованное лицо, рассматривая Лукьяна. Даже притворяться особо не надо, потому что мне действительно интересно. Не эти их разработки, а сам ученый. Как человек. Он абсолютно не похож на того, кто держит в подвале чьих-то братьев. На вид он скорее как  обычный человек, что слишком заинтересован своим делом, чем маньяк. Светло-серые глаза не светятся безумием, как могло бы показаться, узнай, чем он занимается, скорее в них искры интереса. На таких смотришь и понимаешь — все у человека замечательно , в отличие от других, он знает, зачем живет.  Да и улыбается вполне себе тепло.

— Так это же отличная новость! — вроде даже искренне радуется он, беря печеньку и размахивая ею на манер указки. — Я давно работаю над этим и совершенствую формулу. На данном этапе присутствуют сила, скорость, полеты, и я добился того, чтобы потребление крови, как подкормки, требовалось раз в месяц. Вечная жизнь, минимум сна, много силы и выносливости, что может быть лучше? Осталось лишь исключить кровь, как топливо, но на это потребуется еще немного времени. Хочу заменить кровь на мясо.

— Чье? — вырывается у меня, когда представляю, как Аман, вместо того, чтобы выпить моей крови, откусывает у меня кончик уха.

— Говяжье… В принципе, можно и свиное или вообще птицу. Какие у вас предпочтения?

— Телятина… а почему бы не оставить кровь? Зачем такие заморочки?

— Ты хочешь кусать людей? — потрясенно спрашивает отец, на что я пожимаю плечами и беру кружку чая, поясняя:

— Если можно использовать мясо животных, почему бы не взять их же кровь? Стейк прожарки «медиум ре» никогда меня не смущал.

Хотя я не понимаю, чем отца смущает идея кусать кого-то раз в месяц. Зная его, он бы провернул все так, что люди бы к нему сами ходили, шеи подставляя.

— В этом и загвоздка на данном этапе, — энергично поясняет Лукьян. — Кровь животных подавляет голод, но ненадолго, и от нее не прибавляется силы. Это как соя. Уже сегодня я проведу эксперимент с телятиной, так что в скором времени у меня будут результаты.

— Мы же не будем первыми испытуемыми людьми, да? Отец, ты, конечно, как хочешь, но я пока не увижу, как это действует не на мышке, пробовать отказываюсь.

Так-то я в любом случае на такое не соглашусь, но узнать, как они проводят эксперименты хочется. Отец теряется, смотря на Лукьяна, и я догадываюсь по его лицу — не на мышках они экспериментируют.

— Конечно. Подопытного уже пригласили для проверки эксперимента. Не волнуйтесь, на вас никто ничего пробовать не будет. Вы получите уже все в готовом виде.

— Год. Я не буду это покупать, пока не увижу испытуемого через год после изменения. Думаю, учитывая мой возраст и здоровье, я вполне могу позволить себе не торопиться.

— Ниррай, тебе скоро двадцать пять…

Машу рукой, обрывая надоевший до оскомины разговор, говоря строго:

— Я здоров. У меня все прекрасно, я даже гриппом ни разу в жизни не болел, и анализы в норме.

— У Дариэллы тоже…

— Нет, пап. У матери заболевание показали анализы, а у меня они чистые. Это не обсуждается. Я не хочу, чтобы у меня через месяц после ваших экспериментов нога или член отвалились.

У Лукьяна по лицу мелькает тень, но он быстро берет себя в руки, говоря:

— Хорошо. Все сделаем.

А вот отец явно остается этим недоволен, и даже скрывать не думает.

— Ниррай, ты не хотел бы немного прогуляться? У Луки просто потрясающе красивый дом, думаю, тот молодой человек, что подавал тебе чай, мог бы тебе его показать.

Закатываю глаза, но поднимаюсь. Ясно все, хотят поговорить без моих ушей.

Быстро иду на выход, но нормально открыть дверь не получается — стоит ее толкнуть, как она врезается во что-то. Это нечто вскрикивает, и я обнаруживаю сидящего на полу пацана в фартуке, что зажимает травмированный лоб.

— Извините, — мямлит, опуская глаза в пол. — Я случайно. Я не хотел.

Ага. Случайно мимо проходил и решил к двери прижаться. Молча переступаю через его ногу и иду вперед, думая, что мне очень даже повезло. От пацана бы еще избавиться и вообще красота.

— Я могу вам помочь? — подрывается пацан, оказываясь рядом со мной. — Хотите, проведу экскурсию? Или, может быть, отобедать? В духовке как раз гусь запекается.

— Давай и гуся своего, и экскурсию. Чую, это надолго, — вежливо улыбаюсь, думая о том, что пока он будет доставать своего гуся, я вполне успею повесить липучку на окно.

— Хорошо! Тогда проходите сюда, это столовая. Я сейчас, я быстро!

Он распахивает двойные двери, к которым мы подошли, и моему взору предстает длиннющий стол, прикрытый узкой черной скатертью. На ум приходят старые фильмы, с замками и психами. Вот любят же люди пафос!

Мальчишка убегает, а я, оглядевшись и поняв, что тут совсем один, сразу подхожу к огромному, панорамному окну, завешенному плотными, кроваво-красными шторами.

Быстро достав коробку, цепляю на стекло, в угол, маленькую липкую полоску, которая сразу становится прозрачной, и, еще раз оглянувшись, кидаю на пол черную бусину, придя к выводу, что это та самая «букашка».

Бусинка резво отваливается под батарею, а я сажусь за стол, принимая скучающий вид, как раз в тот момент, когда мальчишка возвращается, держа в руках позолоченный поднос.

Если у них еще и унитаз золотой или янтарный, я точно уверюсь, что Лукьян псих.

— Приятного аппетита! — говорит паренек, расставляя передо мной еду. — Желаете что-нибудь еще? Может, морс?

— Конечно! — радостно сообщаю я и, беря с тарелки косточку, покрытую мясом, поднимаюсь. — Экскурсию желаю. Пошли.

Он пялится на меня, не понимая и косясь на еду в моей руке, но не спорит, кивает и ведет по первому этажу. По дороге пробую жирноватого на мой вкус гуся, а оказавшись в кабинете, заставленном компьютерными столами и стеллажами с папками, делаю вид, что выбрасываю обглоданную косточку в мусорку у рабочего стола, подкидывая под стул еще одну бусину.

— Это и кабинет, и приемная. Лукьян такой молодец, он все-все записывает. Проделана такая масштабная работа, что мне даже сложно представить. С его знаниями мир шагнет в будущее широким шагом, и значит, что не будет болезней. Это ли не радость?!

— Ты болен чем-то? — спрашиваю, оглядывая кучу папок без названий на открытой полке. Как он, интересно, понимает где что лежит? А подойдя ближе и приглядевшись, понимаю, что на верхних корешках, в глубине, присутствует слой пыли. Видимо, просто с фасада стряхивают, но сами рамки никто давно не трогает.

— Нет, но знаю таких людей. Лукьян всем поможет! Вы представляете, он всего добился сам! Мы разговариваем иногда…

Последнее он говорит, розовея щеками, и, опустив глаза, смущенно улыбается, что  да ет понять — мальчишка восхищается не только работой босса. Не удивлюсь, что и с членом Лукьяна он давно подружился.

— Мне нужна уборная, — показываю я ему испачканные жиром пальцы.

— Ой, да, конечно.

Он спешит по коридору к уборной, распахивает дверь, то ли пытаясь услужить, то ли переживая за ручку, которую я могу испачкать. А оказавшись внутри и сполоснув руки, иду к окну, где оставляю на всякий случай еще одну липучку. Мне сказали одну, но в коробке их три… не лишние же?.. Вдруг одну сорвут. Бусинка тоже летит на пол.

Дальнейшая экскурсия проходит совсем скучно, и к тому моменту, когда мне приходит сообщение от отца, что меня заждались, иду туда с облегчением.

— Сын, мы поговорили, — говорит отец сразу, стоит мне подойти. — В общем, Лука хочет тебе кое-что показать.

— Идемте со мной, — поднимается тот, улыбаясь, и идет на выход. Эх, жаль, на этот раз, открывая дверь, мы никому лоб не расшибли. Было бы забавно.

Отец молчалив, Лука тоже ведет нас по коридору молча, да и я с разговорами не лезу, гадаю, прокатит у меня то, что я задумал или нет.

Оказавшись у очередной двери, Лукьян достает из кармана связку ключей и открывает аж тремя, по очереди. Как интересно.

За дверью винтовая лестница, которая убеждает меня лишний раз в том, что хозяин пересмотрел фильмов про злодеев, явно пытаясь теперь скосплеить чей-то образ. А спустившись вниз, мы попадаем в самую настоящую лабораторию. Тут и столы, заставленные колбами, и микроскопы, и хирургическое оборудование, и даже стол, будто украденный из психушки с ремнями для крепления рук и ног.

Кошусь на отца, который выглядит спокойным, будто уже не раз был тут. И сколько людей привязывали к этому столу, чтобы сделать тебя бессмертным, а, папочка?

Больше тут ничего интересного нет, разве что длинный ящик или коробка, или тумбочка, в общем, что-то прямоугольное и длинное, накрытое плотной оранжевой тканью. Но тут я замечаю, что темнота в другом конце означает не стену. Там что-то есть.

Делаю несколько шагов, и тут загорается свет, и я вижу огромную, до потолка, янтарную клетку. А в ней… на застеленной клеенкой кровати сидит… человекоподобное существо. Бледный парень с черными, длинными волосами и голубыми глазами. На нем длинный, как мантия, темный балахон. Босые ступни и… здоровенные крылья сзади! Как у летучей мыши, только раз в двести больше, при желании он ими даже укутаться может, полностью спрятавшись!

Существо, заметив меня, ведет носом, принюхиваясь, напоминая этим Амана, тот вот так же в психушке делал, пытаясь понять куда идти. И вдруг как заорет!  У меня от этого тут же заболели уши, это ужас какой-то — смесь ультразвука и рева какого-то динозавра. Он подрывается и, обнажив длиннющие клыки, кидается на нас, но врезается в янтарные прутья, кривится, зашипев, отскакивает и издает такой звук… готов поклясться, в этой тональности звучит мольба.  От испуга чувствую,  как вспотели руки и заколотилось сердце, но одна мысль не дает покоя:

— Вы хотите превратить меня… в это? — выдаю ошарашенно. Аман говорил, что его брат одичал, но я не ожидал, что это будет настолько… настолько ужасающе, что ли.

— Нет, что вы?! — тут же волнительно вскрикивает Лукьян. — Это самый первый мой эксперимент. Ему уже четыре с половиной года. Первый блин комом, как говорится. Я сделал выводы и внес коррективы. Никаких крыльев и ничего похожего на данное состояние. Вы будете адекватны.

— А, кстати, крылья очень даже ничего… вместо пледа можно использовать, — говорю, разглядывая с сожалением существо, некогда бывшее человеком. Уверен, знай он, к чему приведут эксперименты брата, предпочел бы умереть. — Он нас понимает?

— Нет, — отвечает Лукьян, но я смотрю в глаза существа и не вижу в них безумия, мне кажется, что он осознает. Может, не все, но что-то точно.

Я делаю шаг клетке, но отец перехватывает мою руку, не давая подойти ближе. Мне хочется сказать, что осталось совсем немного, что нужно лишь немного потерпеть, но я не знаю, как это сделать, не вызывая подозрений. Поэтому мы просто смотрим друг на друга, пока меня не тянут к выходу, говоря, что пора, но я не могу оторваться от голубых глаз, полных отчаяния и боли, так и иду вполоборота, пока дверь не захлопывается, отделяя меня от существа.

— Зачем вы сохранили ему полужизнь? — спрашиваю, все еще пребывая в странном состоянии оцепенения от увиденного.

— Надеюсь когда-нибудь исправить его состояние, — отвечает Лукьян странным тоном, и я поднимаю на него взгляд, встречаясь с фальшивой улыбкой.

Пиздабол.

Отец тянет меня по лестнице наверх, но опомнившись,  я спотыкаюсь о ступеньку и, упав, роняю последнюю найденную в коробке бусину. Без понятия как они действуют, но надеюсь, это поможет рыжему пробраться в подвал.

А уже наверху, вернувшись в гостиную, говорю спокойно:

— Простите. Мне надо все обдумать. Я не могу ответить прямо сейчас. Когда будет готово лекарство?

Отец вздыхает, опечалившись, что увиденное не вызвало у меня дикий восторг, а Лукьян ответил:

— Если эксперимент пройдет удачно, то через месяц можно будет приступить и к вам.

— Спасибо, — киваю ему и вырываю руки из хватки отца. — Это было очень… познавательно. Увидимся через месяц.

И быстрым шагом иду на выход, чтобы успеть первым схватиться за ручку, оставляя последнюю липучку.

***

Аман с порывом ветра врывается в мою спальню ровно через минуту после того, как я отправил ему сообщение. Как обычно, всегда собран, всегда готов. Подлетает ко мне, резко разворачивая от зеркала к себе за плечи, и в глаза заглядывает с надеждой. Ничего себе какие порывы вызвало одно короткое сообщение из трех слов: «Есть новости. Жду».

— Рассказывай, — спрашивает нетерпеливо, и я, откинув на тумбочку расческу,  решаю не издеваться над человеком, хотя до этого хотел потянуть, выдавая информацию порционно.

— Твой брат чуть выше меня, с черными прямыми волосами, голубыми глазами и гигантскими крыльями?

— Да! Он жив? Он целый? — выдыхает, опять открывая рот, удерживая себя от очередного однотипного вопроса.

— Жив, если это можно так назвать… По крайней мере все конечности точно на месте, включая дополнения в виде клыков  и крыльев. Его держат в подвале. Там от гостиной по коридору нале…

Не успеваю договорить, Аман меня сцапывает и к своей груди прижимает, обнимая.

— Я ж его не спас, просто видел… — шепчу в его футболку и неуверенно в ответ приобнимаю. Благодарность? Просто радость? Попытка разделить эмоции?

— Спасибо, Ниррай…

Аман прижимается губами к виску, и я провожу рукой по его спине, успокаивая.

— Он его держит в клетке из янтаря. И мне показалось, что он все понимает… Мне показалось?..

— И да, и нет. Понимает, но не совсем. Умных бесед с ним сейчас не поведешь. Я думаю, он интуитивно может улавливать. Я с ним слишком мало времени провел после его обращения, чтобы во всем разобраться, да и у него был сильный голод.   После перехода ты вообще не ты.

— Он почему-то взбесился, когда меня унюхал. Уверен, он именно ко мне кинулся, а не к отцу… — шепчу, вновь вспоминая ту жуткую картину. Она до сих пор перед глазами стоит. Не понимаю отца… я знаю, что он может спокойно по головам ходить, но видеть такое, идти на это ради гипотетического, непонятно зачем нужного бессмертия… как он может? И сколько еще было таких «экспериментов»?

— Может, он голодный? Или учуял меня?..

Последнее Аман говорит задумчиво, но тут я ничем помочь не могу. Мысли его брата я читать не могу.

— Мы пойдем сегодня ночью?

— Да. Не передумал?

— Нет. Теперь мне еще больше хочется в этом участвовать. То, как он живет… это неправильно. Лучше убить, чем так. Как ты собираешься его сдерживать? Тоже в клетку посадишь?

— Я не собираюсь долго держать его таким, я хочу сразу его переродить.

— Как ты можешь быть уверен, что получится? Ты тоже экспериментируешь на людях? — спрашиваю и, уперев руки в его грудь, отстраняюсь, в глаза заглядывая.

— На каких людях?

— Не знаю на каких. Наверное, на больных. Или бедных. Да на любых. Разве есть разница? Чем по сути люди отличаются?

— Я не экспериментирую на людях. Что за ужасы в твоей голове? И я не уверен, что получится…

— А с чего ты тогда взял, что у тебя хоть что-то получится, если нет?

— Я надеюсь на это, Царевич. Я очень надеюсь, что смогу ему помочь.

Его руки сильнее меня сжимают, вновь притягивая, и, не отрывая взгляда от моих глаз, он продолжает:

— Мне кажется, слов недостаточно…

И наклонившись, целует меня, не давая времени отстраниться. Спорить тут даже с самим собой бесполезно, несмотря на то, что я, в принципе, не особо это люблю, целоваться с ним приятно.

Но отвлечься мне не дают голубые глаза, что, стоит прикрыть веки, смотрят на меня, моля о помощи.

Глава 16. Со мной будет лучше

Мил

Они такие беспалевные…  Серьезно, Мур? Зачем тащить с собой на дело простых, необученных людишек? Так охота сдохнуть?

Стоило двоим парням и одному вампиру появиться в зоне видимости, как я направился к ним, особо не скрываясь. Троица крадется к забору так забавно, что хочется расхохотаться. И, самое главное, я уже так близко, а меня еще не засекли. Вампир без нюха или… Хм, но будь с ним все в порядке, он бы и без чужой помощи смог зайти. Что с ним не так, а?.. Или это что-то с домом?

Мур чувствует чужой взгляд и, видимо что-то сказав своим, разворачивает группу в другую сторону. Не увидел меня. Это очень похоже на прятки в детстве, только в этот раз я не прячусь, а иду к нему.

Мур толкает ребят в тень за деревом, выхватывает пистолет и наставляет на меня, на что улыбаюсь, приветствуя его:

— Привет, Мурчик.

Сам даже не думаю следовать его примеру. Знаю, что не выстрелит. Я до сих пор помню его взгляд, когда он поцарапал меня ножом, о чем напоминает шрам на губе.

— Ты прям чувствуешь, когда адски не вовремя! Так тяжело отложить разборки на сутки?

— А у нас именно они? Не знал, — шагаю ближе, и дуло пистолета упирается мне в лоб; говорю уже без веселья в голосе, чтобы понял, что я серьезен: — Я иду с тобой.

— Нет. Я не для этого смылся из семьи, чтобы в мои дела лезли. Поэтому ты либо уходишь сам, либо я прострелю тебе ноги.

— Как мило дать мне такой выбор. Я выбираю второе, только… Ты ведь знаешь — я в долгу не останусь? Как ты влезешь в дом с простреленными руками?

— Знаю, — говорит спокойно и отступает на шаг, убирая пистолет от моей головы. А вид-то какой делает, прям сразу думается, что принял поражение.   Только я не верю. Перехватываю руку, направляя дуло в сторону дерева, ну и Муровой шайки. Он, конечно, успевает шмальнуть — чувствую, как мимо колена вжикает что-то горячее, слышу треск ткани, но… Боли нет, не попал. А следом мне прилетает удар под ребра, а ему в нос, со лба. Но не так сильно, чтобы сломать.

— Не надоело играться? — спрашивает вампир, делая шаг к нам.

Я не отвечаю, но… Мы ж кошки, а те любят поиграть. Я и не ожидал, что Мур примет меня с распростертыми объятиями.

— Не лезь, — шикает на вампира Мур и перехватывает мою руку, резко выкручивая и разворачивая меня спиной. А следующее уже шепчет на ухо: — На хрена тебе это?

— Хочу показать тебе свою сторону, — отвечаю, не предпринимая попыток освободиться. Давай же, Мур, сделай правильный выбор.

— И каким образом срыв операции поможет тебе ее показать?

— Я ее не срываю. Я хочу пойти с тобой.

— Зачем?

— Мы ходим по кругу, Мур. Со мной будет лучше, ты же помнишь? — намекаю на те разы, когда в деле участвовали только мы двое. Ну не отшибло ж ему память? Перед выходом «в поле» — все распри в сторону. Раз идешь с кем-то на дело — значит, доверяешь напарнику безоговорочно, даже если вне миссии вы заклятые враги.

Мур замирает, обдумывая, но тут влезает новый голос — тот богатенький парень, что живет в небоскребе, в который наведался Мур:

— Не хочу вас отвлекать, но ты говорил, у нас ограничено время. Пересменка там, мусорщики…

Мур шипит что-то ругательное, но неразборчивое, и с силой отталкивает меня от себя, отпуская. Два шага вперед и разворот. Ну так что ты решил?

— Пошли. И так балаган, одним больше, одним меньше… — Мур убирает оружие и идет к мусорке, за которой спрятана дыра в заборе. Я следом.

Пробираюсь через лаз  следом за Муром и попадаю под цветущую сирень — прямо напротив него. Он делает шаг и прижимает меня к забору, говоря:

— Даже не думай все сорвать.

— И в мыслях не было, напарник, — улыбаюсь и, пока остальные пролезают, обнимаю Мура. — Ты можешь мне верить.

— В другой жизни, да.

Вампир выбирается следующи м , и Мур отстраняется. Достает шарик и кидает в траву, напуская тумана. Правильно, а то его сегодня мало в этом городе.

Пока вампир подает руку богатею, который вообще не пойми зачем сюда поперся, я достаю ножи и оглядываюсь.

Мы пробираемся к одному из окон первого этажа, и Мур принимается его вскрывать, как вдруг из-за поворота, неспешной походкой выходит мужик в черной форме. Кидаю нож, и тот моментально находит себе место в его горле. Удивление — последняя эмоция, что отразилась на лице оседающего человека.

— Ты, как всегда, гуманен, — хмыкает Мур. — Труп спрячь.

Киваю и цепляю мужика за ногу, оттаскивая в кусты, где и забираю нож из чужого горла. Когда я возвращаюсь, Мур уже и окошко открыл, и сам влез, еще и ремень скинул, который вампир к себе пристегивает. Силы он, что ли, лишился, и теперь мы ее ищем?

Привалившись к стене, с весельем смотрю, как флегматичный богатенький пофигист подталкивает вампира, подпирая руками ягодицы.

— Вампир при смерти, что ли? — интересуюсь я причиной, почему он не может справиться с этим сам.

Но мне никто ничего не поясняет, на что я закатываю глаза. Богатенький вскарабкивается почти самостоятельно, уже в конце ему Мур руку подает, помогая забраться. Мне, естественно, никто не помогает, но мне и не надо. Это же первый этаж, а я не странный вампир, и мне тут эскалатор не нужен.

Мур смотрит на часы, проверяя с помощью заранее подсунутых жучков есть ли что живое поблизости.

— Ждем, — шепотом командует Мур, а я прикрываю окно, чтобы нас с улицы не засекли.

Ощущаю на себе взгляд и, обернувшись, встречаюсь с голубыми глазами вампира, он выглядит как человек, который заебался пахать на работе, но интерес ко мне очевиден, его даже усталость не перекрывает. Улыбаюсь ему, пускай полюбуется, ответы на свои незаданные вопросы он все равно по мне не считает. Мне самому все это далось сложно и не быстро, и я точно не собираюсь оповещать об этом посторонних.

Дождавшись, когда на радаре чисто, Мур приоткрывает дверь и выскальзывает в коридор, за ним вампир — пусть бесшумно, но как-то по-стариковски тихоходно. А вот Золотой мальчик подвисает, приходится его чутка подтолкнуть. Команда у нас, конечно… И как Муру взбрело в голову взять на дело дилетантов?!

В коридоре темно и тихо… Я только успел выйти из ванной комнаты, как впередиидущий задевает ногой тумбу. Та не падает, но противно громыхает. Недотепа еще и чертыхается шепотом на это. Я глаза закатываю. Правильно, давайте топать как слоны, можно вообще спеть и станцевать, чего уж мелочиться?!

Компания замирает, Мур смотрит на часы-радар, проверяя есть ли кто поблизости, и прибавляет шагу, все следуют за ним, больше не снося предметы интерьера по пути. Я без навороченных котлов , так что действую по старинке и поглядываю по сторонам, прислушиваясь не идет ли кто, но все спокойно. Мур взламывает замок, и  мы, так же цепочкой, перемещаемся на лестницу , ведущую вниз. Закрыв за собой дверь, просто следую за нашей разномастной компашкой. Дело ощущается легким, никаких биометрических сканеров, даже инфракрасных лучей тут нет. И зачем мы поперлись сюда? Но этому точно должно быть объяснение, не стал бы Мур брать настолько скучное дело, значит, в конце нас ожидает что-то интересное.

А когда мы минуем еще одну дверь, в полной темноте раздается нечеловеческий ор — что-то похожее на заклинившего робота-динозавра. Я, даже не разобравшись что это, как-то очень быстро нахожу Мура, вставая плечом к плечу.

— Тише, Аш. Все хорошо, я пришел, — говорит вампир и щелкает выключателем.

Я прикрываю глаза, чтобы не ослепнуть, когда свет загорается.

Вампир бросается к человекоподобному существу с крыльями, отгороженному от нас янтарной клеткой, и просовывает руки через золотистые прутья, поглаживая по голове курлычущего узника. Ничего подобного увидеть я не ожидал, поэтому пялюсь на эту картину дольше, чем требовалось, а потом смотрю на Мура, который следит за радаром, вообще не обращая внимания на происходящее. Зато вставший рядом богатей завороженно таращится на монстрика.

— Движение… Нас услышали, — говорит Мур и обращается к вампиру: — Ты точно сможешь его удержать, или наручники?

Мы заберем монстрика с собой? Какая милая домашняя зверушка.

— Смогу, — отвечает клыкастый, а я удостаиваюсь скептического взгляда от Мура, но, видимо приняв решение, он подкидывает в руке отмычку, что выудил из кармана. Подхватываю ее, и мы расходимся, он, дернув зависшего богатея копаться в столах, а я, видимо, выпускать зло в мир — открывать клетку.

С замком справляюсь быстро, он вообще хиленький и сдержать может только грудничка. Кто вообще ставит что-то такое на клетку, удерживающую монстра?!

Вампир ловит в объятья крылатого, который прячет того за крыльями от наших глаз. Понимания ситуации у меня мало, да и времени у нас нет. Парни шарят по ящикам, и в тот момент, когда Мур вытягивает синюю папку с пристегнутой к ней флешкой на цепочке, раздается шум, только не снаружи, а внутри комнаты. Все замирают, устремляя взоры на прикрытый ящик, из которого и доносится грохот.

Мур отмирает первым и, убрав папку, идет стягивать оранжевое покрывало. Если бы я знал тонкости этого дела, я бы продумал все наперед, но знания практически нулевые, поэтому я просто подхожу ближе к подпрыгивающему от долбежки изнутри ящику. Там точно кто-то есть, кто-то очень сильный. Может, нам не следует его выпускать?

Мур достает нож, покрытый чем-то золотистым, и открывает замки. Тут же крышка отлетает в сторону, и перед нами оказывается очень злой парень, что садится как в гробу и ведет носом, оглядывая нас красными глазами, и даже цветные линзы-звездочки, не делают его облик милее.

— Бариста? — удивленно спрашивает подошедший ближе богатей, но тот ему не отвечает, вместо этого выпрыгивая из ящика и кидаясь на заговорившего. Мур успевает вовремя, и, не дав ему сожрать парня, пыряет ножом. Звучит болезненный вскрик, и злыдень падает на пол, походу, отрубаясь. Что за странные реакции? Даже люди так не реагируют, его же не убили.

— Жив? — раздается приглушенный голос вампира, скрытого от нас крыльями.

— Спасибо, что переживаешь и за меня тоже, — хмыкает Мур и достает янтарный намордник.

— Я в тебе уверен… — конец вампирской фразы заглушается топотом на лестнице. Кажется, нужны еще ножи, двух моих явно маловато. Я выхожу вперед, давая Муру время на сборы цветастого парня, и тут дверь распахивается, запуская четверку вооруженных пистолетами и решительно настроенных охранников. Первый сразу же падает, пораженный моим ножом, а вот второй начинает стрелять, и приходится ныкаться за стол.

— Ужин, — слышу голос вампира, а потом начинается какая-то неразборчивая какофония звуков. Выглядываю из своего убежища, чтобы узнать, что происходит, а там уже крылатый одного из охраны обнимает крылышками, причмокивая, и, уверен — он там с ним не целуется… Возможно, потому что тот кричит и не бросает попыток выбраться. Другого охранника вампир пьет, а с третьим уже Мур дерется. Богатенький ко мне за стол ныкается, достает пистолет и выцеливает охранника, что с Муром махается, но не стреляет, потому что мишень постоянно в движении.

Ну раз все спокойно, то и мне пора на выход.

Выбираюсь из укрытия, но до того, как я успеваю подобраться ближе, Мур оканчивает бой. Охранник валяется у его ног без сознания.

— Ты не мог минутку подождать?! — выдыхаю я, поднимая глаза к потолку. Ну что за несправедливость?! Хотел сделать романтичный жест и вот на тебе.

Мур смотрит так, что мне понятно — он сомневается в моей вменяемости.

— Вы доели? — уточняет Мур у кровососущих, поправляя одежду.

Два тела падают на пол, и вдруг крылатый смотрит на меня. Вот чувствую, ничего хорошего это не несет и что делать с ним, не знаю. Его же нельзя убивать, раз мы его спасаем?

Я успеваю сделать шаг назад, как он уже рядом и носом ведет, будто крольчатиной, запеченной в духовке, пахнет. Ну все, хана. Ну хоть пообнимают перед смертью, это даже можно считать милым.

— Аман?.. — осторожно спрашивает Мур. — Не уверен, что у нас есть на это время…

Не думаю, что ему нужно много времени, чтобы выпить из меня всю кровь, вон с тем охранником он долго не церемонился.

Мою близкую смерть, оттаскивают, обхватив поперек живота. И снова монстр превращается в милого зверька — к вампиру жмется, звуки издает похожие одновременно и на мурлыканье кошки, и на голубиное курлыканье.

Цветного бариста, что до сих пор в отрубе, держит богатей, а Мур, не смотря в мою сторону, шествует мимо и сразу на выход. Я вытаскиваю нож из чужого горла и иду за Муром, опережая остальных. Наверху тоже могут возникнуть проблемы, и я почти уверен, что не кошачья часть команды не сможет держать оборону, а выйти из этого странного дома хотелось бы. Мы ведь так и не поговорили…

Оставив необученных на лестнице, мы тихо выскальзываем за дверь, занимая самый темный угол, и прислушиваемся к разговору четверых охранников дальше по коридору. Они явно не ожидают какой-либо опасности, даже пистолеты убраны в кобуру. Выудив из кармана очки ночного видения, надеваю и смотрю на Мура, который уже в них. Он проводит двумя пальцами по своему уху, сверху вниз так, чтобы я видел — это план «тихий кот». Следом показывает пальцами «один» и «два». Значит, мои те, что слева.

Киваю Муру, и мы синхронно шагаем вперед, привлекая к себе внимание. Охрана только и успевает обернуться, как встречается с ножами. Итог — четыре тела, в виде своеобразного коврика.  Это было легче легкого. Видно, охрана была не готова к тому, что придет кто-то со злым умыслом, и ждали своих товарищей.

Мур открывает дверь, показывая остальным, что путь чист, и тут включается свет. Я оборачиваюсь на тихий щелчок выключателя и вижу дуло пистолета, что смотрит не в мою сторону. Я не успею кинуть нож…

Я наскакиваю на Мура, вталкивая его на лестницу, и слышу выстрел. А потом просто больно, но я вижу, как парень с растрепанным пучком на голове и в халате спускается по лестнице, пока я оседаю по закрытой двери вниз. Руки не слушаются и хоть во мне больше не видят угрозы, я просто так не уйду. У меня то ли веки закрываются, то ли это какие-то предсмертные выверты мозга, потому что зрение сбоит, темнота все чаще. Но я успеваю достать маленький запасной пистолет всего на три пули. Он для особых случаев, когда нет времени ни на что. Цель вдали не возьмет, но мне и не надо, потому что тот, кто подстрелил меня, уже практически рядом. И я стреляю, а потом, уже уплывая в небытие слышу, как кто-то голосит, и стреляю еще раз. Не уверен, что попал, но надеюсь…

Глава 17. Ты готов покинуть клан?

Мур

Ешкин кот, я знал, что в такой компании это тупо не может пройти гладко, но и предположить не мог, что наши неровности настолько бугристыми окажутся!

Ниррай отстал и тяжело вздыхает. Он замыкает отряд и почти волоком тащит несчастного бариста по лестнице. Аман вообще в какой-то нирване, в брата вцепился и как помешанный лыбится, а Мил… Драный кот это, а не Мил!

Плечом толкаю дверь в попытке выбраться, но ее кто-то придавил снаружи, еще и не слышно ни черта, звукоизоляция на уровне. Вот знал же, что Мил не мог просто так за мной увязаться, но зачем ему нас запирать? Изначально работал на этого сумасшедшего ученого? Так нах такие сложности, зачем было доводить до освобождения из клетки?

— Помоги мне, — велю Нирраю, когда тот, тяжело дыша, добирается до нас. Вампиров просить бесполезно — дверь сплошь в янтаре.

Пацан охает, бросает бариста, отчего тот скатывается на две ступеньки, и тащится ко мне, всем видом показывая, как он задолбался. А нечего навязываться: сидел бы сейчас дома, пил виски со скучающей рожей и не мешался, сбивая тумбочки.

Вдвоем нам удается сдвинуть дверь, и я слышу чьи-то всхлипывания, будто там кто рыдает, но тут крылатый дергается, встрепенувшись, а Аман выдыхает:

— Кровь.

Конечно кровь, там как минимум четыре трупа! Только вот рыдания совсем не укладываются в картину происходящего. Заценив за и против, прихожу к выводу, что случилось нечто из ряда вон. Чтобы не терять времени, вытаскиваю карманное зеркальце — самый старый, простой и действенный метод. И пусть ржут сколько угодно: классика еще никого не подводила.

Аккуратно подношу его к щели и удивленно наблюдаю новое шоу: рядом с мертвым квартетом лежит пятый труп, в домашнем халате, а над ним, на коленках и, поливая тело слезами, склонился незнакомый пацан. Больше ничего разглядеть не удается, но главное я выяснил — походу, мы тут одни.

— Что там? — шепчет Ниррай, придвигая ко мне любопытный нос и пытаясь заглянуть в зеркальце. Это все больше похоже на клоунаду.

— Выходим, — говорю и приваливаюсь к двери, открывая.

На звук пацан никак не реагирует, продолжает реветь, и я, пропустив свой цыплячий выводок, оборачиваюсь глянуть, что же не давало двери открыться.

Мил.

Моргаю от неожиданности, но видение не рассеивается, у двери действительно лежит Мил. На черной одежде плохо видно, но несколько бордовых капель уже стекли на пол, и я не вижу отсюда, дышит ли он…

— За что? Что он вам сделал? — раздается вдруг громогласное от паренька в фартуке и он, захлебываясь рыданиями, кидается на нас. Выхватываю пистолет, но воспользоваться не успеваю: пацан, не добежав, падает на колени обессиленно, а затем валится на пол, сжимаясь в позу эмбриона.

— Вы не хотите еще перекусить? — спрашиваю вампиров немного отстраненно. От пацана надо избавиться, он видел Амана и Ниррая, но вместо мыслей о деле, во мне пульсирует образ Мила, что лежит за моей спиной. Как так вышло? Зачем он оттолкнул меня?..

— Я тут только рухнуть хочу… — тихо говорит Аман, и я молча нажимаю на курок. Пацан затихает, уже навсегда.

Ниррай ойкает, и я, подняв взгляд на бледное лицо, замечаю, что тот стоит в сторонке, ошарашенно на все смотря, и при этом руки его абсолютно свободны. Хмыкаю.

— Где бариста потерял?

Тот в ответ глаза закатывает, давая понять, что не потерял, а вполне себе специально оставил, но под моим настойчивым взглядом вздыхает и возвращается к лестнице, я же поворачиваюсь к Милу, сажусь рядом и пульс проверяю. Слабый, но есть. Ну уж нет, хрен ты теперь помрешь, пока не расскажешь про свои мотивы!

Пока Ниррай вытаскивает бариста, успеваю перекрыть Милу кровотечение, обработав по-быстрому и замотав бактерицидной лентой, после чего проверяю жучки и, поняв, что в доме теперь пусто, решаю не париться и выйти через центральную дверь. Камер в доме все равно нет, а через окно опять будет весело, учитывая, что возвращаемся отнюдь не налегке: каждый кого-то да волочет. Пошатывающийся зеленоватый Аман прет крылатого братца, недовольно пыхтящий Ниррай кантует бариста, как мешок с картошкой,  ну и я — с Милом, пристегнутым к спине на ремни-крепежи. Суперотряд супергероев прям, для полного счастья осталось еще кого по дороге встретить.

Но нам везет. Особняк пуст, и во дворе никого, единственное препятствие — подъехавший мусоровоз. Пережидаем в кустах сирени и, наконец, покидаем этот сумасшедший дом, сразу перебегая дорогу и ныряя в соседний двор. Ну как перебегая… Мы с Аманом да, а вот Ниррай почти переползает, тихо ругаясь. Если нас кто-то из окон принял за наркоманов, вот вообще не удивлюсь. Но стоит добраться до соседней многоэтажки, как Аман оживает, приободряясь. И все бы ничего, только и братец его тоже: ожив, начинает рваться ко мне, порыкивая и зубы скаля. Аман его крепко держит, но я все равно отступаю на пару шагов, ну его, собака бешеная.

— Я отведу Аша и вернусь, — сдерживая братца, предлагает Аман. — Сможете подождать пару минут? И я, наверное, могу взять Ирсана…

Тут очухивается и бариста: глаза распахивает и с рычанием начинается долбиться намордником о своего спасителя. Ниррай вскрикивает, пугая засевших на дереве птиц, и откидывает пытающегося его сожрать новоявленого  вампира. Но не все так просто! Пусть руки за спиной в наручники закованы, но ноги-то свободны! Ими-то он и обхватывает жертву, и, игнорируя намордник, все пытается и пытается Нирраем перекусить… Пиздец дурдом, не участвуй в этом сам — оборжался бы.

— Да делай с ними что хочешь… — говорю устало и разворачиваюсь. — Я — домой. Развлекайтесь. Задачу мы выполнили, если это можно так назвать.

И, поправив ноги Мила, что проходят под моими руками, разворачиваюсь, отправляясь к съемной квартире. У меня прям миллион и одна фраза на языке крутятся по поводу нашего «веселого приключения». У меня редко, но бывает мокруха в деле, но чтобы столько за раз положить — умудриться надо. Одиннадцать трупов… Сходили, называется, в гости. Позор на мою рыжую голову. Если еще хоть минуту пробуду в этой компании, я снова кого-нибудь убью.

К скоропалительности своего решения я прихожу минут через десять ходьбы по заполняющемуся туманом городу. Один бы я добрался минут за тридцать, может, сорок. Прогулялся бы себе спокойненько, может, зашел по пути в круглосуточный за кофе, но с Милом за спиной это затея так себе.

— Знаешь, дорогой, ты слишком много ешь. Может, пора на диетке посидеть, если не помрешь? Мне кажется, тебе бы не помешало. Последнее вот вообще нежелательно. Кто ж умирает с долгами? А ты мне явно должен разговор.

Естественно, никто мне не отвечает, да я и не жду, мне просто немного страшно от мысли, что он действительно может погибнуть. Я считал, что легко отношусь к смерти, как к своей, так и к чужим, но с Милом это не работает. Пусть мы не общаемся, пусть мы (по моему решению!) стали врагами, но мне необходимо знать, что с ним все хорошо. Как вариант, можно вообще ничего не знать. Тоже, кстати, неплохой, по крайней мере, последние годы мне его вполне хватало.

А еще минут через десять, когда половина пути пройдена, чувствую дуновение ветра, и вот перед нами похорошевший Аман. По сравнению с тем, как он в том доме выглядел, прям колоссальная разница, будто лет десять сбросил.

— Давай помогу, — предлагает и, сделав шаг ко мне, обнимает аккуратно, чтобы Мила не задеть, и приподнимает.

— Ты удивительно вовремя, — вздыхаю, к его груди прижимаясь, и чувствую короткий поцелуй на виске.

Уже совсем привычный ветер, мельтешение красок, и вот мы в центре моей съемной квартиры. Облегченно выдыхаю. Удивительно, как быстро люди привыкают к хорошему, вроде часок всего Аман без сил был, а я уже успел соскучиться.

Он помогает стянуть со спины Мила, и мы вместе укладываем его на пол, после чего Аман стягивает с него повязку и, задрав одежду, интересуется:

— У тебя есть пинцет или щипцы?..

— Нет. Но есть кое-что получше.

На самом деле пулевое ранение — одна из тех вещей, к которым я готов всегда. Не переживай я в том дурдоме, что минута промедления — лишний шанс на то, что один из «трофеев» взбесится и на фиг всех сожрет, то занялся бы всем этим не откладывая. Ну а в дороге просто решил не бередить рану, пока нет возможности спокойно Мила уложить.

— Ты случайно рентгеновским зрением или чувствительностью не обладаешь? Не в курсе, где пуля и что задела? — спрашиваю, отстегивая от пояса походную аптечку.

— Нет, только этого не хватало. Доставай, если не помрет, смогу подлечить. Наверное… Я не пробовал этот фокус с пулевыми ранениями.

— Да, конечно. Ты ж ученый, про медицину знать хоть что-то ж должен…

Я достаю один стерильный жучок и, подпустив его на рану, сверяюсь с экраном часов.

— Вот я всегда знал, что ты удачливая сучка, — не сдерживаюсь от высказывания Милу, довольно улыбаясь. Ничего непоправимого пуля не задела, да и достать можно, что сильно облегчает задачу. Убираю жучка и, прислонив к ране портативный магнит, включаю. Одна из не такого уж огромного списка вещей, что я прихватил с собой, сбегая из клана. Обычно пули не прилипают к магниту, так как в их составе свинец и иногда вокруг медная оболочка, но этот прекрасно вытягивает, даря миллион приятных ощущений. Знаю, проверено на себе. Зато так не травмируются органы, как если бы пришлось ковыряться пинцетом.

Вместе с пулей выходит и кровь, прям рай для вампира. Я уже представил картинку, как Аман, встав на четвереньки, как собачка, с удовольствием вылизывает Милу бок, но стоит убрать магнит, как вампир меня удивляет: пальцами раскрывает рану пошире, натягивая кожу, и… плюет в кровящую полость!

— Я не знаю, как скоро заживет, тут теперь только ждать, но у меня на это нет времени, дома сейчас очень неспокойно. Ты ведь позаботишься о себе?

— Может, тебе его все же полизать?.. — предлагаю задумчиво, рассматривая бледно-голубого Мила.

— Не хочу я его лизать. Сам его потом пооблизывай.

— Че, невкусно пахнет?

— Вкусно. Не соблазняй, я и так хочу прекратить сдерживаться.

— Иди уже, пока твоего ненаглядного не сожрал кто-нибудь, — немного обиженно буркаю я. Значит, как всех подряд лизать, чтобы поесть, мы можем, а как человеку помочь, так «не хочу, не буду, сам лижи».

— Нормально все будет с твоим сородичем. Не переживай. И, спасибо, Мур.

— Даже не думай от меня отделаться простым «спасибо», я еще припрусь за вознаграждением. Погоди минуту.

Лезу в сумку, что на поясе спрятана, и отдаю Аману все, что нашел в том карцере. Надеюсь, еще раз туда идти не понадобится. Мне не понравилось.

— Я всегда тебе только рад.

Аман меня обнимает и, ткнув зачем-то в бок, испаряется, обдав ветерком, а я глазею на рану Мила. Мне кажется, или она меньше стала? Кровищи столько, хрен разберешь.

Вновь тянусь к аптечке, но меня отвлекает вибрация часов — уведомление. Глянув, обнаруживаю, что на счет упала приятная сумма с пятью нулями. Вот и рассчитались.

Пока обрабатываю кожу Мила, отмечаю, что действительно ранка становится все меньше и меньше. Успеваю закончить к тому моменту, как меня вновь обдает ветром, и на полу, рядом с нами, оказывается термопакет. Прям как тогда, после ночи с Аманом, только на этот раз больше и кофе два стаканчика. Улыбаюсь, почувствовав на щеке мимолетный поцелуй, и тут слышу тихий голос:

— Ты в порядке?

Резко перевожу взгляд на Мила. Очнулся. Прям волшебная слюна! А можно, интересно, как у змеи, яд с клыков вампира собрать? Мне бы пригодилось.

— В отличие от некоторых драных кошек, — хмыкаю и поднимаюсь, чтобы дойти до холодильника и достать бутылку воды. В блистере находится таблетка, которую сую Милу прямо в рот, к нему же и открытую бутылку прислоняю, чтобы запил. Он не сопротивляется и не спорит, безропотно выпивает, но, сделав глоток, перехватывает руку.

— Рана чешется жутко… Теперь ты поговоришь со мной?

— О чем?

Не отстраняюсь и руки не убираю, так и сижу с зависшей в воздухе бутылкой.

— Я так и не придумал, как начать. Думал об этом, но отметал все варианты.

Мил другой рукой забирает бутылку, отставляя в сторону, а я так и сижу, жду. Не уверен, что смогу ему до конца поверить, у нас любят говорить правду не до конца, так, чтобы человек сделал неправильные выводы, но ты при этом не врал. Но мне все равно любопытно, что он скажет.

— Я злился на тебя… Отказывался верить, что ты ушел. Я никогда не думал, что это произойдет, хотя это и неудивительно, если знать тебя. Ты ушел, а мир перевернулся у меня — краски словно поблекли, делая все серым и неважным. Намного позже злость сменилась пониманием, и я вызвался найти тебя. Но, наверное, это уже не важно… Он тебе нравится?

— Кто? — спрашиваю про последнее, игнорируя все сказанное до, потому что… Да, блин, я знал, что он разозлится, и знал, что будет до последнего пытаться отговорить, потому и ушел тихо, не предупредив. Это даже не догадки, четкая уверенность, так как эту тему я неоднократно поднимал лет так… с семи вроде. И каждый раз на это был один и тот же ответ.

— Вампир. Ты давно с ним… общаешься.

— Сравнительно недавно, но да, больше, чем с другими. При чем тут вампир?

Я пытаюсь найти ответы в его глазах, а в голове пробегают тысячи вариантов идей про заговор с Аманом или против него, но ни одна из них не находит отклика. Такое чувство, что ответ совсем-совсем близок, манит, шаловливо помахивая ручкой, но я не могу его поймать. И не потому, что тупой и не вижу как, просто не могу. Не укладывается. Не может быть такого.

— Раз есть он, то у меня не выйдет остаться…

— Вообще не вижу связи, — я выпутываю руку из несильной хватки и еще раз оглядываю ранение. Такое ощущение, будто оно недельной давности. — Если ты считаешь, что мы работаем вместе, ты ошибся. Это был единичный заказ. Но я все равно не понимаю, на что ты рассчитывал и чего пытался добиться.

— Тебя… Я пытался добиться тебя, Мур. Знаю, как-то все глупо получилось. Оказывается, я совсем не понимаю, что мне делать.

Мил, не отрываясь, смотрит на меня, и я, не выдержав этот взгляд, поднимаюсь, отходя к окну. Это все могло бы звучать достаточно мило, если не знать подоплеки, если не понимать, что ничего в этой жизни не бывает просто так, и уж тем более с Котом. Проще поверить в то, что это какой-то слишком мудреный план по поимке мышки, чем в искренность его слов. Но то тепло, что всегда между нами было, не дает этого сделать. Не хочу взвешивать за и против.

Не поворачиваясь к Милу, я спрашиваю прямо:

— Ты готов покинуть клан?

Вслух эти слова звучат еще более дико, чем в мыслях. Мы оба знаем, что вернуться я не смогу, так для чего это все тогда?..

— Да.

Короткий ответ, как выстрел — пулей влетает в меня,  убивая что-то очень важное. Веру в непоколебимое, может?

В жизни каждого есть истины, незыблемые аксиомы, которые, какой бы ураган ни шумел вокруг, никогда не сдвигаются, не меняются. То, что снег холодный, а огонь — горячий, то, что кролики мягкие, а кофе — лучшее изобретение человечества. То, что для меня нет ничего ценнее свободы действий, и то, что для Мила клан — вся его жизнь, весь смысл и вся любовь.

Мил не врет. Никогда. Уходит от ответа, игнорирует вопросы, язвит, скользит, путает, но не врет. Легко может обмануть, недоговаривает или делает акцент на нужных словах. Да так, что ты влегкую обманешь сам себя, но стоит задуматься, перебрать все, что он говорил, и поймешь, что вранья-то и не было. То, что ты не понял как надо — сугубо твоя проблема.

Разве можно по-разному понять столь короткий ответ?

— Если я сбегу? Ты же знаешь, прятки всегда были моей любимой игрой.

— Я буду искать тебя.

— А когда найдешь, что тогда?

— А чего ты сам хочешь, Мур? Мои-то желания очевидны…

— Мне — нет. Беда в том, что я слишком хорошо тебя знаю, Мил. Ты бы никогда, ни одно чувство не променял на семью, как и большинство из нас… вас, — выдохнув, оборачиваюсь, чтобы в очередной раз за сегодня встретиться с зеленым, обычно лукавым взглядом. Только сейчас лукавство куда-то подевалось, сменившись грустью.

— Это не просто чувство. Ты как часть меня. И ты тоже моя семья. То, на что я собирался пойти… К этому было сложно прийти, еще труднее принять, но я свой выбор сделал. Мне нужен ты.

У меня такое ощущение, что туман Монтре заполонил не только город, но и мой разум. Внутри нет ничего, кроме закрывающих обзор белесых клубов. Пусто.   Мысли отказываются связываться во что-то полноценное, какие-то непонятные обрывки, блуждающие в тумане, никак не хотят соединяться.  Где-то вдалеке бьет набатом воспоминание о нашем разговоре лет пять назад. Мы тогда вдвоем валялись на траве, Мил грыз травинку, разглядывая низкие, пушистые  облака, а я делился тем, что задыхаюсь от постоянных указов, от невозможности самому выбирать жизненный путь. В кои-то веки дослушав меня до конца и ни разу не перебив, Мил дождался пока я замолчу и выдал фразу, что навсегда отбила желание так сильно раскрываться.

«Любовь к семье — единственное, что имеет значение, — сказал он тогда. — Ты можешь совершать любые ошибки, но не предать. Кем ты будешь, если решишься на подобное?»

И вот после всего, он лежит тут, залитый кровью, и спокойно говорит мне такое? Я будто в кривое зеркало попал, что отражает реальность перевернутой, искажает, меняя ее суть. Может ли происходящее хоть на крупинку быть правдой? А если так, то как бы я мог поступить с этим?

— Если бы ты меня не нашел, это бы стало позором, но не предательством, — напоминаю ему о том разговоре, давая возможность к отступлению, и шепнув: «Прости», подхватываю свои вещи и вылетаю из квартиры, захлопнув дверь. Там есть еда и теплый душ, и, судя по ране, она совсем скоро заживет,  а тут оставаться я не могу . И пусть он продолжает считать меня предателем, но губить и его жизнь  я не стану.

Глава 18. Не бойся, я не сделаю тебе плохо

Аман

— Я не знаю, что делать, — сообщаю Нирраю, садясь рядом на диван в гостиной. Аш, видно, чувствует мой запах от него, ну или он ему просто понравился, поэтому и крутится между нами, обнюхивая, мурлыкая и улыбаясь.

Из подвала доносятся жуткие звуки — Ирсан ломится на волю. Один Фредрикссон тихо спит в запертой комнате.

Ниррай, завороженно рассматривая Аша, осторожно дотрагивается до крыла и тот, красуясь, распрямляет его, сшибая пустую кружку со столика. Та разбивается, но я даже попытки не делаю убрать осколки.

— Теплое… — звучит удивленно-восторженное, а я вздыхаю.

— Царевич, помоги мне. Что делать с бариста?

— Логично же. Покормить. Только не мной, пожалуйста, — Ниррай проводит по гребню раскрытого крыла, словно щенка ласкает.

— Конечно, не тобой. Я делиться с ним точно не собираюсь. Чью кровь-то взять? Спящего Фредрикссона или пойти поймать кого?.. Нет, идея плохая. Если Ирсану сейчас человека дать, он его всего выпьет. Будьте тут.

— Грабани донорский банк или сам у кого отсоси. Главное, не у психа. Только сошедшего с ума вампира нам не хватало, — Ниррай говорит спокойно, его явно сейчас больше интересует мой брат, которого он гладит.

— Отсасывать я ни у кого не буду, спасибо. И не думаю, что сумасшествие заразно. А где у нас донорский банк?

— Оно — нет, а вот то, что намешано в его крови, возможно. На Левшина тридцать три, желтое такое здание. Запасы на третьем этаже, кабинет семнадцать, в холодильнике, увидишь там. Только верни потом.

— Как я верну-то? А если в крови зараза какая есть? Или предлагаешь перед каждым сдавшим анализы светиться?

— Я предлагаю тебе перевести потом на счет организации денег, — глаза закатывает.

— Заработаю — переведу. Я почти все отдал, — поднимаюсь с дивана и начинаю собирать осколки. — Будьте тут, никого не выпускайте и сами не уходите.

— Ага.

Ниррай уже по голове довольного Аша гладит, еще чуть-чуть и за ушком чесать начнет. Дурдом какой-то в моем доме. Аш, подставляясь под ласкающую руку, мурчит и на колени к Нирраю перебирается. И мне это не нравится. Вижу, что это приятно брату, что это вызывает эмоции у Ниррая, но… Не нравится мне и все тут. Хочется растащить их по разным комнатам.

Поход в донорский банк выходит быстрым и без эксцессов. Вернувшись домой, я закидываю один пакет Ирсану и слышу, как он набрасывается на еду, разрывая зубами упаковку. Надеюсь, Лук  доработал формулу, и новому вампиру полегчает быстрее, чем мне, или же никакого банка крови не хватит, а вылавливать для него людей я не готов. Закинув запас в холодильник, я вдруг понимаю, что дома слишком уж тихо и что Ниррая тут нет…

Вылетаю на улицу и сначала даже не могу определить, откуда идет его запах, а потом вижу. Летят. Аш взмахивает крыльями в ночном небе и прижимает к себе Ниррая. Вот и как с ними разговаривать? Сказал же, сидеть дома.

— Я тебя выпорю, — сообщаю Нирраю как самому сообразительному сейчас, когда они приземляются на травку. И, ухватив этих двоих за руки, тащу обратно в дом.

— Мы же во дворе… Считай, дома. Просто без потолка.

— Ага, у меня же тут постоянно летают крылатые люди.  У нас и так проблемы и новые будут не к месту , — втащив их в дом, я запираю дверь и отпускаю Ниррая. — Я иду приводить Аша в порядок. На первом этаже тоже есть ванная, если тебе нужно.

Ниррай удивленно себя оглядывает, словно забыл, где мы были и чем занимались. А я, оставив его, тяну брата наверх. До сих пор не верится, что у нас получилось, что он дома, со мной.

Вода приходится Ашу по душе, он крутится в ванне на манер воробушка в маленьком фонтанчике, расплескивая воду за бортики. Намыв его, кутаю в большое полотенце и принимаюсь за расчесывание спутанных волос. Аш недовольно курлычет, но сбежать не пытается. Зачем вот Лук держал его, но не следил за ним? Волосы явно не видели расчески, и ногти все поломанные, даже на ногах.

Когда педикюр-маникюр позади, а волосы не только расчесаны, но и подстрижены, я отношу брата в его комнату и иду приводить в порядок уже себя. Только после спускаюсь на кухню, где Ниррай курит, сидя на стуле у приоткрытого окна.

Я проваливаюсь к подоконнику рядом и закуриваю сам.

— Голодный? — спрашиваю, пытаясь разложить в голове все по полочкам, но там такой кавардак, что пока ничего не выходит. У меня было все распланировано, но теперь я расстроен, потому что  не только брата вернул домой, но и еще одного вампира приволок. Который, к слову, после кормления, больше не шуми т. Возможно, Лук все-таки доработал формулу, и теперь процесс перерождения длится меньше.

Ниррай подвисает, а потом говорит удивленно:

— Знаешь, да. Пока ты не спросил, не думал об этом. Его Аш зовут?

Я тоже голодный, слишком много крови сегодня вокруг меня было и даже то, что я ел недавно,  не очень помогает. Хорошо, что я не работаю в хирургии…

— Да, — отвечаю и, затянувшись, прислоняюсь лбом к оконному стеклу. Так, ладно, новый план: погреть еду, уложить всех спать, утром проверить Ирсана, а потом заняться братом.

— А ты че такой… загруженный? Хорошо ж все.

— Парня, который боялся вампиров, сделали вампиром, и теперь он у меня дома, и я не знаю, сколько продлится это его состояние. Лук никак не ухаживал за братом, пока держал его у себя, и, останься он живым, я бы убил его снова. Я нанюхался чужой крови и снова голоден, отчего настроение под плинтус сползло. И ты еще со своим интересом…

— Даже не смотри на меня, я тебе не фастфуд! — возмущается Ниррай, но следом уже спокойно: — Аш больше не в той клетке, он дома, свободен, и, думаю, ему нужна поддержка брата, а не впавший в уныние вампир. Бариста вообще, скорее всего, должен был погибнуть, да и какие с ним проблемы ? Ну посидит в подвале, в разум придет и скатертью дорожка.  Или, думаешь, он мечтает выпить весь город? И что не так с моим интересом?!

— Да ничего. Все так, — в дверь стучат и я, потушив сигарету, иду открывать, а там Мур, один и витающий в своих мыслях. Он поднимает на меня взгляд и говорит:

— Я у тебя переночую? Переднюю̀. Посплю, короче. И мне нужен твой душ.

Отхожу в сторону, пропуская его, и спрашиваю:

— Ты поел? А то мы сейчас собираемся.

— Нет. Если есть собрался и ты, то я сначала в ванную.

Киваю, и мы расходимся: Мур мыться, а я еду греть, и только на кухне задумываюсь о формулировке, он про кровь сказал? Или у меня уже мозг перестал соображать?

На кухне Ниррая нет, ушел наверх, и даже не хочу думать, зачем он поперся к моему голому брату. Знаю, они друг другу ничего плохого не сделают, но ситуация мне не нравится. Когда еда уже разогрета и на столе, вместе со свежезаваренным чаем, на кухню приходит Мур, уже помывшийся и переодевшийся, и садится тихонько на стул.

— Ты как? — спрашиваю, видя его потерянность, и присаживаюсь рядом. Этот Мил все время выводит его из равновесия.

— В тумане, — признается Мур, смотря на меня. — А ты?

— И я. В голове сумбур. Кажется, нужно просто отдохнуть.

— Есть хочешь?

— Хочу, но не думай об этом…

Мур протягивает мне руку (вернее, запястье), голубенькой венкой вверх. Намекая, чтобы не страдал херней. А у меня есть запас в холодильнике, честно спизженный, но… с моими жильцами непонятно вообще насколько этого хватит, а выпускать их к людям не вариант.

— Спасибо… — я целую руку, прежде чем провести по ней языком и впиться клыками, делая глоток. Пожалев ранки, вспоминаю о другой, пулевой. — У твоего знакомого зажило?

— Почти. По крайней мере, когда я ушел, она не кровоточила.

К нам приходит Ниррай, заводя на кухню облаченного в халат, с прорезями для крыльев, Аша.

— Тебя приклеило к нему? — спрашиваю спокойно, раздражение отступило с глотком крови.

— Мне его жалко, — пожимает плечами и садится на стул. — И он милый. Смотри, как забавно мурлычет.

И Ниррай чешет Аша под крылышком, а тот начинает мурчать.

— Он радуется, потому что дома, а ты, видимо, ощущаешься как часть меня. На Мила он реагировал иначе.

Сам не понимаю, зачем я это говорю. Откуда во мне вообще взялась ревность?

— Почему я ощущаюсь как часть тебя? — удивленно смотрит на меня Ниррай, отвлекаясь от Аша.

— Я делаю вывод, потому что на Мура он тоже не кидается, — делаю глоток чая. Мур уже половину порции слопал, не став нас ждать. — Возможно, потому что я, и правда,  выпускаю феромоны при укусе.

— Думаешь, он не кидается на тех, кого ты кусал? Выходит, разделить трапезу на двоих у вас не выйдет? Это не совсем логично с точки зрения биологии. Странно не есть того, кого ест старший.

— Я не совсем об укусе…

Ниррай смотрит на меня, потом на Мура, и снова на меня, и говорит спокойно:

— Вы спите.

Ну, «спите» не совсем подходит, было-то всего раз.

— Ешь, Ниррай. А то остынет.

Он закрывается, кутаясь в свой пофигизм, и придвигает тарелку. А Мур говорит:

— Я и сейчас планирую поспать. Я займу опять зал?

— Занимай, постельное в диване.

— Зачем диван? У хозяина дома вполне удобная кровать. В ней точно будет веселее, — выдает Ниррай.

Муру на эти высказывания плевать, он спокойно заканчивает прием пищи и выходит из-за стола и из кухни.

— Ревнуешь, Царевич?

— Было бы кого! — фыркает Ниррай и, отодвинув тарелку, лезет в карман. — Я вызову такси.

— Не-а, — быстро оказываюсь рядом с Нирраем и стягиваю его со стула. — Аш, иди к себе, пожалуйста.

Брат, что увлекся цепочкой от жалюзи, непонимающе на меня смотрит.

— Твоя комната.

— Правильно, давай, прогоняй брата, который соскучился… Он же так мало сидел один.

Рычу на Ниррая и утаскиваю его наверх, кидая на кровать в своей комнате.

— Всем нужно отдохнуть и ему тоже, — говорю я, стягивая с него джинсы.

— Тебе опять стало наплевать на мое мнение? Очаровательно.

— Нет, а вот ты давишь на чувство вины. Я не собираюсь тебя принуждать. Я просто хочу спать. И то, что было у нас с Муром, было до тебя, так что выключи эту свою неревность.

Я стягиваю с себя одежду и ложусь рядом с Нирраем.

— Если не заметил, сейчас ты именно этим и занимаешься.

— Тебе вообще можно угодить?! Если так хочешь уйти, пиздуй, — я закрываю глаза. Все, сил у меня уже нет играть в эти игры.

— Можно. Для разнообразия иногда спрашивать, прежде чем делать, — Ниррай стаскивает с меня одеяло и отодвигается на самый край. Вот и что у него в голове? С ума с ним сойду, буду потом рядом с Фредрикссоном слюни пускать.

Я больше ему ничего не говорю, но он все не засыпает, лежит на краю и сопит.

— Хочешь, чтобы я обо всем у тебя спрашивал?

— Нет.

— А ты всегда будешь врединой?

— Ты, вроде, собирался спать?

Ну ладно, раз не обо всем спрашивать…

Сцапываю закутанного в одеяльный кулек  Ниррая и двигаю к себе, залезая к нему в укрытие. Вообще-то я люблю спать накрытым.

— Злишься?

— Нет. Мне все равно, спи с кем хочешь.

— Хочу с тобой.

— Рад за тебя.

Невыносимый… Вот и как с ним вообще?!

— Спи, вредина. Завтра я попробую вернуть брату человечность… Если все пройдет хорошо, то скоро ты с ним сможешь нормально пообщаться.

— Думаешь, ему не страшно там одному? — Ниррай наконец-то укладывается на мою руку, прижимаясь ко мне спиной. — Я как подумаю, что он четыре года просидел в той клетке, совсем один… Если бы меня так заперли, я бы, наверное, с ума сошел…

Вздыхаю. Я понимаю, что то, что было с братом, ужасно. Я не раз об этом думал и представлял.

— Он уже дома, тут его вещи и он нас всех слышит. Не знаю… Думаешь, стоит позвать его к нам?

— Мне бы точно было проще с кем-то родным, чем опять одному… заметил? Он все чувствует. Как ребенок, который еще говорить не умеет. Таких одних не оставляют…

Снова вздыхаю и зову брата по имени. Он приходит почти мгновенно и, пробежав босыми пятками по полу, юркает рядышком, сонно мурча и задевая крылом. Накрываю и его одеялом.

— Все, а теперь всем спать.

***

Мы с братом, естественно, просыпаемся раньше всех, и я, попросив быть потише, вывожу его из комнаты, держа за руку. Все же, думаю, Ниррай прав, и Ашу сейчас это необходимо.

Мы спускаемся в подвал, и я отворяю дверь. Не запертую дверь…

Я уже знаю, что никого там не увижу — чувствую, но все равно заглядываю внутрь.

— Так, Аш. Мне сейчас нужно отлучиться, — говорю брату, ведя его на кухню. — Будь дома и охраняй мальчиков.

Усаживаю брата на стул и  вручаю ему пакет с кровью, предварительно открыв. Аш набрасывается на еду, довольно порыкивая. Глажу брата по голове и иду в коридор. Набрасываю кофту и обуваюсь. Радует, что природный запах у вампиров хоть и притупляется, все равно остается прежним. Значит, я его найду.

Ирсан в своем старом районе, но не дома, что радует, а на отшибе, в каком-то древнем сарае, который даже с улицы выглядит не очень. В крыше зияют дыры, да и доски подгнили.

Стоит открыть дверь и шагнуть внутрь, как он набрасывается на меня, прыгая, рыча и явно собираясь задушить. Только и успеваю заметить, что лицо зажило после янтарного намордника, что я снял с него в подвале. Шарахаю агрессора об стену, из-за чего на нас трусится пыль.

— Ирсан, — зову, пытаясь достучаться до его адекватности, хоть глаза его все еще безумные, но уже не такие  как ночью .   — Я знаю, ты сейчас ничего не понимаешь и хочешь есть. Пойдем со мной, я тебя покормлю.

Отдираю от своей шеи его руки и пытаюсь приобнять сопротивляющегося парня.

— Все хорошо. Не бойся, я не сделаю тебе плохо.

Ирсан вдруг всхлипывает и начинает плакать. Прижимаю его к себе и глажу спину. Опыта с новообращенными у меня нет, но с детьми-то есть.

— Не бойся, я больше не дам другим тебя обижать. Пойдем, покормлю, и тебе станет лучше.

Ирсан, встрепенувшись, пытается вырваться, но я продолжаю его держать. Тащить его такого будет проблематично. Он сильнее человека.

— Хочешь остаться тут? — я оглядываю помещение. Видно, что он здесь бывал раньше. Потолочные дыры аккуратно заклеены пакетами, по стенам фотографии, тут же стоит фототехника для проявки, а напротив — кресло, обтянутое чехлом. Еще тут есть маленький холодильник, из которого очень слабо, но тянет мертвечиной.

Утягиваю Ирсана в кресло, сейчас его точно нельзя тащить через весь город, да и в дом, где есть люди. Только что с ним делать — не понятно. По-хорошему, ему бы поесть, да и отпустит,  наверное. Надеюсь по крайней мере,  потому что сидеть тут неделю, не то, чем бы мне хотелось заняться. Но чтобы поесть, ему нужно ко мне, к людям нельзя — убьет, а потом винить себя будет. Безвыходная ситуация какая-то.

Если бы нас привлекала вампирская кровь, я бы дал ему своей. Можно сбегать домой за кровью, но не факт, что за эти секунды он никого не иссушит. Дело дрянь.

— Хочешь, принесу еды сюда? Только ты должен ждать меня здесь и не уходить.

Интересно, он меня понимает?! Или я как преграда, издающая звуки? Но и молчать не могу, мне кажется, так я его еще больше напугаю.

Ирсан кивает, и я облегченно выдыхаю. Не все так плохо.

Отпускаю его, и он тут же юркает в один из углов на потолке.

— Я сейчас вернусь, — говорю и срываюсь с места, выбегая на улицу. Еду нахожу быстро: не старый, но много пьющий, он спит на картонке, укрытый каким-то драным покрывалом. Подняв пьянчугу, который даже не проснулся, так же бегом, несу в сарай, где Ирсан все еще сидит в углу. Он стремительно кидается на человека, но морщится.

— Другой еды пока нет, — поясняю я. — Пей, станет лучше.

Ирсан смотрит обиженно, но впивается в бьющуюся жилку, а я, почувствовав, что человек пробуждается от этих ощущений, закрываю рукой его глаза. Только свидетелей нам не хватало.

— Остановись, — говорю Ирсану, отпихивая от чужой шеи, которую он не хотел оставлять. Он рычит и цапает за руку. Морщусь, но ничего не говорю. Плюнув на шею истерящего мужика и дождавшись когда ранки затянутся, оттаскиваю «донора» на прежнее место, быстро свалив к Ирсану.

— Тебе лучше?

Ирсан рыкает и отходит на шаг.

— Ладно, подождем еще, — обхватываю его и возвращаю нас в кресло.

Рука болит. Укус вампира, оказывается, заживает дольше, чем обычные раны. Видимо, это действует только на сородичей.

А Ирсан вдруг прижимается плотнее, бросив попытки вырваться, и засыпает. Так и сидим, пока он спит. Переживаю за своих, но, надеюсь, они без меня дел не натворят. Да и спать еще должны.

А через час, когда я уже начинаю скучать по сигаретам, оставленным дома, Ирсан вдруг дергается, просыпаясь, и начинает вырываться. Да так, словно я его пытать собрался.

— Ирсан! Ирсан, тише. Все хорошо. Не бойся. Я не сделаю тебе плохо. Он резко оборачивается и, увидев меня, выдыхает:

— Аман?..

— Вижу, тебя отпустило. Как себя чувствуешь, Сладкий?

— Аман! — Ирсан панически вцепляется в меня, держа крепко, будто я сбежать собираюсь. — Они людей похищают! Ашира убили, и еще много!

Значит, все-таки не по своей воле он вампиром стал, и Лук ставил опыты на людях.

— Больше никто никого не похищает.

— Ты не понимаешь! Целая сеть, обещают денег, а потом к столу и… У Мариэль парень почти год назад пропал!  Надо рассказать, люди должны… Они забрали мой фотоаппарат! Там все доказательства…

— Мы поищем твою технику… Как-нибудь. Но сейчас нужно домой. Ты можешь себя контролировать?

Ирсан резко подрывается, но, не рассчитав, что теперь двигается иначе, немного уносится вперед, и спрашивает ошеломленно:

— Как?..

— Теперь все будет чуточку иначе, но ты привыкнешь. Просто не забывай, что ты сильнее людей и с ними нужно быть аккуратнее.

— Я? — Ирсан удивленно рассматривает свои руки.

Не пойму, он знает кто таков теперь или нет?

— Ирсан, ты в курсе, что с тобой сделали? — уточняю осторожно и поднимаюсь из кресла, подходя ближе.

— Я… Когда охранник пристегнул меня к столу, очкарик с безумным взглядом мне что-то вколол. Там еще было странное существо с крыльями, кричало…

— Это Аш, мой брат. Он хороший. И ему тоже нужно помочь вернуть человечность, — начинаю говорить сначала о брате и обхватываю парня за плечи. — Ирсан, ты теперь другой. Тот мужчина в очках был ученым, пытался изобрести бессмертие. И то, что он вколол тебе, сработало.

Ирсан рассматривает свои вены, после чего поворачивает голову, пытаясь обнаружить и крылья, но, не найдя, сует пальцы в рот, натыкается на клыки и ойкает.

— Не бойся. Я помогу. Но ты должен пообещать, что не тронешь людей, которые у меня дома, как бы сильно тебе этого ни хотелось.

— Бойся? Это же офигенно! — радуясь, он восторженно подпрыгивает и, снова не рассчитав, пробивает головой потолок. Взвыв от боли, оседает вниз, потирая макушку и заодно стряхивая с волос щепки. — А чем тут так воняет?..

— А это вопрос уже к тебе. Что у тебя в холодильнике, тем и воняет. У вампиров обоняние другое, сильное.

Ирсан, поднявшись, подходит к холодильнику и, открыв, любовно смотрит на замороженную человеческую руку.

— Это Грегори. Эх, раньше ты так не вонял…

— Попрощайся с Грегори, и я все еще не услышал от тебя обещание.

— Да не буду я никого трогать, — махнув на меня рукой, он закрывает холодильник, с нежностью его поглаживая.

Это он еще не знает, как люди пахнут…

— А я теперь тоже могу быстро бегать? — спрашивает, повернувшись ко мне.

— Думаю да, можешь. Попробуем? Дай руку.

Ирсан подходит ближе, вкладывая ладонь в мою руку, и я вытягиваю нас на улицу, сразу же срываясь на бег. Не обрети он суперрезвость, то принял бы горизонтальное положение и реял флажком, но нет, со скоростью все в порядке. Мы вмиг оказываемся на пороге моего дома, и я, хоть и снова голоден из-за его укуса в сарае, все равно радуюсь, потому что впервые могу разделить этот момент с кем-то еще.  Знаю, человеческое зрение не в состоянии различать отдельные предметы на таких оборотах. Для них городская застройка сливается в одно размытое цветное пятно, да плюс ветер в ушах.

— Вау! — оценивает нашу прогулку Ирсан, и я, улыбаясь и все также держа за руку, завожу его в дом.

— Чувствуешь людей? Можешь сказать, где они находятся?

Ирсан задумывается и принюхивается, после чего говорит удивленно:

— Везде…

— Если уцепиться за один конкретный шлейф, то мигом определишься с направлением, чтобы добраться до его хозяина. Хотя с этим нужно будет потренироваться.

Мы заходим на кухню. Сонный, зевающий Ниррай курит у окна, Мур пьет чай, по-моему, не сильно довольный этим фактом, или же тем, что на спинке его стула сидит Аш и перебирает его волосы.

Ирсан, встрепенувшись, выпускает зубы, но к ним не дергается. Уже хорошо. Молодец.

Ниррай на это демонстрирует скучающий фейс, зато Мур выглядит заинтересованно, спрашивая:

— В твоем полку прибыло?

— Да. Радует, что это длилось не неделю как у меня. Чего не спите? — спрашиваю и усаживаю Ирсана на ближайший к нам стул, подальше от остальных.

— Тут, походу, одни жаворонки собрались, — недовольно выдает Ниррай и снова зевает. А Мур, отпив еще чая, кивает на сумку в углу:

— Хотел еще раньше уехать, но не мог уйти не попрощавшись.

— Быстро ты… — растерянно говорю. Нет, я знал, что он уедет, но старался об этом не думать. — Помочь?

— Мне пора отвыкать от вампирского такси, — улыбается Мур и, подцепив ногой сумку, придвигает к себе, забирая оттуда что-то, завернутое в ткань. Придвигает сверток мне.

— Думаю, с этим порешать придется тебе. Не айс, если это вундерваффе попадет к твоим врагам. Но предупреждаю — я отколол себе кусочек. Чет вас, клыкастиков, слишком много становится.

— Спасибо, — забираю шкатулку, что упакована в коробку, а та в ткань. Вроде так не жжется. — И правильно сделал, что взял, кто знает, что случится. Не факт, что нас только трое.

— С ним вон помогло, — говорит, кивая на бариста, напоминая о том ножевом ранении, и встает, подхватывая сумку. Подходит ближе и обнимает. Так не хочется его отпускать… Я, кажется, уже привык к нему, и к косичкам, что нужно расплетать перед сном, и к разговорам, да и вообще…

— Если не с кем будет поболтать, ты знаешь, как меня найти, — и, подмигнув мне, идет на выход, но я не остаюсь на кухне, иду следом, чтобы, будучи уже в коридоре, снова его обнять и сказать:

— Я буду скучать, Мур.

Он оставляет поцелуй в уголке моих губ и, больше ничего не говоря, уходит, и я молчу. Тут и говорить нечего, ему нужно идти дальше, а мне разбираться со всем этим. Но потом, когда-нибудь, когда все станет поспокойнее, я обязательно его найду.

На кухне вскрикивает Ниррай, и я спешу туда, а зайдя, вижу интересную картину. Аш загораживает собой Ниррая от стоящего рядом Ирсана. Его выдержки хватило на минуту, похоже…

— Ирсан, что ты делаешь? — спрашиваю, подходя ближе.

— Да я понюхать просто хотел!

— Учись делать это на расстоянии. Не все радуются, когда их нюхают, тем более когда это вампир. Помнишь же, как сам реагировал?

— Хотел проверить. Издали от него тянет шоколадом, а вблизи — нет.

— Значит, нужно действовать быстро, чтобы человек не заметил. Только с этим не получится. То, что не видит человек, видит вампир, а он, насколько ты успел заметить, под охраной. Я знаю, на ком ты порепетируешь, но это чуть позже. Садись. Как твой голод?

Аш, успокоившись, что на Ниррая больше не претендуют другие вампиры, лезет к тому на колени, сшибая крылом пачку сигарет с подоконника, а я вспоминаю, что так и не покурил.

— Я сыт. И горький шоколад не люблю.

Ниррай гладит Аша по голове и начинает почесывать основание крыльев, отчего тот довольно жмурится и мурчит.

Я поднимаю с пола пачку и, облокотившись на подоконник, куда пристраиваю и сверток со шкатулкой, закуриваю, спрашивая:

— А еще в доме кого-нибудь чувствуешь?

— Да. Наверху еще человек. Пахнет медикаментами и лесными ягодами… Как микс. Сок. Точно, сок. Тот, что я в чай мешал… Чай! Меня же уволят!

Ирсан срывается с места так быстро, что стул падает. Нагоняю его уже на улице, все еще держа в руке сигарету.

— Стоп. Возьми больничный. Не стоит пока тебе к куче народа соваться.

— Какой больничный, я на смену утром не вышел без предупреждения! Меня Кисайса сама высушит подчистую!

— Тебе нельзя. Ты еще клыки не контролируешь, а если оголодаешь, представляешь, что будет? — спрашиваю, продолжая удерживать его за руку, и затягиваюсь.

— Скажу, что импланты, никто не удивится, да и уверен, мне идет. Я не могу допустить увольнения!

— Убьешь посетителей, потом не жалуйся.

Так будет даже лучше для меня, если он уйдет — меньше проблем.  Но массовых убийств, все же хотелось бы избежать.

Ирсан задумывается и говорит:

— Во мне нет желания убивать. Это может измениться?

— Вкусную кровь почуешь и оторваться будет очень сложно, крыша съезжает сильно. Можно не заметить, как переборщишь.

— Рыжий пах вкусно. И тот парень наверху. Как… это как увидеть вкусную еду на чужом столе в кафе. Выглядит аппетитно и пахнет вкусно, и я был бы рад взять пару ягодок, но меня ж не кроет так, чтобы идти у людей отбирать их ланч.

— Ты сыт. И я был сыт, когда был у тебя дома, но меня все равно накрыло. Смотри сам.

— Я больше не пахну для тебя притягательно? — спрашивает, наклонив голову чуть вбок, и в глаза заглядывает.

— Ты все еще сладкий. Запах никуда не делся, просто притупился. Ты ж теперь не еда. Но это и хорошо, потому что вампиры друг дружкой не кормятся.

— Все дело в запахе?

Что значит этот вопрос? Он пытается понять, стоит ли бояться меня сейчас или было ли раньше что-то, кроме желания поесть?

— Подумай, С ладкий. Ты часто водишь свою еду на свидание в морг?

— Если бы курица сказала, что хочет перед смертью прогуляться, я бы пошел с ней, куда она хочет, — Ирсан вдруг прижимается и нюхает меня, проводя кончиком носа по шее. — Ты пахнешь уютом… Заботой. Как в хорошем чистом доме, где вся семья собралась попить чая. Там смех, разговоры, любовь… Без понятия, откуда знаю, как это пахнет, я в таких домах не был.

И, не став ждать от меня никакой реакции, Ирсан сбегает, на что я усмехаюсь. Обольститель мелкий. Может, улучшенной вампирской версии на манер сирен добавили чарующий голос? А то чет завис точно зачарованный.

Докурив и отправив бычок в пепельницу, я возвращаюсь домой. Сажусь на стул рядом с Нирраем, который все еще чешет спинку Ашу.

— Мне кажется, ты будешь скучать по нему такому. Но уверяю, адекватный он тоже любит, когда его гладят . В детстве еще заметил.

— Какая разница буду ли я скучать? Ему-то точно лучше станет, если сможет говорить, — Ниррай проводит рукой по всему крылу и спрашивает: — Крылья тоже исчезнут, да?

— Должны.

— Классные… Кабы не бессмертие, я бы от таких не отказался.

— Бессмертие — это не так уж и плохо.

— Не вижу в нем ничего хорошего. Лучше уйти в двадцать пять, чем смотреть, как все стареют.

— Правильно, лучше пусть остальные страдают без тебя, чем страдать самому, — непонятно почему злюсь я. Наверное, голод сказывается. — Пойдешь с нами группой поддержки?

— Конечно, — Ниррай улыбается, и я рад, что он согласен, ведь на самом деле ужасно переживаю получится ли и что именно. Очень страшно навредить брату.

Глава 19. Я тебе таким больше не нравлюсь?

Ниррай

Аш лежит на кровати, закрыв глаза, и такое ощущение, что мирно спит. Такой умиротворенный… Ночью, или точнее, утром, было не так.  Он вертелся, дергался, мешая всем спать, а теперь, будто из шебутного щенка превратился в тихого котенка.

И все бы хорошо, но Аман нервничает, и эта нервозность передается и мне. Мы сидим на полу, рядом с кроватью. Аман уже двадцать минут не шевелится, гипнотизируя взглядом брата, и лишь то, что он продолжает сжимать мою руку в своей ладони, говорит о том, что он еще с нами, а не улетел мозгом куда-нибудь, где гуляет сознание Фредрикссона.

Я плохо понимаю, что вообще происходит. Аман сказал, что будет пытаться вернуть Ашу разум, но ничего не пояснил, а я и не спрашивал. Зачем? Научные термины меня никогда особо не интересовали, от медицины я далек и помочь ничем не смогу. Я лишь наблюдал, как Аман аккуратно уложил брата на кровать, как уговаривал не шевелиться, как нежно гладил руку, прежде чем вколол сине-зеленый, почти изумрудный, раствор. А потом Аш закрыл глаза, дыхание выровнялось и замедлилось; замерли и мы. Все вокруг, то, что не касается голубоглазого крылатого парня, будто застыло, потеряв значимость.

В комнате не слышно иных звуков кроме дыхания Аша и нашего сердцебиения, по крайней мере свое  я слышу отчетливо или мне кажется. Спустя время, понимаю , что у меня все затекло, и меняю позу, укладываясь на Амана. В этот-то момент размеренные вдохи сменяются тихим поскуливанием. Аш дергается и болезненно вскрикивает. Раз, другой и еще. Аман сгребает меня в охапку, прижимая к себе, а я… я не могу! Ему же больно!

Дергаюсь, пытаясь вырваться, и, к моему удивлению, меня отпускают, я от неожиданности и слишком сильного рывка даже покачиваюсь, но быстро поднимаюсь и взлетаю на кровать к Ашу, беря его за руку. Он стонет и дергается, будто в кошмарном сне крутится, даже подвывает, и я начинаю гладить запястье, тихо бормоча какую-то белиберду о том, что он не один, что сильный, что обязательно со всем справится. Это настолько же банально, насколько и глупо. Но, возможно, мне просто хочется думать — или надеяться? — что это хоть немного поможет.

Аман вчера сказал, что его напрягают мои чувства к Ашу, я плохо понимаю его мотивы, но что бы он там ни надумал, это не то. С той самой секунды, что я увидел его в той ужасной клетке, его умоляющие глаза не выходили у меня из головы. И тот крик, полный отчаянья и надежды… Мне даже представить больно, как ему было там, взаперти, в окружении стен, что причиняют боль, в вечном голоде. Жить, страдая изо дня в день, из месяца в месяц, и не иметь возможности даже зарезаться или умереть от голода, тихо свернувшись калачиком. И то радостное курлыканье при виде единственного родного существа… Не могу я! У меня сердце раздирается на клочки от этого всего, мне кажется, я даже физически ощущаю боль от этого.

Аман тоже поднимается и, распахнув окно, закуривает, но я отмечаю это как-то фоном. Отстраненно. Не отвлекаюсь от Аша, болтаю и болтаю всякую чушь. О том, как все обязательно будет хорошо, о том, как летом пойдем с ним купаться, о том, как он, совсем свободный, воспарит к облакам, о том, что ему всегда будет куда вернуться. Я даже не соображаю особо, что конкретно говорю: поглаживаю руку и несу, и несу все, что первым приходит в голову. Наконец, кошмар отступает. Аш затихает, расслабившись, а я потерянно поднимаю взгляд на Амана. Что это значит? Ему хуже? Лучше? Так и должно быть?

— Не спрашивай… Я ни черта не знаю, — говорит тихо, и я, так ничего и не узнав, просто ложусь рядом с Ашем, обняв его. Не имею ни малейшего понятия, нужно ли ему это, не сожрет ли он меня, когда придет в себя, и не делаю ли я этим только хуже, но, чувствую, что так правильно. Не могу я его оставить после всего, что с ним было, просто не могу и все.

Докурив, Аман выбрасывает сигарету и, прикрыв окно, садится у нас в ногах. Он явно нервничает, не зная, куда деть руки, и начинает теребить мой носок, видимо, в попытке его распустить на ниточки. Никак это не комментирую, просто лежу, вновь вслушиваясь в дыхание Аша; бессонная ночь берет свое, и я, как-то незаметно для себя, засыпаю.

***

Из сна меня выдергивает резкая смена положения — крылья выскальзывают из-под меня, заставляя перевернуться, и Аш, которого я все это время обнимал, резко садится. Я еще толком не проснулся, сон не до конца выветрился из сознания, но я слышу незнакомый голос, что шепчет имя Амана,  а потом совсем не изменившийся внешне Аш кидается к брату, пряча их обоих в крылатых объятиях.

Стоят, вцепившись друг в друга, вижу, как содрогаются их спины в беззвучном плаче. Чувствую себя лишним, будто невольно подглядел что-то очень интимное. Стараясь не шуметь, тихонько сползаю с кровати и выскальзываю из комнаты, сбегая по лестнице на кухню. Я не понимаю, что со мной происходит сейчас. Во мне все искрит и ликует. У Амана получилось! Аш в порядке, и осознание того, что у братьев теперь все наладится, переполняет меня радостью. Но… Все портит обида. Я и сам не могу объяснить на что или на кого. Глупо. Но я сейчас чувствую жуткое одиночество, и если раньше оно мне нравилось, то сейчас неприятно давит. И это мне ну совсем не по нутру.

Распахнув настежь окно, скидываю обувь и, забравшись с ногами на подоконник, закуриваю. На улице вечереет, свет манит мотыльков, они слетаются отовсюду, трепеща  серыми, хрупкими крылышками. Хорошо, наверное, быть мотыльком. Их жизнь, хоть и коротка, но яркая, насыщенная, и каждый из них знает о своем предназначении. Летят себе на солнце, не боясь обжечься, и, наверное, даже не понимают, что скоро умрут. Говорят, человек — единственное существо на планете, что осознает конечность своего существования. Смертность. Но хорошо ли это — не говорит никто…

Вскоре на кухне появляются и братья, руша мое задумчивое уединение. Аман вносит Аша и усаживает на стол и, улыбаясь, будто наркоты перекурил, отправляется к холодильнику. Достает пакет с кровью и разливает в две кружки — в одну чуть-чуть, а в другую почти до краев.

— Привет, шоколадка, — говорит Аш, и я вздрагиваю. Очень странно уловить в человеческой речи нотки недавнего курлыканья. — Наше знакомство вышло слегка… нестандартным. Я Аш, а ты?

Он выглядит уставшим, куда больше, чем когда мы его забирали. Под глазами тени, но в яркой радужке плещется радость, и я отвожу взгляд, затягиваясь, так как по неизвестным мне причинам эту радость разделить не могу.

— Меня зовут Ниррай. Ты ничего не помнишь?

Тут Аман придвигает кружку брату, и тот махом ее выпивает, отставляет в сторону,  и в мгновение ока оказывается передо мной. Я не ожидая такой прыти, дергаюсь слегка, чуть нечаянно не опалив крыло сигаретой. От греха выбрасываю бычок за окно. Аш совсем близко, пытается взгляд мой поймать. И у него выходит, а я отмечаю, что синяки под глазами исчезли, будто и не было, да и в целом усталость ушла, кожа порозовела, как после хорошего сна на воздухе.

— Я помню тебя, Ниррай. Я тебе таким больше не нравлюсь?

— С чего такие выводы? Я рад, что ты теперь сможешь жить и общаться полноценно. Именно ради этого все и затевалось, разве не так?

— Ага, — кивает он довольно и вдруг лезет ко мне, забираясь меж колен, и укладывается сверху, подставляя крылья, четко напрашиваясь на ласку. Я в таком шоке, что замираю. Это разве нормально? Он же теперь вроде человек, просто с крыльями. До этого я воспринимал его как щенка, что принял человеческий облик, потому и тискал сколько вздумается, но теперь-то он адекватный!

Перевожу потрясенный взгляд на Амана, в надежде, что он подскажет мне, как себя вести, но он не смотрит на меня, со звоном собирает кружки и, отвернувшись, начинает их намывать, чуть более резко, чем необходимо.

Неуверенно кладу ладонь на предплечье и провожу по теплому крылу. Оно такое же, как и раньше, но… он же теперь соображает… Это все равно что незнакомца по руке гладить. Это разве нормально?..

Аман заканчивает с кружками и, резко развернувшись к выходу, испаряется. Ты нормальный вообще?! Я думал, ты мне подскажешь, что делать! Как меня можно бросить в таком вот положении?!

— Вы с ним вместе?

— Нет, — отвечаю обиженно. Во-первых, он мне ничего такого и не предлагал, во-вторых, те, кто вместе, вот так не бросают, а в третьих, мы вчера выяснили, что у него с этим, так же как и у меня — в смысле, секс не повод начать встречаться.

— Хорошо. Полетаешь со мной ночью?

— Почему «хорошо»? — спрашиваю, а рука как-то сама, на автомате, тянется вниз, к основанию крыла, и стоит его почесать, как Аш начинает мурлыкать. Реально прям мурлыкать, как гигантская крылатая кошка.

— Я бы не стал звать погулять парня моего брата.

— Сегодня ночью нет, а вот через пару дней можно. На самом деле, мне бы по-хорошему сегодня домой.  Когда мы шли тебя вытаскивать, я не планировал пропасть больше, чем на сутки.

Отец-то привыкший, но что бы ни думали люди, у меня есть обязанности. Да, я позволяю себе напиться вдрызг, но это не значит, что ничего не делаю. И надо бы еще побыстрее доехать до донорского центра. Неизвестно чью кровь забрал Аман, и кому она может срочно понадобиться.

— Когда я тебя увидел там, то почувствовал надежду. Я не был уверен, что Аман жив. А ты им пахнешь. Ты тоже хотел стать вампиром как остальные?

— Нет. Это скорее то, от чего бы я хотел убежать. Мне пришлось соврать отцу, сказав, что я этим заинтересовался, чтобы попасть в тот дом. Вечная жизнь — это не для меня.

— Почему? Можно же столько всего сделать, столько интересного узнать.

— Я с одной-то короткой жизнью не знаю что делать, зачем мне еще больше? Я не считаю, что поголовная жажда людей изменить себя правильна. Считай меня занудным старикашкой, но я думаю, что мы должны быть такими, какими пришли в этот мир. И уйти тогда, когда придет наш срок.

— Значит, у нас мало времени, а еще столько всего нужно успеть. Я буду тебя ждать, возвращайся скорее. Только не уходи прямо сейчас, погладь еще. Так хорошо…

— Ты в курсе, что у малознакомых людей не принято чесать друг другу спинку? — хмыкаю я, но делаю, как просит, проводя ногтями по тому месту, где крылья выходят из спины.

— Ты меня уже гладил! Ничего не знаю!

— Тогда ты курлыкал и, уж прости, мало напоминал человека.

— Но я-то все помню. Как же приятно, когда тебя трогают, ты не представляешь.

Да уж, четыре года просидеть в полной изоляции — тут у любог о бы на тактильности был сдвиг. Ну или полная противоположность, не смог бы вообще терпеть прикосновений.

— Так Аман был прав, ты не пытался нас с рыжим покусать, потому что от нас пахло твоим братом?

— Да. Вы ощущались как свои. Ты сильнее почему-то. Как он так сделал, не пойму.

— Аман предположил, что это феромоны от укуса во время интима.

— Он вас дурманил? Но зачем? Вы были против?

Аш чуть приподнимает голову, чтобы посмотреть на меня, а я пожимаю плечами и отвечаю честно, не вижу смысла сейчас лгать:

— Без понятия, думаю, тут логичнее у него спрашивать. Про отношения с рыжим я ничего не знаю, кроме того, что они были, а я первый раз был против. Второй нет, сам попросил.

— А мне разрешишь когда-нибудь тебя попробовать?.. Когда его запах уйдет.

Я плохо понял вопрос, как-то он совсем странно звучит, причем во всех смыслах этого слова. На всякий случай решаю переспросить:

— Ты сейчас про секс или про кровь?

— Про кровь, — улыбается. — Про секс рано, мы же еще ни на одном свидании не были.

Закатываю глаза от наглости некоторых крылатых. Но это звучит настолько мило, что не могу не улыбнуться.

— Попробовать разрешу. Но даже не думай превращать меня в регулярный перекус, — и щелкаю его по наглому носу, который он сразу забавно морщит. Хотя почему наглому?  Аман вон первые разы вообще не спрашивал, просто брал, что ему в голову взбредет, так что о том, кто из братьев наглее, еще подумать надо.

— Договорились.

Аш переводит взгляд на улицу, всматриваясь в потемневший двор, и вдруг перемещается по мне выше, совсем укладываясь и забираясь руками мне за спину, обнимая. Я не успеваю до конца оценить пикантность этой позы, лишь удивляюсь столь быстрому переходу, но Аш уже срывается с подоконника, крепко прижимая меня к себе, и вылетает в окно. Почему-то мне сразу вспоминается тот случай, когда Аман меня со скалы скинул, и я испуганно обхватываю плечи Аша, хотя когда мы вчера с ним летали, ничего подобного мне в голову не приходило. Может, воспринимая его умным, но зверем, я доверял ему больше? Животные-то вообще не умеют предавать…

Аш не поднимается высоко, мы парим в метре над землей, и это успокаивает, но не утихомиривает слишком быстро бьющееся сердце.

— Не бойся, я тебя не уроню.

Смотрю вниз, приходя к выводу, что если и уронит, на такой высоте ничего ужасного не случится, максимум ушиб заработаю, если неудачно приземлюсь. Вдруг Аш совершает еще один странный поступок: трется щекой о мою, и это заставляет забыть о страхах, вводя в недоумение.

— Что ты делаешь?.. — спрашиваю, повернув голову и нос к носу сталкиваюсь с игривым взглядом.

— Глажусь. Нравится?

— Ты мягкий… — отмечаю отсутствие щетины, но тут же беру себя в руки, поясняя: — Ты же больше не зверек, чтобы так ластиться…

— Я им и не был. И мне всегда нравилось так делать.

Аш закладывает вираж, обдавая нас ветром, я опять вжимаюсь, подсознательно боясь упасть, и мы влетаем в окно. Аш возвращает меня на подоконник, усаживая. Стоит ощутить опору, как меня целуют в уголок губ и уносятся с кухни, но на этот раз через дверь. Не совсем понимая, что сейчас произошло, я касаюсь пальцами того места, где мгновение назад были его губы, и тут откуда-то сверху раздается радостный смех Аша. Забавный.

Собираюсь слезть с подоконника, но планы прерывает ворвавшийся на кухню Аман. Решительно хватает меня за бедра, рвет на себя и впивается в губы агрессивным поцелуем — будто клеймит, утверждая свое право. Не то чтобы мне не нравилось, как он целуется, но… что это за собственнические замашки?! Я ему что, кукла, с которой что хочешь, то и делаешь?

Хоть и знаю, что Аман как скала — не захочет, хрен сдвинешь, но все равно упираюсь руками в каменную грудь, пытаясь отстранить.

Из его груди рвется разозленный рык, и вместо того чтобы отпустить, наоборот, крепче сжимает, стискивая, и в себя вжимает, продолжая агрессивный поцелуй.

В другой ситуации мне бы понравился такой напор. Мне вообще нравится, когда партнер проявляет эмоциональность. Думаю, это связано с тем, что сам я обычно скуп на эмоции, вот и наслаждаюсь чужими, жаль, это большая редкость, потому и сплю с кем-то нечасто, ведь чистая физиология — слишком скучно. Но конкретно сейчас меня это бесит! То бросает меня на своего странного братца,  с которым я не знаю, как себя вести,  то в кровать тащит, то с рыжими спит… Ударяю его в плечо, пытаясь отодвинуть от себя эту непробиваемую тушу, и он наконец отстраняется, а я возмущенно кричу:

— Я ж не вещь, чтобы пользоваться мной, когда вздумается!

— Ясно, — кидает коротко и, развернувшись, удаляется, опять одного оставив.

— Да и пошли вы! Оба! — рычу и, не желая больше видеть кровососущих, спрыгиваю с подоконника на улицу,  больно отбив босые стопы. Устроили балаган! Будто я кому чего плохого сделал! Да я просто помочь хотел! Чувствую себя игрушкой, что дурные родители на двоих детишкам купили, а те и рады стараться делить-перетягивать…

Достав из кармана сигареты, нервно прикуриваю и, вызвав водителя, уверенным шагом двигаю к трассе. Насрать, что ботинки остались на кухне, я туда больше не вернусь!

Глава 20. Зак

Аш

Стою в коридоре и слышу, как Ниррай уходит. Мне так горько, так холодно и одиноко, что всхлипываю. Аман тут же оказывается рядом и прячет меня в объятья.

— Я некрасивый, да? Что я не так сделал? Почему? — спрашиваю, заливая слезами футболку, в которую вцепляюсь руками так, словно  она может меня спасти.

— Ты красивый, ты вообще самый лучший, Аш. Прости, это я все испортил.

— Нет! Он сказал: «Оба»! Я ему не понравился! — не могу остановиться, словно все эмоции, что копились внутри, пока был не совсем собой, прорвались, решив вылиться именно сейчас.

Аман гладит меня по спине, шепчет что-то успокаивающее, но я за всхлипами ничего не разбираю, да и не хочу. К Нирраю хочу, а его нет, он ушел, чтобы меня не видеть.

— Это все потому, что я на нормального не похож! И крылья эти дурацкие! — выкрикиваю, захлебываясь, и молю мысленно: «Исчезните, уберитесь, скройтесь!»

И меня будто в спину шарашат. Аж воздух из легких вон. Я задыхаюсь, но это длится секунды, а потом отпускает, и я понимаю, что… их больше нет. Я их не чувствую, словно и не было.

— Как ты это сделал? — пораженно спрашивает Аман, ощупывая спину.

— Не знаю… Подумал?.. — плакать резко перехотелось и стало просто грустно. — Постриги меня.

— Я-то, конечно, могу, но может, не надо? Красивые же, прямо как в детстве. Давай заплетем?

— Не хочу косички, хочу, как у тебя! — продолжаю стоять на своем. Хочу быть красивым, хочу Нирраю понравиться.  Аман красивый, более мужественный. Я даже помню, как когда-то приходил к нему жаловаться на то, что не могу стать таким же, как он.

— Ладно, — Аман подхватывает меня на руки и тащит на второй этаж, занося  в ванную комнату. Он тоже скучал по мне так же сильно, как и я по нему. — Он тебе так сильно понравился?

Меня усаживают на бортик, и брат достает из шкафчика расческу и ножницы.

— Да, — честно отвечаю. Я понял это сразу же, как увидел.

Лицо Амана делается таким уверенным, что складывается ощущение, будто   он дал самому себе какое-то обещание.

— Не переживай, у тебя все получится, и ты будешь с тем, с кем хочешь.

— Спасибо, братик, — слегка улыбаюсь. — Не представляю, как бы я без тебя справился. Меня сейчас что-то от эмоций колышет. Расскажешь, что и как, пока меня не было?

И он рассказывает, пока состригает волосы, что падают на пол длинными черными прядками. И о том, как прошло его перерождение, и о том, как жил все это время, даже о спасении меня. Начатый в ванной разговор, мы продолжаем на кухне, где сидим, попивая лимонный чай. А потом я рассказываю про людей, которых Лук обращал, про охранников, одного из которых я выпил. Тот тип был самым противным, смеялся и пихал через прутья янтарную палочку, пытаясь меня ею задеть, про кровь животных, которой приходилось питаться, а она жуть какая невкусная.

А когда за окном наступает ночь,  сверху слышится странная возня и пыхтение. Меня ведут знакомиться с нашим новым жильцом. Это светловолосый мужчина с потерянными серыми глазами. Он стек с кровати на пол и пытается уползти в стену. В четыре руки мы тащим Приама в ванну, где пуляемся друг в друга пеной и рассказываем забавные истории из детства. Не уверен, что нас понимают, но это лучше, чем в тишине. У нас словно появился ребенок: его нужно купать, кормить и переодевать, правда, этот «малыш» выше меня на голову, но по поведению вылитый грудничок.

А когда Приам накормлен и уложен спать, брат ведет меня на улицу. Мы летаем. Правда, оказывается , что без крыльев я сам не могу, но Аман не дает загрустить и, выгуляв в ночной вышине , ведет на кухню — печь пирог с повидлом. Я так рад, что снова тут, снова с ним.

***

Весь следующий день мы занимаемся делами, восстанавливаем мои документы, заказываем-покупаем телефон, браслет для оплаты и новые вещи, а когда Аман уходит работать в гостиную, я тоже не сижу без дела. Вытащив Приама на солнышко, устраиваю нас на траве и пытаюсь объяснить ему основы своей науки, заодно вспоминаю сам. Добиваюсь того, что он начинает повторять за мной все сказанное безжизненным, почти механическим голосом.  Но это явный сдвиг! А потом я отношу его в свой кабинет. Помню, как мы спорили с Аманом, когда купили этот дом, в итоге я выиграл, и кабинет достался мне. Тут все так, ка к я помню, если  бы не отсутствие пыли, можно было бы подумать, что сюда вообще никто не заходил все это время. Приам отправляется в кресло, а я ношусь от письменного стола к рабочему, попутно рассказывая что я делаю и как это будет действовать. Эксперимент ставим на моем молчаливом компаньоне и когда получается так, как нужно, я делаю последний экземпляр специально для Ниррая. Надеюсь, ему понравится.

Приама приходится вернуть в комнату, после чего я переодеваюсь в новые, доставленные курьером, вещи и, сообщив брату, что ухожу, отправляюсь на поиски Ниррая. Найти человека в городе оказывается очень сложно. Я ведь сглупил, не спросив у брата, как это делать правильно, вот и пришлось поплутать. В итоге вышел к огромному небоскребу, но как ни пытался, так и не понял, там ли Ниррай или это просто его дом. Зачем люди выбирают себе такие огромные дома?

Ждать приходится долго, уже и люди с улицы по домам расходятся,  и темнеет, город окутывает туманом.  А потом приезжает темная машина, и я чувствую, что в ней он. Ускоряюсь, чтобы остановиться рядом с ней на парковке и, дождавшись, когда дверь поднимется вверх, выдохнуть радостно:

— Привет, Ниррай, — и отскочить на два шага назад. Что это за вонь? Словно ацетон в крови. Бр-р.

Ниррай поднимает на меня потухший взгляд, видимо, устал… А тут я, так не вовремя. Надо было узнать его номер, а не устраивать сюрпризы. Но потом он удивляется и спрашивает:

— Где твои крылья?..

— Избавился.

— Оу… жалко… — тянет он, но потом исправляется: — То есть, хорошо, наверное, без них тебе проще в люди выйти, не мог же ты всегда прятаться.

— Я хочу тебе нравиться… — совсем теряюсь я, не понимая его реакции. — Ты можешь выйти? Я только подарок подарю и уйду.

Ниррай выходит, и дверь за ним опускается, пиликая сигнализацией.

— Мне они нравились.

Отрицательно качаю головой. Я не верю. Если бы… Хотя, ясно. Из всего меня ему, видно, лишь крылья и понравились.

— Вытяни ладонь, пожалуйста.

Он молча делает то, что я попросил, и я достаю из кармана закупоренную склянку. Аккуратно вытащив пробку, выливаю ему на ладонь переливающуюся голубым субстанцию. Та сразу же обретает форму то ли медузки, то ли желешки с ножками и маленькими глазами.

— Я назвал его Зак, но ты можешь дать другое имя. Это защитник. Если почувствуешь прохладное покалывание не переживай — это он с тобой синхронизируется. У него может быть только один хозяин, а ты можешь им управлять с помощью мысли.

Нет, я сделал какую-то глупость. Ну зачем ему это? Такое рыжему подойдет, вот того явно нужно оберегать, принимая во внимание отсутствие глаза.

Ниррай поднимает руку, рассматривая Зака с интересом, пока я тереблю пустую склянку.

— Что он может?

— Планировалось как защита от всего, но мы с Приамом проверили только на уколы и удары, а ну и на клыки тоже. В общем, он не дает нанести вред. Ну и поговорить с ним можно, он, правда, в ответ только булькает…

— Меня теперь нельзя укусить без спроса?..

— Да. Только если сам захочешь.

— Покажи! — говорит с восторгом, но вдруг берет меня за руку и ведет к лифту, в котором управление на биометрии.

— Тут?..

— Не, тут камеры, — Ниррай нажимает самую верхнюю кнопочку, и мы едем вверх. А я радуюсь теплу от его руки, ведь он меня так и не отпустил.

— Представь его браслетом или кольцом, каким хочешь, он примет форму. Ты же не будешь его все время в руке таскать. Он не снимается.

— Любым?

— Да, только он не изменит цвет. Можно вплести в какой-нибудь другой браслет…

Ниррай прикрывает глаза, представляя, а Зак причудливой змейкой-ручейком юркает под манжету, и ,  оказавшись на шее, становится тоненькой цепочкой.

— Тебе идет, — говорю я, привстав на носочки и заглядывая в ворот. — Вроде. Плохо видно из-за рубашки.

Ниррай распахивает глаза, мазнув взглядом по зеркальному отражению, но стоит створкам раскрыться, как кидается вперед, утягивая меня за собой. И только зайдя в коридор и закрыв дверь, поворачивается ко мне с требованием:

— Показывай!

— Ладно…

Я подступаю ближе и, приподнявшись, выпускаю клыки, нацеливаясь на шею, и тотчас натыкаюсь на непреодолимую преграду, покрывшую кожу. Опускаюсь на пятки, убирая острые зубы.

— Почувствовал?

Ниррай радуется и обнимает меня, и я, находясь в этих объятьях, расслабляюсь, но тут меня снова что-то толкает. Назад, от него. Слышу треск ткани, и крылья разрезают воздух. Ниррай отстраняется.

— Ой, прости. Я не знал, что они вернутся. Я сейчас уберу.

— Нет! Стой… — Ниррай хватает меня за плечо, и я замираю. — Точнее… Если они тебе мешают, то да, а если… Они меня не напрягают или что-то такое…

Теперь радуюсь я, обнимая его и руками, и крыльями.

— Я к ним привык. А еще, — говорю совсем тихо, — не могу без них летать.

— В любом случае хорошо, что ты можешь их убрать, меньше коситься будут… Спасибо, Аш. Не представляю подарка лучше. Мне очень не нравилось, что меня и мою кровь могут трогать без спроса.

— Ты на меня уже не сердишься? Я больше не буду целовать без спроса.

— Я не конкретно на тебя разозлился, я… — Ниррай отстраняется, отходя на шаг. — Извини. Меня Аман вывел, я психанул, и вас под одну гребенку. Нельзя судить человека по родственникам. Ну или вампира.

Он улыбается неуверенно, а я от всей души. Он не сердится на меня!

— Он больше не будет тебя обижать. Ладно, я рад, что тебе понравился подарок, но тебе нужно отдыхать, ты уставший, а мне — сказку читать, я Приаму обещал. А сейчас мне можно тебя поцеловать? В щеку?

— Я не уставший, я плюс-минус обычный. И Аман меня не обижает… Он просто такой, — Ниррай вздыхает. — Иди, если хочешь. И да, можно.

Радостно подскакиваю и целую его в щеку.

— А можно не идти, если хочу?

— Я думал позвать тебя на чай. Или кофе. Или виски. Смотря что ты пьешь и пьешь ли.

— Чай, если можно.

Ниррай кивает и, разувшись, идет на кухню, я следую его примеру, а тут окно, здоровое такое во всю стену, и штор нет, а за ним город в цветных огоньках, свет которых приглушен туманом.

— Тут красиво, но я все равно люблю свой дом, наверное потому, что мы его сами купили, и он у нас первый. Ну, то есть тот, где мы жили после рождения, я вообще не помню, я и маму-то почти не помню.

— Я маму тоже не помню. Она умерла в двадцать пять, мне тогда было всего три года, — Ниррай включает чайник и достает заварник. Из пузатой фарфоровой банки-чайницы добыва ется ложка с горочкой чего-то явно элитного. Принюхиваюсь. О да, настоящий, листовой с маленькими цветочками и пряностями, даже на расстоянии пахнет очень приятно.

— А мне два. Аман про нее рассказывал, только так тихо, что я не все слова разбирал. Тогда нельзя было громко, нас бы еще и засмеяли. Ему и так всегда доставалось за то, что я плачу и мешаю остальным спать.

— Похоже, забота у него в крови, — Ниррай улыбается и, залив кипяток в заварник, ставит его на барную стойку, туда же две кружки и пирожные из холодильника. Мы садимся напротив, на высокие стулья-табуреты , и разливаем ароматный темно-янтарный нектар по кружкам.

— Он хороший. Так что мне повезло. Но давай поговорим о тебе. Чем ты занимаешься?

— Херней страдаю. А в свободное от нее время пью виски и рефлексирую. Я не особо интересная личность, на самом деле.

— Так это виски так противно пахнет? А я никогда не пил, даже не пробовал.

— Почему? — Ниррай так удивляется, словно я ему сообщил, что прибыл с другой планеты.

— Не хотелось, да и здоровье. К тому же мне нужно было учиться больше, чем брату, чтобы поступить с ним вместе.

— Мне необязательно было учиться, чтобы окончить с красным дипломом. Да и если бы забил на учебу, в моей жизни это бы ничего не поменяло. Здорово, когда есть цель или мечта.

— Плохо, когда не к чему стремиться. Я вот сейчас освежу память и планирую работать как брат, на заказ. А еще он обещал сбегать со мной на море летом. Вампиры-туристы! А я плавать не умею. Мы купим цветастые рубашки и дурацкие широкополые шляпы. Я уже жду.

Ниррай хохочет и говорит:

— Не представляю себе Амана в таком виде. Если нарядишь его в шляпу, пришли фото!

— Только, чур, больше никому не показывай. Я же тоже на том фото буду.

— Торжественно клянусь, что не испорчу вашу репутацию злых и ужасных кровососов!

— Эй, мы хорошие! — возмущаюсь, но с улыбкой, знаю, что шутит. — Может, и Приам с нами будет, если не уйдет, когда поправится. Он уже сегодня повторял за мной слова. А ты с нами хочешь?

Ниррай неопределенно пожимает плечами и почему-то переводит тему:

— Здорово, что ваш питомец поправляется. Когда мы его выкрали, он только слюни пускал. Но было весело. В смысле, не Приам, а его похищение.

Я отпиваю наконец-то чай, вкусный, и только после спрашиваю:

— А что там было? Аман только обмолвился  об этом.

— Потайные ходы в темном подземелье, бой грязным розовым бельем, и замороженные люди, — Ниррай мечтательно улыбается, видимо, вспоминая то приключение, и я открыто разглядываю его улыбку. Приятная, так бы и смотрел. — С фантазией твоего брата и твоей жизнерадостностью, уверен, у вас таких походов будет много.

— Он любит что-нибудь придумывать. Но самое запоминающееся, это когда он, внаглую, выкрал меня на мое совершеннолетие из лаборатории и привязал к дереву в лесу. Все комары были мои! Это ужас, я сначала долго не мог освободиться, потом искал карту, а уж дорога до пикника… В итоге пришел я на свой праздник грязный, покусанный и злой, а они меня почему-то в рыцари посвятили и подарками задарили. Еще оказалось, что меня снимали, так что дома есть и позорное видео, как я падаю.

— Покажешь? — Ниррай спрашивает, а я слышу, как ключ поворачивается в замочной скважине, и пугаюсь почему-то. А Ниррай, услышав, что кто-то открывает дверь, хватает меня за руку и тащит к противоположному выходу, за которым огромная открытая терраса и джакузи.

— Отец не должен тебя видеть, может узнать! Ты же можешь слететь?

— Могу… — ничего не понимаю я. Это из-за крыльев? — Только там все равно обувь осталась, увидел, наверное, уже…

Матюгнувшись, меня тянут в другую дверь — это комната с большой кроватью. Ниррай зачем-то стаскивает с себя рубашку, и я с интересом разглядываю его и Зака на нем. Хорошо смотрится.

— Сиди тут, — говорит и, стянув с себя носки, уходит. Зачем встречать папу в одних джинсах?.. Это какой-то дресс-код?

Прислушиваюсь к тому, что происходит за пределами комнаты: смутно знакомый голос спрашивает:

— Ниррай? У нас гости?

А у меня внутри все холодеет, потому что я помню его. Да, он часто приходил в лабораторию Лука.

— Да. Он женат и… не ходи, короче, ок?

Ну я бы не сказал, что женат.  Я и не могу. Мне парни нравятся. Но даже так, точно не в браке. Лук же не заключил его со мной, пока я был не я? Да нет, глупости, зачем ему это?

— Ты когда-нибудь остепенишься?

Ниррай фыркает и добавляет:

— Пап, не нуди. Все, давай, до завтра.

Отец вздыхает, зато его сын возвращается ко мне, смотрю на него непонимающе.

— Он мне не нравится, — шепчу, пятясь, задеваю что-то крылом, складываю и плотнее к себе прижимаю.

— Родственников не выбирают. Мне тоже много чего в этой жизни не нравится, — Ниррай поднимает с пола носки и рубашку и закидывает вещи в кресло. А меня потряхивать начинает.

— Обними, — прошу я. — Мне страшно.

Ниррай затаскивает меня на кровать и, обняв, шепчет:

— Если хочешь, можешь уйти через окно. Я потом твои ботинки уберу, когда он уснет.

— Не могу пока… — честно сообщаю, прикрывая нас крылом. Я не уверен, что сейчас смогу улететь, меня потряхивает, а в голове маячат та жуткая клетка и люди вокруг.

— Не переживай, он не зайдет. Думает, что я привел любовника, и поверь, точно не хочет этого видеть. Хочешь, я напишу Аману, и он тебя заберет?

— Да, пожалуйста… — шепчу, а на меня все накатывает и накатывает. К глазам слезы подступают. Пытаюсь сдержаться, но не могу.

Глава  21. Мы со всем справимся, вместе

Аман

Я уже все дела переделал, а Аша нет и нет. Я догадываюсь, куда он мог пойти, но так нагло влезать в личную жизнь брата не могу, поэтому просто жду. Да и четыре года просидев взаперти, естественно, хочется погулять, развеяться. Фредрикссон настроение не поднимает: с какого-то перепуга начал выть, пришлось кутать его в плед и укачивать как маленького.

А потом приходит сообщение от Ниррая:«Аш у меня. Ему плохо. Только тихо, отец дома». И я срываюсь с места, даже не подумав набросить кофту. Влетев в его спальню, вижу то, чего давно боялся. Аш, свернувшись комочком, всхлипывает, а рядом полуголый Ниррай, гладит его. Лишь понимание, что тут и не пахнет сексом, тормозит от вышвыривания Ниррая из окна. Подхожу к кровати, но не смотрю на Ниррая. Не могу. Запрещаю себе, хоть и хочется.

— Он испугался отца.

Киваю, но ничего не говорю. Провожу рукой меж вновь появившихся крыльев.

— Аш, иди ко мне.

Брат, всхлипывая, переворачивается, и я подхватываю его на руки, прижимая к себе.

— Не бойся, я больше никому не позволю тебя обидеть, — и, сделав шаг в сторону выхода, все же говорю Нирраю: — Спасибо, что позвал.

И, не став больше ничего ждать, срываюсь на бег, подхватывая в коридоре ботинки брата. Уже дома, приземляюсь вместе с ним на диван и глажу по спине. Он вроде уже не всхлипывает, но все еще жмется.

— Никто больше тебя не заберет от меня. И мы со всем справимся, вместе, как и всегда.

— Оно просто нахлынуло… — виноватится Аш тихонько. — Я не специально.

— Если начнешь плакать специально, то тебя можно смело отправлять сниматься в кино.

— Ну уж нет. Толпа поклонников не то, чего бы я хотел, — Аш чуть смещается, устраиваясь поудобнее. — Как Приам? Я не прочел ему сказку, он, наверное, обиделся.

— Завывал немного, пришлось его покачать. Помнишь, как тебя в детстве?

— А сейчас покачаешь?

— Наглец! — шуточно возмущаюсь я. — Ты же взрослый уже.

— Ну чуть-чуть, как раньше, — канючит Аш, уже, видно, совсем успокоившись. И я больше не спорю, перемещаюсь в кресло-качалку и баюкаю нас обоих.  Это не так как раньше, но я очень люблю это кресло.

***

Рука отваливается. Не в прямом смысле, но болит дико. Как выяснилось, причем совершенно случайно, Аш не знает, как кусать людей, и уж тем более, как делать это безболезненно. То, что было в «янтарном доме» — сплошь на инстинктах, он вообще не соображал, делал и все. Поэтому сегодня мы расположились на травке, и после лекции он попробовал. Естественно, на мне, не привлекать же для этого прохожих или бедолагу Фредрикссона. Да и нельзя, он все еще воняет лекарствами. В итоге, конечно же, все получилось, но первые пять попыток прям жесть жестью.

Оказывается, кровь соплеменников и непривлекательна как еда, и противна на вкус. Аш фыркал, плевался, полоскал рот, но упорно шел к цели. Хорошо еще, что управились меньше чем за день.

Злой от голода я врываюсь в дом, чуть не снеся дверь, и лечу к холодильнику, сразу же вскрывая один из пакетов. Сразу понимаю, чья это кровь. Не узнать ярко выраженный запах горького шоколада невозможно. Причем тут он чистый, без примеси виски. Ну и как перестать о нем думать, если все напоминает о нем?!

Я наливаю на полтора глотка в кружку и прячу остальное в холодильник, а сам вдыхаю и вдыхаю. Соскучился по нему. Медленно выпив крови, мою кружку и иду в гостиную, где руки сами тянутся к планшету. Я уже знаю, что он засветился в клубе позавчера, а вчера не явился на благотворительный вечер, который сам и организовал, но сегодня новости иные, более скандальные. Ниррай вместе с друзьями разбил вертолет около госучреждения. Товарищи — по частным клиникам, простые граждане — по больничкам, а сам горе-пилот жив-здоров. Горожане недовольны, мягко выражаясь.

Отбрасываю планшет на столик и прикрываю глаза. Что за невыносимая вредина? Ну как так можно? Вот чего он ударился-то во все тяжкие? Зачем снова пьет так, будто скоро запретят? Почему он меня нервирует?

Я выдерживаю целую минуту, но все равно подрываюсь и, на ходу бросив брату, что ушел по делам, иду искать эту охреневшую вкрай конфетку.

Ниррай дома и правда цел, разве что в синяках. Преспокойно сидит на кухне с сигаретой и стаканом виски, пролистывая новости.

— Ты охренел? — сразу спрашиваю, вставая напротив и оценивая щетину, которой далеко не один день.

— О, какие люди. Если на обед, то не вовремя, я сегодня невкусный, — говорит и опрокидывает в себя виски.

— Какого хрена ты творишь, Ниррай? — рычу, еще пытаясь сдерживаться. В пропасть все установки, что, мол, не буду смотреть да и разговаривать тоже. Я его прибить готов.

— И давно тебе не похер? Оу, простите, игрушка сломалась? — Ниррай встает, откладывая планшет, пошатнувшись, ломает сигарету в пепельнице и косорезит к бару, но кто ему даст? Перехватываю и, закинув на плечо, несу в душ.

— Ты вообще умеешь нормально общаться, а? Ну хоть изредка…

— Вот перестанешь творить хуйню, тогда и пообщаемся. И мне не похер, — все же сообщаю ему и ставлю на пол рядом с душевой кабиной, начиная раздевать.

— Ой ли? Я все про тебе знаю! — и пальцем в грудь тычет.

— Да? Ну-ка, поведай.

— Насрать тебе и на рыжего, и на меня, и на всех! Признай уже — тебе без брата одиноко было, и не на кого тратить свои эти… как их… эти! Слу-у-ушай, а бариста ты тоже трахал? И как, кто лучше?

Повезло еще, что пока он болтал, то не сопротивлялся раздеванию. Закончив с одеждой, быстро стягиваю все и с себя и запихиваю Ниррая в кабинку, заходя следом. Кажется, только сейчас он обратил внимание, что я голый. И, наставив палец на мой член, грозит решительно:

— А с тобой вообще общаться не желаю!

— Он в печали теперь. Еще что есть по поводу плохого меня?

— Да. Пиздуй к брату, — диктует мне направление и на пол стекает, коленки обняв. Расслабился, голову на стенку пристроил, глаза прикрыл, но это ненадолго.

Врубаю холодную и ловлю матерящегося Ниррая. Как он только меня не чихвостит, но я не слушаю. Я думаю, как бы его организм от дряни почистить… Рвоту бы, но Зак точно этого сделать не даст.  Брат у меня, конечно, умничка, и хорошо, что сделал это для него, иначе бы Царевич тоже пострадал в аварии, но как же меня сейчас это бесит!

Поток брани заканчивается, Ниррай стучит зубами, а я делаю воду потеплее. Прижимаю его к себе и дышу им, и плевать, что шоколад утонул в виски, а потом, вместо того, чтобы промолчать, говорю тихо:

— Мне не плевать на тебя, и ты меня напугал. Ты хоть понимаешь, что творишь?! Чего ты добиваешься, Ниррай? Ты ведь делаешь плохо не только себе. Я за тебя переживаю. А если Аш узнает, то и он изойдет на беспокойство. Невыносимый, — меня ведет от него, от его запаха, я уже и сам не понимаю, зачем я открыл рот и говорю это.

— О, конечно — Аш! — вот в чем дело! Вырубай синдром спасателя, тут о спасении никто не просит, — Ниррай пытается меня отпихнуть, чтобы выйти, но кто же его отпустит.

— Я не спасаю тебя, придурок. Я с ума схожу из-за тебя. Выпороть бы. И поцеловать… — вздыхаю тяжко, потому что как бы я сейчас ни уплывал, я все еще помню, что пообещал себе. Запретил это делать.

— Ты бесишь. Еще немного, и я признаю, что научился ненавидеть, — заявляет он и сам целует. И все. Рухнули запреты, стены осыпались крошкой. Прижимаю сильнее и целую-целую, пытаясь насытиться, восполнить время, проведенное без его губ. И все мало, недостаточно.

Ниррай вцепляется в мои плечи и жмется так, что голова кругом. Подхватываю его, поднимая и прижимая к стене. Совершенно невыносимый…

Выключаю воду, и, каким-то чудом, выношу Ниррая из кабинки, не отлипая от него. Набрасываю полотенце и несу трофей в спальню.  Но стоит нам оказаться в кровати, как он прижимается ближе и заявляет:

— Я не вещь!

И вырубается, не переставая меня обнимать. Смеюсь тихо, хоть мне и обломно,  но момент веселый, и провожу пальцами по его волосам. Нет, определенно не вещь.

Вытащив из-под него полотенце, откидываю в кресло и накрываю нас одеялом. По-хорошему встать бы,  одеться и домой, но не хочу, так и лежу рядом, изредка поглаживая. А потом слышу, как дверь в квартиру открывается и вспоминаю, что вещи-то в ванной остались, а там и телефон, а вдруг Аш звонить будет. Осторожно выбравшись из объятий, быстро пробегаюсь до ванной и обратно. Пишу месседж брату, что задержусь, и уточняю все ли в порядке. Получив положительный ответ, откладываю телефон в зону досягаемости и забираюсь обратно в кровать, обнимая Ниррая. С ним просто только когда он спит, такой спокойный, и обнимается сам, без возмущений и всяких игр.

Лежать без дела скучно, поэтому и меня сморило раньше обычного, а просыпаюсь от того, что Ниррай болезненно стонет и лезет к тумбочке. Сшибив половину барахла с нее, он таки находит таблетку и бутылку воды. Пока он пытается унять головную боль, а, уверен — она у него болит, я не шевелюсь, жду, а то еще подавится. Помнит он, что я тут или нет? Наконец бутылка отставлена, а я перехватываю рухнувшее в подушки тело и прижимаю к себе.

— Блядь, — лаконично описывает ситуацию Ниррай.

— Не-а, не она.

— Только не говори, что ты меня опять трахнул, — говорит, оценив обоюдную наготу.

— Так наливаешься, что не помнишь про секс?

Ниррай морщится.

— Я помню, как ты приперся. И ледяной душ. Дальше нет.

— Немного разговоров и поцелуй. Один, — честно отвечаю я, не уточняя, что он был долгим. — Ты уснул, а я люблю, когда партнер в сознании, так что не переживай.

Ниррай снова стонет, потирая виски.

— Щас что? Утро? День?

— Утро, раннее. Если собрался снова бухать, мы узнаем сколько раз нужно тебя шлепнуть, чтобы защита Зака рухнула.

— Не изображай папочку. Даже родному отцу это надоело из-за бессмысленности.

— А самому-то не надоело?

— Играть в прилежного сыночка? Лет в шесть. Зачем пришел?

— Хуйню творить не надоело? Ты меня взбесил даже на расстоянии, и я переживал, не смог не проверить как ты.

— Меньше читай желтую прессу,  будешь спать спокойнее . Такая херобора, хрен проссышь, где правда.

— Тогда приходи и давай знать как сам.

—  Чтоб меня как котенка таскали куда вздумается?  Уволь.

— А, значит, вчера относить тебя в кровать это лишнее? Или когда ты начал обижаться за то, что было до тебя, надо было дверь за тобой закрыть? Так хочешь?

— Че ты такой сложный, а?

Где он во мне сложности заметил для меня большой вопрос.  По-моему, все просто.

— А с тобой по-легкому не получается.

— Хочу кофе и курить, — заявляет, выпутываясь из моих рук, и встает. Накинув халат, юркает в ванную, что скрывается за дверью в его комнате, а я так и лежу. Нужно уйти и из памяти его каким-то чудом выжечь, но продолжаю лежать, хотя и сам покурить не прочь. Наверное, потому что просто не хочу уходить от него.

Ниррай выходит заметно посвежевшим и чисто выбритым.

— Даже не надейся на кофе в постель. Так что, если хочешь, отрывай зад от матраса.

Улыбаясь, встаю и быстро одеваюсь. Было бы чудно̀, кабы так. Если честно, увидь я этакое диво, решил бы, что на меня кофе вывернут, а не побалуют.

— Черную горечь или листья в кипятке? — уточняет Ниррай, когда мы заходим на кухню.

— Листья предпочтительнее.

Я сажусь на стул, и ко мне приходят вчерашние мысли-картинки, портя настроение. Нет, то, что это было приятно, бесспорно, но… Я нарушил собственное обещание и теперь непонятно, что делать. Он же нравится Ашу, а я… Нельзя так с братом. Я вообще думал, что после того, что учудил его первый парень, он какое-то время не захочет отношений, а тут случилось это.

— Аш тогда пришел в себя? — спрашивает Ниррай, заваривая чай и выдергивая меня этим с невеселой волны.

— Да, с ним все хорошо. Носится с Фредрикссоном, привыкает к спокойной жизни, ждет тебя…

— Да? Я думал, он не захочет со мной общаться, узнав про отца. Передай ему спасибо. Его цепочка спасла мне жизнь.

— Сам передай. Я еще не решил, говорить ли ему, где был. Хотя по-хорошему надо…

И я почти уверен, что этим расстрою Аша, но если не скажу, это же нечестно будет.

— Есть что-то, о чем я не знаю, но должен? — Ниррай ставит передо мной кружку с чаем, а сам, с кофе, прислоняется к столешнице.

— Ночевал у парня, который нравится моему брату — раз, целовал его — два. Мало?

— Думаю, да. И я не считаю, что нравлюсь ему в том смысле, в котором он об этом говорит.

— Почему?

— Мозг включи, тоже поймешь. Он сидел четыре года в клетке. Увидев меня, учуял твой запах и автоматом причислил меня к «своим». Потом, с его точки зрения, я привел к нему тебя, и его освободили. Дальше, хуже — тискал его, когда ему так не хватало тактильности. Ежу понятно, что теперь его ко мне тянет. Пройдет.

Мысль интересная, но об этом, в любом случае, нужно говорить с Ашем.

— Ладно, мистер психолог. А что насчет меня?

— А что? У тебя синдром мамаши обострился в связи с отсутствием брата, о котором ты всю жизнь заботился. Его не было, девать свои потребности в заботе некуда, а тут я, такой весь, на твой взгляд, несчастный. Да ладно, какие чувства, я вообще тебя бесил, но до тех пор, пока ты не решил, что должен мне помочь. Я тебя и сейчас бешу. Плюс, тебе нравится мой запах, и внешне ничего так уродился. Еще и собственник включился: как так, кто-то мое трогает. Тоже пройдет, теперь тебе есть о ком заботиться.

— Молодец, всем ярлыки навесил, все решил, — шевелю кружкой, смотря, как мелкие чаинки, что прошли сквозь ситечко, кружатся-тонут. — А что, если я хочу и о тебе таком бесячем заботиться?

Ниррай, не расставаясь с кружкой, облокачивается на стол, склоняется к моему лицу и, глаза в глаза, спрашивает:

— Серьезно считаешь, что мне нужна именно забота?

— Да. Забота, поддержка, любовь. Сколько угодно ври, что все отлично, что не нравится, когда я вместо того, чтобы отпустить тебя домой, тащу в комнату — не поверю.

— Дурак упертый. Мне не папаня номер два нужен, — говорит и отстраняется, вставая как и прежде.

— А я и не усыновить тебя предлагаю.

Отпиваю чай, пробегаясь взглядом по Нирраю. Может, и правда, дурак, раз не хочу бросать попытки его оживить.

— Ты ведь тоже меня совсем не понимаешь, да?..

— Что я не понимаю? У тебя внутри черная дыра, которую ты подкармливаешь, чтобы она разрасталась, хотя, возможно, ты так не считаешь. А еще не даешь людям стать к тебе ближе, по-любому из-за того, что был печальный опыт. Боишься терять, потому что это больно, поэтому и сам не привязываешься. Только если не пробовать, ничего лучше не будет, а вот хуже — скорее всего.

Ниррай ставит кружку на столешницу и резко огибает стол, подходя и седлая мои колени. Он смотрит в глаза с вызовом, приподнимая бровь, и говорит:

— Ну вот, я ближе. Ты же этого хотел?

Прижимаю это упертое создание к себе, обнимая.

— Я много чего хочу с тобой, Царевич.

— А дальше-то что?

— Тебе планы на ближайшее будущее или в долгосрочной перспективе?

— Будет достаточно осветить мою роль в этих планах.

— Быть с тобой вместе. Даже когда доводишь до трясучки. Но зря не нервируй — найду как наказать даже с Заком на твоей шейке.

— Сказал парень, который только что сокрушался на тему того, что ему нельзя меня целовать из-за брата. Ну-ну.

Ниррай предпринимает попытку встать, но я его не выпускаю. Мне нравится, когда он рядом.

— С братом я поговорю, надеюсь, он это примет.

— А если нет?

— У нас с ним очень много времени, чтобы прийти к взаимопониманию. К тому же, если ты прав, то и мне не нужно будет мучиться, как собирался изначально.

— А если скажу, что твой брат мне нравится больше?

— Не поверю.

— Ты вообще вас видел? Естественно, Аш мне нравится больше! Он искренний, радуется мелочам, и добрее, чем некоторые клыкастые заразы!

— Да, бесспорно. Аш замечательный. Но тебе нужно не совсем это.

— И что же мне нужно ?

По идее, нужно ответить, но лучше показать. Сокращаю расстояние между нами, накрывая его губы своими. Ниррай возмущенно мычит, отпихивает, но, не получив свободы, сам принимает активное участие в поцелуе. Целует яростно, но так страстно, что становится вообщ е ни до чего. Он дергает меня за волосы, показывая, как сильно его бесит, что я прав, а я опускаю руки ниже и сжимаю его ягодицы, через тонкую ткань халата. А следом поднимаюсь и несу царственную колючку обратно в спальню. Рухаю на кровать и забираюсь руками под скрывающую интересные места ткань.

Ниррай целуется грубовато, даже губу прикусывает, как дикий. Но мне это нравится и ему тоже. Я это ощущаю. А потом вдруг рычит и футболку с меня стягивает, чтобы следом оттолкнуть и, когда я на спине покорно оказываюсь, сверху усесться. Кусает за сосок, а меня это веселит, и я глажу его по волосам. Пусть говорит что хочет, но ему не подойдут другие. Этому человеку просто необходимо быть разным. И забота, без нее никуда.

И мне нужен он, такой вот невыносимый, порой слишком бесячий, но необходимый. Конфетка моя, которую хочется то на руках таскать и ласкать всего, то выпороть.

Ниррай резко стягивает с меня штаны и снова в губы целует, а я прижимаю его ближе и поглаживаю спину. Нацеловавшись, он лезет в тумбочку, пока я избавляю себя от остатков вещей, и достает блистер с теми клевыми капсулами.

— У меня после тебя зад сутки чесался! — обличает грозно, и я притягиваю его ближе к себе, чтобы начать выпутывать из халата.

— Пожалеть?

— Из твоих уст звучит слишком двусмысленно.

— Правильно звучит, я многофункциональный, — улыбаюсь, наконец-то откидывая его халат в сторону и поглаживая бедро.

Ниррай не отвечает, ведет пальцами от моей шеи и по груди вниз. Наслаждаюсь его прикосновениями, а когда он добирается до живота, перехватываю руку и целую центр ладони.

— Меня бесит, что ты можешь спать с кем-то еще. Это не ревность, просто я должен быть либо незаменим, либо никак.

— Я не буду спать с другими. И, вообще-то, такого не было.

И вот опять намек на Мура. А я ведь когда с ним спал, с Нирраем еще не общался.

— Ты уже незаменимый, Царевич. Незаменимый, невыносимый, нереальный. Настроение от тебя скачет, и в мыслях засел намертво.

— В таком случае, ты точно будешь не против, — Ниррай берет капсулу и, с вызовом смотря на меня, раздвигает мои ноги.

— А справишься? — усмехаюсь, ложась спиной на кровать.

— Сомневаешься во мне? — спрашивает, приподнимая бровь, и вгоняет в меня капсулу.

— Уточняю. Люблю подольше.

— Душ и рука тебе в помощь! — хохотнув, сообщает эта колючка.

Ну это мы еще посмотрим, особенно на то, чья рука и она ли вообще.

Ниррай проводит языком по внутренней стороне бедра и прикусывает паховую вену, отчего я шумно выдыхаю, раздвигая ноги шире. Без разницы на самом деле кто сверху, главное, поскорее уже.

— Ты в этом плане отличаешься от людей?

— Не проверял, но не думаю.

— О, так я был прав. Это ты трахал рыжего, а не он тебя, — говорит и палец в меня вгоняет, который скользит внутри: капсулка-то вся растворилась.

— Хочешь сейчас поговорить о Муре?

— Нет, — Ниррай наклоняется и ш епчет на ухо: — Я хочу тебя трахнуть.

И явно из-за своей природной вредности, сразу же второй палец в меня вгоняет. Звучно выдыхаю и толкаюсь бедрами навстречу его руке.

— А чего тогда ждешь? — спрашиваю тихо и о щеку его своей трусь.

— Даже так? — он поворачивает голову и слегка прикусывает мою щеку, но это выходит даже нежно. А потом пальцы внутри сгибает и поглаживает. Так приятно, что перед глазами слегка рябит, и я вцепляюсь в его плечи, роняя тихий стон.

— Ниррай… — шепчу и губы его своими нахожу, чтобы поцеловать. Потому что мало. Хочется еще и всего, одновременно и по очереди. Его хочется.

Ниррай отвечает, но уже без агрессии и продолжает внутри поглаживать, с ума сводя этим. И я как-то упускаю из внимания момент, когда во мне еще один палец оказывается. Но и это длится недолго. К счастью или к сожалению, я так и не решил. Он вынимает пальцы и переворачивает меня, принуждая  встать на четвереньки. Не сопротивляюсь, покорно выполняю то, что он хочет, и получаю укус в загривок. Ощутив поцелуй на лопатке мычу довольно, а почувствовав, как он пробегает ноготочками по позвоночнику, прогибаю спину.

Он входит резко, со шлепком соединяя наши тела, и я вскрикиваю. Отлично, то что нужно.

Его руки обжигают бедра, а член дарит такое удовольствие, что невозможно сдерживаться, да и не хочется. Издавая стоны, толкаюсь навстречу. Ощущать его кайфово, быть с ним прекрасно.

Ладони оставляют мои бедра и скользят по телу. Одна забирается в волосы и, ухватившись за них, тянет, вынуждая встать на колени.  Ниррай засасывает кожу у основания шеи, обхватывая меня поперек живота. И я сейчас чувствую себя принадлежащим кому-то, не как вещь, а как нечто правильное, прежде такого я еще не испытывал

— Ниррай… — снова шепчу, срываясь на стон. Я не зову его и ничего не хочу сказать, просто мне необходимо произнести его имя вслух. Оно мне нравится. Он мне вообще весь нравится.

А у Ниррая стон срывается, оседая на влажную кожу шеи. Он прикусывает меня за мочку уха, и я веду руку назад, обхватывая его бедро. Когда темп с резкого сменился на более чувственный? Я как-то пропустил.

Приятные ощущения от входящего в меня члена расплескиваются искорками по всему телу. Доставляет удовольствие не только сам процесс, но и понимание, что я с тем, с кем этого и правда хочу. Очень сильно хочу. И не думается сейчас ни о чем постороннем. Есть только мы.

Та рука, что прежде была в моих волосах, спускается вниз и обхватывает член, лаская. Ритмичные движения, дыхание на моей шее, руки, дарующие нежность… Я словно впадаю в транс. И это восхитительно, не чертовски медленно, но и не опаздывающе быстро. В данный момент это самый лучший ритм.

Потерявшегося во времени меня укладывают на кровать  полубоком и, перекинув ногу через мое бедро, продолжают так. Больше нет неторопливости, Ниррай словно собрался втрахать меня в матрас. Разошелся…

Прижатому к кровати мне, не остается ничего, кроме стонов и цепляний за его руки, потому что хочется еще больше контакта. А потом движения становятся более резкими, темп сбивается, и я намеренно сжимаю мышцы, сразу же ощущая горячее семя, что выплескивается внутри меня. Месть, да?

Ниррай ловит мои губы своими и целует, что удивительно, даже нежно. И все замечательно, но я еще не все, дорогой мой.

Нацеловавшись, аккуратненько спихиваю с себя Ниррая и, перевернувшись, нависаю над ним, улыбаясь и смотря на порозовевшие щеки и слегка приоткрытый рот, через который вырывается рваное дыхание, на блеск, что заставляет глаза светиться. Хочется любоваться им таким часами, если не сутки напролет.  Чарующий.

— Моя очередь, Царевич, — сообщаю ему и сразу же целую, заглушая возможные словесные протесты. Но Ниррай снова удивляет. Не пихается, не кусается, а обнимает за плечи и нежно, но лениво отвечает на поцелуй.

Какого Ниррая хочется больше? Нежного или агрессивного? Дерзкого или спокойного? Скучающего или заинтересованного? И лишь на мгновение задумавшись, я понимаю, что любого. Потому что по-другому просто невозможно. Со всей своей многогранностью, или точнее, полихарактерностью, он уникален, настолько, что от него не хочется отрываться. Один человек, а столько разных, порой противоречивых, эмоций он вызывает во мне. И говорил, что ему скучно? Да в нем столько чувств плещется, которые, видимо, спали. Давай же, Ниррай, покажи еще, я хочу все их прочувствовать на себе.

Глава 22. Аман, отключай папочку

Ниррай

Злость спала, будто ее и не было. Почему я так реагирую на его слова и поступки? Не то чтобы я считал раздражение хорошей эмоцией, но то, насколько оно велико и насколько быстро вспыхива ло — удивительно.

Я уж и не помню, из-за чего разозлился и что хотел доказать. Ему? Себе? Не все ли равно? Ведь сейчас мне спокойно и хорошо, не вижу смысла заморачиваться.

Аман то ли поймал волну, то ли и сам ощущает нечто похожее, хотя… маловероятно. Он-то, в отличие от меня, не кончил. Неторопливо целует, гладит, прохаживаясь руками, кажется, по всему телу. Все это ощущается необычно, будто кожа вмиг стала более чувствительной, будто как тогда, накачал своими феромонами, только не было ж ничего — я следил. Он проводит языком по ключице и ласково сжимает бока, скользит руками   вниз, к бедрам, а меня ведет : я выгибаюсь, прикрыв в наслаждении глаза. Никогда еще после того, как я кончил, мне не хотелось трогать кого-либо.  Да вообще, по сути, ничего никогда не хотелось, разве что курить. Теперь же впитываю ласки, глажу в ответ и вздрагиваю от дыхания, что холодит влажную кожу. Совсем не хочу никуда срываться, не хочу заканчивать.

Аман спускается ниже, целуя живот; я непроизвольно его втягиваю, шумно выдохнув, а он уже идет дальше, начиная ласкать бедра.

Возбуждение приходит как-то незаметно, возможно из-за того, что я на нем не концентрируюсь. Кто бы подумал, что секс может в один миг стать настолько приятным? Это как разница между кирзовыми сапогами и хорошей натуральной обувью. Не носил никогда первое, но, уверен, именно так она и ощущается. Это все из-за эмоциональной вспышки перед, или дело в том, что он вампир? Да какая разница, если мысли все равно уплывают?

Аман кружит вокруг члена, не трогая: еле касаясь, проходит невесомыми поцелуями по внутренней стороне бедер, проводит языком по сгибам, всасывает яичко. В любой другой день и с любым другим любовником я бы уже либо начал раздражаться, либо помирал от скуки, но сейчас меня даже неторопливость не напрягает, я просто впитываю нежность, как губка . И даже когда он отстраняется, я не напрягаюсь — знаю, никуда он не денется.

Приоткрыв глаза, вижу, что он находит в кровати капсулу, и, вновь прячась от мира за отяжелевшими веками, чуть приподнимаю бедра, как раз в тот момент, когда он аккуратно ее в меня вводит, немного протолкнув пальцем вглубь.

— Аман… — зову я, и он, схватив меня за лодыжки, дергает на себя, спуская ниже, и, нависнув, целует. Жадно, рьяно, словно мы до одури влюблены друг в друга и не виделись тройку месяцев, а теперь встретились, и в нем от кипящих страстей нетерпение фонтанирует. Запускаю руки в его волосы, поднимаю ноги, обхватывая ими бедра, жмусь всем телом, приподнимаясь. Хочется больше. Хочется утонуть в его тепле, растаять, растворившись, и хоть на время этой близости прочувствовать , как это — когда вам обоим не все равно.

Наши тела и губы сливаются, я проваливаюсь в этот полный эмоциональной отдачи поцелуй, а его рука уже спускается по моей коленке, по бедру, и, стоит ей достигнуть заветной цели, я ахаю, несильно его волосы сжимая. Как же хорошо…

— Ниррай… — слышу тихое на выдохе, когда он отрывается от моих губ и, распахнув ресницы, встречаюсь с блестящей голубой радужкой. Он смотрит на меня, не отрываясь, и я вновь касаюсь его губ своими. Не целовать, просто еще раз попробовать.

Гладится носом о мой и, не отводя взгляда, продолжает растягивать, а я совсем расслабляюсь. Закрываю глаза, проваливаясь в ощущения, отдаваясь полностью. Я даже и не знал, что так умею. Мне так легко и свободно, и нет ни смысла, ни желания заглушать тихие стоны, что начинают слетать с моих губ, когда он проходится подушечками пальцев по особо чувствительным точкам внутри.

Немного грустно, когда он убирает руку, закончив растягивать, но я знаю — дальше будет еще лучше. И пусть я никогда не фанател от пассивной позиции, сейчас знаю, чувствую — мне будет бесконечно хорошо.

— Ниррай, — окликают меня полушепотом. Приходится распахнуть глаза, и в этот момент он в меня проникает. Томительно неторопливо. Я отчетливо чувствую, как растягиваются мышцы, постепенно принимая его. Стоит Анаму зайти до конца, как он замирает и с наслаждением целует меня. Отвечаю неспешно, и не думая его подталкивать или возмущаться обычно так нелюбимой мною медлительностью. Мне тоже хочется растянуть это состояние, хочется как можно дольше чувствовать, пребывая в столь непривычной для меня нирване.

Он начинает так же медленно двигаться. Это похоже на какой-то транс. Я теряюсь во времени и в пространстве, не понимаю, как долго это длится, и что вокруг. Лишь губы, что продолжают целовать меня, да покачивание от спокойных, ритмичных толчков… Невольно вывожу пальцами абстрактные узоры на его спине. Мне хорошо, спокойно и… уютно? Не знаю как правильно подобрать слово, но точно знаю, что не чувствовал ничего такого очень давно, а возможно, и никогда.

Но вот Аман слегка отстраняется, заканчивая бесконечный поцелуй, и посмотрев в мои, скорее всего, совсем пьяные глаза, вдруг усмехается. Я не понимаю, чем вызвана ухмылка, и не успеваю уловить причину остановки, как вдруг Аман толкается — резко, с силой, выбивая из меня воздух. Лишь сильнее вжимаю ладони в его спину, пока он медленно, будто собрался опять вернуться к тому лениво-ласковому сексу, выходит из меня, но когда головка почти достигает свободы, резко толкается обратно под мой тихий стон.

Аман хватается за мое бедро, придерживая, и вбивается еще и еще, каждый раз вырывая воздух вперемешку со стонами. Они становятся все громче и удивительно гармонично сливаются с его шумным дыханием.

Его пристальный взгляд пытается меня загипнотизировать или изучить каждую деталь, но мне не до того — мои руки уже сползли на его предплечья, в которые я вцепился мертвой хваткой, и каждый новый толчок будто душу из тела выбивает. Начинает казаться, что это перебор, что еще один, и я тупо не выдержу, взорвавшись от переизбытка, но приходит следующий, и следующий, и следующий. Я уже даже не стону — вскрикиваю на каждом, дергаясь, сам не зная зачем, может, уйти-уклониться, а может, наоборот, молю не прекращать, и таким образом подмахивать пытаюсь. Аман замечает это и, естественно, даже не думает дать мне уйти, это совсем не в его привычках.

Ложится на меня полностью, придавливая, и теперь все еще хуже — мой член прижат к его животу, и с каждым движением, с каждым толчком, это сводит с ума, а он все ускоряется. Его тихие полустоны сливаются с моими вскриками. Горячий язык проходится по шее, отчего меня пробивает райской судорогой; удовольствие достигает пика, извергаясь из меня, сотрясая. Отдаленно понимаю, что Аман тоже содрогается, заполняя нутро теплом, и у меня вот нет абсолютно никакого желания возмущаться тем, что он опять сделал это без спроса.

Опадает, расслабляясь, и начинает лениво целовать, уже без прежней  страсти или всепоглощающей нежности, что окутывала меня ранее. А я… вдруг чувствую опустошение. Будто до этого, будучи губкой, впитывал и впитывал, пока не переполнился так, что влага стала вытекать сама собой, а потом меня без сожаления выжали, до капли, и сейчас кинут куда-нибудь в раковину, сохнуть, пока не понадоблюсь снова. До следующего раза.

Я устал быть пустым. В этом даже самому себе трудно признаться, что уж думать о том, чтобы произнести это вслух? Чувствую себя дырявым сосудом, в который сколько ни лей, все вытечет. Просто мне давно пора на мусорку, но находятся вот индивиды, которые, считая себя самыми умными, продолжают попытку использования.

Еще чуть-чуть и до него тоже это дойдет. Но это не важно. Главное, что до меня дошло. Осознание такое четкое, будто всегда было со мной, будто и нет в этой жизни ничего более естественного. Почему я раньше не понял?..

— Уходи, — говорю спокойно, даже не удивляясь своему безразличному, такому привычному голосу.

— Да, блядь, Ниррай… — выдыхает он с нотками чего-то… не пойму, то ли злости, то ли разочарования, и с его лица разом спадает умиротворение. Хорошего настроения как не бывало.

Так-то я тебе и не давал никогда повода считать, что после страсти могу превратиться в слюнявого розового пони, что по облакам скачет, пукая радугой.

Аман встает, но не сваливает, а тащит меня на руках в душ, благо хоть не в тот, где вчера были, а в мой.

Уже в кабинке Аман ополаскивает сначала меня, потом себя, смывая прилипшую сперму, и мне остается надеяться, что после этого он выполнит мою просьбу,  и наконец-то оставит в покое.   Так-то мог бы и один помыться, что за мания меня везде с собой таскать? С другой стороны, пофиг вообще. Лишь бы ушел.

Но он не утихомиривается, кутает в полотенце и в спальню тащит, где падает в кресло, не выпуская меня из кокона, и обнимает, будто его кто просил о подобном.

— Я, кажется, достаточно четко дал понять, что лимит гостеприимства исчерпан, — говорю все так же спокойно, у меня даже злиться моральных сил нет. Я просто хочу, чтобы мне дали побыть одному, и все. Почему он тупой такой?

— Более чем. Но я не уйду, когда тебе плохо или плевать на все. Поговори со мной, Ниррай.

— Мне не плохо, можешь не париться, — пожимаю плечами. Мне обычно. Разве что хочется тишины. А лучше выпить, чтобы не думать. — Если и дальше будешь игнорировать мои желания, я сделаю ремонт.

Заложу на хрен по всем углам янтаря, и придется ему мириться с тем, что в моем доме он простой смертный.

— Могу принести осколок шкатулки, чтоб наверняка. Ты себя ведешь словно после наркоприхода , поэтому я не уйду.

— Приноси. Раскрошу и песком плед посыплю, в который буду кутаться, когда не хочу никого видеть.

По идее, глупо о таком рассказывать: если надумал что — надо делать молча, ставя впоследствии перед фактом. Но… да похер вообще.

— Думаешь, ожоги меня остановят? Можешь даже дать его выпить, и у тебя будет прежняя жизнь, где никто не хочет разделять с тобой все.

— Я не убийца, и никогда им не был, что бы там обо мне в журналах ни писали.

Ежусь от прохлады, что пробирается несмотря на пушистое полотенце. Почему все всегда видят во мне лишь плохое? Каждый рисует в голове образ и даже не пытается хоть немного копнуть за выдуманную самим собой оболочку. Даже если кажется, что кто-то относится иначе, стоит плотнее пообщаться и всплывает. Даже Аман, хоть и кажется отличающимся от общей массы, все равно туда же. Пришел, наехал и, не подумав спросить, а что, собственно, случилось? Зачем, если в прессе уже дали обзор, и у него в голове родилась четкая картинка? Ломать свои образы всем лень.

— А хочешь, сам выпью? — спрашивает, начиная меня через полотенце по спине гладить, будто это может помочь уменьшить бредовость того, что он несет. — Никто не будет лезть к тебе, таскать на ручках, с ума от тебя и из-за тебя сходить. Красота же, ну?

— Доведение до самоубийства ничем от убийства не отличается. Аман, отключай папочку, навязчивая забота, что бы ты там себе ни надумал, явно не то, что требуется мне для счастья.

— А что требуется? Одиночество и виски? Они тебе тоже счастья не принесут, лишь загонят еще дальше.

Зато от них не бывает таких откатов. От виски только похмелье, но оно быстро лечится.

— Что плохого в одиночестве? Да и виски, в отличие от людей, вполне себе нейтрален.

— Что тебе сделали люди?

— Разочаровали, — отвечаю лаконично, так как не имею сейчас абсолютно никакого желания пускаться в пустые перегоны прошлого. Я не мизантроп или что-то такое, ненависти ни к кому не испытываю, просто не считаю, что интересно каждый раз в одно и то же дерьмо падать.

— Тем, что не оправдали ожиданий или, наоборот, делали ожидаемое?

— Тем, что до опиздинения предсказуемые. Вроде разные, а присмотреться, копнуть поглубже… Такое ощущение, что все разом перестали думать. Вот ты пользуешься мерной крышкой, когда закидываешь порошок в стиральную машинку?

— Когда-то, сейчас нет. На глаз вижу.

— Логично, привык за годы к дозировке. А ты в курсе, что она увеличена почти в два раза от необходимого?

— Не знал, попробую добавлять меньше, спасибо.

— Это везде. И это логично. Производителю порошка нужно, чтобы он продавался больше, для этого необходимо, чтобы он заканчивался быстрее. Это из разряда рекламы жвачки, где раздают по две пластины. Или женские колготки. Давным-давно изобрели те, что не рвутся. Но на хрена их продавать? Невыгодно. И это лишь продажи, то, что на поверхности. Внушить одному человеку что-то так, чтобы он искренне верил в то, что это непреложная истина, или подумал, что сам пришел к этой мысли, слишком просто. И какой тогда вообще смысл с кем-либо сближаться, если, по сути, все люди — просто набор качеств и мнений, которые им внушили извне?

— То есть ты, столкнувшись с тем, что тебе что-то не понравилось в ком-то, начал выискивать это в других? А ты не думал, что у людей, даже на одинаковое действие, могут быть разные мотивы? Но из-за того, что ты уже все решил и, найдя, убедил себя в том, что иначе и быть не может, просто не поверил. Возможно, тебе, и правда, попадались одинаковые люди с похожими мыслями и мотивами, но это не значит, что все сплошь клоны. Ты сам отказываешься искать отличия.

— Ну вот, подтверждая мои слова, ты слышишь то, что надумал… С чего ты взял, что я не смотрю на мотивы? С чего ты взял, что не хочу смотреть глубже?

— Пока я только предполагаю, потому что ты мне ничего нормально не рассказываешь. Но я хочу узнать все о тебе. Я не ставлю на тебе клеймо, что ты именно такой и никак иначе. К тому же людям свойственно меняться в любом случае.

— О’кей, — я поворачиваюсь, чтобы его видеть. Не то чтобы я любил обсуждать что-то бессмысленное, но, похоже, сегодня я от этого не отделаюсь. — Мотивация людей — это потребности. Когда одна потребность удовлетворена, появляется мотивация к следующей. Допустим, самые сильные потребности — физиологические. Ты точно не сможешь думать об образовании, если умираешь с голода или не спал несколько суток. Сюда же, кстати, относится и желание секса. Нет секса, а хочется, нет еды, а хочется. Вся твоя мотивация будет сосредоточена на этом. И процентов восемьдесят населения крутится вокруг этой потребности, не желая шагать дальше. Ты вон, когда голодный, тебе тоже ничего не хочется и все бесит. Только чем отличается человек, что мотивирован идеей кого-то трахнуть, от того, кто работает сутками, чтобы поесть? По факту они оба на одной платформе. Что тут может быть интересного?

— Человеческий голод и вампирский — разные. В детстве я сознание терял, потому что в первую очередь нужно было думать о брате. Сейчас не так, и я могу не питаться кровью совсем, если меня не увечить. Но вообще я немного не понимаю… Ты равняешь секс к еде, но без секса можно жить. С ним приятнее и теплее, но это же больше бонус. А еда — жизненная потребность.

— Я не равняю секс с едой, — закатываю глаза и отворачиваюсь. Что толку разжевывать, если он слушает слова, а не общий смысл. — Я прекрасно знаю, что без него можно обойтись, сам добровольно от него периодически отказываюсь на длинные промежутки времени. Я о мотивах. Ты сказал, что мотивы других людей интересны, а я пытаюсь до тебя донести, что хоть и кажется, что они не одинаковы, но, по сути, имеют четкую структуру, что отталкивается от потребностей. Например, переполнение мочевого пузыря. Поссать, если по-простому. Пока эту потребность не закрыть, хрен можно серьезно о чем-то думать, кроме того, что тебе надо облегчиться. Или попить, когда мучает жажда. Или потрахаться, когда стояк. Это просто и примитивно, но более высокие потребности по сути своей так же легко разбить, как и самые низменные. Будь то поиск любви, самоутверждение или творчество. Просто ступеньки разные.

— Ладно, я понял. Все хуйня, а в конце мы все умрем. Смысла нет ни в чем. Радоваться, искать то, что приносит счастье, заботиться о ком-то, быть с тем, с кем хочется, даже симпатия — все не важно. Лучше быть одному, ни к кому не привязываться и просто доживать отведенный срок.

— Бинго! Вот и я пришел к тому же выводу.

Знаю, что от него сейчас был сарказм, да и не понял он ни хрена, так как в очередной раз поленился довести меня наводящими вопросами до сути. Зачем слушать то, что тебе не нравится, зачем думать, если можно сделать вывод, основываясь на своем опыте и картинке, которую ты якобы не рисовал? А потом еще говорит, что я ничего не рассказываю или что ему интересно докопаться до сути. Зачем что-то людям говорить, если они слушают только то, что хотят?

— Блядь, Ниррай… — он прижимает меня ближе и устало вздыхает на ухо, щекоча дыханием. — С тобой очень сложно. Я хочу помочь, но не понимаю, что мне делать.

— А если бы ты не считал, что мне нужна помощь, что бы ты делал?

— Не знаю… Возможно, согрел или придушил, — последнее он говорит с невеселым смешком, хотя я понимаю, мне сейчас тоже невесело

— Согреть — это опять-таки помочь. Выходит, единственное, что ты хочешь, когда мне никакая помощь не нужна — избавиться от меня?

— Я не хочу избавляться от тебя. Наоборот, хочу быть рядом и не хочу, чтобы тебе было плохо или никак. Но не потому, что мне от этого будет проще, а потому что я хочу, чтобы тебе было лучше, легче.

— Ну вот все. Мне хорошо. Мне замечательно. Мне не холодно, не знаю там, я счастлив больше, чем ваш питомец после накачки антидепрессантами. Дальше что? Чего ты еще хочешь?

— А ты?

Закатываю глаза, вздыхая. Бесполезный разговор, он меня не слышит.

— Забей. Ничего я не хочу.

— Хочешь.

— Ладно, — не спорю, потеряв последние крохи интереса пытаться объяснить хоть что-то.

Разговор затухает, и мы сидим молча. Я — потому что Аман меня не пускает, хотя я бы с огромным удовольствием свалил, он — потому что баран упертый. Я не понимаю, как до него донести, если он меня слушать не хочет.

Спустя двадцать минут,  которые, по ощущениям, тянуться бесконечность, он наконец-то поднимаемся, оставив меня в кресле, и по комнате пускается вихрь. Я хотел было тоже подняться,  но побоялся, что он, носясь, снесет и меня. Секунд через двадцать я могу лицезреть перестеленную свежим бельем кровать, а с меня слетает полотенце. Еще секунда, и я, подхваченный вихрем, оказываюсь в постели, под одеялом, с лежащим рядом Аманом, что потолок разглядывает.

— На кой хрен ты спрашиваешь о желаниях, если услышав их, игнорируешь и делаешь по-своему? — все-таки уточняю я, отринув идею притвориться спящем. Толку-то ? Слишком мало шансов, что подействует, и он, поверив, уйдет.

— Хочешь, чтобы я ушел? — поворачивает ко мне голову и в глаза смотрит, будто что-то там увидеть может.

— Я еще несколько часов назад говорил, что хочу курить. Потом сказал, что хочу остаться в одиночестве. Ты можешь объяснить… — я серьезно не понимаю, — зачем ты спрашиваешь?

— Ниррай. Хочешь, чтобы я насовсем ушел?

— Нет. Такого я не говорил. Но если ты решишь, что так лучше, я пойму.

Аман двигается ближе, оставляет короткий поцелуй на виске и… аллилуйя! — поднимается, начиная медленно, как человек, одеваться, будто надеется, что я передумаю. А я на самом-то деле… реально уже передумал. Не в том смысле, что жажду, чтобы он остался, просто как-то все равно и на это стало. Ну ходит он тут и ходит, таскать бы меня только перестал.

Поднимаюсь тоже и, накинув халат, выхожу из комнаты на террасу. Рассвет уже отполыхал, но все еще чувствуется свежесть весеннего, чистого утра. Скоро отец проснется…

Облокотившись на перила, прикуриваю. Тепло, уже и без курток можно, скоро и совсем жара пойдет.

— Пока, Ниррай. Захочешь увидеться, дашь знать, — звучит сзади, и я киваю, затянувшись. Так и делают нормальные люди, пишут друг другу, когда хотят встретиться, а не заваливаются в запертую квартиру.

Меня обдает потоком воздуха, и я понимаю — один.

Он так и считает, что мне необходима забота, сколько бы ни говорил — прямо и открыто, — что нет, не нужна. Аман хочет большего, но последнее, что мне надо, это привязываться к нему, пока он перекрывает свою потребность. Заботы в моей жизни было через край, мне реально хватает одного помешанного папаши, который из-за своих заебов на мне, пошел на преступление, не понимая, что я никогда не смогу такое принять. Все, о чем я мечтаю — найти искренние чувства, а не чувствовать себя заменителем чего-либо. Видимо, это невозможно. Может, правда, есть смысл с этим смириться? Умудряются же люди прикрывать на все глаза и радоваться моментам. Жить с кем-то, зная, что ими просто пользуются. У Амана вон хоть разнообразие, он, в отличие от большинства, не из-за денег. Только вот хватит ли мне этого для поддержания иллюзии счастья? Что-то сильно в том сомневаюсь.

Слышу шум из квартиры и, потушив почти докуренную сигарету, иду здороваться с отцом.

Тот на кухне, и первое, что вижу — покрасневшие глаза и черно-зеленые синяки-тени. Что-то случилось?

— Луку убили, — сообщает отец бородатую новость. — Разработки выкрали. Не переживай! Мы все вернем! Я связался с Кошками.

Заебись…

Глава 23. Наша правда слишком отличается

Аш

— Аш… — повторяет имя Приам, чересчур шипя. Но меня все радует, он уже более осмысленно начинает относиться к жизни, с каждым днем изменения видны все отчетливее.

— Что, Приам? — спрашиваю, поворачиваясь к нему на стуле. Мы уже поели, и полторы минуты назад я спросил, чем он хочет заняться дальше.

— Гулять. Можно?

— Конечно! — радуюсь и, слетев со стула, беру Приама за руку, тоже поднимая. Гулять — это здорово, там уже и солнышко выглянуло, скоро будет совсем тепло. Я уже слышу, как птички поют вдалеке.

Дорога с кухни до внутреннего дворика для меня занимает две секунды, человеческим шагом — минуты две,   ну а с Приамом, который только-только начал сам передвигаться — целую вечность. Но я не тороплю, иду рядом, придерживая его за прохладную ладонь, готовый  в любой момент поймать, если он начнет заваливаться.

Стоит нам выйти на крыльцо, как я вижу бегущего Амана и улыбаюсь. Я не совсем понял, по каким таким делам он отлучался так надолго, но, надеюсь, расскажет. Я уже успел соскучиться, если честно, так что в планах обнять брата поскорее.

Он подбегает ближе и тормозит около ступенек, а меня обдает запахом и улыбка сползает с лица, потому что это невозможно перепутать ни с чем, я точно знаю, чем именно он занимался и с кем. Он смотрит на меня как собака, что натворила дел в отсутствие хозяина, а я даже слова из себя выдавить не могу, так и стою, застыв, пока Приам, не понявший, почему я остановился, не начинает дергать меня за руку.

— Аш, я… — начинает Аман, но, стушевавшись, вздыхает и так тяжело, словно устал тащить на себе что-то тяжелое.

Я хочу спросить, за что он так со мной, что я ему сделал такого ужасного, что он поступает вот так, но язык не слушается, даже рот не открывается, я весь как окаменел.

— Он мне нравится. Я думал, что справлюсь с этим, но не вышло. Я не хотел тебя расстраивать, так вышло…

— Да ты издеваешься?! — не выдерживаю я и сразу перехожу на повышенный тон. — Он тебе нравился, но пришел я, и ты решил его мне отдать. Ты совсем с ума сошел? Он для тебя что, игрушка? А я кто? Ты себя слышишь вообще?! Замечательный подарок к моему возвращению! Я вернулся не к своему брату, а к чужому, незнакомому человеку, который плюет на чувства других! Ты всегда рассказывал мне обо всем,  а сейчас что? Я больше не заслуживаю доверия? Что я сделал, что теперь ты от меня скрываешь такое?

Хочется рыдать и метать, крылья сами собой вылезают, отчего я, чуть покачиваюсь вперед, а Приам айкает, и я понимаю, что сдавил его ладонь сильнее необходимого.

Брат всегда мне говорил: «Что бы ни произошло, мы с этим справимся». Он всегда делился со мной секретами, мы ведь не только братья, но и друзья. А сейчас что? За четыре года, пока меня не было, все изменилось, а меня забыли поставить в известность? Он ведь даже про Лука рассказал, когда с ним поцеловался впервые. И когда я понял, что и мне он нравится, я тоже просто пришел и рассказал Аману, не оттягивая, не юля.

— Я не плюю. Я хотел как лучше. У меня язык не повернулся сказать тебе тогда. Тебе же было плохо, а я… Я ведь на все ради тебя готов.

— А теперь мне хорошо? По-твоему, сейчас я счастлив?! Ты вот этим своим молчанием предаешь не только Ниррая, но и меня, и себя. Я был о тебе другого мнения, Аман. А сейчас я тебя видеть не хочу!

Я подхватываю Приама и лечу в свою комнату, громко хлопая дверью, где устраиваюсь с ним на кровати и реву в голос. Мне обидно, что Аман так обошелся с Нирраем, к которому испытывает чувства. Однако мне обидно и за себя, ведь человек, который мне нравится, нравится и Аману, а брат скрыл от меня такое. Я ведь знал о нем все: с кем просто целовался, с кем ходил на свидания, даже про случайных любовников знал, как и то, что никаких романтических чувств у него раньше не было, потому что на первом месте всегда был я, потом работа, а на все остальное времени было мало. Ему впервые кто-то настолько понравился, и я не понимаю, как он мог не поделится со мной этим. Вернее, как он мог признаться в этом с таким опозданием. Такое ощущение, что эти годы врозь сделали меня чужим для него.

— Гулять. Не пойдем? — спрашивает вдруг Приам, и я начинаю смеяться сквозь слезы. Мне не весело, просто само как-то.

Мы остаемся в комнате еще на несколько часов. Я не хочу видеть брата, а Приам задремал на моей подушке. Я уже не плачу, лежу и слушаю, как Аман ходит по дому, шелестит страницами, потом затихает, и снова по новой. Но стоит ему закрыть за собой входную дверь, как я поднимаюсь и иду в ванную. Из зеркала на меня смотрят покрасневшие и припухшие глаза, в которых стоит грусть. Никогда не умел скрывать свои эмоции. В детстве еще пытался как-то, показывая только Аману, а потом, стоило нам уйти из детского дома, перестал себя сдерживать. Я же имею право чувствовать и пусть это не так скупо, как у других.

Умывшись, я дожидаюсь, когда Приам проснется, мы обедаем и наконец-то выходим погулять. Солнышко прямо над головой, пригревает так тепло и светит ярко, отчего зеленая травка словно блестит. Дурные мысли и обиды я оставляю в доме, чтобы отвлечься и справиться с этой ситуацией. Потому что думать об этом, мысленно так и эдак перекладывая одно и то же, ни к чему не приводит. Я от этого только грущу, да и никак не налаживаю ситуацию. Очень надеюсь, что брат подумает о своем поведении и исправится, ибо я не знаю, как мы будем жить, если все не вернется на круги своя.

Сидя на травке, я рассказываю Приаму о том, как со мной это все приключилось, да и вообще о жизни до… Тяжелее всего дается разговор о Луке, потому что мы не просто были вместе, мы ведь хотели вступить с ним в союз. Да и вообще он был единственным в романтическом плане у меня. Жаль, что так вышло. Жаль, что ему оказались дороже деньги, нежели чувства. И возможно, я бы понял, начни он работать над тем, чтобы помочь мне — но нет, даже попытки не было.

Выслушав меня, Приам зависает на долгие полчаса, после чего улыбается краешком губ и, потянувшись ко мне, падает в траву, веселя этим. Помогаю ему подняться, и он изъявляет желание походить. Он медленно ступает, пригибая высокую, разросшуюся траву, а я порхаю рядом,   не касаясь ступнями земли. Разминаю крылья, да и вообще мне нравится летать, чувствовать себя свободным.

Резкий звук за спиной выводит из мыслей о прошлом, я вздрагиваю и стукаюсь пятками о землю, а что-то, стремительно разрезающее воздух, попадает в Приама с каким-то нелепым чавкающим звуком. Он падает, и я слышу, как его сердце останавливается. Я так теряюсь, что просто не понимаю, что мне делать. Стою и смотрю на лежащего в зеленой траве Приама и вдыхаю запах его крови, из которой почти выветрились медикаменты.

Новый резкий звук, и крыло принимает на себя удар, ослепляя болью. Я тут же срываюсь, и лечу, сам не зная куда, лишь бы подальше. Мне страшно до бешено стучащего сердца, до вспотевших ладоней. Крыло болит, и я не понимаю, как вообще могу лететь, да еще и так быстро.

Мне нужно к брату, но я не могу разобрать, где он находится. И лишь пролетая над небоскребом, в котором живет Ниррай, и, почувствовав его, я понимаю, что сил больше нет, что адреналин, заигравший в крови из-за этой ужасной ситуации, начинает выветриваться, и я падаю вниз, еле успевая тормознуть, чтобы не пробить собой пол.

Я вваливаюсь в пустую комнату, где до одури пахнет тем, чем эти двое занимались ночью, но сейчас мне все равно, тут пахнет братом, а я так хочу к нему. Я падаю на пол и дрожащими пальцами распрямляю подбитое крыло, в нем пуля. Трогать больно до такой степени, что слезы льются не переставая, мешая разглядеть нормально пострадавшее место. Резко начинает что-то выть, отчего я дергаюсь и ползу, врезаясь спиной в кровать. До меня не сразу доходит, что это сигнализация.

А когда наконец ужасный звук стихает, я погружаюсь в тишину и пропускаю чужие шаги. Дверь распахивается и заходит Ниррай:

— Аман, ну сколько мож… Аш?!

— Я не знаю где он. Помоги вытащить, я сам не могу, — всхлипываю и показываю крылышко, которое очень ноет, пуская по мне частые приливы боли.

Ниррай подлетает ко мне, рассматривает крыло и убегает куда-то, а я сворачиваюсь на полу клубочком. Хочу к брату. Где он?!

Ниррай возвращается с кухонными щипцами и, встав около меня на колени, говорит, и голос у него такой спокойный:

— Аш, расскажи, что случилось.

— Я не знаю-ю… — громко мычу, потому что именно в этот момент Ниррай вырывает из меня пулю, ловко цапнув щипцами. Становится легче, я чувствую, как рана сразу же начинает залечиваться и боль постепенно блекнет. И я тихонько рассказываю дальше: — Я никого не видел . Только звук, резкий и громкий.

Ниррай садится рядом и гладит по волосам, я прикрываю глаза и вдыхаю его запах, он все больше пахнет собой и все меньше братом. Почему так? У них же было сегодня, а запаха не прибавилось. Как это происходит?

— У меня есть обезболивающее в таблетках и в уколах. Тебе можно?

— Не надо, все в порядке. Оно уже лечится. Спасибо, — благодарю и глажусь головой о его ладонь. — Приама больше нет.

Ниррай аккуратно меня обнимает и прижимает к себе, поглаживая по спине. Да, так лучше.

— То, что он пережил… возможно, ему просто настала пора отдохнуть. Надеюсь, в посмертии ему будет лучше, чем на земле.

— Мне его жалко. Он только говорить начал и ходить. Я даже не узнал о нем ничего… Ты не знаешь где Аман? Я, когда взлетел, не смог его найти.

— Откуда? Могу ему позвонить.

— Я думал, что он ушел к тебе опять. Позвони, пожалуйста, а то у меня и телефона с собой нет, я же во дворик вышел. Только через пару минут, погладь меня еще.

— На самом деле  он не так часто у меня бывает, чтобы был смысл искать его тут. Но, если что, ты всегда можешь ко мне обратиться, — Ниррай ерзает, придвигаясь ближе к кровати, облокачивается на нее и, уложив мою голову к себе на колени, продолжает меня гладить.

— Я знал, что его тут нет, просто ослаб и не мог лететь дальше, да и ты ему нравишься… И ко мне нормально относишься. В общем, я теперь здесь, а где он совсем не понимаю. Мы не разговаривали с ним перед его уходом.

— Честно говоря, я не имею ни малейшего понятия, чем он занимается большую часть жизни, так что тут я тебе не советчик. На вас дома напали, да?

— Да, во дворе. Приам так там и остался. Если бы он был жив, я бы его забрал, но я слышал, что все. Не надо было его бросать, да? Я плохо поступил.

— Нет. Ему бы ты помочь не смог уже, зато не факт, что смог бы спастись сам. Если это те, о ком я думаю… Чудо, что в тебя попала обычная пуля.

— А о ком ты думаешь? Что мы сделали, что нас хотят убить?

Крыло стихает, уже не больно, но еще слегка ноет и дергает. Еще чуть-чуть и совсем поправится.

— Я думаю, это клан наемников, которых нанял отец, чтобы выкрасть у вас вакцину. Так что виноват тут один я. Надо было сразу Аману написать, как узнал, но я был уверен, что они не нападут еще минимум неделю…

— Почему твой отец просто не попросил? Я бы написал ему формулу или даже сделал сам. Я, правда, очень давно не практиковался, но Аман бы мне помог.

Я поднимаю взгляд и вижу, как Ниррай усмехается, только не понимаю почему.

— Наверное, потому что никому такая простая идея не пришла в голову. А вообще он считает, что на ученого, которого он финансировал, напали люди, которых тот использовал как подопытных.

— Почти правда, только с уточнением, что нападавшие подопытные — тоже учение  Мы все вместе учились и вместе это начали. Может, мне с ним поговорить? Или я могу тебе передать формулу. Я боюсь, что Аман пострадает.

Ниррай задумчиво перебирает мои волосы, а я снова прикрываю глаза и расслабляюсь.  Есть хочется и к брату,  но пока меня гладят, мне легче. Приама очень жаль только… Мое крыло зажило, а вот его рана была смертельной, и он уже не оживет.

— Не знаю, на самом деле, как лучше. Лука так и не показал последний вариант формулы. Он обещал добиться того, чтобы бессмертному существу не требовалась кровь, а последний свой опыт так и не успел показать. Поэтому, думаю, отец, получив формулу, начнет срочно искать другого ученого, он торопится. Думаете, хорошо отдавать нечто настолько мощное людям в массы?

— Плохо. После преображения вампиры голодные, они будут убивать или придется убивать их. И без крови не получится, это невозможно, заменить ее можно только очень хорошей альтернативой и то не факт , я только предполагаю, мы так и не дошли до реализации этой задумки пока работали вместе, а потом Лук и не пытался. Даже кровь животных подходит только частично, то есть, ты вроде ешь, организм получает часть того, что ему нужно, но ты все равно продолжаешь чувствовать голод, она не питательная. Так что бессмертие равняется вампиризму, как ни крути. Если и изобретать что-то, что будет работать на чем-то другом, то это нужно начинать с нуля и получить в итоге что-то новое. Не знаю, возможно ли. У нас получилось только это. И тот парень с цветными волосами тоже кровь пил, а он последний эксперимент, его можно найти и показать твоему отцу…

— Может, это и вариант… — Ниррай говорит медленно, все еще находясь в своих мыслях, и продолжает перебирать мои волосы, отчего я довольно муркаю. — Один хрен никто этим пользоваться не будет… Надо, наверное, прежде чем что-то предпринимать, обсудить с Аманом.

— Почему не будет? Твой отец не хочет пить кровь?

— Ему нужна вакцина для меня. А я не хочу ее использовать, вне зависимости понадобится мне пить кровь или нет.

— Почему ты ему об этом не скажешь?

— Я говорил. Он считает, что я передумаю в преддверии дня рождения. А для того, чтобы попасть в дом, мне пришлось его обмануть и сказать, что я заинтересован в вакцине, иначе у меня бы повода не было прийти к Луке.

— Почему близкие люди не говорят правду друг другу?.. — теперь я подвисаю, снова думая о брате. — Его можно понять, он боится тебя потерять, ну или твоей старости. Но это же твоя жизнь и только ты вправе принимать решения касательно нее. Рано или поздно ему придется смириться и принять твой выбор.

— Потому что наша правда слишком отличается, а он не хочет мириться, боясь меня потерять. Я же его понимаю, но не принимаю. Мы не врали друг другу в этом вопросе, он продолжал финансирование в надежде, что я передумаю, испугавшись смерти, я же не лез к нему и давал развлекаться чем хочется . Вранье началось только  с появления  в моей жизни вас с братом.

— Еще до того, как мы все это затеяли, мы с братом много говорили на тему жизни и смерти. Про принятие, про выбор… Мы специально вложили в формулу элемент для скрепления, который может нас убить, потому что вечная жизнь — это тоже плохо. Просто представь, ты уже все повидал, переделал что можно и нельзя, поработал в сотне разнообразных профессии и просто устал, а умереть не можешь, и только продолжаешь влачить существование дальше. На фильм ужасов похоже . Так что когда-нибудь  и мы уйдем, надеюсь вместе, потому что я себя без него вообще не представляю.

— Вы молодцы… Но… разве нормально так зацикливаться на ком-то одном?

— Я не зациклен, просто надеюсь, что свои годы я проведу с ним. И что его не убьют раньше меня. Я вообще представил, что когда придет время, мы сделаем это вместе, потому вместе мы со всем справимся и не так страшно. Я не стану накладывать на себя руки, если его убьют раньше, если ты об этом подумал, и надеюсь, что и он этого не сделает. Просто будут идти года, возможно, столетия, и где бы ты ни находился, ты знаешь, что у тебя есть родной человек, которого любишь ты и который любит тебя. Не знаю, встречу ли я кого-то с кем бы еще захотел провести вместе годы, но с Аманом — это точно.

— Здорово, что вы друг у друга есть. Будешь меня помнить, когда меня не станет?

Слышу в голосе Ниррая улыбку, и он заправляет мои короткие волосы за ухо. Я уже начал скучать по длинным.

— Буду. Ты только успей побывать счастливым до этого времени.

Ниррай почему-то ненадолго замолкает, видно, опять задумавшись о чем-то своем, а потом говорит:

— Пока не позвонили твоему брату, и он не примчался тебя спасать… Тебе же нужна кровь? Ну, после ранения.

— Нужна. Он меня покормит, не переживай. Я не умру, если потерплю.

— Но я обещал тебе  как-нибудь дать попробовать.   По мне так  сейчас самый лучший момент для этого.

— Может быть, но тебе это не нравится. Зачем издеваться над собой?! Да и ты еще им пахнешь…

— Мне не жалко крови. Мне не нравится, когда это делают против моей воли. Я, кстати, почетный донор, с каким-то там рангом, я не помню.

— У нас в холодильнике, в пакете, есть твоя кровь, Аман ее снова запечатал, но я все равно ее чувствую. Вкусно пахнет, там запаха брата нет. Он тебя обидел?

— Знаешь, как мы познакомились? Я был дома, искренне верил, что один. Тут срабатывает сигнализация. Иду ее отключать, захожу в свою комнату, а там два мужика, которых вижу впервые в жизни, воруют мою шкатулку. И тут один из них налетает на меня, начиная лизать шею. Ты вообще можешь себе представить, что какой-то левый чел врывается в твой дом и начинает тебя лизать?!

Представив эту картинку, начинаю тихонько хихикать.

— Нет, но звучит весело.

— Это рассказывать весело, тогда мне было одновременно страшно и противно. А потом меня парализует. Честно говоря, я подумал тогда, что их кто-то из конкурентов отца нанял. Это я уже потом узнал, что Аман меня не лизал, а кусал, после зализывая рану, тогда все казалось немного иначе. Паникую, думая, что меня сейчас убьют, вместо этого меня воруют, так и не сняв парализацию. Так я впервые попал в дом к Аману.

— Когда я был еще маленький, другие дети, которые со мной не общались, вдруг позвали меня поиграть. А я очень хотел играть и новых друзей тоже. А Аман пришел и волоком меня, кричащего, оттуда уволок.  Это я уже потом узнал, что надо мной хотели поиздеваться, а до этого я очень на него обижался, думал, что он просто хочет, чтобы я был один. Он… Знаешь, может, тебе не всегда нравятся его действия, но он хороший. Я вот не знаю, что бы сделал на его месте… Я не умею замораживать людей. А ему было очень больно и голодно. Я и кусать не умел нормально, меня брат научил. Так и узнали, что укусы вампира вампиру очень болезненные.

— Может и хороший, но первое впечатление у меня точно не лучшее. Сначала он меня похитил, потом, уже дома, прокусил палец, на этот раз его не залечивая, больно, кстати. Потом начал угрожать, а потом… потом я соглашаюсь ему помочь. Остаюсь на ночь, он мне выделяет отдельную комнату. А просыпаюсь я от того, что он лежит на мне, с явным намерением трахнуть. Не слушая моих возражений, он меня кусает, и на этот раз укус срабатывает не так, как до этого — он вызывает возбуждение, которого я вот вообще не хочу. Я так-то предпочитаю хотеть и спать с людьми по собственной воле, а не когда накачан возбуждающим. Ну а после того, как я ему сказал об этом, он скинул меня со скалы. Как думаешь, буду я после такого рад укусам?

Я сажусь и внимательно смотрю на Ниррая, но все равно не понимаю…

— Когда же ты ему понравился, раз сначала его раздражал? Это после уже было? Ты не ушибся? А скала высокая была?

— Метров тридцать. Нет, не ушибся, он поймал меня, когда меня окатило брызгами от волны, что разбилась о скалы. Но я очень замерз и очень испугался. Когда после Аман пытался меня отогреть в душе, я думал, что он собрался сварить меня заживо. Не знаю, возможно, где-то тогда его и стукнуло, он позже сказал мне, что действительно хотел убить. Может, испугался вот и переклинило.

— Тогда понятно, почему ему раньше никто не нравился, он просто никого со скал не сбрасывал. Он больше тебя не обидит, не бойся. Я уверен, он уже сам пожалел о том, что сделал. Он не злой.

— Возможно. И я не боюсь, что он меня обидит. Даже тогда не боялся. Разочаровался в нем, это да. В любом случае, теперь у меня есть Зак, за что спасибо тебе. Он уже спас мне разочек жизнь.

Ниррай проводит пальцами по моей щеке, а я кидаюсь его обнимать.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить и разочарование — это грустно. А насчет Зака… Будь поаккуратнее, предыдущая версия была на Приаме и от пули не уберегла.

— Я точно не буду специально кидаться под пули, чтобы проверить. Так что, поделиться с тобой кровью или звоним Аману?

— Звоним, — я отстраняюсь от Ниррая и улыбаюсь. — Спасибо, но я все равно не смогу тебя попробовать, даже с твоего разрешения, пока ты братом пахнешь. Интересно, а я могу так же делать?..

— Почему бы тебе не попробовать на ком-нибудь?

— Если Аман так сделал, когда тебя желал, значит, и мне надо. А я пока не знаю никого, кого можно желать.

— Просто тебе надо начать общаться хоть с кем-то, кроме брата.

Ниррай лезет в карман за телефоном, а я понимаю, что он прав, только пока не знаю, где мне найти того, с кем можно пообщаться. Тем более теперь, когда на наш дом напали.

Глава 24. Скучал?

Аман

Я приземляюсь на крышу многоэтажки и сажусь рядом с Муром, что высматривает что-то в бинокль.

— Скучал? — спрашиваю, ожидая, что меня сейчас прибьют.

Мур дергается, и у моей шеи оказывается нож, без янтаря, обычный. Улыбаюсь от такой встречи. Я уже и подзабыл, каково это.

— Когда-нибудь я тебя убью, — Мур тоже улыбается и убирает оружие, получая поцелуй в щеку.

— Как у тебя дела? В этом городе жарче, чем у нас, — говорю, расстегивая ветровку.

— Ага. Я решил, что мне надоело ходить как поганка бледная, хочу загореть. Раз тут, поможешь?

— Что делать?

— Окно с голубыми жалюзи, — и указывает пальцем в нужном направлении.

— Вижу, и?..

— Чего — и? Пошли туда, — Мур задорно улыбается и убирает бинокль в карман. Скучал по нему, по этой его легкости и вообще…

— Тогда иди обниматься, — усмехаюсь и, встав, расставляю руки в ожидании. Мур влетает в объятья, прижавшись, и я даже даю себе пару секунд насладиться этим, а потом подхватываю его под ягодицы, встаю на парапет и прыгаю вниз, чтобы на нужной высоте тормознуть и, подлетев к окну, попросить его открыться.

Мы оказываемся в одной из комнат, дизайнера которой,  кажется, покусал розовый пони, потому что интерьер похож на декорации к фильму про девочку-подростка. Розовые тона, горка подушек, по-любому тут где-то и ее дневник должен быть. У зеркала с подсветкой куча бус и браслетов, граненые камушки переливаются разноцветными огоньками, духи, слишком сладкие: я, даже не подходя, ощущаю эту ядреную приторность. На нас тут же начинает тявкать мелкая собачонка, на которую Мур дует из трубочки, и животинка, зевнув, сворачивается клубочком, засыпая.

Плохо понимаю, что Муру потребовалось в жилище такой особы, но ему виднее. Он подходит к трюмо и выдвигает один из ящичков, тоже засыпанный явно дорогими побрякушками, которые выкладываются на столик. Дальше какой-то замысловатой отверткой с крючком он подцепляет дно, которое оказывается тайником, скрывающим пистолет, бутылку с чем-то усыпляющим — я даже зевнул  — наручники и флешку, последнюю он прикарманивает, а все остальное возвращает на место.

— Любопытно, — тихо протягиваю я, хотя в квартире и нет никого кроме нас. — Ты все?

— О да, — Мур вновь ко мне льнет, обнимая. — Сможешь найти, где я теперь живу?

— Обижаешь, — говорю, уже выпрыгивая в окно и закрывая его за собой; мягко приземлившись, бегу туда, где запах Мура наиболее ярок.

Мы оказываемся в студии, очень похожую на ту,  что была в нашем городе, только обои другого цвета, да плюсом кучка стаканчиков из-под рафа на столике. Мур целует меня в уголок губ и отстраняется, чтобы скинуть обувь и забраться на кровать, восседая по-султански и смотря на меня.

— У тебя что-то случилось?

— А просто так нельзя было тебя навестить?

— Промчать полторы тысячи километров, чтобы полюбоваться на меня красивого? Польщен. Но не верю.

— Вообще-то, ты стоишь того, чтобы бегать за тобой хоть по всей планете, но да… Ты прав, не совсем просто так. Поговорить пришел, — я сажусь рядом и укладываю голову на его плечо.

— Ого! Ты научился флиртовать?

— Я в процессе обучения. У меня получилось? Ты уже готов падать передо мной нагим?

— Мне больше нравилось, когда ты просто приходишь и берешь. Но так тоже вполне неплохо. Мне уже рухать ниц и раздеваться? — спрашивает, а голос такой шутливый.

— Давай оставим сладенькое для следующей встречи. Я пообещал, что ни с кем не буду, хотя не уверен, что это обещание еще нужно…

— И зря. У нас разговоры за сексом проходят намного продуктивнее, — Мур толкает меня, и когда я ложусь на кровать, пристраивается рядом. — Так что случилось? Золотой мальчик не ведется на твои зубки?

— Мои зубы ему явно не по вкусу, поэтому я их ему больше не показываю. Он то позволяет подойти ближе, то гонит. Настроение как на качелях, а из-за этого и у меня так же. И мы, кажется, друг друга не понимаем совсем. А еще на меня брат обиделся и… Может, с тобой попутешествовать немного? Буду загорелым вампиром, никакие старые сказки с картинками такого не видывали.

— А я тебе сразу предлагал! — Мур слегка пихает меня локтем и, повернувшись, устраивает подбородок на моей груди, смотря ярким зеленым глазом. — Бежать есть смысл тогда, когда бежишь от кого-то, а не от себя. Себя-то ты в любом случае возьмешь с собой.

— Угу, возьму и вытрахаю себе мозги, а в итоге все равно вернусь. Лучше расскажи, как ты. Появлялся ли тигр еще раз?

Мур вздыхает, а я нахожу кончик его косички и начинаю теребить в пальцах. Нравятся мне его волосы.

— Нет. И очень надеюсь, что послушает моего совета  и пойдет домой.

— Он тебе рассказал, зачем на самом деле тебя искал?

— Да.

— Веришь ему?

— Верю. Он бы не стал так издеваться над моими чувствами. Одно дело убить, а другое…

— Нравишься ему, да? — спрашиваю, но и так знаю ответ. Там все было понятно, еще в том коридоре.

— Нравится мне раф. Но из-за него я бы не предал семью, которую люблю. А Мил ее любит.

— Понятно, — значит, Мура любят сильнее. И неудивительно — он замечательный, яркий и цепляющий. — А он тебе как?

— А я его люблю, — отвечает спокойно. — Всегда любил. Как брата, как друга, как напарника, как соперника, как часть своей души.

— Он мне не нравится, — сообщаю серьезно. — Что это такое вообще?! Свалился как снег на голову и без апельсинового рафа… Бля, а сам-то?! Я забыл. Обещаю исправиться в следующую встречу! Я так к тебе спешил, что не додумался поискать кофейню поблизости.

— Если бы дело было только в кофе… Знаешь, я абсолютно не готов брать на себя ответственность за чужую жизнь. Тем более за жизнь кого-то настолько близкого.

— А ты и не должен, ты же не ребенка рожаешь и не щенка заводишь. У него своя голова имеется, и его выбор — это его выбор. В общем, все непросто.

— Не совсем так. Будь он обычным человеком, да даже вампиром — то да. Допустим, ты решил со мной путешествовать. Что это изменит для тебя? Ну да, ты сменил род деятельности. Но если тебе надоест, или мы поругаемся, ты сможешь сказать: «Да иди-ка ты, Мур, на хуй», и вернуться к прежней жизни. С Милом так не выйдет. Если он сбежит со мной, то поставит меня в такое положение… вот ты бы смог послать на хуй меня, зная, что я, ради того, чтобы быть с тобой, разрушил свою жизнь, и что без тебя я, скорее всего, погибну?

— Нет, но он же должен был подумать прежде, чем решиться на это. Возможно, он решил, что счастье, пусть и короткое, лучше, чем вообще без него.

— Он — да. Он решил. Ты не под тем углом смотришь, я не о том сейчас, я о себе. Я его люблю, понимаешь? Не как партнера, не в этом смысле, но не суть… и я знаю, что если он будет со мной, я не смогу, в случае чего, от него уйти, так как понимаю, чем это кончится для него.

— Замкнутый круг. Ты не можешь его принять, потому что хочешь, чтобы он был живым, он не отступает, потому что без тебя не хочет. Плохо представляю, что у вас выйдет в итоге.

— Я ушел из клана именно затем, чтобы почувствовать себя свободным. Не быть никому обязанным. А с ним… я знаю, что если захочу просто попробовать, проверить, я буду привязан к нему до конца дней. Не потому что он привязал, нет. Я сам себя привяжу.

— Ну… — я даже не знаю, что тут сказать. — Давай обратим его в вампира, и тогда он точно справится один. Образует свой клан вампирских кошек и захватит мир.

— А че, так можно было?!

— Я научу его, как делать новых вампирят. Ух! Держись, мир, всем хана.

— Не, ты норм? Как Милу, так сразу, а как мне предложить, так фигу? — Мур кусается прямо через футболку, отчего я посмеиваюсь.

— А ты хочешь? Волшебного куся больше тогда не будет… — меня прерывает мой же телефон, начав звонить. Вздыхаю от того, что прервали, но лезу в карман и удивляюсь, увидев имя звонящего.

— Как будто у меня без этого есть волшебный кусь. Променяли кота бездомного на принца заморского, его теперь кусают… — глумится Мур, и получает шлепок по попе.

— Да? — отвечаю на звонок я.

— Твой брат у меня, сразу говорю, он уже в порядке. Прилетай ко мне, у нас есть новости, и подозрения, что на вас охотятся Кошки. На ваш дом напали.

Кошусь на Мура. Ну, эта Кошка точно не нападала. А вообще, ситуация хуевая.

— Я выдвигаюсь, только буду не так быстро, как обычно. Я не в городе. Аш точно в порядке?

— Внешне все зажило, от крови отказывается. Я не спец по вампирам и даже не врач, но на вид все нормально.

— Ладно, ждите, — сбрасываю звонок и сую телефон обратно, после чего вздыхаю. Вот и смотался в гости…

— Помочь? — спрашивает, привстав.

— Как?

— Как минимум, смогу сказать, осмотрев место, наши это были или нет. Как максимум — просчитать следующий ход.

— Только если это реально «Кошки», то тебе опасно там находиться.

Не хотелось бы, чтобы он погиб, тем более из-за того, что просто решил помочь мне.

— Мне в любом случае надо, чтобы ты вернул меня обратно, н еобходимо заказ отдать, — Мур хлопает себя по карману и пытается встать, но я заваливаю его на себя.

— Пошли к твоему Золотому, опросим Аша вместе. Лишняя голова тебе сейчас точно не помешает.

— Спасибо, — целую его в нос и поднимаю нас.

Дождавшись, когда Мур обуется, заворачиваю его в одеяло, подхватываю на руки и срываюсь с места, не забыв запереть за нами дверь. А через двадцать одну минуту, когда я залетаю в комнату к Нирраю, на нас кидается Аш. Еле успеваю поставить Мура на пол и перехватить брата, который почуял еду, необходимую ему сейчас.

— Аш, потерпи. Ты скоро поешь, — поглаживаю я, вырывающегося, но уже не так активно, брата, под удивленный взгляд Ниррая и заинтересованный Мура.

— Я очень хочу. А он вкусный. Мне больно, — завывает Аш, смирившись с тем, что его не отпускают, и повисает на моих руках.

— А чего от Золотого отказался? — спрашивает любопытный Мур. — Невкусный?

— Он братом пахнет, его не хочется, — отвечает Аш, тихо ведя носом. — Он не еда.

— Расскажешь, что случилось? — встреваю в их диалог.

— Стреляли во дворе. Приама убили. А меня в крыло ранили. Я не посмотрел кто.

— Почему вы решили, что это К ошки ?

Ниррай смотрит на Мура с неприязнью. О, ну да, ты к нему ревнуешь, но при этом вместе мы или нет непонятно, и сам ты не знаешь, чего хочешь. Все логично.

— Мне сегодня отец сказал, что нанял «Кошек», чтобы найти разработки по вакцине, — все же отвечает на вопрос Ниррай. — Мы поговорили, он сказал, что на Луку напали вампиры и люди, расследование прикрыли, чтобы не разглашать. Вы же там умудрились наследить, оставив прокушенные обескровленные трупы. И он… он прекрасно знает о янтаре и его влиянии на вампиров, а значит, знают и Кошки.

— Замечательно, — констатирую совсем не радостным голосом. И что делать теперь?!

— Странно… а пуля осталась? — спрашивает Мур, и Ниррай, подхватив нужное с пола, передает ему.

Мур с удивлением осматривает пулю, после чего, достав из кармана фонарик, рассматривает ее уже под фиолетовым свечением.

— Без понятия кто на вас напал, но это не Кошки.

— Даже не знаю хорошая это новость или плохая. Получается, убить нас хочет еще кто-то. Я в восторге, — тяжело выдыхаю и утыкаюсь носом в волосы брата.

— С чего ты взял, что это не твои собратья? — спрашивает Ниррай с едва заметным вызовом в голосе. Ну да, сейчас самое время устраивать разборки. Лучше и не придумаешь.

— Во-первых, мы не пользуемся таким дерьмом. Этой пуле место либо в музее, либо на мусорке, таких уж лет сто не производят. Во-вторых, наши не напали бы так быстро. Мы всегда сначала ведем разведку. Да и не стали бы вот так стрелять сразу во дворе, их же, как я понял, наняли не убить, а украсть. То кровавое месиво, что мы устроили у Луки, скорее недоразумение, чем правило.

Так, надо быстро решить, что делать. Оставаться на месте плохая идея. Уж не знаю кому еще мы перешли дорогу, но это опасно в любом случае, да и Кошки, что идут по наши души, точнее, по документы, что в доме, это нехорошо. Тем более они знают про янтарь и могут нас убить.

— Ты же хотел попутешествовать, сейчас явно подходящее время, — говорю Ашу, на что он спрашивает жалобно:

— А я поем?

— Поешь, только потерпи еще немножко. Мне нужно домой сходить, а с тобой я это делать боюсь.

По двум причинам. Даже по трем. Он голодный и по дороге может кого-нибудь куснуть; там все еще могут быть нападавшие; труп Фредрикссона ему лучше лишний раз не лицезреть.

— Вообще-то, могу поделиться, но я после этого вялый ужасно и голодный, — предлагает Мур.

— Я тебя покормлю, если поможешь, — обещаю я. — Вялость только не знаю, как снять.

— Большой раф от Амана, и мы квиты, — улыбается мне Мур, и я ему тоже. Потому что это реально очень поможет брату, которого он в принципе-то и не знает, да и вообще не обязан.

— Аш, один глоток. Больше нельзя. Слышишь меня?

Брат утвердительно мычит, и к нам подходит Мур, откидывая с шеи косички.

— Только не больно, — предупреждаю я, волнуясь, в отличие от остальных.

Аш тянется к его шее и с явным наслаждением вдыхает запах, после чего медленно проводит языком. Такое ощущение, что он его соблазняет, честное слово. Аш аккуратно прокусывает кожу и глотает под стон Мура, который вцепляется в футболку Аша. Пиздец… Юный соблазнитель научился делать волшебный кусь.

Хмыкнув, Аш отрывается от чужой шеи и зализывает ранки, слишком тщательно на мой взгляд, поэтому я оттягиваю брата, но Мура за ним аж ведет.

И я чувствую, как его запах изменился. Зашибись, взял и Мура пометил.

Мур моргает, вздыхает и выдает:

— Заебись. Зачем так-то?

— Прости. Я не знал, что это будет прямо вот так, — говорит Аш, выбираясь из моих рук.

— Могу тебя поздравить, Мур. Можешь не бояться, что на тебя нападет вампир.

— Да хрен с ним с укусом, я теперь трахаться хочу!

— Я тоже хочу, — сообщает Аш, улыбаясь и слегка покраснев щеками.

— Дикий, неописуемый восторг, — взвываю я в потолок.

— Только не в моей спальне! — возмущается Ниррай и рукой в сторону машет. — Там гостевая есть.

Мур оценивающе оглядывает Аша, и я знаю, куда все идет, поэтому торможу обоих.

— Стоп! Всем терпеть! Мы идем за кофе, потом я провожу Мура, а ты посидишь тут, а после собираемся и уезжаем.

— Отличный план. Слышишь, Ниррай? Одевайся, ты идешь с Аманом за кофе, — заявляет Мур, разглядывая Аша.

— Мур, нет, вы тут не останетесь.

— Собака на сене ты, Аман, вот ты кто. Ни себе, ни людям, — вздыхает Мур, смирившись.

— А в чем проблема? — Это уже подключается Ниррай, и я даже рычу от негодования.

— Почему тебе можно, а мне нет? — не понимает Аш.

— Потому что ревнует рыжего, — добавляет масла в огонь Ниррай.

Да, блядь!

— Идите, — говорю, плюнув на все, и падаю на кровать.

Мур вздыхает и тянет меня за руку, чтобы я поднялся и говорит:

— Че разлегся-то? Пошли за кофе. Обещал же.

Молча подхватываю Мура и вылетаю и из спальни, и из самого дома, чтобы тормознуть уже около кофейни, и с удивлением пялюсь на фото Ирсана, с подписью о том, что тот пропал.

— А этот куда делся?! Все сговорились, что ли?! — тихо вопрошаю я, спуская Мура с рук. Он закидывает край одеяла на плечо, напоминая этим древнего римлянина.

Мы заходим в кофейню и, взяв апельсиновый раф и карамельный чай, у девушки-бариста, занимаем один из дальних столиков.

— Прости. Я не хотел тебя с Золотым  ссорить.

— Все нормально. Спасибо, что помог брату.

— Правда, что ль, ревнуешь? — усмехается и отпивает кофе, смотря на меня с веселым прищуром.

— Может, немного, но не из-за того. На самом деле по совокупности. У Аша был только один парень и если бы он сейчас с тобой, мог бы потом заморачиваться по этому поводу. Да и эмоции у него сейчас сильнее проявляются, в смысле, после того, как он вернулся. Хотя, возможно, это и неплохо, если бы он влюбился. И еще он пас, а я не уверен насчет тебя, но и спрашивать об этом там посчитал неразумным. Ну и в большей степени я переживаю, что он бы не смог остановиться и выпил тебя всего. Это, пожалуй, самое страшное.

— Тебе не кажется, что ты… ммм… чересчур оберегаешь брата? Даже если не считать те четыре года после обращения, ему двадцать пять,  а не пятнадцать. Может, пора дать ему самому думать и решать, совершая ошибки и приобретая опыт?

— Да, знаю, что перебарщиваю. Просто боюсь, что опять что-нибудь случится, а я снова не смогу помочь.

— Рано или поздно он захочет от такой опеки сбежать. Не обожгись.

Понимаю, но как себя перебороть, пока не представляю.

— Спасибо, Мур, — благодарю сразу за все, а за то, что сейчас он — мой тихий уголок спокойствия, в особенности.

— Уни, — добавляет, отпивая еще кофе. — Я не делю секс на позы.

— Ты вызываешь очень интересные картинки в моей голове, — говорю, вспоминая ту решетку на окне и его руку на ней.

Мур усмехается на это, и с напитками мы заканчиваем в уютной тишине.

— Я бы хотел побыть с тобой еще, но нам нужно еще дом проверить и собраться. Вообще плохо представляю куда податься и как бегать от ваших. Потому что отдать им вакцину, как и саму формулу, идея отвратная.

— Бариста найди, — Мур кивает в сторону плаката на двери. — Он знает, как на тебя выйти, а наши могут узнать, что он был подопытным. И, если что, звони или забегай, помогу, чем смогу. И с Золотым своим на людях не показывайся, спалят. Если я правильно понимаю, заказ они взяли вот только, может, пару дней как. Первую неделю будут активно следить, не показываясь. А учитывая, что знают твои секреты, не удивлюсь, что придумают способ сделать так, чтобы ты их не чувствовал. Я б на твоем месте взял брата в охапку и махнул куда-нибудь совсем далеко.

— Так и сделаю. Ты тоже звони, если что, и просто так тоже. Обожаю с тобой говорить, — улыбаюсь я, вставая из-за столика.

Мы выходим на улицу, и я подхватываю рыжеволосого «цезаря», унося туда, откуда забрал. А напоследок целую в уголок губ, говоря:

— Уже начинаю скучать без тебя.

— Иди уже, герой-любовник, — с хохотом отправляет меня Мур обратно, и я убегаю, не прощаясь, потому что надеюсь, что мы еще увидимся, и это будет скоро.

А в комнате Ниррая нахожу надутого Аша, который смотрит на меня из-под нахмуренных бровей. И только Ниррай продолжает излучать похуизм во всем его разнообразии.

— Что, блядь, снова не так? — не выдерживаю я. — Хочешь трахаться — пиздуй! А ты прекрати уже доводить меня до белого каления!

— Да я тебе и слова не сказал, истеричка, — говорит Ниррай. Естественно, спокойно.

— Вот именно! Молчишь, а мне додумывай. Ревнуешь, но изображаешь, что на все плевать.

— Мне «не плевать», мне тошно от твоего лицемерия. И что я должен был изобразить, когда ты приволок ко мне в дом бывшего любовника, а потом при мне же начал его ревновать? Порадоваться за вас? Истерику закатить?

— Я его не ревновал, я переживал, что Аш его может всего выпить. Прости, что испортил тебе день, не переживай, мы сегодня же покинем город, и к тебе вернется спокойствие, которое я нарушил.

— Я не уйду из города, — сообщает Аш.

— Идиот ты, Аман, — сообщает Ниррай, уходя из комнаты и прикрывая за собой дверь.

Вздыхаю. И еще раз, но не помогает. Поэтому я иду за ним.

Ниррай курит, облокотившись на парапет. Я прохожу мимо дивана, с открытым ноутбуком, и столика, с остывшим чаем, встаю рядом, тоже закуривая.

— Знаешь, я ведь хотел подстроиться под тебя, но, наверное, это уже не имеет никакого смысла, — затянувшись, говорю уже намного тише. — Я даже не знаю, смогу ли вернуться в этот город.

— Как будто расстояние для тебя проблема. Ты так и не понял, да?

— Расстояние — нет, а вот твоя раковина, в которую ты зацементировался, да. Что не понял?

— Я тебе сотню раз говорил. Мне не нужна забота, не нужно, чтобы под меня подстраивались. Я сам искренне хотел помочь, и да, на это у меня было несколько причин. Одна из них — помогая вам, я помогал в первую очередь себе. И мне было хорошо с тобой в те моменты, когда ты воспринимал меня равным, а не как запутавшимся в себе ребенком, или человеком, настолько глупым, что сам не знает, чего хочет. Да, у меня проблемы, я о них знаю, и сам тебе о них рассказал, но не для того, чтобы ты начал изображать из себя няньку.

— Когда это я с тобой нянчился? Я всегда относился к тебе как к взрослому.

— Ага, который даже не может самостоятельно решить, хочет он курить или под одеяло. Домой или заночевать в гостях. И я никогда не говорил, что со мной легко. И не обещал ничего. Я знал, что рано или поздно тебе надоест.

— Ты мне не надоел, я просто не понимаю, что еще сделать, чтобы тебе понравиться. Наверное, надо было на свидание позвать…

— Или просто позволить быть самим собой, не пытаясь вытрясти эмоции? Такая мысль тебе в голову не приходила? Если бы мне не нравилось, я бы с тобой вообще не общался.

— Признаю, я идиот, — соглашаюсь с этим его высказыванием. Надо было иначе… А я все испортил.

Снова затягиваюсь и смотрю, как дым уносится вдаль, после чего отправляю бычок в пепельницу.

— Иди, успокой брата. Захочешь, приходи потом, попробуем начать заново. Ну или забей и найди себе кого-то более нормального.

— Обнимешь меня? — спрашиваю, смотря, как он отправляет свой бычок в полет.

Ниррай поворачивается и прижимается, а я обнимаю его.

— Не хочу от тебя уходить, Царевич.

— Знаешь, что самое хуевое? Понимание, что одно мое решение может избавить тебя от большинства проблем.

— Какое решение? — хмурюсь я. Ну он может поговорить с отцом, но это не решение, да и не стал бы я его об этом просить.

— Отцу насрать на состав вакцины. Но если она к нему попадет, то уйдет в другие руки, так как сам он не сможет сделать все, как нужно. Аш сегодня подал идею… По сути-то отцу фиолетово , кого финансировать, Луку или вас с братом? Ему главное, чтобы по итогу укололи его и меня. А Кошки, как понимаю, еще не разобрались до конца и не поняли, на какую жилу напали. Пока. Если сделать все быстро, пока они не разнюхали, то можно просто отменить заказ, оплатив неустойку, и на этом все проблемы закончатся.

— Я думал, ты не хочешь быть вампиром.

— Не хочу.

— Значит, и решать тут нечего. Попутешествую, пока все не уляжется, а то как-то раньше не до того все было. И документы уничтожу, будет плохо, если формула выйдет в мир.

— Моя хотелка против ваших жизней. Не очень звучит, да?

— С нами все будет в порядке. Не делай то, чего не хочешь, — я оставляю поцелуй на его виске. Уходить от него не хочу, поэтому сейчас на меня нападает грусть.

— Через две недели отец успокоится, — говорит и целует, накрывая мои губы своими. И я отвечаю ему так, чтобы даже если вдруг мы больше никогда не увидимся, он помнил это. И меня.

Глава 25. Вместе

Мур

Жара в Эльдурбе после путешествия в Монтре  кажется невыносимой. Теплое море и покрасневшая кожа, на которой вместо загара начали появляться веснушки, конечно, прекрасно, но вот именно сейчас, я не могу думать ни о чем, кроме: «Какого хрена я решил в середине мая махнуть на юг?!»

Так-то я понимаю, чем был обусловлен мой выбор. Просто подсознательно хотелось как можно дальше от севера, от клана, о котором и думать-то лишний раз не хочется.

Зато, так как тут давно не было нормальных наемников, нашел я интересный заказ быстро. Выкрасть материалы у сотрудницы ВОБС, которая, под прикрытием изображая тупую блондинку, собирала информацию на местного управленца… что может быть веселее, чем влезть во что-то настолько масштабное? Разве что общение с вампирами, но то доступно мне эпизодически, а вот моя работа, родненькая, всегда рядышком.

Распрощавшись с Аманом, я первым делом отправился сдать заказ, за который получил приятную сумму с кучкой ноликов, и, заскочив за кофе на обратном пути, теперь вот  иду грущу . Надо было глясе брать, раф определенно на такой жаре теряет всю свою прелесть.

Зайдя в новенькую съемную квартиру, включаю кондей и отправляюсь в душ, смыть с себя последствия жарящего солнца. А вот выключив воду, слышу странный шум за дверью. Он мимолетен, но ему тупо неоткуда взяться. Напрягаюсь, но тут звучит знакомый голос:

— Мур, это мы. Давай без ножей в этот раз.

Это удивляет. То, что Аман припирается куда угодно и когда вздумается, я привык, а вот то, что он вдруг стал против ножей — необычно. И кто эти «мы»?!

Натянув трусы, все равно на всякий случай снимаю пистолет с предохранителя и, чуть приоткрыв дверь, проскальзываю в комнату, удивленно замирая. Аман действительно не один. Он с Ашем.

— Привет, — довольно улыбается клыкастый младший и внаглую меня рассматривает. Вопросительно смотрю на Амана. Что происходит, мне кто-нибудь объяснит?

— Без комментариев, — сообщает Аман и… обойдя меня, сваливает в ванную.

— У вас отключили горячую воду?..

Не то чтобы ванны жалко, только явно же можно найти поближе, чем сюда нестись.

Крылатый, все еще улыбаясь, правда теперь более застенчиво, делает неуверенный шаг ко мне, спрашивая:

— С водой все в порядке. А ты еще хочешь меня?

— Если ты про действие афродизиака, то оно кончилось, — поясняю я, все еще не совсем догоняя происходящее, и, поставив оружие на предохранитель, откладываю на стул.

Аш поднимает на меня голубые, как у брата, глаза и чуть дергается, отчего крылья с шуршанием складываются и исчезают. Потеряв равновесие, он чуть не заваливается назад, но я хватаю его за предплечье, не давая упасть.

— А без него? — спрашивает это невинное на вид создание, и до меня доходит.

— Вы перлись полторы тысячи километров, чтобы заняться сексом? Вместе, что ли?

— Нет, — глаза в пол опускает. — Извини.

— Нет, не из-за секса, или нет, не втроем?

— Не втроем. Аман отказался меня отпускать одного, а я думать не могу перестать об этом…

— О-о…

Мне, конечно, льстит, что кому-то идея секса со мной запала так сильно, что он не может перестать обо мне думать, но как-то это…. Явно странненько выглядит.

— И вы решили, что в это время Аман посидит у меня в ванной?..

— Мы не решали, он сам. Ты что, хочешь, чтобы он смотрел?

На меня опять поднимают глаза, и на этот раз я улавливаю в них любопытство.

— Вуайеризмом я точно не страдаю.

На самом деле,я меня смущает даже мысль, что он в ванной будет все слышать. Не уверен, что это хорошая идея. Точнее… бля, я к сексу отношусь легко, не заморачиваясь. Если тебе кто-то нравится, и если он тоже хочет, то чего бы, собственно, и нет? Секс без обязательств — лучшее, что вообще могло придумать человечество. Да и с другим вампиром мне бы было интересно. Если он столь же ненасытный, как старший брат, секс может стать незабываемым, я об этом еще у Золотого мальчика дома подумал. Только вот… Не знаю, перед этим ж должна какая-нибудь искра проскочить. Типа как пару часов назад. А это похоже на секс по договоренности и выглядит… совсем уж чудненько.

В ванной включается вытяжка, что говорит о том, что Аман там, скорее всего, закурил.

— Аман, дорогой мой друг, ты уверен, что эта идея прекрасна? — спрашиваю громко, чтобы даже человек услышал.

— Курить в ванной? Ну так… Средненько.

— Слушать из ванной, как твой бывший любовник трахает твоего младшего брата, — закатываю я свой единственный глаз и, выпустив из рук Аша, которого до сих пор держу, иду к холодильнику, из которого достаю бутылочку воды.

— Из твоих сладких уст это звучит еще кошмарнее, чем есть.

— Вот и я так думаю… — говорю совсем тихо и, прислонившись к столешнице, осматриваю Аша. Он совсем загрустил, плечи опустились, глаза в пол. Аману вот совсем не обязательно было говорить, что его брат пас, по нему и так прекрасно видно.

И вот что с ними двумя делать?

Но неожиданно Аш воодушевляется, прям духом воспряв, плечи расправляет, взгляд уверенный на меня поднимает.  Миг, и вот он около меня, всем телом прижимается и моих губ своими касается.

— Ты чего? — шепчу, приобняв его за талию. Приятный. И пахнет вкусно, свежо.

— Хочу, — выдыхает в мои губы и руками скользит по голым бокам, вызывая этим волну мурашек. — Тебя.

— И тебя… ммм… ничего не смущает?..

— Нет. И тебя не будет, — говорит и, привстав на цыпочки, проводит носом по моей шее, как раз по тому месту, куда кусал недавно. Вот вроде такие разные братья, даже внешне. Аман — высокий, крупный, Аш — мелкий совсем, изящный, но оба одинаково наглые!

Кого вот я обманываю? Мне всегда нравились именно наглые.

Спускаю ладони по его спине вниз, оглаживаю округлые ягодицы и слегка стискиваю их, вжимая  клыкастика в себя. У него почти всегда клыки н а виду. Или всегда? Не могу вспомнить, чтобы видел его без них.

— Боюсь, если ты меня второй раз за день куснешь до интима, то секса у нас так и не случится, так как получишь ты вялого и абсолютно скучного любовника, — хмыкаю, а сам понимаю: я и без укусов (просто от близости его и от мысли, что сейчас может быть, если перестану недотрогу изображать!) возбуждаюсь.

Аш отстраняется от моей шеи и немного удивленно языком кончики клыков трогает, будто забыл об их существовании. И тут — раз! — они исчезают, уменьшаясь, как и не было. Меня это и у Амана всегда радовало, как выяснилось, у Аша ничуть не менее интересно получается.

Но полюбоваться я не успеваю: Аш демонстрирует белозубую довольную улыбку и, не дожидаясь от меня действий, целует. Не так как брат, совсем не так, гораздо нежнее, ласково, но не менее напористо. Сжимаю сильнее его ягодицы, и тут этот маленький и хрупкий на вид пацан с легкостью меня подхватывает и, с шумным хлопком раскрыв крылья, взлетает.

Секунда, и мы зависаем в воздухе над кроватью. Я сверху, но это не мешает ему гладить меня, будто крылья ему спокойно кровать заменяют.

— Уверен? — все же спрашиваю напоследок. Не то чтобы его действия говорили об обратном, но… не хотелось бы потом получить сразу от двух вампиров.

— Более чем.

И, плюнув на все условности, сам целую его, стараясь выкинуть все мысли о неправильности. В конце концов, если все этого хотят, то почему бы и нет? А Амана никто не выгонял, мог и присоединиться, сам вон не хочет.

Не прерывая поцелуя, мы медленно опускаемся на кровать, и стоит нам коснуться поверхности, как я подминаю явно желающего меня парня и, оторвавшись от его нежных, пухлых губ, прохожусь языком по шее, балдея от запаха. Я уж и не припомню, когда у меня были настолько сладкие мальчики.

Аш тоже разгорается, начинает гладить активнее, выгибается, чтобы коснуться запертым в джинсах возбуждением, а стоит мне, сжимая его талию, засосать маленькую, аккуратную мочку, как он постанывает. Невероятно отзывчивый. Отдаленно слышу, как где-то что-то падает, но не обращаю на это внимания, так как Аш сворачивает свои шикарные крылья и стягивает с себя рубашку, давая насладиться видом подтянутого, гибкого тела. Тут же припадаю губами к алому соску, всасывая теперь его, а рукой тянусь вниз, к краю джинсов, чтобы, проведя пальцем по коже, цапануть мешающую сейчас пуговку.

Стоит мне справиться с дурной деталью, и Аш приподнимает бедра, давая мне возможность стянуть с него джинсы; я, откинув их в сторону, замираю, рассматривая. Изящные, стройные ноги, что просто грех скрывать от мира, впалый живот, аккуратные, яркие соски, невероятно притягательная ключица и россыпь родинок вокруг…

— Невероятно красивый, — шепчу, улыбаясь, и провожу ногтями по внутренней стороне бедра вниз, от паха до колена. Аш расставляет ноги шире и прикусывает нижнюю губу; раскрасневшиеся щеки делают лицо еще более соблазнительным. — Грациозный, изысканный, утонченный… и сегодня весь мой, — продолжаю и, нагнувшись, целую выступающую тазобедренную косточку.

Но Аш мне не дает разойтись, отстраняется и поднимает ноги вверх, сводя их передо мной. Не сдерживая порыва, провожу ладонью по изящным бедрам, а Аш, уже подцепив свои трусы, сам стягивает их, откидывая в сторону.

Обнимаю одной рукой потрясающие ножки и целую, проходясь по всей икре. И я там еще что-то вякал по поводу «искры?» Три ха, он сам весь как горящее пламя.

Чувствую, как его пальчики проходятся по моему бедру, как забираются под резинку трусов, оттягивая их вниз, и слышу, тихое, но уверенное:

— Твоя очередь.

Улыбаюсь. Я так изящно не умею. Не потому что менее гибкий или не могу быть грациозным, когда мне того хочется, просто соблазнение — это, вот вообще, не мой конек. Обычно я просто сплю с теми, кто сам подкатывает, выбирая тех, кто нравится. Так сказать, работаю на «входящих заявках». С моей специфической внешностью достаточно трудно угадать заранее, зайдет она кому или нет.

А со «входящими» можно и не париться особо, это же типа меня снимают, а не я.

Но Ашу хочется подыграть. Черт его знает, с чем это связано, возможно, с восхищенным взглядом, возможно, с надеждой, что лилась из него, когда он пришел сюда. Поднимаюсь и, оттянув резинку, позволяю трусам опасть вниз и, переступив их, ловлю очарованный взгляд. Аш поднимает руки, проводит пальцами по моим бедрам, и я оседаю, покрывая его, чтобы утянуть обоих в поцелуй.

Он начинает нетерпеливо елозить, притираться ко мне, беспорядочно скользить руками по спине. Губы переключаются на мою шею, но он не кусается — целует, явно кайфуя. Глажу его в ответ, получая от его отзывчивости не меньше удовольствия, и тут чувствую, как его грудь начинает вибрировать, а следом раздается звук, очень похожий на мурчание.

Заметив, что я замер, прислушиваясь, Аш скользит руками к моим плечам, очерчивая их, и к груди, чтобы слегка сжать ставшие особо чувствительными от возбуждения соски. Из меня вырывается стон, и я понимаю — надо срочно что-то предпринять. Помня Амана, знаю, что выносливость у вампиров гораздо больше, чем у людей. Только вот если во время секса с Аманом я могу на эту тему не париться, то теперь-то в активе трудиться мне, и будет очень печально, если придется оставить столь чудесное создание неудовлетворенным.

Соскальзываю вниз, проводя пальцами вдоль торса Аша, и ближе рассматриваю его гордо возвышающий, влажный член. Даже короткие кудрявые волосы на портят картины, настолько он сейчас прекрасен в своей открытости и откровенности. Как тому уроду пришла в голову мысль, что нечто настолько чудесное, можно держать взаперти, скрывая от мира?

Наклоняюсь и касаюсь губами набухшей головки. Мурчание обрывается с таким звуком, будто Аш поперхнулся, но за ним следует стон, и я, не теряя больше времени зря, опускаюсь на жаждущий ласки член.

Язык проходится по уздечке, губы плотно сжимают упругий ствол, и Аш продолжает стонать, ничуть не стесняясь, отдаваясь с наслаждением, какого я, пожалуй, и не видел никогда. Каждое мое движение, каждое нажатие отзывается в его теле с радостью, будто он ждал и хотел меня годами. И это кружит голову, хоть я и понимаю, что это далеко не так.

Но тут вдруг за спиной хлопает дверь, и в комнату врывается вихрь, кричащий на нас:

— Все! Я ни хуя не железный!

Выпускаю член Аша, оборачиваясь, и вижу, как Аман вмиг избавляется от одежды. В первое мгновение мне показалось, что он сейчас растащит нас по углам, но, увидев его голым, понимаю — вечерок обещает стать еще более чудесным!

И пока мой отзывчивый мальчик не заскучал, вновь возвращаюсь к его члену, продолжая ласкать. И тут чувствую, как матрас прогибается, а моих ребер касаются руки, с длинными, любимыми мною пальцами Амана. По мне пробегает дрожь предвкушения, и я постанываю, не выпуская член Аша изо рта. Аш выгибается, проталкивая этим член глубже, а моей спины касаются губы Амана. Он ласкает меня, кажется, везде. Целует лопатки, позвоночник, поясницу, прикусывает где-то под ребрами обычными, не острыми, зубами. Меня совсем ведет, виляю бедрами, потираясь филейной частью об Амана, да и Аша аж потряхивает. Приходится одной рукой придерживать и его, пока я тут не задохнулся. Заметив мои движения, Аман переключается на мои ягодицы, начиная массировать, а я, выпустив член изо рта, чтобы дать себе передышку, беру в рот чуть разные яички, начиная ласкать уже их. Аш не выказывает недовольства, он будто и не с нами уже — утонул в удовольствии. Постанывает тихонько, сжимая в кулаках одеяло, и я, накрыв его руку своей свободной, возвращаюсь обратно к члену, как раз в тот момент, когда Аман наклоняется и ловит языком мою мошонку.

Это первый групповой секс в моей жизни, и это что-то фееричное. Мне дико нравится одновременно дарить ласку и получать, есть в этом что-то… философское. Отдавая — получай… я бы обязательно поделился этой мыслью с Аманом, если бы у меня рот не был занят.

Но и его рот не ждет понапрасну — ласкает меня снизу, играясь, а потом язык ползет вверх, прохаживаясь по щели меж ягодиц и ох…

Оставляю член Аша в покое и, схватив под коленями, задираю ноги вверх, давая себе доступ к сжатому колечку мышц. Языком повторяю действия Амана, проникая внутрь. Римминг вообще штука в моей жизни редкая, а уж параллельный… Аш уже поскуливает от нетерпения, да и меня надолго не хватает, не могу как уже хочется чего-то большего. Но Аман меня опережает буквально на секунду: первым отстраняется и, подхватив с пола джинсы Аша, трясет ими над кроватью, пока из них не вываливаются презервативы со смазкой. Сразу хватает последнее, выдавливая себе на пальцы, но я перехватываю его руку, стирая себе почти все. Аман не против и выжимает еще, а я шлепаю Аша по бедру, веля перевернуться. Он все выполняет послушно, но слишком медленно, не сразу сообразив, что от него требуется, поэтому Аман успевает быстрее, вставляет в меня свой палец, и я выгибаюсь весь, настолько там все стало чувствительно. Руки немного трясутся от нетерпения, но я нахожу в себе силы встать на колени и, обхватив Аша за живот, прижать к себе, чтобы тоже приподнялся.

Я растягиваю его аккуратно, но быстро, так же как и Аман меня. Целую родинку на плече, прикусываю шею, тихонько рыкнув, когда Аман начинает выводить узоры языком на моей пояснице. Это что-то нереальное. Такие разные, но оба настолько чувственно-страстные, что это сводит с ума.

Растянув стонущего Аша до минимально необходимого, забиваю на предварительные ласки и, подхватив с кровати презерватив, торопливо натягиваю и приставляю головку к жаждущему входу. Весь аж горю. Проклиная свою аккуратность в таких вопросах, я медленно ввожу член в волшебный жар. Несмотря на подготовку, Аш охуительно тугой, и перед глазами все плывет. И тут, чувствую, в меня тоже входит крупный, возбужденный член.

Аман толкает меня вперед, входя до конца, из-за чего и я слишком резко вхожу в Аша, и в этот момент он громко стонет, тогда как Аман шумно выдыхает в мое ухо. Фантастически…

Замираем на пару секунд, но тут Аш толкается, намекая, что пора бы уже, а у меня искры перед глазами. Сжимаю одной рукой его сосок, а другой обхватываю член, но сзади Аман уже начинает двигаться во мне. Пытаюсь подстроиться и под одного, и под другого. Никак не могу поймать ритм, и тут Аман приходит на помощь: хватает мои бедра и начинает ими управлять. Чувствую себя куклой, которую насадили с двух сторон, но мне настолько охренительно хорошо, что все мысли разбегаются, и все вокруг, кроме желанного тела передо мной, расплывается. Умудряюсь как-то не отпустить его член, продолжая стимулировать, а второй рукой уже просто вжимаю его грудь в себя, и громко кричу, утопая в стонах обоих парней. Я уже не понимаю, кто в кого входит, мы будто превратились в одно существо, бьющееся в агонии удовольствия. Братья, не сговариваясь, с самого начала игнорируют друг друга, ни разу за весь процесс даже кончиком пальца или бедром не дотронувшись друг до друга, зато я получил сполна.

Не могу больше. Слишком много, слишком хорошо. Пытаюсь сдержаться, но из-за этого непроизвольно мышцы ягодиц сжимаются, вызывая еще больше острых ощущений от члена Амана во мне, и я задыхаюсь от всепоглощающего кайфа. И в этот момент мои руки отдирают от тела Аша, и братья синхронно впиваются клыками в мои запястья.

Ору, срывая голос, по мне как огненным хлыстом проходится всепоглощающее удовольствие. Его так много, оно такое концентрированное, что меня на него не хватает. Бьюсь в судороге агонии и, не выдержав столь мощного потока, проваливаюсь в спасительное ничто.

***

Глаз открывать не хочется. Мне кажется, что по моим венам все еще гуляет та безумная агония, хотя чувствую, сам секс закончен и, судя по всему, давно. Но меня будто потряхивает всего изнутри.

С двух боков ко мне жмутся теплые тела, в волосах кто-то копошится, и, несмотря на все это, я бы точно забил и продолжил спать дальше, если бы не запах еды, что витает в воздухе.

Приходится приоткрыть веко и оглядеться. Справа жмется довольный Аш, закинув на меня руку и ногу, а слева лежит Аман, задумчиво расплетая мои косички. Помешанный.

Отмечаю, что я чистый, без презерватива, и даже ноги кто-то заботливо прикрыл одеялом. Очаровательно.

— Ты как? — спрашивает Аман, откладывая прядь распутанных волос, и, отвернувшись, тянется за водой, которую подносит к моим губам. Жадно выпиваю половину стакана и, вновь прикрыв глаз, мямлю что-то невразумительное. Точнее, хочу сказать, что в порядке, но получается что получается.

Аман приподнимает меня и усаживает, подсовывая подушки под спину, из-за чего Аш сползает ниже, но продолжает прижиматься со счастливой физиономией, только обнимать ему теперь приходится ноги.

Но мне ни до чего — передо мной проплывает поднос с едой, который Аман водружает мне на колени. Живот выдает нетерпеливое бурчание, и я хватаюсь за вилку, но понимаю, что рука трясется так, что не то что до рта не донесу — еды-то не наколю.

Внимательный Аман тут же замечает затруднение и, перехватив мою руку, забирает прибор. Вздыхаю грустно, но тут он накалывает кусочек мяса и подносит к моему рту.

Друже, я тебя люблю! Серьезно, вот прям всей душой! Я даже не уверен, кого больше, тебя или этот восхитительно пахнущий кусочек прожаренной телятины…

Живот, получив первую порцию еды, восторженно урчит. Уже после третьей я понимаю, что силы ко мне возвращаются, но все равно продолжаю лениво валяться, изображая птенца, только и умеющего, что клювик открывать.

Переставшие трястись руки как-то сами тянутся к пацанам. Левая — на голову Ашу, чтобы начать гладить волосы, правая — на бедро Аману, и я довольно жмурюсь, понимая, что сыт и абсолютно счастлив. Впервые в жизни чувствую себя таким вытраханным. После секса с Аманом у меня тоже сил не было, но не до такой степени. Понимаю, что дело не столько в самом сексе, сколько в двойном укусе, от которого по мне до сих пор искорки бегают, но все равно. Что-то невозможное.

— Полцарства и принцессу за кофе, — улыбаюсь я, заметив стаканчик, что стоит на полу рядом с Аманом.

— Только принцессы мне не хватало, — отвергает мое предложение он, но кофе протягивает, который я с удовольствием принимаю, убрав руку с его бедра.

— Вы хоть закончили до того, как я отрубился?

Как-то печально будет если нет, потому что лично мне было слишком хорошо.

— Закончили, — вновь поясняет Аман. — Ты очень интересно двигался…

— Интересно? Это как? Может, интенсивно?

— Можно сказать и так…

Аман, улыбаясь, убирает поднос и заваливается рядышком, и я тут же откидываюсь ему на грудь, чтобы с кайфом попить кофе. Но тут вспоминаю кое-что, и мне любопытно.

— Как ты смог меня укусить? Ты же говорил, что после брата не сможешь.

И Аш Ниррая не мог, но об этом я уже про себя думаю, не хочу никому настроение портить.

— Я и не мог, но в процессе как-то все перемешалось и захотелось. Ты когда кончаешь еще вкуснее… — последнее говорит тише, будто хочет, чтобы это чисто между нами осталось, хотя Аш в любом случае слышит. Трусь щекой о его плечо, давая понять, что сомнительный комплимент заценил.

— И кем я теперь пахну?

— Им, — говорят хором, а потом удивленно добавляют:

— Мной?

— Вы меня спрашиваете? Я точно не в курсе, — хихикаю на все это и прячу улыбку в стакане. Братья же друг на друга пялятся, Аш даже голову приподнимает, а Аман, подумав, поясняет:

— Похоже, сразу двумя.

Пофиг на самом деле, все равно кроме них в моем окружении вампиров нет, но любопытно было.

— Это теперь вы оба меня кусать не можете, выходит?

— Можем, — улыбается Аш и снова кладет голову мне на колени. Пацан явно в восторге от всего происходящего, аж светится весь. А я понимаю, что силы, которые пришли ко мне после еды, вновь куда-то уходят.

— Ребят, вы извините, — говорю, зевая, и, сунув Аману остатки рафа, приобнимаю его за живот. — Но я, кажись, сейчас опять отключусь. Чет вас двоих очень много на мою тушку, но тушка в восторге.

Аман целует меня в висок и спускает ниже так, чтобы я нормально лег, еще и подушку поправил.

— Отдыхай, а мы пойдем, ладно?

— Угу, — только и хватает меня. — Дверь там, как обычно…

Больше я ничего не говорю, лишь где-то в полусне чувствую, как меня накрывают пледом, спасая от кондиционера.

***

Второй раз просыпаюсь опять от голода, только на этот раз один, и тело уже не гудит, да и дрожь удовольствия пропала. Такое странное ощущение было, конечно, будто мне оргазм по венам пустили.

Нашарив телефон, смотрю время и понимаю, что с момента, как вампиры ко мне завалилась, прошли сутки. Нехило так. Хорошо заказ сдал, а то бы не очень вышло.

Поднявшись, отмечаю, что в комнате убрано, а на стуле рядом с кроватью стоит термопакет с едой из кафе. Не могу не улыбнуться. Аман в своем репертуаре.

А следом замечаю и стаканчик кофе, что стоит на подоконнике. Удивляюсь тому, что Аман в такие разные места положил еду и напиток, но радуюсь, что вообще оставил. Правда, наверное, остыл кофе давно. Ну и ладно.

Подхожу к окну и, взяв стаканчик, от удивления ойкаю. Горячий! Будто его пять минут назад грели. Ничего не понимая поднимаю повыше, и тут сердце пропускает удар.

Черным маркером и очень знакомым почерком на нем выведено одно-единственное слово.

«Нашел».

Глава 26. Я того не стою

Мил

Это явно какая-то болезнь или непробиваемая тупость, которой я доселе не страдал. Надо было просто уйти, уехать и попробовать забыть, а не вот это вот все.

Я лежу поверх покрывала, разглядывая однотонный потолок, а в ушах, как на повторе, звенит его крик. Нужно быть совсем конченым, чтобы придумывать отмазки, потому что не понять, что ему было очень хорошо — невозможно, для такого надо быть, наверное, трупом, не меньше.

Да, он мне ничего не обещал и про верность разговор не заходил. Он свободный и вправе заниматься тем, чем хочется и с кем, но… Я чувствую себя слабым сейчас, потому что не могу уйти, отступить, потому что — даже несмотря на то, что он вчера активно проводил время в приятной, скорее всего, компании, — я все равно хочу продолжать попытки, играя в эти дурацкие прятки.

Любовь такая интересная вещь, кажется чем-то маленьким и несущественным, но на самом деле она огромна и всеобъемлюща. Она толкает людей на глупости, даже при том, что они и сами понимают, что в конце будет все плохо. Мы рабы счастья? Мы гонимся за ним, как подсевший за дозой. Мы ломаем себя, свою жизнь и нам все время всего мало. Хочется большего, чтоб ебануло и по стене размазало от того, как сильно.

Интересно, в этой вечной погоне за призрачным счастьем мы теряем себя или обретаем? Вопрос вопросов, ответ на который я узнаю только в конце.

Понимание, что меня переломает всего на этом пути, не останавливает, возможная смерть тоже, доводы разума, гордость — всего этого не достаточно. Так может меня остановить хоть что-нибудь? Почти уверен, что нет. Потому что я следую своему выбору, и я не отступлю.

Поднявшись с кровати, я выглядываю в окно, свешиваясь, чтобы увидеть, что подоконник на этаж ниже, опустел. Значит, Мур встал.

Я выхожу из квартиры и, вмиг преодолев лестничный пролет, стучу в дверь. И жду. Уверен, он сейчас рассматривает вариант с сиганием из окна, потому что дверь все не открывается и не открывается. А когда распахивается — он в футболке и трусах, со стаканчиком кофе в руке и волнистым безобразием на голове. Ну хорошо, что оделся…

Я улыбаюсь, и Мур, вздохнув, отходит в сторону, пропуская в квартиру, чем и пользуюсь. Он уходит к кровати, садится по-турецки и отпивает кофе, а я, скинув ботинки, подхожу ближе, опускаюсь на пол и кладу голову ему на коленку.

Есть ли смысл или я просто выуживаю надежду из ничего?..

— Жаркий город, — говорю, будто это реально сейчас важная тема для разговора. — Тебе идут веснушки.

— Да, в Монтре было приятнее. Обсудим погоду?

— Как вариант…

— Мил… — зовет меня тихо, и я поднимаю голову, заглядывая в зеленый глаз. — Может, не надо?..

— Почти уверен, что не надо, но от своего решения не отступлю. Хочешь убегать и прятаться, ладно, но знай, я тебя найду. Всегда находил. Я буду рядом в любом случае.

А на каком именно расстоянии — близко-близко или на соседнем этаже, это уже решать ему.

Мур выглядит абсолютно спокойным, умиротворенным даже, тянет вверх, и я сажусь рядом с ним, а он тут же утыкается лбом в мое плечо.

— Я скучал… — говорит, а я даже глаза прикрываю, смакуя это слово. Знаю, это не совсем то, но с чего-то ведь нужно начинать.

— Я тоже скучал.

— Как дома? Мать сильно бушевала?

— Две недели затворничества и все, будто и не было ничего. Не знаю, я не лез к ней в душу. Когда у меня прошла злость и стало совсем тошно, погладила меня по голове.

Разговор стихает, я не знаю, стоит ли вообще разговаривать о доме, о клане, особенно теперь. А он просто молчит, целых десять минут тишины, за которые я практически с ним сросся, но вот он отстраняется и, отпив кофе, морщится: остыл уже.

— Тебе нравится? Свобода, которую ты обрел.

— Да. Иногда одиноко, но в целом, да, я ею наслаждаюсь. Мне нравится, что не нужно ни перед кем отчитываться, что завишу только от себя и могу выбирать ту работу, которая вызывает интерес, что не надо подстраиваться под правила и рейтинги. Отвечать только за себя — здорово.

А я с этим пока не разобрался. Словно брошенный за борт котенок, барахтающийся в чужом и холодном океане, но стоит подплыть к крошечному плоту, как его уносит течением, и я продолжаю и продолжаю плыть, перебирая маленькими, ослабевшими лапами.

— Надеюсь, я тоже когда-нибудь почувствую это.

— Ты никогда к такому не стремился, — Мур качает головой, отпивает кофе и, нагнувшись, ставит стаканчик на пол.

— Нет, но теперь и выбора нет. Я уже по другую сторону.

Сам, добровольно, взял и сиганул в воду.

— Ты им сказал, что ушел? — Мур поворачивается и смотрит на меня ошарашенно.

— Просто оборвал связь. Сами пойму т. Если уже не поняли.

— Вариант, что я выиграл и тебя прибил, даже не рассматривается, да? — улыбается, говоря это.

— Учитывая наше прошлое, думаю, они и насчет меня сомневались. Но я был очень уперт в своем желании. Теперь уже неважно. Мы на одной стороне, Мур.

Мур молчит, задумываясь, но я не даю ему погрузиться в размышления.

— Да, ты сейчас по-любому ищешь пути отступления. Я знаю о них, я могу все назвать случайностью и стечением обстоятельств, и вернуться. Я все знаю, но я этого не сделаю. Выбор сделан, и пусть я не сказал об этом прямо, это лишь, чтобы выиграть время. За нами придут… Когда-нибудь.

— Мил… оно того не стоит. Я того не стою.

— Ты стоишь всего.

Ты тот самый плот в океане, что я все пытаюсь догнать. Да, ты меньше корабля, но и мне большего не надо.

Мур вздыхает и устремляет взгляд в окно, спрашивая задумчиво:

— Какие у тебя планы?

— Если глобально, то следовать за тобой, пока ты не повернешься в мою сторону, а если на ближайшее время, то никаких.

— А если не повернусь?

— Значит, я буду идти за тобой вечно.

— Это точно самая большая ошибка, которую ты только мог совершить.

— Или самое правильное, — я откидываюсь назад, падая спиной на матрас,  и снова смотрю в потолок, уже чужой квартиры, но он абсолютно идентичен моему, что на этаж выше.

Мур, посидев немного, занимаясь разглядыванием вида из окна, тоже ложится, прижимаясь ко мне и устраивая голову на моем плече. Прямо как раньше, давно, еще в клане. Мы могли так лежать часами и болтать о чем-нибудь важном или о всяких бесполезных глупостях, а иногда просто молча. И я скучал, я очень скучал по этому. Наше прошлое, сложенное из мириадов маленьких кусочков, вплело нас друг в друга, образуя что-то единое, от этого не спрятаться. Поэтому, когда он ушел, я почувствовал, что от меня словно кусок отодрали. Естественно, я буду бежать за ним сколько смогу, уверен, даже если мне отрубят ноги, поползу, потому что иначе никак и смысла нет.

— У меня нет выбора, да?..

— Звучит ужасно. Выбор есть. Я либо буду идти, смотря в твою спину, либо рядом, либо за руку. В нашем распоряжении есть время, за которое мы можем прийти к чему-то.

Пускай пройдут годы или всего минута. Мое желание, мой выбор это не изменит. Теперь не моя очередь ходить в этой игре.

Мур кладет ладонь на мой живот и медленно ведет вбок, а дойдя до ребер, перебирается на мою руку. Пока он это делает, я лежу, замерев, ожидая. А он переплетает наши руки в замок. Вот и ответ.

Приобнимаю его второй рукой и оставляю поцелуй на щеке. Спасибо…

***

Аман

— Тебе плохо? — спрашивает Аш, нависая надо мной и заглядывая в глаза.

Ну да, с его стороны это выглядит дико. Бежали домой, а я просто взял, остановился и лег в траву, разглядывая чистое, голубое небо.

— Нет.

— Это все из-за меня, да? Прости, я не думал, что все выйдет так. Но мне очень хотелось.

Отпихиваю брата, чтобы не загораживал мне вид, и затягиваюсь, выпуская дым на волю.

— Ты тут ни при чем. Я сам отвечаю за свои поступки.

Знал же, что после будет это пожирание себя изнутри, и у меня был выбор, я мог уйти, но не ушел. Бесплодная попытка убежать от себя, от того, что мне хочется на самом деле. А впереди лишь одна неизвестность…

— Но если бы я не уперся, мы бы не пошли к Муру, и ты бы не предал Ниррая. Хотя я так и не понял, расстались вы или нет. — Аш плюхается рядом, шебурша травой.

Да я и сам не понял. Мне абсолютно ни черта не понятно и на душе муторно, так тошно, что хочется из собственного тела выпрыгнуть.

— Я не уверен, что мы еще встретимся. Я просто ни в чем не уверен, Аш.

Встретимся мы когда-нибудь вообще или это будет на днях, получится ли у нас, и будем ли мы вообще пробовать еще.

— Такое ощущение, что ты сдался, братик. Ты сам говорил, что если чего-то хочешь, нужно этого добиваться, само в руки не придет. Так почему же сейчас ты ничего не делаешь?

— А что я могу? Останемся — придут Кошки, а не найдя уничтоженные документы, напустятся на двух вампиров и хрен знает, что сделают. Просто убьют, запытают или сдадут отцу Ниррая в янтарных кандалах, чтобы работали в закрытой лаборатории. Попросить Ниррая решиться на то, чего он не хочет, я не могу. Не могу и все. Одно дело, когда сам хочешь, и другое, когда не хочешь, но надо. Есть еще вариант заново написать формулу и отдать Кошкам, и пусть отец Ниррая нанимает новых ученых, пусть потом вампиров будет много, но ведь пострадают люди. Я не вижу тут варианта, чтобы я хоть каким-то образом смог быть с Нирраем. Потому что даже если рассматривать, что мы отдадим формулу, забив на людей, не факт, что Кошки нами не заинтересуются. Почти уверен, что жизни нам не дадут ближайшие лет пятьдесят.

— И что? Просто возьмешь и откажешься от своего счастья, ради счастья другого?

— Да. Я уже это сделал. И поставил точку.

— С одной стороны это очень благородно, только все равно слегка глупо. Я плохо понимаю…

— Аш, я очень рад, что ты не чувствуешь это на себе. Тебе и не нужно понимать. Просто живи и радуйся. Мы сегодня покинем город и отправимся в путешествие, как и мечтали когда-то.

Затягиваюсь еще раз и тушу бычок в траве, продолжая все так же пялиться в чистое небо и вдыхать запах полевых цветов. В этот момент я чувствую себя одной из травинок, что просто растет здесь и не переживает, и не думает.

— Я хочу увидеть вулкан! Мы же заберемся наверх и заглянем? Я никогда не видел лаву и всегда ее очень боялся. Интересно, а лава может нас убить?..

— Мы не будем проверять! Заглянем, ладно, но очень осторожно. Никаких купаний в лаве!

Просто представив, как Аш сигает в жерло активного вулкана, меня всего передергивает; резко сажусь, хмуро смотря на улыбающееся клыкастое лицо. Не может братик долго клыки прятать, непривычно ему, забывается.

— А я тебя люблю, знаешь? — говорит Аш восторженно. Усмехаюсь. Конечно, потрахался наконец и счастлив теперь до небес. Всю кровь мне свернул перед этим, а теперь аж светится.

— И я тебя люблю, — говорю, поднимаясь, и протягиваю руку брату, за которую он цепляется, быстро вставая.

И мы бежим в свой родной город, надеюсь, не в последний раз в этом столетии. А дома собираем по рюкзаку самых необходимых вещей, перекрываем все что нужно и, заперев, идем на поиски Ирсана. Путь наш лежит за город, причем я знаю это место, туда я водил Ниррая. Пещера с камушками, что в свете фонаря переливаются. Что там забыл Ирсан — не понятно, но по запаху, такое ощущение, что он там теперь живет. Ничего не понимаю и ступаю вперед. А внутри все увешано фотографиями и какими-то бумажными вырезками, от пробковой доски тянутся нити, образуя цветную паутину, а сам Ирсан, восседающий на высоком камне, поворачивается к нам, показывая покрасневшие от большого недосыпа глаза.

— Ты сбежал из дома, чтобы стать отшельником? — спрашиваю я, пока Аш принимается за детальное изучение фотографий и данных на стенах.

Ирсан, махнув головой, быстро ко мне подбегает, игнорируя человеческую скорость, и, схватив за руку, утаскивает к стене, которую до этого рассматривал; тычет в нее пальцем, со словами:

— Это заговор! Они все знали! Понимаешь? Все знали!

И смеется. Так, понятно…

Фотографии незнакомых людей, как и отходящие от каждой ниточки, мне ни о чем не говорят. Один вопрос — почему тут и Ниррай, в красном кружке? Зато я точно знаю, что кому-то нужно отдохнуть.

— Аш, собирай все. Потом разберемся, — говорю и закидываю Ирсана на плечо, вынося на улицу. — Ты вообще спал?

Ирсан с силой вырывается и восклицает:

— Какой спать! Я почти выяснил! Они все связаны: те, что были триста лет назад и сейчас! Одни люди, понимаешь?! Мы для них как куклы!

— Ты мне все расскажешь, но сейчас нам нужно идти.

К нам выходит Аш, таща в руках стопку фотографий, одни перевязаны красной нитью, другие зеленой. Всего насчитываю пять разных цветов. Почти гирлянда.

— Нет! Ты зачем их снял?! Я ж запутаюсь! Я не помню по именам! — Ирсан выхватывает у Аша фотки и приседает на корточки, собираясь устроить прямо тут галерею.

— Ирсан! Прекрати заниматься херней! А именно ею ты сейчас и занимаешься. Пошли, выспишься и все расскажешь нормально.

— Ты уверен, что брать его с собой хорошая идея? — спрашивает Аш, смотря, как Ирсан копошится с фотографиями, раскладывая и шепча имена. — Он меня настораживает.

— Ирсан, если ты не будешь меня слушаться, я тебя вырублю, и ты все равно поспишь.

— Аман, ты не понима… — обрывает себя и на меня смотрит потрясенно, округляя цветные глаза. Подпрыгнув, он встает и тыкает в меня пальцем. — Ты все знал!

И ахает пораженно. Да, бля…

— Что я знал? — глубоко вздохнув, спрашиваю я.

— Вы поэтому и изобрели… ты с ними заодно! Убийца! — и, обнажив клыки, кидается на меня.

Да почему, блядь, нельзя чтобы все прошло гладко?! Почему вечно происходит какая-то хуйня?!

Я позволяю этому спятившему вампиру наброситься на себя и вцеплюсь в его горло рукой, чтобы он мне голову на хрен не откусил. Ирсан пытается вырваться и рычит.

— Ирсан, слушай меня. Подумай, я когда-нибудь делал тебе что-нибудь плохое? — пытаюсь дозваться до его адекватности. Больно ему делать очень не хочется.

Ирсан с рычанием изворачивается и кусает меня за руку, которой я придерживаю его горло, чтобы он не натворил глупостей. Какие же укусы вампиров болючие!

— Я тебе не приносил вред, а ты мне да. Мне больно, Ирсан, разожми зубы, пожалуйста.

Ирсан пытается меня стукнуть, но не получается, тогда он разжимает зубы и дергается, но я перехватываю его иначе, прижимая спиной к своей груди.

— Тише, все хорошо, — говорю тихо, спокойно, хотя рука болит, зараза, и хочется долбануть этого паршивца об землю. — Никто тут никого обижать не хочет.

— Как ты мог?.. Мы же все люди!

— Я не понимаю, о чем ты, Ирсан. Я просто хочу, чтобы ты отдохнул и рассказал все нормально. Я ничего не делаю с людьми.

Ну почти… Но он же явно сейчас не о сексе говорит.

Ирсан успокаивается, бросая попытки выбраться, но я не верю, что все так просто, поэтому продолжаю удерживать его в крепких объятиях.

— На нас охотятся, Ирсан. Нам нельзя здесь оставаться и на тебя могут выйти. Пойдем с нами, ты отдохнешь, все расскажешь, и мы вместе подумаем, что делать дальше. После, если захочешь, ты вернешься. Ладно?

Аш, замерший от этой нестандартной ситуации, отмирает и снова собирает разложенные фотографии.

— Отойди от них! — рявкает Ирсан на Аша, но тот вообще врубил полный игнор, понял, что этот вампир спятил.

— Ирсан, ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь нашел эти фотографии? А если их найдут плохие люди и выйдут на тебя? Мы возьмем их с собой, не переживай.

Ирсан не рыпается, просто стоит, шумно дышит, видно, обдумывает и, дернув плечом, говорит:

— Пусти. Я сам соберу.

— Их Аш уже почти собрал, и я тебя не отпущу, пока не отдохнешь и не придешь в себя.

Он снова дергается, но поняв, что это бесполезно, обмякает.

— Молодец, — я поглаживаю его живот большим пальцем и подхватываю на руки поудобнее. Аш, собравший все фотографии, встает напротив меня и кивает влево и, дождавшись от меня подтверждения, взмывает в небо, и я бегу. Путь неблизкий, мы решили мотануть сразу на четыре города к востоку. Все дальше от Мура, все дальше от Ниррая и от нашего дома.

По дороге Ирсан не доставляет неудобств и просто засыпает. Рад безумно, только из-за его укуса есть теперь охота.

Мы арендуем один из маленьких домиков на две комнатки с чудесным, но тоже небольшим садом, в котором цветет сакура. Красиво, но изучение достопримечательностей приходится отложить, потому что бросать Ирсана одного сейчас точно не стоит. Так что, пока он отсыпается, мы заказываем доставку еды и, перекусив, расходимся по комнатам. Не знаю, чем решил заняться Аш, но видок у него задумчивый. Слышу, как он в своей комнате шуршит страницами, а мне ничего не остается, как завалиться рядом с Ирсаном на плед. Неизвестно, что он учудит, проснувшись в незнакомом месте, так что лучше мне от него пока не отходить.

Глава 27. Смогу ли я распутать весь клубок в одиночку?

Ирсан

Просыпаться от голода вполне привычно для меня, но в этот раз он не такой. Будто мой желудок из живота скакнул в грудь и расползся по всему организму.

Воспоминания нахлынули разом, резко, будто их на меня помоями с балкона выплеснули.

Распахнув глаза, тут же махом сажусь, и аж голова кругом.

Блядство.

— Ты нормальный или снова будешь меня калечить? — звучит спокойный голос Амана, но я уже и так чувствую, что он тут.

А я не знаю… последние дни… Не понимаю: мир ли это сходит вокруг меня с ума, или я?  Склоняюсь ко второму, потому что то, что происходит, слишком нереально.

— Какого вы обо мне хорошего мнения. Я не бью существ, что спят рядом.

Повернув голову, рассматриваю Амана. Он одет и сонным не выглядит, и вообще непонятно, зачем он тут лежит. Караулит, чтобы не сбежал?

— А я и не спал. Я ждал тебя. Ты хоть ел или на это тоже забил?

— Да. Пирожок с мясом. Мне не понравилось, — честно отвечаю и, оглянувшись, понимаю, что мы, скорее всего, в каком-то гостевом доме, ну или что-то типа того, совсем уж необжитой выглядит комната. Зато за окном, к моему удивлению, виднеется вулкан. Будь я человеком, я бы и не понял, но вампирье  зрение дает разглядеть такие детали, о которых раньше и мечтать не мог.

Аман вздыхает и поднимается. Внимательно слежу за его действиями, но он ничего подозрительного не делает: подходит к шкафу, достает свою футболку и полотенце. Точно знаю, что его. Я теперь как собака-ищейка могу принадлежность любой вещи определить.

— Помойся. И приходи на кухню, накормлю, и мы поговорим.

— Где мои записи? — спрашиваю, тормозя его уже на выходе.

— Тебе все вернут, когда ты приведешь себя в порядок.

Ага, уже небось все просмотрел. Нельзя ему доверять. Никому нельзя.

Никак не комментирую, и он удаляется, а мне ничего не остается кроме как подчиниться требованию.

А уже в ванной отшатываюсь, глянув на себя в зеркало. Сосуды полопались, отчего склеры красные-красные, под глазами мешки, цвет лица землистый, как у мертвеца, волосы паклей, еще и щетина.  Кабзда, я красавчик. Можно, не вытаскивая клыков, в фильмах ужасов сниматься — за своего сойду.

Прежде чем помыться, проверяю ванную на наличие камер и прослушки. Я уже такого насмотрелся, что ничему не удивлюсь.

Ничего не обнаружив, но, не успокоившись, привожу себя в порядок и застирываю свои грязные вещи. Немного подумав, стираю и нижнее белье. Пофиг на приличия и на трусы с носками, я грязюку на себя теперь не надену. Когда я последний раз переодевался?.. Человеком?..

Футболка Амана, что логично, ужасно сильно пахнет Аманом, зато из-за разницы в габаритах закрывает меня до колен — почти халат. Хотя, будь оно иначе, я бы все равно забил.

Кухню нахожу по смеси запахов. Аман сидит на подоконнике, прованивая помещение сигаретным дымом. За окошком городские виды, или чего там, загораживает какое-то цветущее дерево, похожее на вишню, на деревянном, лакированно м столе стоит одинокая тарелка с едой.  Пюре, мясная подлива, овощи… Все выглядит аппетитно, только вот вообще не вызывает желания это есть.

— Зачем я тут? — спрашиваю и руки на груди складываю. Не то чтобы я ему верил, но версию узнать любопытно.

— Поговорить. Будь ты в адеквате, когда мы пришли, я бы там тебя и оставил. Не будешь жрать, тело откажет.

Он не поворачивается в мою сторону, в окно глазеет, рассматривая маленькие светло-розовые цветочки, а вот я внаглую его разглядываю. Я смутно помню те первые сутки, его образ будто расплывается, и последнее яркое воспоминание о нем во мне еще с тех дней, когда я был человеком. Но запах… запах четко стоит передо мной, кажется, я чувствовал его все время.

— Я в адеквате. И я слушаю, — говорю, садясь за стол, и без интереса тыкаю вилкой в картошку. Я хочу есть, но… не это. Еда совсем потеряла свою притягательность. Даже аромат специй и приправ, которые я так любил, больше не вызывает во мне прежних чувств.

— Сначала на нас кто-то напал, потом мы узнали, что наняли наемников , чтобы они через нас добыли инфу. Нам стало опасно оставаться в Монтре, но выйти могли и на тебя тоже. А янтарь опасен для нас всех, и они о том осведомлены. Я просто хотел тебя предупредить и, кстати, тебя ищут. Объявление о пропаже висит в кофейне.

— Какую инфу? — навостряю уши. Про розыск себя я знаю. Увидел случайно пару дней назад. Или не пару?.. Сколько вообще дней прошло?..

Как и думал, еда мне не нравится. Вроде даже вкус чувствую, и вроде он такой же, как и раньше, только удовольствия ноль. Зачем Аман вообще ест, и зачем заставляет меня?

— Кое-кто очень хочет получить вакцину и сделать дорогого ему человека вампиром, но, возможно, и его одного, а многих. Сам понимаешь, ничего хорошего не будет, если новообращенные выйдут в город.

— Кое-кто это Ниррай? — спрашиваю наудачу. Ну а вдруг удастся выудить хоть немного информации.

— С чего ты взял? Он, наоборот, не хочет. А вот его отец — да. А очень скоро об этом прознают и Кошки, если не уже, и… Вампирский клан это, конечно, было бы замечательно для них, но не очень хорошо для других.

Значит, все же я прав и вакцина требуется ему. Но почему они и его, как и остальных, просто не переселят? И почему такая спешка?

Блин, такое ощущение, что ответ лежит перед носом, а я тыркаюсь-тыркаюсь, да по кругу хожу. Но уверен, именно он — ключ. Сейчас все дела в городе именно вокруг Ниррая крутятся.

Взвешиваю варианты, но каждый из них отметаю. Глупо, глупо, все слишком глупо! Ответ должен быть проще.

Я так ухожу в себя, что и не замечаю, как еда в тарелке заканчивается, и тут меня в мир возвращает потрясающий запах. Веду носом, принюхиваясь. Земляника, сметана, сахар… Прям как в детстве…

Меня ведет в сторону этого чуда, но, подняв взгляд, вижу только Амана с пакетом. Не могу оторваться и двинуться не могу, гипнотизирую бордовую жидкость, что из пакета переливается в кружку.

— Что это?.. — спрашиваю завороженно, когда Аман ее передо мной ставит. Ровно половина. Но цвет слишком темный для земляники…

— Кровь. Больше не дам, нам самим может понадобиться. В бегах особо не разгуляешься.

— Но почему она… такая?.. — подношу кружку к носу и с наслаждением вдыхаю божественный аромат. Потрясающе.

— Ты и не пил, видимо… Вампиры иначе воспринимают все, в особенности кровь. Это еда и пахнет она соответственно. У каждого человека по-своему.

— Я пил. Того мужика, что ты привел. Он вонял отвратительно. И люди так не пахнут. Более… приглушенно.

Зажмуриваюсь, чтобы ни на что не отвлекаться, и делаю маленький глоток, чтобы растянуть. Оргазм! Это самое потрясающее, что я когда-либо пробовал!

— Тот мужик был распоследним забулдыгой, а у меня не было времени искать вариант получше. Люди так ярко не пахнут, потому что обычно не истекают кровью. А тут только кровь, безо всего лишнего, чистая.

Я чувствую, как кровь спускается по горлу и оседает теплом в груди. Я пытался растянуть, но с каждым глотком меня будто силой напитывает. Мне даже дышать проще.

Содержимое стакана как-то слишком быстро заканчивается, и я, чтобы ни капельки не потерять, еще и пальцем со стенок собираю, после чего с наслаждением облизываю.

Когда все заканчивается и совсем-совсем ничего не остается, грустно вздыхаю и, подняв голову, успеваю заметить голодный взгляд Амана. Но он тут же отворачивается и снова уходит на подоконник.

Зачем он мне отдал кровь, если сам голодный?..

— Спасибо, — шепчу, немного растерявшись. Неужели, правду говорит… Или специально? Как понять? Кому, блин, теперь можно верить?

— Прежде, чем ты уснул, ты обвинял меня в чем-то. Почему?

А то ты не знаешь, вампирья моська!

Или не знаешь реально?..

Рассматриваю его профиль, но на лице ничего не отражается, только, почему-то грусть. Раньше он таким не был.

— Ты опять потерял свой гормон счастья? — вырывается не к месту.

— Да, и в этот раз, похоже, насовсем.

— Не бывает ничего вечного… все рано или поздно возвращается, главное, пройти круг до конца.

Рассказать или нет? Если он видел фото, значит, уже понимает, что я все знаю. Хочет выяснить насколько много? Или прощупывает почву? Сделать вид, что поверил, и рассказать минимум?..

— Может быть, когда-нибудь, но сейчас совсем не верится. И вокруг какой-то пиздец. Что говорить об остальном, если даже ты меня кусаешь и смотришь волком, а тебе я не вредил никогда, помочь лишь хотел. Зря, наверное. В следующий раз никого спасать не буду.

— Ты не работаешь на них? — спрашиваю в лоб и смотрю внимательно. Люди ж когда врут, по ним видно. Мелкие, еле заметные детали, но если знать куда смотреть… однако Аман, повернувшись ко мне, смотрит непонимающе и в голосе искреннее удивление:

— На кого? На людей… Ну бывает периодически, жить-то на что-то нужно. Хотя теперь я вообще не представляю, как зарабатывать, бегая из города в город.

— Кто финансировал разработки того маньяка, что меня поймал, знаешь? — кидаю еще один наводящий вопрос в ожидании вранья.

— Знаю, отец Ниррая. Он хочет обратить сына. В отличие от самого сына, поэтому мы тут, а не дома.

— Ниррай не хочет? — на этот раз удивляюсь уже я. Но почему? По моей теории он именно для этого и пошел тогда с Аманом. Я только так и не понял, зачем было воровать у Лукьяна, если он мог и так взять…

— Да… Что тут удивительного? Не все хотят жить вечно.

— Но и мало кто хочет умереть в двадцать пять. Так вот почему они тела втихую подбирают…

Тогда все сходится! Вот то недостающее звено, а я-то все думал, чего они так торопятся? Тогда, выходит, Аман если и работал когда-то на его отца, то либо ушел раньше, чем узнал подробности, либо двойной агент? Его Ниррай, что ли, нанял?..

— А Ниррай тут при чем?

— Ну как? Все логично. Раз он не хочет, тогда понятно, почему он помог вам вакцину выкрасть. И понятно, почему они так копошатся, делая все возможное, чтобы он не узнал. Точно! Теперь все сходится. Он бы его без спроса кольнул, но вы выкрали все, теперь будет план «Б». Значит, Ниррай тоже не в курсе. Но кто же зачинщик? Как найти голову в клубке змей?.. Наверное я, зацепившись за странность с Нирраем, не с той стороны копал! Черт! Столько времени потратил зря.

— Какой план «Б»? — раздается голос Амана, и я замолкаю, поняв, что проговорил все это вслух. — Нирраю что-то угрожает?

— Это смотря с какой стороны посмотреть, — задумываюсь я. — Так-то они его спасти пытаются, с другой стороны, если он не хочет, то да, это как-то негуманно. Хотя… не знаю, сложный вопрос, это не ко мне, это к психологам.

— Ты нормально умеешь разговаривать? Может, хватит уже этих загадок. Я ни черта не понимаю и у меня нет настроения развозить это все.

— Ты чего злишься-то? Не знаю я, гуманно ли спасти жизнь человеку, который этого не хочет, или нет! Это вы вон общаетесь, тебе лучше знать, почему он жить не хочет. Может, у него какие-то причины важные?

Аман рычит, и чего-то я вообще не догоняю, чего он от меня хочет. Я уж подумываю, а не попробовать ли мне опять слинять, но Аман выдыхает, закуривает и спрашивает более сдержанно:

— С чего ты взял, что Ниррай не хочет жить?

— Так ты сам только что сказал! Ну и как бы, да, это очень похоже на правду, все его поступки и действия его отца в этом случае объяснимы. Я на самом деле не догнал этого сам, думал, он задумал чего… но мне и в голову не могло прийти что кто-то, у кого жизнь, как у Ниррая, может отказываться от лечения.

— Ирсан, ты в курсе, что люди, с которыми ты общаешься, не умеют читать мысли и не знают того, что знаешь ты?! Зачем Нирраю нужно лечиться?

— Ну как же? Ему же через, кажется, две недели, двадцать пять. Как он с Дыханием Смерти его переживет, если отказывается от вакцины? Ты что, не в курсе, когда у него день рождения? А зачем тогда с ним общаешься? Я думал он тебя попросил помочь. Опять не туда зашел, да?..

— Нет…— шепчет Аман и как-то совсем теряется, но тут на кухню, мягко ступая, влетает тот парень, его брат вроде, который раньше с крылышками был и курлыкал. Временный эффект?..

— Аман, нет. У него нет ДС. Он мне сам это сказал. Да и ты же его видел и меня помнишь… Он точно не болеет.

Он кидается к Аману и обнимает, а я что-то совсем теряюсь. Зачем Нирраю их обманывать? Что хоть происходит-то?

— Я слышал разговор его отца с врачом, я следил за ним после того, как подслушал его же разговор в том доме с лабораторией. Он обсуждал с врачом возможность переселения при ДС, и тот его отговаривал. Насколько я понял, он решил опять рискнуть, если не найдут вакцину вовремя. Говорит, так хоть маленький шанс, все равно ж умрет…

— Мне надо вернуться.

— Нет. Всем стоп, — брат серьезно смотрит на Амана и садится на стул напротив меня. — О каком переселении речь?

— Вы правда не знаете и не имеете к этому отношения?.. — шепчу, смотря на двух братьев, и совсем-совсем не нахожу в их глазах понимания.

— Более того, мы вообще не в курсе, что ты несешь, и это смахивает на бред. Я попытался разобраться в твоих фотках, даже развесил точно так же, как и у тебя в пещере было, но пока не уловил связи как абсолютно разные люди связаны между собой. Так что рассказывай, пока мой брат не сорвался обратно. Я точно не хочу, чтобы он умер или попал в лабораторное рабство.

Перевожу взгляд с одного на другого. Аман выглядит растерянным и расстроенным, брат его — решительным. Можно ли так играть?

И… смогу ли я распутать весь клубок в одиночку?..

Вздохнув, я решаюсь. Я с ума сойду скоро, если не поделюсь этим хоть с кем-нибудь.

— Когда я от тебя ушел, я действительно планировал пойти на работу, а после домой. Но подойдя к кофейне, испугался, — признаюсь я. — От людей так приятно пахло, а ты сказал, что это может выйти из-под контроля. Я и подумал: а что если действительно кому-нибудь наврежу, когда голод усилится? Тогда я решил уйти куда-нибудь, где нет людей, и пересидеть там пару дней, проверить, как себя буду ощущать. Я нашел ту пещеру, там никем не пахло, и действительно там засел, только вот… там не ловит интернет. Буквально через четыре часа я уже готов был от скуки начать выгрызать из камня статуэтки зверушек. Знаешь, продаются такие на блошином рынке, миленькие, всегда было интересно, как их делают. Я б крокодильчика попробовал…

Понимаю, что опять меня куда-то не туда унесло по их вытянутым лицам, и срочно возвращаюсь на нужный путь:

— В общем, как выяснилось, скука сильнее меня. В голову лезло всякое, но все возвращалось к одному — мне было интересно довести расследование до конца. Я же не просто так к тому психу попал, а тут еще такие способности появились! Подумав, полетел я к тому дому. Отвратительное, конечно, место, как вспомню, мурашки по спине. Кстати, вы в курсе, что мурашки появляются от сокращений миниатюрных мышц, что прикреплены к каждому волоску? Если бы волосы на теле были более густыми, они бы могли захватить воздух и создать изолирующий слой, но мы для этого слишком лысые, а мурашки все равно есть.

— Почему ты не пришел ко мне, сыщик-энциклопедист? — прерывает меня Аман. Он что, не понимает?

— Тогда бы это было не только мое расследование. Как бы я потом его отдал в газету от своего имени? Что мне нужно было делать?

— Жить, Ирсан. Расследовал бы и жил нормально.

— Да я как бы и не планировал, что это надолго затянется. Думаю, ну слетаю, ну гляну. Проблема-то? А про мурашки вы зря, если задуматься, вокруг таких вот несуразиц вся жизнь наша и крутится… Прилетел я к тому дому, а там оцепление. ВОБС, народу тьма, чет изучают все, трупы выносят. Облетел пару раз по кругу, потом смотрю, мусорка. А ведь именно там можно найти самую личную информацию! Вы в курсе, сколько всего люди выкидывают, искренне веря, что это ни к кому в руки не попадет? Там и чеки, и выписки из интернет-магазинов, и записки, и подарки…

— Короче, умник, — не дает мне рассказывать брат Амана, и я, стрельнув в него злым взглядом, продолжаю:

— Копаюсь я в мусоре и тут смотрю, за баком-то дыра в заборе! Ну я в нее проскользнул, а там куст сирени, за которым стоят начальник ВОБС и наш управленец. Мне с той стороны забора слышно не было, видать, янтарь подавлял,  а в кустиках за милую душу! Если без неинтересных подробностей, то разговор свелся к тому, что управленец просил замять это дело. Я так понимаю, он нехило за это отвесил. Взятка должностному лицу, да прямо передо мной, а у меня даже камеры нет! А какой из этого следует вывод? Правильно! Что во всем этом замешан управленец! — поднимаю я вверх палец, но сникаю, сразу вспоминая:

— Правда, я думал, он просто финансирует, чтобы вакцину получить, а как выяснилось… но на тот момент я ничего не знал и, окрыленный тем, что у меня почти в руках сенсация, разоблачающая делишки самых верхов, решил за ним следить. И не зря, так как встречи у него были очень интересные. Сразу после того дома, он поехал в клинику, что рядом с донорским центром. Там-то я и услышал странный разговор о Ниррае. Тогда я плохо понял, но говорили они о переселении. Управленец сказал, что он может не успеть найти вакцину, и на этот случай, врач должен все подготовить. Врач его убеждал, что переселять уже больного человека бесполезно, что он все равно погибнет, намекал на какой-то предыдущий плачевный опыт, но управленец на него накинулся, за грудки схватил и давай орать про уплывающее сквозь пальцы время, и о том, что если есть хоть один шанс, он должен попробовать спасти сына. А потом вообще странное сказал, я дословно запомнил: «Я сто семьдесят восемь лет не мог ребенка зачать, и теперь, когда это получилось, ты предлагаешь мне его потерять?!» Как бы, если б такое вампир сказал, я бы понял, но не человек, которому пятьдесят лет. Я еще предположил, может, присказка такая? Но вот чувствую, не, не то что-то. Есть у меня чуйка, не всегда работает, но периодически. Помню, как-то пошел я на мусорку, а весь день такой был, пасмурный, противный. Я еще тогда на штраф на работе нарвался, устал, ни сил, ни желания. Но чувствую, надо! Молоко домой занес и пошел. Тут Ивашка, брат мой двоюродный, давай надо мной ржать, отговаривать, а я ни в какую, надо мне и все! Шмыгнул у него между ног и бегом. А на свалку мусор только-только завезли, новенький еще не перебранный, красота! Шарфом перевязал лицо, чтобы вонь меньше чувствовать, и давай перебирать. О, я тогда такую статуэтку нашел классную… но это к делу не относится. Копаюсь я, значит, копаюсь, уже и за полночь давно, но чувствую, еще чуть-чуть! И тут, поднимаю покрышку, а там рука! Настоящая! Мужская! Классная такая, только ошметки кожи на локте неэстетично свисали, но я их маникюрными ножничками…

— Скажи честно, ты больной? Если да, то претензий ноль. Я даже послушаю все твои жизненные истории, но в другой раз. Сейчас продолжай по теме, — опять тормозит меня этот отвратительно неприятный брат Амана. Рыжего мне чем-то напоминает.

— Так я по теме и говорю! Это важно. Я много лет не мог найти труп, а тут целая рука. Но, скажите на милость, почему на свалку за столько лет ни одного трупа не попало? Попало, конечно! Просто их ищут специально! Но это я, наверное, слишком вперед убежал, вот вы и не поняли. После врача, управленец на улицу вышел и позвонил некой «Ягуарунди», сказал, дело срочное, та обещала приехать через два дня, и он домой отправился. Я же пошел за врачом следить, я бы его запах ни с чем не перепутал. От него формалином за километр несет. Там, между клиникой и донорским центром, стена, я думал она цельная, а тут смотрю — докторишка шкаф открывает и в него заходит! Естественно, я за ним. А как увидел, аж вскрикнул ошеломленно — вот они куда трупы-то прятали! Сотни холодильников, таких, знаешь… У меня дядька как-то увлекся космонавтикой и обменял шлем космонавта на микроволновку. Во мать тогда его отфигачила, две недели ходил с фингалом под глазом. Зато счастливый: шлем-то у него никто не забрал! Вот у этого шлема стекло было один в один как крышки этих холодильников, разве что меньше.

— А у твоих родственников или их друзей есть старое оружие, которое давно не выпускают? — уточняет задумчивый Аман, и я киваю:

— Есть, конечно. Ты же видел, где я живу, как там без оружия? Не отвлекай глупостями, я так до сути за неделю не доберусь. Стоят эти холодильники с прозрачными стеклами, рядами, а в них люди или, точнее, трупы. Но все без следов насилия или чего-то такого, и все, как на подбор, одного возраста. Помнишь, ты меня в морг водил, там два трупа было? И оба коцаные, один даже без ноги. А эти идеальные! Я ближе подошел, смотрю, там имена и даты смерти. Разные. Я все переписал, самому старому сто пятьдесят лет! Потом уже я с телефона все пробил. Многих нашел в новостных сводках. Все эти люди погибли в возрасте двадцати пяти лет от ДС.

— То есть людей, умерших от ДС, не хоронят, а зачем-то замораживают? — задумчиво спрашивает один из братьев, чье имя я забыл, а Аман ему отвечает:

— Если взять фразу отца Ниррая и эти тела, то можно предположить, что такое это «переселение». Только как?

— Переселение душ? За гранью фантастики. Не верю. Возможно, компьютерное считывание личности и… Ну знаешь, как сфоткать и файл перенести на другой носитель. То есть, по факту, душа все равно умирает, а за нее живет система, считающая себя живой.

— Думаешь, если мы до этого не дошли, никто не смог?

— Я реально оцениваю факты. Ты душу чью-нибудь видел? Ощущал? Это же процесс организма, совокупность работы органов.

— Да подождите вы, болтушки! — не выдерживаю я. — Вы прям страна потерянного времени. Я же еще самое интересное не рассказал. Я дождался, пока врач свалит, и давай там все перебирать. Нашел бумаги, чековые листы и доверенности. Оказывается, эти трупы продавали людям. Большинство были кем-то забронированы, но я и старые записи нашел. Прикиньте, они хранят бумаги о продажах за последние пятьдесят лет, вот я и нашел запись, что двадцать два года назад управленец уже покупал труп некой двадцатипятилетней Эриксон Хагги, что погибла около ста лет назад. И знаете что? Я смог найти ее фото на нашем кладбище! Там, где Стена Праха, там еще система клевая — на экране просто данные вбиваешь, и он показывает где нужная ячейка, еще и инфу о покойном дает. Эриксон была медсестрой, жила в городе, там даже про ее собачку было! Милая такая, пушистая, породу только не помню… Ну и фотки ее, крупным планом, и в рост, и селфи. А я ж новости-то старые люблю, часто изучаю, смотрю — лицо знакомое. Вбил фото по поиску — и правда! Знаю я ее, про нее раньше много писали. Это жена нашего управленца, мать Ниррая.

Глава 28. Я хочу выяснить

Аш

— Бессмыслица какая-то. Мама Ниррая умерла от ДС.

Я точно помню, что он мне говорил об этом. Амнезией я не страдаю, значит, мои воспоминания верны.

— Именно. Вы меня вообще чем слушаете?! Отец Ниррая чуть не прибил врача, когда тот сказал, что переселять больных нельзя, мол, был уже плачевный опыт. Ну, включите вы мозг-то!

— То есть ее переселили, а она все равно умерла? Но судя по исследованиям поражаются-то ткани, в смысле, плоть, а не какая-то душа, которую никто никогда не видел. А другие тела? Ими, получается, могут пользоваться долгое время?

— Не знаю, там записи только за пятьдесят лет. Собственно, я этим и занимался, когда вы сорвали мои фотографии — пытался определить где чье тело. Там очень много популярных личностей… но никто из них не старше пятидесяти пяти.

Я смотрю на брата, весь его вид так и кричит о том, что он в любую минуту готов сорваться обратно и плевать ему на собственную безопасность и на людей, которые могут пострадать.

— Дай мне свой телефон, я позвоню Нирраю и узнаю, что знает он, а ты будешь тут ждать меня. Без плана действовать нельзя. А чтобы начать над ним думать, надо узнать больше.

— Мне это все не нравится, и я даже думать нормально не могу. Ему нужна помощь или нет? — спрашивает брат, передавая мне телефон.

— Вроде как его папаша собрался, если Кошки не найдут вакцину, делать переселение, не спрашивая мнения Ниррая. Я ж не дорассказал, — последнее Цветной добавляет чуть обиженно.

— Дорассказывай, — киваю я, хоть и не уверен, что информация там будет нужная.

Цветной выдает нам, что отец Ниррая встречался с какой-то рыжеволосой женщиной, прибывшей из клана. Естественно, пришлось выслушать еще кучу ненужной информации, излагать факты парень явно не умеет. А позже в клинике все тот же папаша, выбирал тела и одно выкупил, но Цветной не согласен с выбором, и сообщил нам, что блондин симпатичнее.

Под конец я хочу завыть ну или постучать этим болтуном об стенку. Тема-то серьезная, а он рассказывает о всякой ненужной ерунде, прямо как реклама, через каждые пятнадцать минут кассового фильма, обрывая диалог на полуслове.

— Аман, я звонить, а ты бери крашеного и идите изучать фотки. Не знаю, чем нам это поможет. Хотя… Нужно выяснить кто точно в этом замешан, — сказав это, я поднимаюсь из-за стола и выбегаю на улицу. Уже даже стемнело. Еще чуть-чуть и у меня бы вскипел мозг от этого всего. Полученная информация просто отказывается укладываться в голове и так, плюс еще приправлено все лишними, абсолютно не нужными для меня фактами.

Я отлетаю подальше, прямо к подножию вулкана. Здесь ни людей, ни домов. Никого и ничего, только валуны лежат, на одном из которых я и устраиваюсь. Тут меня точно эти двое не услышат. И выдохнув, набираю Нирраю, даже не подумав с чего начать разговор, решив разобраться по ходу дела.

— Аман? Ты научился звонить? Поздравляю.

— Рановато с поздравлениями. Он не любит звонить, предпочитает личные встречи, это еще с детства пошло, когда у нас телефонов не было.

— Так и знал, что какой-то подвох. Привет, Аш. Что-то приключилось?

— Привет. Есть разговор. Ты один сейчас?

— Нет, но могу отойти. Жди.

И я жду, слушая плохо разбираемый шум, шаги, пиликанье автосигнализации и хлопок двери.

— Слушаю.

— Я понимаю, что информация может показаться абсурдной, но источник уверен в этом. Аман паникует и готов сорваться к тебе, поэтому просто расскажу все, и мы это обсудим, — говорю я и пускаюсь в рассказ, но, в отличие от Цветного, даю информацию сжато, по фактам, без лишнего пустословия.

— Это звучит как бред сумасшедшего. Ты уверен, что источник надежный?

А Ниррай-то зрит в корень.

— Очень даже нет, — признаюсь я. — Чудненький наглухо. Но и не до такой степени, чтобы навыдумывать это все. И если предположить, что это все правда, можно же найти доказательства. Например, сходить на кладбище и глянуть эту Эриксон.

— Аш, это муть. Во-первых, я не болею ДС, я привит. Во-вторых, донорский центр — мой. Это я его открыл, и я там знаю каждый угол. В-третьих… Да ну, бред же. У меня есть фото мамы в детстве.

— Найти похожего человека, даже необязательно полностью. С годами люди меняются.

— Слушай, я схожу на кладбище, просто чтобы вас убедить, и вы пообещаете мне не истерить из-за фигни. Могу вам даже фоторепортаж из центра записать, нет там никаких трупов в капсулах.

— Можно и без доказательств, мы тебе и так поверим. Только, будь осторожнее, чтобы никто ничего не прознал. Если все правда, то от тебя это скрывают давно и вряд ли дадут узнать сейчас.

— Это все имело бы хоть какой-то смысл, будь я действительно болен. Аш, ты меня видел, я абсолютно здоров. Отец бы не стал так рисковать моей жизнью просто из страха.

В любом случае мы не можем проверить мотивы его отца, что-то я сильно сомневаюсь, что он расскажет это даже сыну, по крайней мере пока. Но насчет другого… Нужно для начала удостовериться правдива ли история, рассказанная разноцветным, или это бред шального мозга больного человека.

— Давай ты сначала все тихо проверишь, а потом мы обсудим все еще раз, если будет что. Информация нужна подлинная, а то если отпустить Амана к тебе, он наломает дров.

— Хорошо. Я погуляю по кладбищу. Сегодня как раз полнолуние, романтика.

— О, так значит, ты любишь подобные места? Расскажу Аману, — улыбаюсь я, представляя, как брат реально там свидание замутит. А так как он полный профан в таких мероприятиях, ему буду помогать я. Представляю лицо курьера, что привезет ужин на кладбище. А там еще и столик, сервированный на двоих,  свечи, и тихо играет какой-нибудь джаз.

— Конечно, я разве не говорил? Трупы — это прям мой профиль!

И как бы ни была весела эта тема, я все равно не могу не думать о том, что вокруг хорошего человека может крутиться такое. В любом случае, даже если все правда и у него ДС, у Ниррая должен быть выбор. Это его жизнь и ему ее жить, а не его отцу, и не нам. Как бы грустно нам ни было, как бы сильно ни хотелось вылечить, это наши проблемы, не его.

— Я переживаю за тебя, Ниррай. Я очень хочу, чтобы это все оказалось больной фантазией этого чудика. И мне страшно, почти как раньше, когда я сам думал, что не доживу. Я ведь сам себя тогда обратил, поспешил…

— Аш, послушай. Я — не ты. Ты… ты дышишь жизнью, как бы каламбурно это ни звучало, а я давно уже нет. Так что, если бы мне сказали, что я действительно болен, я бы не стал ничего предпринимать. Значит, такова моя судьба. Но и становиться жертвой психоза отца я не хочу, поэтому в любом случае все проверю. И… спасибо.

— Да мне-то за что? Я ничего не делаю, любуюсь на камушек вот. А Амана я придержу, а то он либо тебя выкрадет, либо отцу твоему сдастся. Не припомню, чтобы меня так же от первой влюбленности шатало, наверное, это у всех по-разному происходит. Ты же мне сообщишь, если что-нибудь узнаешь?

— Сообщу. С чего ты взял, что это влюбленность?

Потому что мы связаны, я всю жизнь его знаю. Партнеры были, но не припомню, чтобы хоть от кого-то его настроение скакало, он то радуется, то грустит. И как бы ни выглядело то, что произошло у Мура, я знаю, что он хотел убежать от себя, от того, что чувствует, попытался отпустить, только это так не работает. Но сдавать брата с потрохами я, конечно же, не буду, поэтому отвечаю так:

— От простой симпатии так с ума не сходят и не кидаются то в одну сторону, то в другую. И уж явно из-за просто симпатичного тебе человека ты не соберешься бежать туда, где могут убить или запереть в лаборатории, чтобы ты обращал кого-то…

— Возможно, не все так однозначно, Аш. В мире есть не только черный, белый и яркий.  Оттенков миллионы. А ты — прекрасный брат. Мне кажется, я бы точно был счастливее, если бы у меня был такой же.

— Ну… К смешению крови я пока не готов, но можно стать назваными. Ты мне нравишься, правда, как оказалось, не так, как я думал сначала, но все равно.

Причем я даже не понял, когда именно меня отпустило. Видимо, эмоции стали выравниваться, и я прихожу в норму, становясь самим собой. Да, я всегда был эмоционален, но не до такой степени, чтобы постоянно реветь, как маленький.

— Ты мне тоже. И у тебя потрясные крылья, я влюбился в них с первого раза, еще там, в лаборатории. Да и твоя жажда жизни заразительна.

— Если что, обращайся, я и тебя могу заразить, — улыбаюсь я. — А мы тут в таком месте красивом, я сделаю для тебя фотки. Уверен, ты оценишь. Мы, правда, пока никуда не ходили, но, надеюсь, завтра я вытащу брата погулять.

Разговор с Нирраем подходит к концу, и я прощаюсь, сказав, что буду ждать от него звонка.

А дома цветастый носится по моей комнате от одной фотографии к другой и цепляет нитки, то встает на цыпочки, то наклоняется. Естественно, Аман задумчиво пялится на его голый зад, который то и дело показывается из-под края футболки.

— Умник, ты соблазняешь моего брата? — спрашиваю, опешив, потому что никак не ожидал чего-то подобного. Взрослый, здоровый мужик вообще-то вот тут сидит и все видит. Он проверяет его выдержку?

Цветной смотрит на меня, выражая крайнюю степень изумления — понятно, он даже не заметил, что бегает тут, сверкая ягодицами. Потом переводит взгляд на Амана и, ойкнув, тянет край футболки вниз.

— Если когда-нибудь на тебя просто так накинутся, не удивляйся, это точно будет не просто так, — говорю я и, присев рядом с братом, пихаю его в плечо, чтобы перестал плыть.

Стушевавшийся парень резко бодрится и заявляет с наездом:

— Так не пяльтесь, и все! — и, забив на наше существование, продолжает в том же духе — бегать по комнате.

— Ну, смотри сам, тебе же потом с ним на одной кровати спать, — сказав, я поворачиваюсь к брату и говорю уже ему: — Ниррай ни о чем таком не в курсе, он проверит и даст знать, так что ждем.

— Значит, буду спать с тобой. Или в ванной, — задумчиво прокомментировал Цветной, вставая на цыпочки и меняя фотографии местами.

— Со мной не надо, спасибо. Ты не в моем вкусе.

— Отлично. Значит, точно с тобой.

Закатываю на это глаза. Не буду я с ним спать.

— Как он? — все же спрашивает Аман, делая вид, что это просто светская беседа.

— С ним все в порядке. Но вообще-то, ты можешь позвонить ему сам, тебе никто не запрещал.

— Не могу, — упирается Аман и переводит взгляд на чудика.

Ну да, будем от себя бегать, правильно. Только потрахушки Ниррая из мыслей не выбьют. Если бы это так работало, в мире бы не было людей с безответной любовью.

Любовь убивает, если предмет твоих грез держит тебя в клетке, как дикое животное, и на обед кидает какого-нибудь зверька, а еще показывает тебя всем и разрешает тыкать палкой, от которой больно.

Чудик отходит в центр комнаты и довольно любуется фотографиями и ниточками, что идут от одного снимка к другому, правда, не у всех эти самые нитки есть.

— Нитки — это переселение из тела в тело, правильно? — предполагаю я. — А там где просто фотографии, ты об этих людях ничего не узнал.

— Да. Красные нитки, это те люди, в ком я уверен. Оранжевые — значит, этот человек купил это тело, но не знаю для кого, так как человек еще жив. Желтые — мои подозрения в том, что у человека было несколько переселений. Вообще не факт, что они так делают, но, мне кажется… Потому что, глянь, вон зеленые. Это те, кто переселился и уже умер, после переселения. Вот от них и веду желтыми к тем, в кого, возможно… А белые — те, кто исчез.

— Мама, — говорит Аман, смотря на фотографию молодой голубоглазой брюнетки. От снимка оранжевая нитка тянется к другой женщине. А от нее, но уже желтая, к девушке.

— Это как-то слишком… — говорю, разглядывая фото мамы. — Похоронил близкого родственника, попрощался, а потом, через какое-то время встречаешь его на улице.

— Маловероятно… Сейчас! — говорит чудной и начинает лепить стикеры с датами рождения и смерти на фотографии. И становится понятно, что тела используют по прошествии сорока лет.

— Это прям целая система и длится это все явно давно, — говорю задумчиво. — С одной стороны, понятно. Богатые люди отваливают бабки и живут долго, уверен, узнай об этом простое население, многие начнут брать кредиты, чтобы тоже продлить свой век. Но это как-то… мерзко. Тела, которые носят как одежку. Ты каких целей сам добиваешься? Собрал информацию, напишешь об этом, а дальше что? Информация сенсационная, но пропустят ли ее, и не сделаешь ли ты хуже, не повысишь ли спрос на данную покупку?

Цветной теряется, явно не продумав эту тему, и говорит:

— Я… Я просто хотел вывести на чистую воду тех, кто ворует людей в моем районе. А потом все как-то завертелось…

— Надо все обдумать получше. Не сделаешь ли ты хуже тем, что обнародуешь эту информацию, и не захотят ли тебя потом самого убрать. Возможно, это все выйдет просто на новый уровень, и тела, умерших от ДС будут забирать от родственников с подписью и вознаграждением. Также можно попробовать рухнуть всю систему, но все используемые мертвы, претензий ноль, только моральная сторона вопроса, поэтому в итоге получаем обозленных богачей, которые не смогут переродиться, а деньги толкают людей на многое. Будут брать новые тела и не ждать кучу времени. Изобретут что-то похожее. Кто-нибудь вообще в курсе, почему больных ДС так много, и откуда пошла эта болезнь?

Юный соблазнитель Амана закусывает нижнюю губу, о чем-то задумываясь.

— Даже не думай, — снова пихаю я брата, который, повернувшись, одаривает меня хмурым взглядом. Да, я все вижу и все понимаю. Не надо трахать чудиков.

— Мне кажется… мне кажется, что ДС заражают специально. Я не уверен, но… — вздыхает Цветной и снова мучает свою нижнюю губу. — Я об этом все дни думаю. Составил график заболеваемости по годам. Потом географическую привязку сделал. Большинство заболевших или их родственников живут или жили когда-либо в Монтре. Есть и те, кто издалека, но их мало… Допустим, в Селржиане всего два-три заболевших в год, тогда как в Монтре каждый месяц от ДС умирает около десяти человек.

— Каким образом? Люди бы заметили, если бы, допустим, после похода в больницу, через месяц узнавали, что у них приобретенное ДС. Возможно, влияние климата, у нас там частые туманы или еще что-нибудь. Да и вообще болячка из новых, что после переломного момента в истории к нам пришла… Может, как раз оттуда все и идет?

— Если даже я, покопавшись в интернете и в новостях, смог прийти к выводам, что почти все заболевшие из Монтре, думаешь, это не выяснили врачи и ученые? Если дело в тумане, можно же просто вывезти из города людей, сказав всем, что он небезопасен. Каждый месяц умирают люди… а кто-то смотрит на это и наживается. Как о таком можно молчать?

— Это если ДС реально возможно заразить, а если нет, то они просто выжимают выгоду из ситуации, а это разное.

— Вот и ответ на вопрос, который ты задавал. Я хочу выяснить. И если это правда — рассказать людям, — Цветной смотрит на меня упрямо, явно уже все решил и отступать не намерен.

— Я тебя и не отговариваю. Я просто пытаюсь разобраться, а уж прибьют тебя или нет из-за твоей неосторожности, дело явно не мое. Аман тебя точно постоянно спасать не сможет.

Так-то если  бы он пришел за мной на день позже, мы бы вообще сейчас тут втроем не находились.

— Я и не просил! — фыркает он и отворачивается к фотографиям. Вот упрямый. Ему тут никто зла не желает, а он скалится. — Вы сами меня из пещеры выдернули, и сами попросили рассказать. Я ни к кому не лез!

Аман внезапно встает и идет к Цветному, и я понимаю, что фиг он меня будет слушать, и сейчас точно начнутся какие-нибудь нежности, которые я видеть вот вообще не горю желанием. Быстро сообщив брату, что отправляюсь прогуляться, выбегаю на улицу, получая напутствие, чтобы был аккуратен. Так я всегда. Я просто полетаю, даже общаться ни с кем не буду. Хотя сильно сомневаюсь, что в эту тишь и в этот час кого-то могу встретить.

Глава 29. Чего ты хочешь, Аман?

Ирсан

Вот так вот, решил поделиться самым сокровенным, тем, над чем столько работал, и на тебе, и это вместо благодарности!

Фыркнув, подбираю с пола оставшиеся нитки и сворачиваю их в клубочек. Чтобы я еще хоть раз кому-то рассказал? Фигушки!

— Не дуйся, Сладкий, — раздается голос Амана, и он подходит, приобнимая меня за плечо. — Аш не желает тебе зла, он просто пытается до тебя донести, чтобы ты был осторожен.

— Я и так осторожен! Вы хоть представляете, чего мне стоило все это нарыть? — машу рукой в сторону фотографий. — Даже на суперскорости это часы, сутки непрерывной работы!

— Ты молодец.

Аман обхватывает и второе мое плечо, прижимая к себе, а мне что-то так обидно! Трудишься, стараешься, и нате, обесценивание во всей красе.

— Такое чувство, что это мне одному надо. Почему большинство людей не хочет смотреть дальше своего носа? Почему никто не догадался об этом раньше?!

— Может и догадались, мы же не можем точно знать. Возможно, уже кто-то пытался прикрыть это все. Только не действуй без плана, а то неизвестно, чем это все может закончиться для тебя. И не доводи больше себя до такого состояния, как в пещере.

— Да я просто забыл… — честно признаюсь я. Спать хотелось, но не так, чтобы отрубиться на полу, а голод… Я привык его терпеть и не обращать на него внимания. Думал, вот-вот, вот сейчас доберусь до нужной мысли тогда и посплю, и поем, очень уж не хотелось отвлекаться.

Аман начинает успокаивающе гладить меня по спине, и это так по-теплому приятно, что мне и отходить не хочется. Когда тебя кто-то понимает, принимая, это так необычно, и радостно и… Не знаю. Просто хорошо. Люди всегда смотрят на меня со скептицизмом и отмахиваются, удовлетворившись мыслью, что я чудик, и слушать меня бессмысленно. Никто кроме Амана и не воспринимал-то меня всерьез никогда. Я думал, что мне уже давно на мнение людей все равно, но вот сейчас понимаю — нет. Мне тоже хочется чуточку нормального общения, иметь возможность не только слушать, но и говорить.

— Не забывай. Ты все еще живой, тебе нужно иногда спать, есть обычную еду, ну и кровь, естественно, тоже.

— Сложно. Раньше, если не поспать, то тебя вырубит. А тут вроде как нормально, ну устал, но это же не страшно. Я, бывает, после смены и сильнее уставал. Наверное. Очень тяжело соотносить свои чувства тогда и сейчас. Как ты с этим справляешься?

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть в его глаза. Ему и посоветоваться-то не с кем было.

— Я долго ко всему этому шел, издевался над собой, ущемлял. Я тоже пробовал обходиться без обычной еды, дошло до того, что пошевелиться сложно было. Поэтому не ставь на себе эксперименты и возьми за привычку, можно даже записывать, чтобы не забыть или оповещения ставить.

— Мы можем от этого умереть?..

— Ну, как видишь, я все еще жив. Тут еще… Сложно все, в общем. Сейчас мы наполовину люди, поэтому нашему организму требуется все то же, что и раньше, просто в ином количестве. Чисто теоретически возможно убить в себе человека и стать только вампиром, но я не знаю, что будет, никаких экспериментов не проводилось. А если убить вампира, то человек точно этого не переживет. Поэтому за своим организмом нужно следить. Я совсем не уверен, что это отделимо, но если останется лишь вампир, и все человеческое в тебе умрет… Мне думается, все будет плохо. Ты же не просто уберешь в себе потребность есть человеческую пищу. Люди же чувствуют, предполагаю, и это уйдет, после чего получим бездушное существо, испивающее кровь налево и направо.

— Типа твоего брата тогда, только без воспоминаний?..

— Может быть. Только он помнил, соображал, не совсем по-человечески, но все же, и чувствовал. А теперь представь, если такого выпустить в город — просто массовые убийства, пока он не наестся досыта.

Аман тянет меня, усаживает на кровать и сам рядом садится, а я задумываюсь. Чисто теоретически, почему вампир должен массово убивать? Допустим, есть тигр. Тигр ест мясо. Тигр может убить. Но он же не кидается на всех подряд! Захотел есть — пошел, поел. Только если…

— Ты считаешь, жажду крови утолить невозможно? Выходит, я теперь никогда в жизни не смогу почувствовать себя сытым?

— Нет. Мы все разные, а формула совершенствовалась. Аш был первым, и хоть я вернул его, сделав для этого абсолютно новую вакцину, которая ему помогла, он все равно ест больше меня. А ты последний экземпляр, и тебе для жизнедеятельности нужно меньше крови.

— Тогда почему, если я уберу человеческое, я должен стать монстром, что будет всех убивать? Я не чувствую в себе желания или тяги сожрать весь мир.

— Я не говорю, что так и будет, это лишь теория. Но почти уверен, что ты не захочешь познавать что-то новое, расследовать, любить. Не вреди себе ради призрачного. Не факт, что тебе понравится результат, а назад уже будет не вернуться. Да и если ты вредишь себе намеренно, и твои органы начнут погибать, вампирская сила будет тебя исцелять, а Сила требует крови. Так что все очень переплетено.

— Я тебе что, совсем идиот на себе эксперименты ставить? — ляпаю я, и тут же прикрываю рот рукой. Чет как-то не подумавши…

— На нас собрался, значит?

Аман смотрит хмуро и говорит строго, да и вообще выглядит вот совсем не добродушным плюшевым мишкой.  Отрицательно машу головой, еще и добавляю для верности:

— Нет! Это чисто теоретическое обсуждение, чисто из интереса. Это как изучать, что будет, если лишить планету углекислого газа. Я ж не собираюсь это делать! Просто интересно. И… — совсем сдуваюсь и, переведя взгляд в пол, говорю совсем тихо: — И я не считаю тебя идиотом. Прости.

— Е сли твое мнение и мотивы изменятся… Брату моему вредить даже не думай. Я пойду на все, чтобы он был в порядке. И я бы не хотел тебя убивать.

— Да сдался мне твой брат! — уже и я не выдерживаю, подскакивая. — Заняться больше мне нечем.

Но Аман не дает мне убежать, хватает за талию и утягивает к себе на колени. И тут я вспоминаю, что так-то все еще без нижнего белья…

— Эээ… Я, наверное, пойду?.. — почему-то шепчу и чувствую, как огнем заливаюсь.

— Ты меня все еще боишься?

— Нет. Просто я без трусов, — признаюсь, совсем засмущавшись.

— Мне снять свои, чтобы тебе было комфортнее? — потешается надо мной, улыбаясь. По мне что, за километр видно, что я девственник?! Зачем так шутить-то…

— Аман… шутить над таким некрасиво.

— Над чем? Ты что, ослепнешь от чужой наготы? Я не хотел тебя расстраивать, Сладкий, — и вдруг, берет мое лицо за подбородок и слегка приподнимает, чтобы я в глаза ему смотрел. — И не стесняйся, у тебя очень красивые ягодицы.

Да я не то чтобы стесняюсь, просто… Просто это вроде как не совсем адекватно, разве нет… Или?..

— Аман, ты со мной сейчас опять флиртуешь, да?..

— А получается?

От такого вопроса я совсем в ступор впадаю. Со мой флиртовали конечно, правда мало, и только на работе, Но я как-то никогда не задавался мыслью, что флирт должен иметь конечную цель. Ну в смысле, это ж я! Со мной флиртуют просто так, из вежливости, или по приколу, или от скуки. Еще есть категория людей, которые флиртуют со всеми подряд, неоднократно в кофейне это наблюдал. Мне кажется, они просто навык флирта прокачивают. А что должно сейчас у Амана-то получиться?

— Смотря какую цель ты преследуешь. Если в шутку, то нет, я такой юмор не совсем понимаю, а зрителей сейчас нет, — все же выдаю теорию я.

— Я не шучу. Вообще-то, я просто сделал тебе комплимент. Не переживай, границы переступать не буду.

— А я и не переживаю… Я, скорее, волнуюсь и смущаюсь.

Кладу руки на его грудь, собираясь легонько отстранить и все же встать, но замираю. Я никогда не интересовался плотскими отношениями, положив на них крест еще лет в четырнадцать. Серьезно, с кем мне их строить или хотя бы пробовать, если стоит мне заговорить, как люди у виска крутят? Почему-то мысль о том, что для этого необязательно говорить, пришла в голову только сейчас. А Аман, он… Ну, красивый. Я так и не решил, нравятся мне мужчины или женщины, или и те, и те, но вот конкретно Аман — нравится. А еще от него вкусно пахнет, сейчас это ощущается еще больше. И не едой! Вот то, что не едой, — это прям плюс миллион!

— Смущенным ты выглядишь очень мило , — продолжает флиртовать он, а я, не двигаясь, свои ладони на его груди рассматриваю, вспоминая. Аман — первый и единственный, кто не высмеял мои увлечения, а напротив, поддержал их, постарался помочь. И всегда слушает. И никогда не сомневается. И не оговаривает. Кто бы еще, сам, добровольно, без понуканий, отвел меня в морг?..

Перевожу взгляд на его лицо и улыбаюсь неуверенно. А потом пробую то, что никогда не пробовал.

— Ты совсем не милый, но ты красивый. Просто по-своему, не как твой брат, а мужественно красивый. И ты очень вкусно пахнешь. К этому запаху на подсознательном уровне хочется прижаться.

И в подтверждение своих слов я сокращаю расстояние между нами и, дотронувшись носом до его шеи, вдыхаю. А вот Аман, наоборот, выдыхает шумно, и руки, что до сих пор у меня на талии покоились, сильнее стискивает, меня к себе прижимая.

Это… волнительно. И необычно. И отчего-то очень чувственно, хотя вроде ничего ж такого не происходит. Но этот запах… Чем больше я его вдыхаю, тем больше голова кружится.

— Чего ты хочешь, Аман? — спрашиваю шепотом, почти касаясь губами его шеи. Ловлю себя на желании, что хочу попробовать, узнать — его кожа на вкус такая же, как и его запах?..

— Ох, Сладкий… — выдыхает тяжело. — Нам нужно тормознуть.

— Для того чтобы тормозить, сначала надо разогнаться, ну или хоть тронуться.  А я пока просто хочу узнать твои цели. Вечные вопросы: зачем, почему и как. Понимаешь?

С усилием оттягиваю себя от его шеи, чтобы в лицо посмотреть, и улыбаюсь неуверенно.

— Ты вызываешь желание. Меня от твоих слов пробрало всего. Но именно поэтому нам и не стоит начинать, потому что я явно не тот, кто сделает тебя счастливым. Очень не хочу тебя обижать, и чтобы ты пожалел.

Это выводит мою улыбку на новый уровень, и, не выдержав, я начинаю хихикать. Серьезно? Кто, по его мнению, мне вообще может подойти? Инопланетянин?

Аман приподнимает брови, не понимая, че это я тут смеюсь, а мне чет и объяснять ему глупым  кажется: и от его лица,  и от ситуации в целом, мне еще смешнее становится. В итоге просто прячу лицо на его груди, продолжая хихикать. Аман, видимо, совсем растерялся, гладить по спине меня начал, успокаивая, только меня успокаивать не нужно. У меня все обычно.

—  Ты, серьезно, можешь  представить человека, с которым я могу быть счастлив? — все же уточняю я. Человека. Не труп, не кошку, не новенький компьютер.

— Да. Почему нет?

— И кем, по-твоему, он должен быть?

— Тем, кто будет о тебе заботиться, напоминать, что нужно есть и спать. Тем, кто боготворить тебя будет и защищать. Тем, кто будет любить тебя так сильно, как ты этого на самом деле заслуживаешь. Возможно, он будет разделять твои увлечения или же наоборот, вовсе в этом не разбираться, но он примет тебя таким, какой ты есть, и будет рядом.

— Такой большой, а до сих пор в сказки веришь, — улыбаюсь, на этот раз уже немного грустно. — На данный момент ты единственный, кто меня слушает, ну не считая животных и Грегори. Но его мне пришлось бросить.

— Это не значит, что так будет всегда. Ты милый и обязательно еще встретишь того, кто сможет это оценить. И это не я. Я тебя только испорчу.

— Утопия, — шепчу больше себе, хоть знаю, он слышит. Ну и ладно. Наверное. Нет, пожалуй, я это обдумаю, но не сейчас, когда его запах заставляет мысли не течь, как им положено, а табуном скакать.

— Хочешь чаю с лимоном?

— Мы махнулись ролями?

— Я пока не готов пойти работать бариста, но пару кружек точно заварить смогу.

Определенно, такой переход мне нравится!

Глава 30. Белочка

Аш

Погода замечательная, ночи здесь, оказывается, не холодные и не душные, а свежие, со сладковатым ароматом цветущих деревьев. Я лечу и не ощущаю людей поблизости, а после жизни в городе это как… выйти на улицу из переполненного магазина. Никто не гремит, не повышает голос внезапно, тут нет запаха чьей-то крови. Парить в ночной вышине, над верхушками деревьев, над зеркальной гладью озера — это так сказочно. Чувствую себя драконом из детской книжки.

Если бы не зрение, что позволяет мне видеть в темноте, я бы точно не заметил маленький домик, что скрывался глубоко в лесу. Но я увидел и начал над ним кружить, потому что он совсем не похож на брошенный, потому что из окон льется мягкий свет, а на подоконнике спит кошка, свернувшись калачиком. Мне становится так интересно, даже не понимаю почему, но, чувствую, мне надо туда, меня словно манит узнать, кто тут живет. Я слышу, что там есть человек, один, он напевает что-то незнакомое и, видимо, мешает в кружке чай, позвякивая ложечкой. Я уже начинаю опускаться, чтобы тайком заглянуть в окно, но тут раздается резкий, громкий звук, от которого я глохну и теряюсь в пространстве. Ветви больно хлещут по телу, ударяя; пытаюсь взлететь, но здесь тесно и не хватает места для полноценного взмаха крыльями.

Я падаю, ударяясь о землю со всей дури. Воздух из легких вышибает, в глазах на миг все гаснет, а потом резкая боль в ноге, и я кричу, но не слышу себя, в ушах все еще дико шумит. От таких ощущений слезы наворачиваются на глаза, но я знаю, что нельзя оставаться здесь, что нужно срочно вернуться. Я улетел далеко, и брат точно не знает, что меня сейчас нужно спасать и когда узнает тоже непонятно, с этим его чудиком.

Я сажусь и стираю слезы рукавом кофты, и вижу железные зубья, что воткнулись в мою ногу, цепко ее держа.

Слух потихоньку возвращается, и я слышу собственное поскуливание и… шаги. Резко поднимаю голову и вижу охренительно здоровенного бородатого мужика с ружьем.  Я таких огромных детин и не видел никогда . Сразу подумалось, что в городе мужики измельчали. Он даже выше Амана. И ручищи, одна в обхвате как обе мои ноги! Обалдеть!

— Ебучий случай… — выдает он таким голосом, что по мне мурашки бегут от удовольствия, я даже чуть не муркаю от блаженства, позабыв о боли. А вот мужчина явно ошарашен моим видом, и тут я вспоминаю про клыки, про которые вечно забываю, да и крылья…

— А вы можете в меня, пожалуйста, не стрелять? — прошу я и пытаюсь разжать капкан. Никогда не изучал их строение, но я же сильный, я, наверное, смогу и так.

Он смотрит на меня еще более удивленно, будто на заговорившего с ним жирафа, и широким шагом подходит ближе, открывая капкан. Меня с легкостью подхватывают на руки и несут куда-то, но я не могу уже об этом думать, потому что он пахнет  чем-то неуловимо еловым и очень-очень вкусным шашлыком, что только что сняли с мангала. Рана на ноге начинает исцеляться, организм требует подпитки… Как не выпить его всего… ммм, такого большого и страшно вкусного?!

— Держись, пацан. Ща подлатаем.

У меня перед глазами плывет от того, как сильно хочется хоть капельку его крови, но я пытаюсь изо всех сил сдержаться.

— Спасибо… Только не нужно…

Я пытаюсь убрать клыки, но они меня не слушаются.

— Да не боись, не потеряешь ты ногу. Я один раз в капкане десять часов просидел, ниче, даже не хромаю.

Ох, мужчина, вы слишком хорошего мнения о вампирах! Я не переживаю за свои конечности, я переживаю за ваши!

Меня кладут на что-то мягкое, и я мутным взором оглядываюсь. Оказывается, меня занесли в бревенчатый уютный домик и положили на здоровенную кровать.

Мужчина аккуратно берет мою ногу и, сев рядом на корточки, ножом отрезает зачем-то часть моих джинсов, прямо над местом, где капкан меня укусил. Кусок ненужной уже ткани с меня снимают, и мужчина замирает, разглядывая мою ногу. Приподнимаюсь, смотря туда же: почти зажило, еще чуть-чуть осталось. Но как же есть хочется…

— Мне нужно идти… — выдыхаю я и пытаюсь отползти на другую сторону кровати, но меня словно силком обратно тянет, к еде. Мою ногу отпускают и шокированный приятный голос вопрошает:

— Что ты?

— Я одушевленный, значит, вопрос неправильный, — говорю, скатываясь кубарем на пол. А меня снова на руки поднимают. Да он издевается?! Или умереть хочет?! Что за игры с вампирьим голодом?! — Мне срочно надо…

Меня аж всего потряхивать начинает от его близости, от его вкусного запаха и от моей упрямой сдержанности.

— Что надо? Лекарств? Воды? Поссать? К твоим отнести?

— Кровь…

Я зажимаю себе рот руками и глаза зажмуриваю. Да пусти ты уже меня, слопаю же!

— Эээ… — он явно растерялся от моего ответа.

Меня снова усаживают на кровать и по волосам гладят, а я за его рукой тянусь, носом в запястье утыкаясь. Какой же вкуснопахнущий…

— Кабанчика пойдет? Я только зарезал, там не стекло еще.

Да какой кабанчик?! Ты себя нюхал вообще?!

Я больше не могу!

Ловлю его руку в свои и ко рту тяну, палец аккуратно прикусывая, надеюсь, не больно. И почувствовав капельку восхитительной крови, мурчу довольно. На вкус еще лучше, чем на запах.

Мужчина даже попытки вырваться не делает, так и стоит, замерев, а я наслаждаюсь маленькими, вкусными капельками. Оторваться от него очень сложно, хочется еще, но я себя заставляю, когда чувствую, что полегчало, и, проведя языком по подушечке, отпускаю его руку.

Мне даже стыдно становится из-за своего поведения, поэтому я смотрю на свои коленки, пока мужчина, видимо, разглядывает свой палец.

— Полегчало?

— Да, спасибо. Извините… — я убираю клыки, крылья в себя втягиваю, из-за чего качаюсь вперед и чуть снова не падаю с кровати.

На мое плечо опускается широкая ладонь и меня чуть наклоняют, за мою спину заглядывая.

— Это че, городские уже и до такого дошли?!..

Забавный вопрос. Он решил, что это норма?!

— Нет. И я не из этого города. И лучше про меня не рассказывайте.

— Только если Бобику, но он очень занят.

— А кто такой Бобик? — спрашиваю, поднимая взгляд.

— Да главный тут, за порядком следит и мышей ловит. Но он неразговорчив. Ты как в капкан-то попал, чудо заморское?

Я оглядываюсь и вижу кота все на том же подоконнике, он уже не спит, а сидит и щурит глаза.

— Оглох, звук резкий был и упал. Что-то похожее на гудок или… не знаю, может, сирену?

— Так кабанов же гонят. Сезон сейчас, вот и гудят. Много ума, конечно, по охотничьим угодьям шляться. Ты че, есть хочешь, али каплями питаешься?

— Я же не знал. Я тут впервые. Я просто полетать хотел. Я ем еду. Хочу, да, если можно, — потому что с этими всеми переездами, фотографиями и рассказами, я забыл о том, что давно нужно было поесть.

Мужчина, отвернувшись от меня, идет накрывать на стол, а я так и остаюсь сидеть, смотря, как он выставляет явно домашнюю колбасу, мясо копченое, хлеб, овощи и наливает две здоровенные, деревянные кружки кваса. Пахнет вкусно. Не так, конечно, как его кровь, но тоже приятно, мне нравится. Вдыхаю поглубже гастрономические ароматы и улыбаюсь. А мужчина уже ближе подходит и снова на руки меня цепляет.

— Я уже могу ходить, — сообщаю ему, но только тогда, когда меня на стул усаживают. Потому что мне понравилось на его руках и очень уж не хотелось, чтобы меня сразу же отпустили.

— Как ты ногу вылечил так быстро?

— Самоисцеление. Я не совсем человек, — говорю, отпивая прохладный квас.

— А кто?

— Вампир.

Наверное, надо было соврать или еще лучше смыться, а не за стол к нему подсаживаться, но он ко мне по-доброму отнесся, как-то некрасиво это было бы.

— Кто? Это субкультура, что ли, какая новая?

— Нет, — улыбаюсь и цепляю кусок мяса, устраивая его на мягкий хлеб. — Я пью кровь, живу вечно, регенерирую.

Ну или почти вечно, но про янтарь я ему рассказывать не буду.

— Вечно? И сколько ж тебе лет?

— Я молоденький совсем. Мне уже пять лет как двадцать четыре.

— А стареньким сколько?

— Да нет стареньких. Нас всего-то трое.

Я уже открываю рот, чтобы начать рассказывать про брата и про то, как мы такими стали, но вовремя вспоминаю, что ему это говорить нельзя, и откусываю от своего бутерброда.

— Пиздишь же.

— Нет, а надо было?

Вот и говори после такого людям правду, а они тебя потом во вранье обвиняют.

Мужчина откидывается на спинку стула и меня разглядывает, так и чувствую, как его взгляд по мне гуляет.

— И откуда ты такой, бессмертный?

— Этого не скажу, а то вдруг кому расскажешь, а нам потом там жизни не дадут.

А у меня в планах вернуться обратно, там же дом наш, да и вообще, мне там нравится, плюс расследование это, если данные подтвердятся.

— Да кто ж мне поверит-то? Решат, в глуши совсем чокнулся от одиночества. И чего ж вы забыли в наших краях?

— Мы в бегах. На нас охотятся.

— А я на кабана охотился. А поймал вон чего…

— Я не «чего», а кого. И меня, как кабана, резать не надо, пожалуйста.

— Почему? Из человекоподобных очень даже вкусная колбаса получается.

Смотрю на него хмуро, шуточки отвратные. Не надо мне говорить, что я попал в дом к психу!

— Я тебя сам съем.

— Как такое красивое существо, может быть настолько кровожадным?

— Если бы ты знал, как для меня пахнет твоя кровь, ты бы не спрашивал.

— Неа. Не съешь.

— Почему это? — спрашиваю, прищуриваясь.

Так-то да, не хочу я его убивать, но могу же.

— Если бы ты видел, со стороны, как светятся твои глаза, ты бы не спрашивал.

Чем это они у меня светятся? Не замечал за собой раньше. У меня же там не фонарики. Или он мой восторг в отношении его персоны приметил? Разве я так палюсь?

— Чем это?

— Ну глянь в зеркало, вон висит, — он кивает в сторону маленького кругляша, что висит на стене у двери.

Закидываю в рот оставшийся кусочек бутерброда и, встав, иду смотреть, что там у меня с глазами. Но зеркало высоковато, поэтому приходится выпустить крылья и приподняться. Я разглядываю себя в зеркальной поверхности и так, и эдак, медленно кручу головой туда-сюда, но не понимаю, чем они светятся. Глаза как глаза. Мои и это их обычный вид.

— Я ничего не вижу, — сообщаю, возвращаясь на пол, и, развернувшись, смотрю на него. Он посмеяться надо мной решил? Вот даже лыбу давит. — Издеваешься?

— Я ж не виноват, что ты сам не видишь, — и коротко хохочет.

— А может, это у тебя галлюцинации, вот и придумываешь всякое, — буркнув, возвращаюсь за стол и снова отпиваю квас. Вкусный, даже несмотря на то, что вампиром я плохо вкусы улавливаю.

— Может, — пожимает плечами, улыбаясь.

— А как тебя зовут? — спрашиваю, потому что хочу сменить тему. Вот вроде по виду не скажешь, что он надо мной прикалывается, но я так ощущаю. И непонятно, что на самом деле происходит.

— Руслен. А у тебя есть имя или так и звать — вампиром?

— Аш…

Я прям находка для шпиона. Зачем правду-то сказал?

— Просто Аш? Всего две буквы?

— Да. Разве это странно? У вас так коротко детей не называют?

— Называют. Это все стереотипы, мне кажется, что у столь красивого молодого человека и имя должно быть длинное. Необычное.

— Вы меня клеите? — удивляюсь я и прижимаю к себе кружку. Хотя, что тут удивительного-то? Это же нормально, когда люди оказывают внимание, Аман так говорил. Я, естественно, раньше был занятой и такое со мной не случалось, но… По идее, нужно привыкать, я же не в пещере живу, как некоторые.

— Делаю комплимент. Нельзя?

— Можно. Я просто не привык.

— Удивительно, — и тоже квас отпивает.

— Да нет. Но когда в клетке держат, мимо не ходят желающие… — обрываю себя. Да что же это такое?! Атмосфера этого уютного дома, что ли, влияет на мою болтливость? Вроде не страдал никогда подобным.

— Тебя держали в клетке?

— Это уже лишняя информация, да и для первой встречи не особо подходит, — говорю я, разглядывая нарезанную на ровные кусочки колбасу.

— Эй, — зовет меня мягко Руслен. — Я не обижу.

— Жизнь очень изменчива, и всякое может быть, — говорю тихо, вспоминая Лука. Я в нем когда-то тоже был уверен, оказалось зря.

Отпиваю еще кваса. Нет, не буду о нем думать, тем более сейчас.

— И у кого только рука поднялась… — и головой качает задумчиво.

— А ты почему так далеко от людей живешь?

— Работаю тут. А так, просто суматоха надоела.  Понял, что устал от современного ритма жизни. Бежим все время куда-то, бежим, а куда — никто не знает.

— Я не бегу… Ну точнее, сейчас-то, конечно, бегу, но вообще мне спешить больше некуда. А когда человеком был, да, пришлось — время уходило, и медлить было нельзя.

— Время слишком изменчиво, чтобы за ним гнаться. Мне проще тут, да и Бобик вон, отличный собеседник, — Руслен кивает на кота, который, не обращая на нас внимания, принялся лапу свою облизывать, водя по шерсти шершавым языком с веселым таким звуком.

— А у меня никогда не было зверей. Мне кажется, я даже никогда котов не трогал. Брат боялся, что у меня еще и аллергия ко всему прочему начнется.

— Хочешь, белку подарю?

— Бегать из города в город, да с белкой, наверняка очень нескучное занятие, но, боюсь, ее по дороге сдует. Жалко будет.

— Мне кажется, вы б сошлись. У тебя есть то, чего она лишилась.

— Не припомню, чтобы у белок были крылья, — с сомнением смотрю в глаза Руслена. Они у него добрые, светло-карие. Он улыбается и встает, возвышаясь надо мной так, что я чувствую себя совсем маленьким, и уходит. А возвращается неся в своей большой ладони крохотный комочек светло-серого цвета. Белочка… Только я в книжках других видел, но это явно какой-то родственник.

Руслен прикладывает руку к столу, а белка, спрыгнув, ведет носом и отправляется изучать тарелки с едой. Наблюдаю за ней так усердно, что пропускаю, как Руслен на стул садится. Зверюшка уже добралась до огурца, но тут ее лапку приподнимают, отвлекая, а мне показывая, что у нее тоже есть крылья. Ну не такие, как у меня, конечно, но это точно они. Меховая тонкая кожица.

— У кого только не встретишь крыльев, — улыбается и отпускает.

— А почему она больше не летает?

— Лапу повредила. Косточка срослась неправильно. Мне кажется, она может летать, просто боится. Но из-за этого со своими жить не может, вот и прибилась ко мне. Они вообще часто рядом с людьми селятся, уж больно им скворечники нравятся.

Я аккуратно дотрагиваюсь до шерстки, а она такая мягкая, такая шелковистая, одно удовольствие трогать эту кроху.

— Надо ей показать! Летать классно! Пойдем, — я вскакиваю со стула и с осторожностью беру белочку в руку, прижимая ее к себе. — Не бойся, я тебя не уроню.

Руслен тоже встает, выходя следом за нами на улицу. Я взлетаю прямо с крыльца, но высоко не поднимаюсь и медленно начинаю перемещаться между деревьями.

— Вот видишь, белочка, летать не страшно. Я очень люблю, и ты тоже любишь.

Я торможу около одного из деревьев, усаживая ее на ветку и поглаживая спинку.

— Давай, попробуй. Я поймаю тебя, если что.

Мельком замечаю, что Реслен смотрит на нас, задрав голову. И чуть не промаргиваю, как белка сигает с ветки, расправив лапки-крылья. Лечу за ней, но все в порядке, она добралась до нижней ветки. А стоит мне оказаться рядом с ней, тут же убегает, ловко карабкаясь по стволу. Мне даже слегка грустно становится. И я стремительно несусь к Руслену, обнимая его за шею.

— Я рад, но мне грустно, — сообщаю ему, болтаясь на его груди. Офигительно большой.

Руслен неуверенно и очень аккуратно приобнимает меня в ответ. Я не хрустальный и не развалюсь на кусочки, если даже он решит обнять меня крепко, но все равно приятно.

— Мне точно нельзя животных, я буду из-за каждого уходящего переживать, а они живут мало.

И тут мне на голову опускается что-то маленькое. Я уже по запаху определил кто это, но все равно задираю глаза и смотрю на белку.

— Ты вернулась…

Руслен, улыбаясь, подводит руку к моим волосам и снимает белку.

— Кажется, ты сегодня не мне одному понравился.

Смотрю в его глаза. И как понять? Понравился как зверушка или как человек? Ну, то есть, не как зверушка, конечно, а как что-то необычное.

— Как парень понравился?

— А ты хотел как девушка?

— Нет, как девушка точно не хотел.

Руслен наклоняется ко мне, и я уже с предвкушением ожидаю поцелуй, но он ведет голову в сторону, что меня прям расстраивает, и шепчет на ухо:

— Очаровательно притягательный.

Эй! Вообще-то, я уже на поцелуй настроился!

Я выжидаю долгие-предолгие секунды, пока он не принимает прежнее положение, и сам прижимаюсь к его губам своими. Слышу, как белка, цепляясь лапками за одежду, перебирается по руке Руслена вверх. А меня обнимают нормально, и уже две ладони греют меня через одежду. Приподнимают повыше и отвечают на поцелуй, ну или целуют. Да и какая разница как это называется, раз так приятно?..

Непередаваемо… Мне так хорошо и спокойно в крепких, но аккуратных объятьях. Заботы и проблемы отходят куда-то на задний план. Я словно отправился в долгожданный отпуск, после долгих лет непрерывной работы и наконец-то расслабился.

Раньше мне так не было. Не то чтобы у меня большой опыт, но все же. Первые отношения с другом, с которым у нас были одинаковые увлечения. С Луком мы вместе бежали и не останавливались. А с Муром и отношений-то не было, но и с ним было иначе, как-то ново, необычно, и в какой-то степени даже экзотично.

На меня перебегает белочка, и я не могу не улыбнуться, чем прерываю поцелуй. Руслен аккуратно ставит меня на землю, словно боится навредить. Это мило.

Руслен тушуется как-то, словно поцелуй совсем-совсем не ожидался, а может, так оно и есть на самом деле.

— Ты же не скажешь сейчас, что это было ошибкой? — спрашиваю я, потираясь головой о мягкую шерстку сидящей у меня на плече белочки.

— Это было самым чудесным событием за последнее время, — улыбается он. — Ты наелся?

— Намек, что мне пора?

А мне и правда пора, а то брат заволнуется и искать начнет. Только так не хочется уходить…

— Нет, просто хочется быть гостеприимным, но я тут что-то совсем одичал. Не вышло, да?

— Мне все нравится. Но мне, и правда, пора, пока меня не потеряли. Можно, я еще приду? Когда-нибудь…

— Я был бы счастлив, — говорит и, нагнувшись, чмокает меня в щеку, отчего я улыбаюсь так, что даже лицо обалдевает от таких кривляний.

— Ты со мной? — спрашиваю, повернувшись к белочке, и протягиваю ей руку, ладонью вверх. Она перебирается, и я легонько прижимаю ее к груди. — Пока, Руслен.

Я взмахиваю крыльями, отрываясь от крыльца, и, разрешив себе лишь секундочку посмотреть на него, шустро улетаю. Пора домой, а сюда я обязательно вернусь.

Дома я знакомлю Амана со своей новой подружкой и рассказываю ему, где был. Устроив белочку на ночлег на одной из полок в своей комнате, я принимаю душ, забираюсь в кровать, где ложусь на живот и растягиваюсь звездочкой. Я уже почти засыпаю, когда ко мне в комнату припирается чудила и говорит:

— Я передумал насчет ванной.

И внаглую сдвигает мою ногу, залезая ко мне.

— Ты офонарел? — неверяще спрашиваю я у Цветного, что примостился на краю (моей!)  кровати, с половиной отжатого же (у меня!) одеяла. — Иди к Аману!

— Вот сам и иди, в чем проблема?

— Я хочу спать один, — пихаю его ногой. Зараза!

Чудила выдергивает у меня одеяло целиком, кутаясь в него. Да что за наглость-то такая?

— Вот и спи тогда один во дворе. Я при чем?

— Аман! — кричу я, хотя он и так все слышит. — Ты его сюда притащил, почему я должен страдать?!

А брат лежит ржет за стенкой! Это саботаж!

— Ты угомонишься, нет? Я обещал следить за своим графиком, а ты его сбиваешь!

— За что ты мне-то?.. — вздыхаю я.

— Сам сказал, я не в твоем вкусе. Значит, я сплю тут.

Замечательная логика!

Дергаю край одеяла и, прижавшись всем своим голым телом к чудиле, лезу к нему в трусы. Нет, я не домогаюсь, но хочу, чтобы он так подумал. Не хочу я с ним спать! Мне тут и одному тесно!

— Да ты охренел? — негодует Цветной, резко поворачиваюсь.

— Да! Именно! Все, давай трахаться!

Он явно выпал от таких заявлений, смотрит на меня и глазами хлопает. Шлеп-шлеп. В голос охота расхохотаться.

— Как?..

— Ты лег к голому мужику в кровать. Что ты хотел? — спрашиваю и трусы с него тяну.

— Выспаться! Извращенец, блин! — он оттягивает мои руки от своих труселей и ногой в меня упирается, отпихивая. Да че он не сваливает-то?! Пихаю его в ответ, пытаясь с кровати сбросить.

Разноцветный падать на пол не стремится, даже не подыгрывает, зато пихается в ответ. Толкая друг друга, мы так увлекаемся, что приходим в себя на полу, куда оба и рухнули. И я, голый, восседаю на чудиле, как на коне.   А он бедрами в меня толкается. Это еще что за намеки?!

— Баран упертый! — сообщает  он мне, а я на него сверху плюхаюсь.

— Кто б говорил! — и меж ребер его пальцем тыкаю.

Он дергается и за плечи меня хватает, перекидывая на пол и заваливаясь сверху.

— Твой брат, ты с ним и спи!

— А тебе что, девственность так дорога? — толкаю его в грудь.

— Тебе-то что до моей девственности?! Не всем же шалавами рождаться!

Значит, я был прав, у нас тут святая шизанутая невинность. Теперь понятно, чего он так к моей кровати прицепился.

— Это что за намеки?! — пихаю его. Да свали ты уже с меня!

— Если для тебя такое норма, это не значит, что все такие! — фыркает и, спрыгнув с меня, возвращается на кровать, где с забавно вздернутым носом, кутается в одеяло. Вовремя свалил, а то в этот самый нос  я б ему все-таки зарядил!

— А ты, смотрю, рядом стоял, раз все знаешь, — я тоже встаю и ложусь в кровать, дергая из-под него край одеяла.

— Я не стоял, я сделал выводы из твоих откровений. Некоторые люди так умеют, прикинь?

— Тяжело ж тебе будет, раз выводы так быстро делаешь.

Надеюсь, Аман с ним не сойдется, потому что я этого долго не вынесу.

— Разберусь без сопливых!

— Сказал человек на десять лет моложе меня, — закатываю глаза под закрытыми веками.

— Возраст — не показатель ума. Можно и в старости вести себя как… ты!

— Главное, чтоб не как ты.

Ну и фиг с ним, пусть спит тут. Надеюсь, его слабоумие не заразно.

— И вот что конкретно со мной не так?! — Цветной садится на кровати, и я чувствую, как он сверлит мой затылок, но на разговоры с ним не настроен. Деспот, мешающий мне спать, захватчик моей кровати, он реально решил, что я сейчас буду с ним светские беседы вести? Ну уж нет.

— Все.

— Все ясно. Очередное тявканье без смысловой нагрузки, — и снова ложится. Вот зачем он скачет? Только кровать трясет.

— Говорит человек, который не умеет нормально рассказывать,  не пускаясь в ненужную белиберду.

— Я не виноват, что у тебя не хватает мозгов понять всю смысловую нагрузку.

— Ты хоть школу-то закончил, одаренный ты наш?

Нет, я не стану сейчас ему доказывать, что я умнее. Но как же он меня раздражает…

— Нет.

А вот это меня реально удивляет. Молчи, Аш, молчи, ничего у него не спрашивай. Нет!

— Почему?

Да, блин…

— Работать пошел. Думал, потом экзамены отдельно сдам.

— Ты еще можешь. У тебя теперь очень много времени, чтобы добиться того, чего ты хочешь.

Ирсан молчит… Да, знаю я его имя, но принципиально, даже в мыслях, называю его не пойми как.

— Толку теперь, если то,  к чему стремился, по факту никому не надо?..

— Главное, чтобы это было нужно тебе. А уж заставлять ли людей с собой считаться, воспринимать серьезно или убедить их в том, что им что-то нужно, зависит только от тебя. Если бросить, даже не начав, ничего и не будет, однако сам ты всегда будешь помнить, что мог, но не сделал.

— А как же твое коронное: «не все надо рассказывать людям?» Какой вообще смысл в журналистике, если важную информацию необходимо скрывать и дозировать?

— Если тебя останавливает мнение одного, то что будет, когда тебя услышат сотни? Свое нужно отстаивать, а порой и сражаться. Главное, для себя решить, чего хочешь и к чему должен прийти. Я лишь высказал свое мнение, но тебе необязательно ему следовать. Да, ты мог послушать и сделать выводы или плюнуть и поступить по-своему. Как-то так.

— Да наплевать мне на мнение других. Всегда так было. Просто… Я всю жизнь знал, чего хочу и как правильно. А теперь… Херня теперь, — и ухо свое одеялом накрывает, прячась от меня.

— А теперь тебе нужно заново понять как правильно. Самому. А пока ты думаешь, я посплю. Не вертись.

Потянувшись, укладываюсь поудобнее и предпринимаю вторую попытку. На этот раз удачнее.

Глава 31. Все вокруг видят во мне какого-то монстра

Аман

Два копошунчика, что сначала пытались поделить кровать, а потом вели почти задушевные разговоры, наконец угомонились и задремали, что я понял по двойному сопению. И мне бы тоже не помешало вздремнуть: неясно, как сложится наш путь дальше и не факт, что вот такой мирный отдых, почти отпуск, еще предвидится. Но сон не идет, а стоит прикрыть веки, как мозг с особой изощренностью рисует картинку: я на крыше городского небоскреба, вокруг сероватые облака и ледяной ветер, что забирается под ветровку. И губы жаркие, до одури желанные. Как я теперь без них?.. Без него?

Да, знаю, я все перечеркнул, все испортил, но так будет правильнее. Мы и не должны были пересекаться никогда . Мы  из разных миров.   Он, который от макушки до кончиков пальцев вызывает либо обожание, либо раздражение.  Весь такой на вид безучастный, но при этом делающий столь многое. А я… я просто ученый, который на все забил, с этой всей кутерьмой вокруг. Наверное, не будь в этом мире ДС, все сложилось бы иначе, и мы бы так никогда и не познакомились.

Я бы хотел заботиться о нем, пускай Ниррай называет это синдромом родителя, но я так чувствую, я просто не могу иначе. И он не может, он от заботы бежит как от огня. Как вообще вышло, что мы стали чуточку ближе? Во всем виноват Фредрикссон, за которым мы рванули, только ему уже спасибо не сказать, благодаря, похоже, кому-то из знакомых или родственников Ирсана.

А еще… Все вокруг видят во мне какого-то монстра. Как это произошло? Почему? Я ведь зла никому не делал, по сути. Ну да, с Муром не совсем хорошо вышло при встрече, но вот он как раз и не думает, что я плохой и замешан в чем-то ужасном. А вот Ирсан так думал. Да, он был невыспавшийся, но… С чего он это взял? Я ведь вел себя с ним вполне нормально, ну прикусил пальчик разок, но это не то, из-за чего меня теперь стоит считать не пойми кем.

Да и брат, по сути, не лучше: косится на меня, толкается. Он реально думает, что если передо мной будет полуголый парень, я на него накинусь?

К Муру я пошел сознательно. Нет, находясь еще в городе, я не думал, что обижульки моего брата доведут до секса втроем, но вот в той студии… Там было все ясно. Я мог уйти, меня никто не держал, не заставлял, и уж точно к Муру силой не тянул, но я сам сделал этот шаг. Потому что теперь, как бы сильно мне не хотелось обратно, как бы сильно мне не хотелось быть с Нирраем, я этого сделать не могу. Все. Черта проведена, есть до и после.

В любом случае, останься я там, меня бы либо убили, либо заставили делать то, чего Ниррай не хочет. Никто не вправе решать такой вопрос, не считаясь с его мнением, это неправильно.

Но как же хочется обратно! Я уже не претендую ни на что,  но просто побыть рядом, посмотреть издалека, проскользнуть мимо него незаметной тенью, еще разок уловить запах…

Не выдержав этих мыслей, я снова бегу, на этот раз не из города, а всего лишь из комнаты на кухню, где беру припрятанный в углу холодильника пакет и наливаю кровь в кружку. Немножко. Хочется-то гораздо большего, хочется его всего. И в этот раз не голод от исцеленных ран тому виной, точно не он.

Усевшись на подоконник, я смотрю н а розоватые лепестк и и дышу горьким шоколадом. Тут нет примесей в виде виски, тут нет запаха табака. Хотя последнее можно добавить и самому.

Закуриваю и, прикрыв глаза, пытаюсь представить его рядом с собой. Он бы сел на другой край подоконника, курил бы, возможно, молчал, думая о своем, или пытался мне доказать, что я не прав в чем-то. Но это пока не узнал бы про Мура. Тогда он, наверное, просто бы ушел. И правильно сделал. Я бы тоже от себя ушел. Особенно сейчас.

И сделать это несложно, я точно знаю где закопаны кусочки шкатулки, ведь сам прятал их по городу. Можно взять один и переплавить в пулю. Ствол к виску, нажать на спусковой крючок и все. Только в этом случае я оставлю брата справляться со всем в одиночку, а я обещал, что «вместе, несмотря ни на что».

Сигарета заканчивается слишком быстро, хоть я и пытался оттянуть этот момент, да и кровь выпивается в итоге, но я так и продолжаю сидеть, смотря куда-то в прошлое, туда, где еще не было никакой черты.

В себя меня приводят тихие шаги, но единственное, что делаю — открываю глаза, чтобы увидеть Ирсана. Взлохмаченные цветные волосы забавно топорщатся, а сам он зевает, прикрывая рот рукой, футболка слегка задирается, показывая край трусов. Надел все-таки, додумался. Как жил вообще этот юный соблазнитель? Почему одинок?

— А мне внушал о важности режима, — говорит обвинительно, проходя к раковине, чтобы налить себе воды.

Да я не прочь поспать, только не получается, мысли клюют, как голуби хлебушек.

— Не всегда все так, как нужно. Выспался? — спрашиваю, но на самом деле вообще не вижу смысла в этом разговоре. Зачем? Кому это надо?

Ирсан прислоняется к подоконнику, отпивает воды и спрашивает:

— Переживаешь? Из-за того, что вас ищут или за того парня?

— Все вместе…

Я переживаю, да, но думаю сейчас не о том, правда, и говорить об этом вслух кажется чем-то странным, несвойственным. И ощущение такое, словно ко мне в душу лезут, пытаясь ее выпотрошить. Знаю, это все оттого, что нужно поспать, что Ирсан не устраивает пытки для меня, но и открыться… Не могу.

— Я тоже. Ну, в смысле, не из-за Ниррая, но мысли покоя не дают. Колоколами бьют так, что, кажется, черепушка скоро от их звона разлетится.

— И что собираешься делать?

— Вернусь к начальной точке и продолжу. Как иначе? Звон сам не пройдет, покоя не даст. Я чувствую, что упускаю что-то важное, знать бы что…

— Главное, сам не потеряйся в процессе. Ирсан… Я тебя обидел чем-то?

— Что? — удивленно смотрит на меня своими глазами-звездочками. — Нет, конечно. Наоборот… Ко мне никто и никогда не относился так, как ты.

Да я и не делал ничего особенного, ну в морг сводил, но это и не свидание было, а так, что-то непонятное.

— Тогда почему ты так недоверчиво ко мне отнесся, когда я пришел?

Ирсан глубоко вздыхает и устремляет свой цветной взор в стакан с недопитой водой.

— Прости. Я запутался. Эта информация, что свалилась на меня… знаешь, в тот момент я мог бы и родную мать обвинить, если бы хоть что-то мне показалось подозрительным.

— Не кусайся больше, ладно? Это больно. А я не фанат подобного. И я не буду делать тебе ничего плохого. А то вдруг мы когда-нибудь еще встретимся, и ты, увлеченный, снова забьешь на сон...

С коротким тихим хохотком Ирсан легонько толкает меня плечом.

— Просто не надо срывать мои разработки. Ты меня на себя закинул, а Аш пошел к самому ценному на тот момент.

— Тебе нужно было поспать, а раз для тебя это важно, то и оставлять фото было нельзя.

— Я уже извинился, — Ирсан улыбается и снова на меня смотрит. — Спасибо.   Ты единственный, пытаешься понять.

— Ну… Мы теперь почти родственники, так что, придется смириться с твоей журналистской жилкой. Да и на самом-то деле я стараюсь принимать людей такими, какие они есть.

Возможно, на Ниррае произошел сбой, хотя не скажу, что хочу его перекрасить , просто хочу быть ближе и оберегать.

Ирсан прижимается к моему плечу и на этот раз взгляд снова отводит.

— Спасибо.

Я ему на это ничего не отвечаю, снова смотря на дерево в саду, и он молчит какое-то время.

— Мне кажется, Аш не прав, — говорит Ирсан, и я слышу в его голосе улыбку.

— В чем?

— Не давая тебе общаться с тем, к кому душа тянется. Ты же не успокоишься, пока лично не убедишься.

Не понял. Разве это так очевидно? У меня на лбу все написано, что ли?!

Я оборачиваюсь к Ирсану с вопросом:

— Это так заметно?

— Я не глухой и не слепой. Да и, пока работал в кофейне, научился видеть людей чуть лучше. Мы хоть алкоголь и не продаем, но поболтать любят многие.

— Но мне и правда лучше с ним не общаться, так что брат делает все правильно.

— Почему?

— Потому что не всегда все так, как нам хочется. И не все друг другу подходят…

Мы абсолютно разные пазлы и никаким боком не совпадаем, разве что насильно пообтешем себе все углы. Иногда одного желания недостаточно…

— Бред. Люди не пазлы и не детали от разных конструкторов. Но тебе, конечно, виднее… — Ирсан отстраняется, уходя к раковине, чтобы ополоснуть кружку.

— Если я вернусь, сделаю только хуже, — говорю, отворачиваясь обратно к саду, и закуриваю. — Да и теперь… Я уже все испортил.

— Даже разбитую кружку можно склеить. Ты слышал про искусство Кинцуги?

— Нет, — я выдыхаю дым, что прячется в пене розоватых цветов, скрываясь. Кружку, может, и удастся склеить, только все равно она будет в трещинах.

— Мастера использовали драгоценные металлы — золото и серебро, чтобы соединить части разбитой керамики. Но не пытались сделать так, чтобы трещин не было видно, наоборот, специально расширяли, заливая жидким золотом. В итоге кружка, ну или тарелка, приобретали иной, куда более изысканный вид. Каждое такое изделие уникально и неповторимо: ведь посуда всегда бьется по-разному, а значит, и узор всегда разный. Потрясающе выглядит. Загугли как-нибудь.

Киваю. Да, должно быть красиво, только отношения — не посуда… Если бы все было так просто.

— А чего бы не простил ты?

— Я?.. Хм… Мне, чтобы простить, надо сначала хоть с кем-нибудь сойтись. А если не про любовь, а просто людей… Да тоже, черт его знает. Я ж ни с кем не схожусь настолько близко.

— Что, совсем никого не было? Почему не попробовал?

— С кем?

— На этот вопрос я тебе точно не отвечу. Я же не знаю, с кем ты общался. Может, нравился кто-нибудь?

— Если подумать, то… — Ирсан замолкает, подвисая, а потом в ыдает: — То единственный кандидат — ты.

Интересно, какой бы парой были вампиры? С себе подобным не нужно себя контролировать и замедлять, да и крови его испить не хочется. Чисто отношения, как у людей, только чуточку иначе.

— Список маловат. Я туда попал, потому что на то стремное свидание сводил? В морг?

— Ты туда попал, потому что слушал, слышал и принимал, — Ирсан садится на стул, а я тушу сигарету в пепельнице и поворачиваюсь к нему. — Ну и да, свидание тоже. В конце концов, оно у меня первое и единственное. Правда, я так и не определился насчет половой принадлежности потенциального партнера, но в любом случае кандидатов больше нет, так что и обсуждать это бессмысленно. А теперь я вообще ни с кем, кроме тебя и твоего брата, не общаюсь.

— У тебя теперь куча времени, чтобы понять себя и узнать, чего именно и с кем ты хочешь. И может, стоит завести себе друга? Когда есть с кем поделиться — легче.

— Объявление на сайте знакомств дать? — усмехается Ирсан.

— Я бы предложил себя, но не факт, что получится долго дружить. Я тут с мишенью на спине разгуливаю… Но ты имей в виду, что я готов тебя выслушать, если будет нужно.

— О’кей. Тогда… Пойдешь со мной на охоту? — Ирсан выпускает клыки и улыбается.

— Кровь животных не ровня человеческой. Не пробовал еще? Хотя я не против прогуляться, если недолго, — говорю, слезая с подоконника.

— Почему животных? Надо же нам как-то пополнять запасы.

— Посмотрю на тебя, как будешь объяснять человеку, зачем ты ему шею облизывал.

— Кто сказал, что я буду объяснять? Аман, ты че, они же спят, а мы умеем их морозить! Или ты не умеешь?..

— Умею. Только надень штаны, охотник. И дай мне минутку.

Может, и меньше, я просто хочу сделать одну глупость.

Ирсан с тихим хохотком уносится из кухни, а я иду к Ашу и забираю свой телефон из кармана его кофты. На нем трещина, но это мелочи, если учесть с какой высоты он грохнулся. Аш, конечно, молодец… Рухнул в лесу, а попал в сказку с милым дровосеком.

Перейдя в свою спальню, я сажусь на кровать и кручу в руке телефон. Написать или перестать уже маяться дурью? Он, наверное, спит, время-то  — раннее утро. Да и что я напишу? То, что скучаю или что просто хочу к нему?..

Но телефон вдруг вибрирует, сообщая о входящем. О самом замечательном входящем. Звонит Ниррай. Я провожу по зеленой кнопке, принимая вызов, и слышу его чуть веселый голос:

— Аш, ты, конечно, хороший тамада, и конкурсы у тебя интересные, но меня тут сожрали твои родственники!

— Привет, Царевич… — выдыхаю тихое я. Рад его слышать. Хочу быть рядом… И отгонять от него комаров. Забавная была бы картина.

— Аман? О, ну да, логично, я ж тебе звоню, точнее… Привет.

— Аш спит, но я ему передам, что ты звонил. Ты проверил?

— Вот прямо сейчас на кладбище. Нашел я эту вашу Эриксон. Ну да, они похожи с мамой, но я все равно не считаю, что это повод верить в историю вашего «ненадежного источника».

— Вы уже поговорили и все решили? Я ему верю.

— Это слова твоего брата. Мне-то откуда знать? В любом случае, тут вон есть и дата кремации, и кто ее проводил. Труп сожгли, как и положено, в общем-то. Надеюсь, мне не надо лезть в похоронную вазу и проверять прах? Трупы — не мой профиль, знаешь ли.

— Тебе точно не надо проверять прах. Он там вполне может быть, но не факт, что ее. Дуй оттуда, а то ты вкусный, комаров меньше точно не станет.

— Теоретически, можно было бы провести экспертизу, если эта Эриксон где-то лечилась, — фоном слышится шум и шаги. — Честно говоря, я так и не понял, что мой поход сюда смог доказать? Я мать-то вживую не помню совсем, только по фото.

Я ложусь спиной на кровать и прикрываю глаза, пытаюсь ощутить себя рядом с ним, поэтому говорю совсем невпопад:

— Я хочу к тебе.

— Без понятия где ты, но уверен, там лучше чем тут. Бл… — Ниррай звонко шлепает себя по руке.

— Тогда, может, похитить тебя?

— Я злой из-за этих кровососов, и да, я не только про комаров, но и тех, что кидают такие идеи. А еще от меня по-любому разит виски, и… И да, мне явно этого не хватает.

Слышу, как Ниррай пиликает ключом от машины и как забирается внутрь, прячась от насекомых.

— Чего не хватает?

— Ощущения внезапности. Как только я понял, что ты не появишься больше посреди моей спальни, стало более… Серо. Как раньше.

— Мне нравилось приходить в твою спальню. Может, это случится снова… Будешь ждать?

— Мне не нравилось. А вот, поди ж ты, оказывается, это неплохо добавляло перчинки в пресность бытия. Я похож на акита-ину?

Ой, нет, на эту собаку, да и вообще на какую-либо другую, Ниррай точно не похож.

— Ну хоть капельку? Я приду и…

И, скорее всего, рухну к его ногам, потому что даже дотронуться до него себе не позволю. Потому что эта гребаная черта, линия между нами, уже есть и эту трещину сколько ни заливай серебром или   золотом — лучше она точно не станет.

— И опять перевернешь мою жизнь вверх тормашками?

— Скажи мне «нет», и я послушаюсь.

— Я подумаю над твоим заманчивым предложением. Аман… У вас все в порядке?..

— Да… Все целы. Никто пока не нападал.

Целы… Внешне по крайней мере, а внутри, кажется, один из нас крошится.

— Я говорил с отцом, но он только отмахивается, никаких подробностей. Зато, прикинь, я видел Кошку старше сорока! Они существуют!

— Ну да. Почему нет. Мур говорил, что у него мать есть, не одна же она такая.

— Не знаю, одна или нет, но на твоего Мура очень похожа, сразу видно — родственница. Такая же рыжая и глаза зеленые, только два.

— Ниррай, ты… Он мой друг. Секс с ним это не то, что с тобой. Просто я могу с ним поговорить, иногда, оказывается, это очень надо. Стой, это его мать? Давно она в городе?

— Откуда я знаю, мать она ему или нет? На ней не написано. Но похожа очень, ну или он на нее. Сегодня утром видел, случайно. И нам не обязательно каждый раз обсуждать то, что ты с ним спал, я понял и с первого раза.

Об этом нужно сообщить Муру, потому что он был уверен, что за ним придет мать, может, ему безопаснее свалить еще подальше, чтобы она его точно не нашла…

А вот про последнее Ниррай не прав, обсуждать нам придется, потому что… Нельзя это скрыть. Точнее, можно, просто смолчав, уверен, Аш или Мур не побегут докладывать, но это будет нечестно.

— Я… Я сделал ошибку. Намеренно. Я хотел перестать сходить с ума, но сделал только хуже.

Ниррай сигналит и матерится, видно, что-то помешало его поездке.

— Кошки везде! И там, и тут… Аман, у тебя сейчас такой голос, будто ты мне исповедоваться собрался. Я так, чисто напомнить — я не священник.

— Возможно, было бы легче рассказать это духовнику. Я так делать не буду, у меня и так теперь ад, который я заслужил. И пусть это только в моей голове. Знаю, что этим разочарую тебя в себе совсем, но и не сказать нельзя…

Смелость меня покинула. Язык просто отказывается говорить. Я уже знаю, что все разрушу и получу сброшенный звонок в ответ, ну или он что-нибудь скажет, колючее, чтоб я тут точно удавился, прежде чем он прервет со мной всякое общение.

— Харе тянуть кота за яйца, они у него и так больше. Или признавайся, или уж молчи, к чему эти игры?

— Мне сложно. Я скажу. Просто знаю, что все рухнет, и оттягиваю этот миг, — я вздыхаю. Я могу долго упираться, говорить ему множество всего, но в итоге-то, мы все равно придем к тому, что я скажу. Снова вздыхаю и продолжаю: — Ты мне так сильно нужен… Я так хочу быть рядом, но при этом у нас с тобой как на вулкане, то спокойно, а то не очень. Настроение шарахает. Да и мне нельзя возвращаться, так что я отрезал себе пути. Я не вернусь, а тебя не обратят в вампира, так что плюс для тебя в этом есть… Блядь, как же сложно это все. В любом случае, я очень рад, что знаю тебя. Ты самый невероятный, Царевич. Ты только постарайся быть счастливым, ладно? Я знаю, что я ужасный кандидат в партнеры, н е умеющий давать тебе ходить самому…

Я снова вздыхаю, мой разговор больше походит на бред сумасшедшего, чем на что-то адекватное. Но как же не хочется все рушить. Только оно уже рушится, оно уже есть, пусть и не всем известное.

— Аман, ты там пьян, да?

— Я переспал с Муром. Снова.

Вот и все, где-то на задворках моего мозга что-то взрывается, построенные мосты сыплются булыжниками. Так странно, что…

Оглушительный скрежет металла, удар телефона обо что-то твердое, и звонок сбрасывается, а я подрываюсь и, даже не подумав обуться или хоть что-то сделать, срываюсь и бегу. Бегу обратно в Монтре, так быстро, как могу, потому что если я не увижу его живым прямо сейчас, я просто сойду с ума. И понимание, что у него есть Зак, так своевременно сделанный братом, не помогает. Мне нужно убедиться лично.

Машина Ниррая поцеловала другую, криво припаркованную, а сам он сидит на траве и курит. Я зажимаю руками уши, чтобы не оглохнуть от воя сигналки, и останавливаюсь за его спиной. Я убедился, он жив, теперь нужно уйти, пока он меня не увидел, но… Я не могу. Ноги словно в землю вросли, и запах… Да, есть там нотка виски, но он все равно его, горьковатый и безумно манящий.

Я не знаю, что делать, если он обернется. Возможно, мое человеческое сердце остановится, если я увижу полное безразличие. Потому что я больше не могу. Вампир или нет, но предел у меня, как и у любого другого, есть.

Как же меня раздражает эта сигнализация! Она орет так, словно собралась сюда весь город созвать. Переключив внимание на дурную машину, я перемещаюсь к ней и, рванув крышку капота вверх, отрываю провод от аккумулятора, и мы сразу же погружаемся в тишину.

— Да. Так определенно лучше, — говорит Ниррай, затягиваясь, и я, повернувшись, вижу, что его взгляд направлен в никуда.

Внутренний голос орет, чтобы я оставил его в покое и свалил уже на хрен отсюда, но я его игнорирую и, подойдя ближе, сажусь рядом. Я уже и так все испоганил, видно, доламываю остатки. Но не могу я уйти.

— Сильно ударился? — спрашиваю тихо, заметив покраснение на лбу. Почти уверен, что сейчас меня пошлют или вообще не ответят.

— Да нет. Заметил уже, когда вылез, — Ниррай щелчком отправляет бычок в полет, куда-то в сторону искореженной машины. — Подбросишь домой?

Видно, у него шок, или он так сильно хочет, чтобы я ушел, что даже идет на этот шаг. Полминуты потерпеть, зато потом он останется один.

Я встаю и протягиваю руку, помогая подняться, после чего поднимаю его на руки и, прижав к себе, отношу домой. Пока бегу, дышу им, зная, что мне этого все равно не хватит, мне мало, потому что надышаться им невозможно.

— Помочь чем-нибудь? — спрашиваю, когда мы уже в комнате, но так и не ставлю его на пол. Не хочется отпускать…

В моей руке что-то начинает вибрировать, и я с удивлением понимаю, что так и прибежал с телефоном.

— Что случилось? — вопрошает трубка голосом взволнованного брата. А Ниррай тем временем сам спускается на пол.

— Не переживай. Все живы. Потом поговорим, — и сбрасываю, убирая телефон в карман домашних штанов. Может, брата я и не сильно успокоил, но дал знать, что срываться обратно и ему не нужно.

Только сейчас я понимаю, что, пока бежал, умудрился поранить ноги, они уже зажили, но странно, что я не почувствовал этого. Видно, страх перевесил физические неудобства.

Ниррай уходит из комнаты, и я иду следом. Знаю, его отец дома и спит, а мне тут вообще не место, но не могу себя пересилить и уйти. Пусть он скажет мне проваливать, я послушаюсь…

Ниррай забирает из холодильника бутылку воды и выходит на улицу, где садится на диван, спрашивая:

— И как? Понравилось?

— С тобой было лучше…

Да, секс с Муром был очень необычен, и я бы не сказал, что неприятен, но когда испытываешь к кому-то чувства, то просто механика уже не катит. Нужны эмоции. Нужен он. Каким бы охренительным ни был секс с Муром, с Царевичем мне нравится больше, да и хочется только с ним. Да и без секса — просто рядом быть хочется.

— Сравнить, что ли, решил?

— Нет. Хотел вернуться к прежнему себе, думал, сделав это, перестану сходить с ума. Не помогло. Ты все еще во мне…

— Я тебя так напрягаю?

— Нет… Просто у нас все сложно, и я не понимаю, что делать. И получается, что из раза в раз я только все порчу.

Я сажусь на диван, но на расстоянии от Ниррая. Я готов услышать уже что-нибудь посылательное и, клянусь, что в этот раз я даже упрямиться не буду, потому что да, меня надо послать.

Глава 32. Береги себя, Царевич

Ниррай

Что он от меня хочет сейчас? Зачем вообще рассказал?

До этого момента, мне все эти «отношения» с вампиром, если их можно так назвать, напоминали аттракцион по типу американских горок. Эмоции то взлетали, то падали с обрыва, то замирали ненадолго, и мне это нравилось. Нравилась внезапность, нравилось, что сомнительные приключения привносили в жизнь хоть какой-то смысл. Да, не все эмоции были положительными, зато я впервые за годы почувствовал себя живым, настоящим, а не куклой, из которой давно душа ушла, а она все дергается на ниточках, изображая видимость деятельности.

И ни разу за все дни мне не пришла в голову мысль, что эта моя игра для Амана может иметь совсем другое значение. Что ему не просто в прикол разгадать и расшевелить странного чудика, что для него это все… по-настоящему?..

Я поворачиваюсь и смотрю на его осунувшееся лицо, на потухший взгляд. Как так вышло, что он, пытаясь спасти меня, от меня же и «заразился»? Почему я не заметил? И имею ли я право продолжать в том же духе?

Если он думал, что, услышав про Мура, я закачу истерику, он слишком плохо меня знает. Не представляю, что должно произойти, чтобы я поступил так. Во мне сейчас нет ни злости, ни разочарования, я на самом деле догадывался, что как-то так оно и будет. Ни один здоровый человек не сможет сосуществовать спокойно с кем-то вроде меня. Я знал, и с самого начала, что надолго его не хватит.

Мне хочется сжать его руку, дав понять, что я все понимаю и не злюсь, но одна мысль не дает это сделать.

Что если он мне все рассказал именно потому, что подсознательно хочет от меня избавиться, но сам не может?

«Скажи мне уйти, и я послушаю».

«Хочу вернуться к прежнему себе».

«Схожу с ума».

Что это, как не крик о помощи?

А смогу ли я сам, зная, что чувствую, оборвать его поток боли?

Думать очень тяжело, чет с каждой минутой голова болит все сильнее. Может, я стукнулся не так слабо, как мне показалось? Точно помню, что Зак активировался. Сколько раз я уже обещал себе не садится за руль после виски, сколько было аварий… чудо, что я до сих пор жив и никого не убил.

Надо срочно что-то решать. Что важнее: я или он? Мои желания или его боль?

Выдохнув, поднимаю взгляд и говорю уверенно, стараясь быть максимально бесстрастным:

— Ты сделал свой выбор. А теперь… уходи и не возвращайся.

Аман дергается, словно я его ударил. Да мне и самому — до боли в руках — хочется его обнять, прижаться, сказать, что я сам не ведаю, что творю. Что еще никогда и ни с кем не чувствовал столь многого, как с ним, но держусь, приняв решение. Я не должен опять портить чужую жизнь. Хватит и моей.

Какую-то несчастную секунду мне кажется, что Аман сейчас прочитает все по моим глазам, и я спалюсь со всеми потрохами, но нет — его плечи опускаются, печальный вздох, и он поднимается.

— Береги себя, Царевич.

Он не смотрит на меня, резко срывается, и все. И нет его больше. Ни на моем балконе, ни в моей жизни.

Я продолжаю сидеть, рассматривая то место, где он только что стоял, и, кажется, будто все вокруг вновь стало черно-белым.

Лучше бы мы и не знакомились.

Для него — лучше.

Зря отец переживает из-за ДС. Возможно, будь оно у меня — это стало бы спасением.

Голова разболелась так сильно, что перед глазами мечутся мошки. Я делаю глоток из бутылки, что притащил с кухни, и вспоминаю, что там было обезболивающее.

Прикрываю на несколько секунд глаза, пытаясь унять появившуюся тошноту, и, собрав остатки сил, поднимаюсь.

Коридор. Кухня. Аптечка.

Делаю шаг, и тут пространство вокруг меня оживает, начиная крутиться. Я не сразу понимаю, что это не мир сходит с ума, а я. Пытаюсь сделать шаг, но качаюсь, хватаясь за косяк открытой двери, и меня забирает тьма.

***

— Ниррай? Ниррай! Очнулся!

Голос отца звучит слишком громко, будто орет прямо на ухо. Отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи, но рука не встречает сопротивления, проходясь по воздуху. Приходится открыть глаза и обнаружить над собой незнакомый мне, почему-то фиолетовый, потолок. Кто додумался покрасить потолок в фиолетовый?

— Ниррай, как ты себя чувствуешь? Голова кружится? Болит?

Перевожу взгляд на отца. Он сидит на табуретке, почему-то в черной шелковой пижаме, в которой обычно ходит дома. Что хоть приключилось?

Пытаюсь вспомнить, как я тут оказался, и ничего. Упал и меня привезли в больницу? С фиолетовыми потолками? Я бы подумал, что папаня решил сдать меня в психушку, но я точно знаю, что там только пижамы розовые, потолок точно был обычный.

Забив на попытки выяснить, решаю оценить свое состояние. Нет, голова точно не кружится.

— Со мной все в порядке. Где мы?

— Я обнаружил тебя на полу, возле двери, — отец тянет руку и, проследив за ней, я вижу тумбочку, на которой стоит стакан воды. Именно его он и подает мне, прежде чем продолжить: — … диагностировала у тебя сотрясение, и мы перевезли тебя в больницу. Тут тебя уже обследовал доктор Уолмерт.

Больница. О’кей. Больно странно для больницы, в палате даже окна нет, да и не похоже это на нашу семейную клинику, но мало ли куда отца с перепугу понесло. Сотрясение тоже не страшно. Могло быть и хуже. Придется провести пару дней в постели.

Аккуратно приподнимаюсь, садясь, но переживаю зря — голова не кружится, да и чувствую я себя прекрасно.

— Ниррай, ты только не переживай, ладно? Доктор Уолмерт считает, что тебе необходимо пройти обследование и сдать еще раз анализы на ДС. До твоего двадцатипятилетия чуть больше недели, и, возможно, обморок — предвестник.

— Пап, чушь не неси, — морщусь я и, отпив из стакана два глотка, ставлю его на тумбочку. Вода с противным сладким привкусом. Почему нельзя было дать обычной? — Это не ДС, я просто стукнулся головой, когда попал в аварию. Это абсолютно нормальная реакция для любого здорового человека.

— Авария? — в голосе отца звучит удивление, да и весь его вид говорит о том же. — Какая авария? Ниррай, ты был дома.

— Ну да, дома, но до этого… — теряюсь, не зная, как объяснить то, что так быстро попал домой, но это и не требуется, потому что отец, печально вздохнув, трогает мой лоб и говорит совершенно траурно:

— Дорогой, не было никакой аварии. Тебя из клуба привез водитель, ты выпил и решил не садиться за руль. Твоя машина стоит в гараже абсолютно целая.

Что за бред? Я из клуба поехал на кладбище, потом авария, Аман… Я не могу об этом рассказать, но я ж и не псих, чтобы мне настолько много событий привиделось?

— Не переживай, мы во всем разберемся, — отец сжимает мою руку, а мне кричать хочется! — Доктор Уолмерт лучший специалист в таких вопросах. Просто полежишь тут немного, отдохнешь, да и полезно тебе будет немного не пить…

Я точно знаю, что где-то слышал это имя, но никак не могу вспомнить где. Но, уверен, ни разу еще он нас не лечил.

— Пап, тут какая-то ошибка… — я хочу попросить его проверить камеры, что висят у подъезда, там точно должно быть показано, что водитель меня не привозил, но слова вдруг начинают путаться, а сознание уплывать, и я вновь засыпаю.

***

Аман

Я даже не помню, как оказался здесь. Я просто сорвался с места и бежал, бежал… а теперь сижу на парапете крыши одной из высоток, и в моей руке здоровая бутылка вискаря. Помню, когда-то очень давно, мы с Луком решили отметить успешно сданные экзамены и купили шампанского. Оно было недорогое, кисловатое, и мы упились с него так, что блевали прямо на улице. Больше я попыток  напиться не делал, меня тогда интересовало другое, да и последствия после алкогольных возлияний не то, чего можно хотеть в здравом уме. Ну и после  превращения я тоже не пробовал, сидя в своем доме, сам себе напоминающий ворчливого старого паука , я не мог себе позволить залиться бухлом: пьяный, злой и голодный вампир — не то, чего ожидает город. А сейчас я не знаю, просто нужно.

Отставив бутылку, я шарю по карманам и нахожу новую пачку сигарет и зажигалку, сразу же закуриваю, а вот найденный маленький квадратик горького шоколада, явно спизженный, как и вискарь, вызывает усмешку, абсолютно невеселую. Он прямо как та шоколадка, выданная мне Ирсаном, что осталась в сумке с вещами. Я ее не съел, просто вдыхаю горьковатый запах периодически.

А под ногами, далеко внизу, просыпается город, и я отчетливо вижу уже куда-то спешащих людей. Тут нет тумана, и видимость ничто не ухудшает.

Открыв бутылку, я делаю глоток, и горло обжигает слегка прохладная жидкость. Я сам это заслужил, сам все испортил. Только от принятия своих ошибок не становится легче, потому что все равно хочется назад, все равно хочется вернуться и просить его простить меня.

Прокручивая в голове наш разговор от конца к началу и обратно, я вспоминаю, что хотел сообщить Муру о том, что, возможно, его мать сейчас в Монтре. Да, раннее утро как никогда кстати. Скорее всего, он спит, но если я сейчас не услышу чужой голос, не поговорю хоть с кем-то, возможно, я решу проверить выживет ли вампир без человеческой части, прыгнув вперед, туда, где уже начали ездить автомобили.

Снова отставляю бутылку и набираю ему, поднося телефон к уху.

— Привет, клыкастик, — звучит радостный и вообще не сонный голос Мура. — Уже соскучился?

Улыбаюсь, вот с ним все просто. Но… Он и правда мне друг.

— Безумно, — отвечаю, но наигранную радость из себя не выживаю. — Привет, болтушка. Как ты?

— Если жизнь — это американские горки, то я сейчас лечу куда-то вниз. Только вот без понятия, что ждет в конце полета.

— Будет сюрпризом. Главное, не разбиться. У меня есть новость для тебя. Не думаю, что она тебе понравится…

Выдыхаемый дым мгновенно сносит в сторону порывом ветра, и я отвлекаюсь, смотря за его полетом.

— Твоя сперма заразная, и завтра я превращусь в чудовище, недовампира?

— Она оплодотворяющая, в тебе уже растет наш малыш. Выбирай имя, — говорю серьезным тоном, но под конец теряю смешок. Забавно было бы.

— Самая бородатая из всех шуток, что ты мог придумать. Я бы отрезал тебе член. Ножом из янтаря.

— Какой ты добрый. Я думал, тебе нравится мой член.

— Нравится. Заспиртую в банке и буду любоваться. Как тебе идея?

Меня аж пробирает от воображаемой картинки своего члена в баночке на полке, поэтому спешу исправиться:

— Нет уж, оставь его мне, пожалуйста. А если серьезно, в Монтре видели взрослую Кошку, похожую на тебя.

Мур молчит, и я даю ему время переварить  информацию, заодно докуриваю сигарету и снова отпиваю глоток виски; в этот раз как-то даже проще идет.

— Насколько взрослая?

— Старше сорока. Скорее всего, она по мою душу, но будь аккуратнее, ладно?

— Рыжая?

— Да, говорю же, на тебя похожа. Или вы там клонируетесь?

— Ах, если бы… — Мур снова замолкает, но потом добавляет: — Спасибо. Даже если по твою, то явно не из-за тебя. Скорее, повод… Где я засветился?..

— Не знаю. Я точно вашим не сообщал. Но я в другую сторону от тебя ушел, так что не знаю, как будет дальше и сколько их вообще, но какое-то количество я точно от тебя уведу. Мур, тебе помощь нужна?

— Я сейчас вроде как не один и… Не знаю, Аман. Чет как-то быть взрослым сложно, да?

— У меня раньше было быть старшим сложно, а теперь… Теперь просто все сложно и заковыристо. Ты принял в свой маленький клан своего сородича?

— Твоя версия мне нравится намного больше, чем моя. Да, думаю, можно и так сказать.

— Вы справитесь с этим. И я понимаю, что ты переживаешь за него, но смотри на это с другой стороны. Зато теперь ты не один, и тебе может быть в чем-то легче.  Хотя я понимаю,  если бы была возможность оградить Аша от возможного вреда, я бы сделал все для этого, а не стал бы его таскать за собой по городам. Хочу, чтобы он жил нормально, был счастлив, занимался тем, чем хочется, но пока не совсем получается, хоть Аш и не выглядит из-за этого расстроенным.

— У этой ситуации слишком много сторон, чтобы смотреть на нее трезвым. А ты откуда про Кошек в Монтре знаешь? Возвращался?

— Возвращался, но с ними не виделся. Мне сказали бариста и Ниррай. Оба видели.

Ниррай… И как попытаться справиться с последними событиями, если даже разговоры о другом ведут к нему? Я снова пью, вкус не такой яркий, как когда напиток у него в крови, но напоминает, да…

— Аман, что случилось?

— Я ему рассказал и, что естественно, он велел мне уйти, — говорю это так буднично, словно и так все понятно. Но ведь так и есть — я знал, что приведет к этому.

— Нахрена?

— Потому что не хочу врать, потому что я себя всего искусал за это изнутри…

И укусы такие болючие, прямо как от зубов вампира, и теперь они ноют и почему-то не заживают. Сила моя, оказывается, действует только на физические увечья.

— Хочешь, тащи то, что ты там пьешь, отпразднуем вместе.

— Не сказал бы, что это праздник… И я голодный, а ты вкусный.

Мур смеется и говорит:

— Иди давай. С тебя вино, с меня закуска. Но лишь глоток! А то у меня потом голова кружится, если некоторые обжоры перебарщивают.

— Жди, — говорю, улыбнувшись, и, отключив звонок, прыгаю.

***

К Муру я добираюсь быстро, всего-то полчаса, и это я еще по дороге заглянул в магазин, прикупив еще выпить и ботинки. В этот раз я ничего не воровал, поэтому продавец заметно прифигел от моего внешнего вида, а охранник следил за мной пристально-пристально, готовый в любой момент на меня кинуться.

Увернувшись от ножа, кинутого в мою сторону улыбающимся Муром, я ставлю пакет на пол и сообщаю:

— Рад тебя видеть, но сначала мне надо помыть ноги, пока я тебе тут все не перепачкал.

И ступней в воздухе кручу, слегка ее приподняв, показывая, какая она «чистая», вся в грязище и засохшей крови. Есть хочется безумно, и его запах так и залезает в нос, но я держусь. С каждым разом становится чуточку легче себя контролировать. Да и плюс, его запах хоть и притягателен, все равно частично отдает Ашем. В магазине сдерживаться было сложнее.

— Решил поиграть в Золушку? — Мур машет в сторону ванной, куда я и иду, быстро омывая ноги.

— Я был взволнован и сорвался с места, даже не подумав о такой мелочи как обувь,  — говорю, уже вернувшись в комнату и смотря на лохматый пучок, что Мур соорудил у себя на голове.

— Эх, жаль, я-то надеялся. Ролевые игры — это так весело.

Он протягивает мне руку, запястьем вверх, и я сразу же сокращаю расстояние, припадая к голубоватой венке, что сейчас так доступна для меня. Но, как он и просил, я делаю лишь глоток, провожу языком по ранкам и отстраняюсь, чувствуя себя значительно лучше, по крайней мере, физически.

— Я сидел на крыше, так что сегодня в кровать к тебе не полезу, — говорю я и, взяв пакет, устраиваюсь на полу.

Мур берет подушку и, кинув ее на пол, садится по-турецки, облокачиваясь на нее, прямо напротив меня.

— Показывай, че припер.

Я достаю виски, новую и мою недопитую, а еще немного закуски, что набрал все в том же магазине.

— А где сородич? — спрашиваю я, открывая бутылку.

Мур тыкает пальцем в потолок и тырит у меня бутылку, сразу отпивая из нее. Поморщившись, возвращает, говоря:

— У нас достаточно своеобразное общение.

— Расскажешь? — я тоже делаю глоток виски. Его вкус уже ощущается довольно привычно, словно я постоянно его пью.

— Да нечего рассказывать. Сначала мне признаются в любви, а потом мы живем в разных квартирах, делая вид, что просто коллеги и ничего не было.

— Может, он хочет дать тебе время? А ты что, хочешь, чтобы он жил с тобой?

— Нет. А я тупо не знаю, чего хотеть, — Мур цепляет кусочек колбаски из лотка с нарезкой и, слямзив его, продолжает: — На самом деле сейчас мне так комфортнее. Не знаю, возможно, он это чувствует, но от этого у меня хреновое ощущение, будто я порчу ему жизнь. Хотя я прекрасно понимаю, что ничего такого не делал. У всех должно быть право на выбор.

— Возможно, что и он думает, что портит жизнь тебе, вот и не лезет. Вы друг с другом вообще общаетесь или только по делу?

— В основном по делу. И… да, блин, — снова забрав у меня бутылку, делает глоток и возвращает ее мне, и я следую его примеру. — Мне нравится с ним работать. Всегда нравилось. Ощущать рядом того, на кого можно положиться, кто понимает без слов, кто прикроет спину — это круто, реально круто. Так что на самом-то деле жаловаться вот совсем неправильно. В конце концов, мы почти всю жизнь жили бок о бок, как он может меня напрягать? Но, бля… напрягает же.

— А ты не думал с ним сам попробовать? Вдруг у вас и тут будет взаимопонимание.

Вокруг нас творится пиздец, за обоими ведется охота, а мы спокойненько сидим на полу съемной студии и бухаем, обсуждая мужиков. Забавно, но поговорить иногда очень важно, иначе складывается ощущение, что в одиночку просто не вывозишь.

— Думал. Я, знаешь ли, к сексу отношусь очень просто. У меня нет этих твоих… — Мур машет колбаской около виска, что-то непонятное изображая, — заморочек насчет того, с кем можно или нельзя. Почему нет, если это несет обоюдное удовольствие? Маленький кусочек любви в мире полного эгоизма еще никому не мешал. Главное, не относиться к этому так серьезно. Реально, на хрена ты ему рассказал?!

Усмехаюсь, глаза закатывая. Он не понимает, но я ему объясню.

— Потому что мы начали… что-то. И договоренность была по этому поводу, которую я нарушил. Да, можно было смолчать, но я не хочу его обманывать, хочу, чтобы все честно. Плюс, я весь мозг к тому моменту успел себе вытрахать, и по мне было сложно не заметить вину. Даже я понимал, что не выдержу этого.

— Во, говорю же, слишком много заморочек. А потому — что? А потому — нефиг разбрасываться обещаниями!

— Ну, вот ты не в отношениях, но реально думаешь, что если приведешь кого-то к себе, и сородич твой будет об этом знать, ему не будет плохо? Да, тут обещаний явно не было, но все равно.

— Я не уверен, что смогу хранить воздержание бесконечно. И не уверен, что мне стоит спать с Милом. И че теперь? Кастрироваться?

Мур широко распахивает глаз, показывая, как он шокирован подобной идеей.

— Не надо. Для начала можно предложить твоему соседу секс без обязательства или, наоборот, поговорить с ним, что ты хочешь с кем-то еще. Я вообще не понимаю, что у него в голове, так что не знаю, чего он там выжидает, когда тебя надо в кровать тащить.

— Да не знаю я, чего хочу! Не знаю! — последнее выдает мало того что по слогам и медленно, еще и громко, чтоб точно дошло.

— А я знаю, только ничего сделать не могу, — сообщаю уже приближающемуся горлышку бутылки и снова вкус, так напоминающий мне о нем.

— Так выпьем же за то, что одни хотят, но не могут, а другие могут, но не хотят!

И, забрав у меня бутылку, допивает виски, а я открываю новую и тянусь за шоколадом — сорвать фантик и принюхаться, а потом сделать сразу два глотка и откусить кусочек.

— Слушай… — до меня только дошло. — А если он живет сверху, он не мог тогда услышать?

— Думаю, что слышал. Как я проснулся, раф мне принес.

— Пиздец… Бедный парень.

— Вот и я об этом,  — Мур вздыхает и, перехватив протянутую бутылку, делает еще один глоток.

— Не представляю, что бы я делал на его месте… Жесть ситуация, но ты не грузись, он мог уйти, но не ушел. Он сам так захотел.

— Ага, или присоединиться, — Мур грустно смеется, и я ползу к нему, переворачивая пакетик с сухой рыбкой, но тот закрытый, так что я ничего не просыпал. А оказавшись рядом, я приподнимаю Мура одной рукой и устраиваю подбородок на его плече.

— Давай не будем грустить, а? А то я щас вообще заплачу! Все хуево-о!

— Давай, рыдай. Ток, погоди, найду рюмку. Соберу слезы и буду их продавать. Прикинь, реклама: «Слезы вампира, в единственном экземпляре!»

— Тебе не поверят, так что не разбогатеешь. Кстати, слезы я свои не проверял, интересно, а у них тоже какое-то свойство есть или они обычные, как у всех?

— Так надо выяснить! — Мур тыкает вверх кусочком сыра. — Давай! Рыдай!

— А если они опасные? Не, не буду, а то вдруг у тебя кожу от них разъест, как от кислоты.

— Значит, надо провести эксперимент на мышах!

— Какой ты добрый, оказывается. Бедные мыши, я уже слышу, как они жалобно пищат перед смертью.

— Так я ж Кот ! — заявляет Мур и пихает мне в рот кусок сыра, которым размахивал. А следом меня хватают за плечи, встряхивая зачем-то. — Плачь давай!

— Да не хочу я, — шлепаю его по руке, чтобы меня не колыхал. —  Я не помню как!  Оно же само как-то было…

Ну да, всплакнул, когда Аш очнулся, но я это сделал не специально, это все от эмоций.

— Это ради науки!  Ученый ты, или пес драный?!

— Я не умею по заказу, — чуть отодвигаюсь от этого любопытного Кота и отпиваю виски. Боюсь предположить, что он еще удумает, чтобы проверить, на что способны мои слезы. Бутылку у меня выдергивают прямо изо рта, так что капелька сбегает по подбородку и сигает на мою футболку.

— Тоже хочу… — говорит, вздохнув.

— Плакать? — не понимаю я.

— Вампиром быть, — Мур пихает меня в бок и еще отпивает.

— Хочешь, обращу?

— Хочу. Но нельзя.

Я хмурюсь. Где это сказано, что Кошкам нельзя быть вампирами?!

— Почему?

— Потому что я не ты!

— Было бы странно, если бы ты был мной. Сейчас, смотрю, легче перерождение проходит, на Ирсане проверено.

— Мозг включи! — Мур стучит двумя пальцами по моему лбу. — Он нужен не только для того, чтобы его ебать. Я не смогу, имея такие способности, сидеть дома и перебирать пробирки. Моя душа требует приключений!

— И в чем проблема? Не сиди дома, путешествуй. Зато у меня будет вечный друг, — улыбаюсь я и, плюхнувшись, укладываю голову на бедро Мура. Было бы хорошо всегда знать, что он есть.

— Да не таких приключений… это, во-первых, будет нечестно. Во-вторых, потеряет свою привлекательность. Станет слишком легко. О! Придумал! Обратишь меня после тридцати пяти! Если доживу. Хм, надо постараться, что ли…

— Постарайся уж. А то я без тебя буду скучать.

— Говорят, после тридцати пяти Кошки успокаиваются. Как думаешь, на мне это сработает?

— Я люблю тебя неспокойного, ты такой яркий из-за этого. Но, уверен, что даже если ты когда-нибудь успокоишься, ты все равно будешь очарователен. Главное, чтобы не начал бурчать как старик.

Мур, изображая старичка, втягивает губы и шамкает-шепелявит что-то непонятное, но вскоре бросает эту игру и хохочет, а я тяну его на подушку. Она же прям тут, мягонькая такая…

Допиваем мы уже лежа и продолжаем трещать, строя странные планы на будущее. Хорошо, что я его узнал. Так и засыпаем, прямо на полу, в обнимку, на одной подушке.

Глава 33. Охота

Ирсан

Он определенно мне не нравится. Ну сказал же ему брат — нормально все. Дай ты человеку самому разобраться со своей влюбленностью. Так нет, лежит теперь, потолок разглядывает, сто процентов ждет, пока брат позвонит. Муть. Мне не нравится.

Не спрашивая разрешения, влетаю на кровать и, не слушая возражений, усаживаясь сверху, прям на колени, чтобы не сбежал, еще и руками для надежности в плечи упираюсь.

— Это выглядит очень… Ты же не воспылал ко мне внезапными чувствами?

— У тебя все в койку упирается, извращенца кусок? Нет! Я пришел сообщить важную весть!

— И ничего не извращенец, не надо мне тут. Когда сам поймешь, что это такое, посмотрю на тебя. И какая весть? И что еще более любопытно, откуда ты ее взял?

— Из головы! — заверяю гордо и, так как сбегать он не собирается, отпускаю его плечи и откидываюсь назад, садясь ровно. — Мы идем на охоту!

— Требую стрелы и лук, никогда из него не стрелял.

— У нас есть кое-что получше! — и в подтверждение своих слов довольно улыбаюсь, демонстрируя острые клыки. Классные такие, а я их игнорирую, не пользуясь! — Ты хищник! Нельзя все время получать пищу из пакета,  а то за ненадобностью зубы отвалятся. Не жалко будет?

Я указываю на его клыки, что постоянно торчат из-под губы,  так как, в отличие от нас с Аманом, Аш не удосуживается их убирать вообще никогда. Во-от! Значит, нравятся они ему, а сам посасывает кровушку из донорского пакетика!

— Ну, вообще-то, я кусал человека.

Он аж глаза прикрывает с дебильной улыбочкой, вспоминая приятный момент, за что и получает легкий тычок в бок. Мне тут же прилетает ответкой шлепок по бедру, но я не концентрируюсь на ненужной сейчас перебранке.

— Судя по блаженному выражению твоего лица, тебе явно понравилось. Давай, поднимай окорочка и побежали!

Я даже соскальзываю с него, надеясь на его добросовестность, но он смотрит на меня скептически. Десяток секунд, и аллилуйя! Ленивая красавица соизволяет подняться, точнее, сесть, свесив ноги с кровати. Уже прогресс! Одеяло соскальзывает на бедра, демонстрируя обнаженный торс, и мне приходится отвести взгляд, так как пялиться на других — неприлично.

— И куда ты намылился, умник? Будем приставать к ранним прохожим?

— Нет! Утренний сон самый крепкий. Я все продумал. Найдем дом, от которого пахнет вкуснее всего, проберемся в него, используя суперскорость и… ЦАП! — клацаю я зубами. — Пока они спят!

— Я, если что, не умею запертые двери открывать… И если ты меня там оставишь, то я окажусь в ловушке. Ну, окно, конечно, открыть смогу. Изнутри. Но не факт, что меня там не попробуют покалечить.

— Ты за кого меня принимаешь?! — возмущаюсь, глаза округлив, и даже руки в боки упираю. — Я те че, кидалово? Да на моем районе за такие предъявы тебе бы клыки повыбивали!

Аш ржет, и я поднимаю на него взгляд как раз в тот момент, когда он поднимается. Одеяло окончательно соскальзывает, и я имею честь лицезреть две бледные ягодицы. Быстро отворачиваюсь, чувствуя, как жар к щекам стекается. Не то чтобы я не видел чужих задниц — живя в большой семье, да при нехватке отдельных комнат, это невозможно, но то родственники, а это другое совсем.

Аш не торопится, одевается медленно, будто специально время тянет, а я от нетерпения начинаю ерзать и крутиться. На самом деле, я не голоден, точнее… Есть хочется всегда, но это привычно и не вот  жесткая необходимость. Мне гораздо интереснее сама охота!

Чувствую, что он приближается, но не поворачиваюсь, жду, пока он скажет, что готов. Только Аш ведет себя странно, вместо этого вдруг касается подбородка и поворачивает мою голову к себе, после чего спрашивает:

— Ты чего?

Стараюсь смотреть в его глаза, а не ниже, но взгляд все равно убегает. К счастью, он оделся уже.

— Не понял вопроса. Чего я «чего»?

— Я не понимаю твоего смущения. Ты же сам голым по комнате ходишь, так почему?

Пожимаю плечами. Когда я ходил тут без трусов, как-то проще было. И вообще, я не виноват, надо было вещи постирать, это Аману не стоило пялиться. Это же нормально: не смотреть на людей, когда они — вынужденно! — не одеты. Аш же не стриптиз для меня устраивал, а просто переодевался.

— Знаешь, когда-то давно, я очень переживал, к ак у меня все пройдет с парнем, и Аман мне сказал, что если уж собрался с кем-то в кровать, то смущаться — глупость несусветная. А мы с тобой в кровати уже были, так что,  давай не будем заниматься глупостями.

И улыбается широко, только вот от его намеков совсем не проще.

— Я просто не считаю вежливым разглядывать чужие ягодицы. Ты же мне их не специально демонстрируешь.

— Хорошо, так бы и сказал. В следующий раз я повернусь к тебе передом.

Я не успеваю ответить, как Аш берет меня за руку и на улицу тянет, будто это я всех задерживал, три часа трусы натягивая!

А там хорошо. Запахи такие… необычные. Для меня они все теперь необычные, но конкретно тут — особенные.

— В курсе, в какой стороне ближайший населенный пункт? — спрашиваю, принюхиваясь. Я пока плохо научился определять расстояние. Если искать, то люди повсюду чувствуются.

— Конечно, — кивает Аш в сторону цветущей сакуры. Теперь я точно знаю, что это она, замучил Гугл. — Погнали?

Он с шорохом и хлопком выпускает крылья, что с легкостью вылезают из прорезей в спине. У меня таких нет, но мне они и не нужны: оттолкнувшись от земли, я резко взлетаю, счастливо вскрикивая. Невероятные ощущения! Пожалуй, полет — это самое невероятное из всего паранормального «богатства», что свалилось на меня. Лучший джекпот, что я мог выиграть в этой жизни!

Мы летим рядом и, как-то ничего не обговаривая, решаем не набирать максимальную скорость, наслаждаясь, просто поднимаемся повыше, чтобы на нас не обращали внимания внизу. Облака, оказывается, совсем не пушистые, просто мокрые, как густой туман, и я, радостно хохоча, кручусь в них, наслаждаясь мелкими каплями, что мочат мою одежду. Но все хорошее рано или поздно заканчивается, и вот мы уже пикируем вниз, только четкий ритм полета сбивается — Аш вдруг врезается в меня сверху, и мы, вместо нормальной посадки, рухаем на землю, едва не задев цветущий чайный куст. Кожа на локтях стесывается от такого надругательства, и я шиплю, приподнимаясь и пытаясь скинуть с себя непрошенного наездника.

— Прости, я не хотел, чтобы ты поранился.

Аш сам с меня сползает и даже приподнимает, помогая встать. Ха! Хрен ему «прости»!

Резко разворачиваюсь и, перехватив его руку, толкаю. И вот уже я сверху, победно улыбаюсь, сидя на поваленном вампире.

Но Аш не выглядит побежденным. Тоже улыбается и тычет меня пальцами в бок, под ребром, я дергаюсь, но не встаю, лишь возмущаюсь:

— Щекотно же!

— Ты так и манишь тебя защекотать.

Закатываю глаза на его еще больше растянувшуюся улыбку и поднимаюсь, подавая руку. Мы, вообще-то сюда не для этого пришли!

Аш помощь принимает и, поднявшись, оглядывается, после чего спрашивает:

— А какие вкусы ты любишь?

Пожимаю плечами. Сейчас мне все кажется очень вкусным. Чувствую вокруг себя просто тонны еды. Это как шведский стол! Хотя чисто внешне вокруг ничего такого: мы приземлились у обочины проселочной дороги, вдоль которой стоят похожие друг на друга светлые домики с красными крышами. Ох, это как выбирать ресторан, когда их много, а ты голоден. Ни разу не ел в ресторане, но, уверен, именно это люди и чувствуют.

— Я ненавижу лук, — комментирует Аш, на что я киваю. На лук я точно не претендую, лишь уточняю:

— Сладкое, соленое или что-нибудь посытнее? Мне вообще кажется, что тут как-то очень пахнет рыбой…

— Да, и сильно, — Аш ведет носом и довольно восклицает:

— О, идем!

Он хватает меня за руку и быстрым шагом тащит в сторону стоящих чуть в отделении домов. Принюхавшись, и я улавливаю аромат, что выбивается из «рыбной» гаммы. Тонкой ниточкой он ведет нас вглубь поселка, а я все никак не могу понять, чем же пахнет. И тут до меня доходит. Пицца! Домашняя, мясная пицца, именно такую готовила моя бабушка, пока не умерла.

Тут уже и я ускоряюсь, так что к нужному дому мы подбегаем в одно мгновение и, не разжимая рук, взлетаем, прямо к незанавешенному окну, из которого и идет столь необычный запах.

Как по команде мы одновременно прижимаем носы к стеклу, разглядывая обладателя крови-«пиццы». Им оказывается пацан примерно моего возраста, что преспокойно дрыхнет, даже не подозревая, что на него охотятся.

— Ты же умеешь не больно? — тихо спрашивает Аш, что заставляет меня повернуться к нему, удивленно вскинув брови.

— Мы можем по-разному?

— Конечно. Если просто кусать, то человеку будет больно. А если захотеть, чтоб ему стало кайфово и понравилось, то он прибалдеет, а потом будет пахнуть тобой, и другие вампиры не захотят его кусать. Аман сказал что, чтобы не больно — нужно просто пожелать или подумать. Но я в тот раз перестарался, а вчера, когда пару капель после капкана спер, технику опробовал уже осознанно. Вроде получилось, но я не спрашивал.

— А кусать-то хоть как? Просто впиваться и все?

— Наша слюна обеззараживает и заживляет. Так что сперва нужно лизнуть место укуса, чтобы грязь в кровь не попала, и в конце, чтобы зажило. Прикольно так, ранки мигом затягиваются.

— Зачем лизать, если зубы и так в слюнях живут? — не понимаю я, трогая кончиком языка свои зубы.

— Если ходить с клыками, то они сохнут, вот потрогай.

Аш берет мою руку и к своему торчащем у клыку  прикладывает. Действительно, сухой.

— Да и кожа может быть неизвестно в чем. Это как укол, считай.

Морщусь. После такого мне еще меньше кого-либо лизать хочется. Поворачиваю голову к парню, что все еще спокойно спит, и спрашиваю задумчиво:

— Как думаешь, он мылся сегодня?

— Сегодня вряд ли, он же еще не вставал. А вчера точно, от него гелем пахнет.

Киваю. Я тоже чувствую. И, не теряя больше времени, пока нас не застукали у чужого окна, провожу рукой по раме.

— Сработало! — радостно шепчу, слыша, как с тихим щелчком замок открывается, толкаю створку. Только фиг. Не открывается!

Аш, зараза такая, хихикает надо мной, и, подцепив, тащит ее на себя, открывая. Да кто такие окна делает?! У всех нормальных людей внутрь, а не наружу!

В комнату мы влетаем почти одновременно, чуть-чуть потолкавшись в проеме, а потом так же синхронно замираем, любуясь на жертву.

— Куда? — шепчу, не решаясь подойти ближе. Тут еще ярче пахнет пиццей, этот запах так и манит. Словно я неделями голодал. Хотя почти так оно и есть.  Странно, что до этого жажда так сильно не ощущалась.

Аш пожимает плечами и, взяв меня за руку, тащит к кровати, где мы расходимся по разные стороны, окружая жертву. Ничего такой, миленький. Ямочки на щеках, даже во сне видно.

Облизываюсь от нетерпения и, переведя взгляд на Аша, замечаю, что он беззвучно указывает сначала на одно запястье паренька, потом на другое, и вопросительно смотрит, предлагая мне выбрать. Тыкаю пальцем в то, что ближе, и одними губами говорю:

— Одновременно.

Мы садимся на корточки, и я, поборов брезгливость, дотрагиваюсь языком до чужой руки, что так удачно лежит веной вверх. На этом моя брезгливость и заканчивается, потому что я ощущаю пульсацию крови под кожей, и все. Нет больше в этом мире ничего прекраснее и притягательнее. Единственное, о чем еще успеваю подумать — что хочу, чтобы он не проснулся, и чтобы ему было хорошо.  Все. Клыки входят в запястье, как раскаленный нож в масло, и я простанываю от невероятного кайфа. Почему я не делал этого раньше?! Это божественно! Это в тысячи раз вкуснее, чем самая вкусная пицца. Это вкуснее вообще всего, что я пробовал! Я делаю глоток и чувствую, как кровь, попадая в меня, наполняет силой, невероятно! Даже не сравнить с тем пакетиком, что давал Аман!

Жертва вдруг дергается и вскрикивает, но я не могу заставить себя прерваться, делаю еще один глоток и понимаю, что вкус изменился, став более… насыщенным?..

И тут я чую, что меня слегка оттягивают назад, заставляя отстраниться. Приходится вытащить клыки и с наслаждением слизать проступившую на ранке кровь, после чего я поворачиваюсь… А за мной Аш. И на его губе капелька крови. Как загипнотизированный тянусь к ней и провожу языком, воруя, и так это вкусно, так… обворожительно. Безумие. Ловлю взгляд светлых глаз и, не спрашивая разрешения, касаюсь своими губами его. Я ни разу в жизни не целовался, но сейчас меня это мало волнует, так как Аш отвечает, углубляя поцелуй, и я чувствую привкус крови на его губах, а они мягкие такие, классные.

Он касается пальцами моей щеки, оглаживая, ведя вверх, забираясь в волосы, а вторая рука уже приобнимает меня за талию, и я жмусь к нему всем телом, сам притягиваю к себе за плечи. Возбуждение приходит так быстро, будто во мне переключатель щелкнул, чувствую, что от его пальцев, что каким-то образом уже нырнули под мою футболку, по коже бегут мурашки.

Хорошо-то как…

Мои руки живут своей жизнью, оглаживая его предплечья, и мне совсем-совсем не думается о том, что это как-то не правильно . Неужели хотеть кого-то настолько приятно?..

Трусь об него бедрами, теряя стон, что тонет в поцелуе, но тут вдруг слышится шорох, и я вспоминаю, что мы не одни, и что мы забыли наслать на парнишку заморозку. Аш отрывается от меня, разрывая поцелуй, но меня ведет за ним, будто за веревку кто тянет. Замечаю, что зрачки у Аша расширены, но он не дает себя рассмотреть, тянет к окну, из которого мы и выпадаем, тут же взлетая.

Я не понимаю, зачем и куда он прет меня, как на буксире, но полет молниеносный, и вот я уже падаю на кровать в «нашем» доме, а Аш приземляется сверху, наваливаясь и тут же целуя. Я отвечаю ему с таким напором и страстью, будто всегда умел это делать, и, запустив руки под его кофту, скольжу ладонями по пояснице, вжимая в себя. Почему я не хотел этого раньше?..

Закидываю свои ноги на его, и оттого, что мы так близко, по мне пробегает волна удовольствия. Изгибаюсь ему навстречу, мыча что-то неразборчивое, но тут… эта скотина опять разрывает поцелуй, на что рычу недовольно и прохожусь ногтями по его коже. Ему пофиг, лежит на мне, сместив голову, и заявляет тихо, щекоча дыханием шею:

— Потерпи. Это не наше, не по-настоящему.

Черт, это самое настоящее и концентрированное из всего, что я испытывал. Но я собираю в себе силы, чтобы не матом его послать, а спросить:

— Чье тогда?

— Ты сделал ему хорошо, и он кончил, а нам «эхо» передалось… — говорит чуть скуляще, и потирается бедрами об меня, отчего я вместо того, чтобы нормально спросить, простанываю:

— Кто кончил? И чего?

— Парень-«пицца». Возбуждение от него…

— А не пофиг?.. — и хоть губам моим не дают больше воли, зато руки вполне себе свободны, что дает возможность задрать выше его кофту и провести пальцами по позвоночнику, спускаясь к ребрам. Аш довольно мурчит, и до меня доходит, что не обязательно в губы целоваться! Есть еще столько интересных мест…

Изворачиваюсь и пробую на вкус шею, вдыхая запах. Тонкий, совсем несъедобный аромат голубики и… Как пахнет верность? Почему я уверен, что именно так?

Запах совсем не такой, как у людей, он не вызывает желания вытащить клыки и вонзить их в нежную кожу, чтобы глотнуть горячей, восхитительной крови. Зато вызывает другое желание, не менее сильное и концентрированное.

Я не знаю, как надо, просто делаю то, что хочется: прохожусь губами по шее, от плеча и вверх, удивляясь тому, насколько же светлая и тонкая у него кожа. Как фарфоровая. Почему я раньше не замечал?..

Стоит мне добраться до его уха и лизнуть маленькую, аккуратную мочку, как Аш сдается. Выдыхает шумно и, перестав подпирать лбом подушку, приподнимает голову, чтобы поймать мои губы своими, сразу утягивая в поцелуй. Его руки забираются под футболку, гладят живот, отчего меня всего аж потряхивает. Хочется большего. Я плохо понимаю, чего конкретно, но этого мало.

Аш говорит, что это «не настоящее», «не наше», но я не чувствую в себе сейчас ни жажды крови, ни желания пойти вот так же пообжиматься с кем-то еще, да даже с тем парнем, у которого кровь пахла пиццей. Только вот… а что если так только у меня? Что если на него это действует по-другому? Мы же разные немного…

— Аш… — выдыхаю я, прервав поцелуй, и подаюсь бедрами вверх, тормозя этим его руку, что спустилась к застежке на джинсах, зажимая ее меж наших тел. Только от этого движения в паху искра удовольствия такая, что приходится глаза прикрыть, проглатывая стон. Надо спросить… — Ты не хочешь… именно со мной?

— Я не думал об этом ранее… — отвечает медленно, растягивая слова и утыкаясь лбом в мое плечо. — Я больше переживаю, что ты пожалеешь.

— А ты… пожалеешь?

Отрывается от плеча и в глаза мои смотрит. И все бы ничего, но у него сейчас зрачки на полрадужки. Интересно, мои такие же, или за линзами не видно ничего?..

— Я не буду о тебе жалеть, — говорит настолько серьезно, насколько это возможно в данной ситуации , и я вижу: хочет. Действительно хочет, и не кого-то там, а меня.

Расслабляюсь, опуская бедра обратно на кровать, и запускаю руки в его волосы, чтобы вновь целовать, еще и еще. Если бы не та капелька, окрасившая его губы в алый, я бы никогда не решился на подобный шаг, более того, я бы даже вряд ли о таком подумал. И совсем не потому, что мне Аш не нравится внешне, напротив, он как идеальный мальчик с картинки, которой можно любоваться, но не касаться: он не для всех, а лишь для избранных.  Зачем думать о том, что никогда не будет тебе доступно? Я же не избранный. Это ж просто я, как я мог понравиться кому-то типа него?.. Грустно, что все из-за крови…

Но печальные мысли вмиг улетучиваются из головы, не до них сейчас. Аш резко расстегивает мои джинсы и оттягивает вниз резинку трусов, из-за чего мой перевозбужденный член, освободившись, дергается с такой силой, что даже живота моего касается. И тут Аш накрывает его ладонью, и я вскрикиваю восторженное:

— Да-а-а…

Аш обхватывает мой член, отчего перед глазами искры, чуть приподнимает и медленно ведет ладонью вниз, к основанию, и вверх, из-за чего я скулить готов. Медленно, чертовски медленно…

Его слегка толкает мне навстречу, и я слышу хлопок — Аш убрал крылья, которые лично мне вот совсем не мешают. Мне даже клыки не мешают целоваться, все так правильно, так естественно, будто по-другому и быть не может.

Аш отстраняется, вставая передо мной на кровати на колени, и стягивает с себя кофту, и в этот раз я не отвожу взгляд, это теперь не нужно. Я позволяю себе с удовольствием рассматривать его гибкое, стройное тело, гладить оголившиеся бока и даже приподняться, чтобы оставить летящий поцелуй на ключице.

Откинув кофту на пол, он начинает поспешно меня раздевать, и я помогаю как могу, стараясь не думать о том, что, по сравнению с ним, мое тело выглядит убого. Почему я не слушал Ивашку, когда тот уговаривал меня вместе с ними бегать подтягиваться на детскую спортивную площадку? Считал это глупостью несусветной, а теперь как набатом в голове его слова: «Кому нравятся мужики, у которых вместо мяса кожа да кости? Приведи себя в порядок!»

Я и привел, прикрыв все яркими картинками. Теперь понимаю, насколько это глупо было…

Но Аш будто не замечает нашего дикого контраста — обнажив меня полностью, стягивает джинсы и с себя, и, уже голый, опять ложится сверху, сразу целуя, оглаживая везде. И я льну к нему, тоже глажу, расстраиваясь из-за того, что ладони, проходясь по его спине, больше не встречают крыльев. Не говорю об этом, так как понимаю, скорее всего, ему так удобнее, но мне хотелось бы, чтобы он не прятал свою суть. Вместо этого прохожусь ногтями там, откуда они должны расти, а в это время одна его рука спускается к моему бедру. Аш придерживает меня за бок и качается, потираясь членом о мой, пронзая разрядом удовольствия. Не могу больше терпеть, спустив руку, я сам обхватываю оба наших члена, и хоть ладони явно для этого не хватает, я все равно простанываю от облегчения и веду рукой по стволам, даря нам двойное удовольствие.

Аш тянет меня набок, и я повинуюсь, и звучно выдыхаю, когда он тоже присоединяется ко мне, обхватывая стволы своей ладонью с другой стороны.

Божественно.

Целую его шею, плечо, синхронно с ним ласкаю наши члены, а когда начинаю слышать, мелодичные, красивые стоны Аша, понимаю, что все делаю правильно. Я больше не стараюсь повторить за ним, делаю так, как нравится мне самому, когда я один: ласкаю большим пальцем его головку, сжимаю то чуть сильнее, то слабее, нежно, слегка надавливая, прохожусь ногтями по спине. А потом мы как-то вместе, не сговариваясь, одновременно увеличиваем скорость, и я совсем перестаю соображать, что делаю, все смешивается в ураган удовольствия, стонов, хаотичных поцелуев, соприкосновений.

Оргазм приходит постепенно, но изливается с таким концентрированным кайфом, какого я никогда не испытывал, удовлетворяя свои потребности самостоятельно. Аш вскрикивает и, с силой сжав мое бедро, следует за мной, смешивая нашу сперму, а я ловлю его крик, целуя. Это всегда настолько чувственно или только с ним?

Целую его немного лениво, поглаживая спину, но вот он коротко мурлыкает и, отстранившись, улыбается. А я расслабляюсь. Это же значит, что он не жалеет, да?..

— По идее, тот, кто главный, тот и заботится после, но я пока не готов… Совсем. Давай полежим немножко?

Трусь щекой о его плечо, чувствуя, как он меня обнимает, и, сам того не ожидая, понимаю, что полон энергии, будто заряжен всклянь. Интересно, это из-за крови или из-за оргазма?..

Обнимаю его в ответ и, сжав посильнее, подхватываю, взлетая. Я никогда не делал это без толчка, но у меня получается!

— О, ура, главный ты, — выдает Аш, повиснув на мне ленивым котиком, на что я улыбаюсь.

— Разве не все равно? Зачем нужны правила?

И, не ожидая ответа на риторический вопрос, несу нас в душ, где смываю с обоих сперму, ни на секунду не переставая получать от всего удовольствие. Аш тоже явно балдеет, жмется ко мне, ленится, отказываясь лишний раз шевелиться. И лишь когда я переношу нас обратно на кровать и скидываю на пол одеяло, уточняет:

— Блин, я не спросил… Ты как?

— Будто меня накачали энергетиками. Так и бьет-играет по всему телу, до кончиков пальцев покалывает.

Ложусь к нему под бочок и утыкаюсь носом в ключицу, вдыхая. Ну и пусть это спонтанно и разово, я ж могу себе позволить немного растянуть удовольствие?

Аш гладит меня по волосам, медленно, лениво, устало. И я, целуя его в плечо, говорю:

— Поспи. Ты же хочешь.

Мурлыкает сонно и, обняв, затихает, а через минуту уже слышу, как сопит во сне. Улыбаюсь, тоже прикрывая глаза. Я спать не хочу, но и уходить сейчас — тем более. Мой момент, хочу и растягиваю! Вот.

Глава 34. Котятки

Ниррай

Проснувшись во второй раз и увидев перед собой фиолетовый потолок, снова закрываю глаза.

Нет, нет и нет, это слишком бредово, чтобы быть правдой. Реально, муть какая-то. Я точно знаю, отец меня слишком сильно любит, чтобы так издеваться, но поверить в то, что мне все привиделось?! Да не может такого быть! Я же не псих какой, в самом деле!

Но сколько бы я ни отказывался принимать реальность и просыпаться, лежать вот так скучно, так что мне приходится открыть глаза, сесть и оглядеться.

Кроме моей скромной персоны вокруг никого, зато есть аж три кресла, две двери, холодильник, шкаф, телевизор и кулер. И, как я уже подметил в прошлый раз, никаких окон, лишь проекция на стене, имитирующая панорамный вид на какие-то древние джунгли. Хорошо хоть мамонты с динозаврами не бегают.

Поднявшись, оглядываю себя и обнаруживаю, что я в домашней пижаме. Типа, почувствуй себя уютно? Спасибо, папочка.

Первым делом проверяю дверь, но она, как и ожидалось, заперта. Зато за второй обнаруживается санузел с душевой и ванной, что логично, тоже без окон.

Не найдя тут ничего интересного, кроме своих гигиенических принадлежностей, иду обратно в «спальню» и осматриваю шкаф, открывая все дверцы по очереди. Тут уже интереснее: нахожу блок сигарет, зажигалку, целую полку старых, еще до катастрофы выпущенных, бумажных книг, парочку новых пижам, игровую приставку с vr-очками, но, самое главное, нет ни моего телефона, ни ноута. Что за прикол? Зачем лишать меня связи с внешним миром? Так бы хоть Аману мог позвонить, убедиться, что все, что было, реально мне не привиделось… Хотя смысл? Я и так уверен в том, что не псих.

Холодильник осматриваю уже без интереса, ну еда и еда, виски там все равно нет. Че толку от фруктов и йогурта, если их запить нечем?

К кровати возвращаюсь подавленным и заваливаюсь обратно на подушки. Это похоже на какую-то извращенную форму домашнего ареста, а не на обследование. Зачем так извращаться? Когда я отказывался от сдачи анализов?

Закуриваю прямо в кровати, слыша, как надо мной включается вытяжка. Очаровательная «больница», прям как для меня строили.

Так больше ни к чему и не придя, щелкаю пультом, включая телевизор. Надо просто подождать, когда ко мне кто-нибудь придет и запытать этого кого-то вопросами.

***

Мил

Горячий шоколад чуть обжигает язык, но вкусно, мне нравится. Взяв раф для Мура и напиток для себя, я неспешно иду обратно. Не уверен, что там у него сегодня было, но точно не секс и не борьба, если бы последнее, было бы понятно по звукам, и я бы вмешался, ну, а если первое — ушел бы погулять… Да, глупость какая-то выходит у нас. Кажется, когда мы жили в клане, все было проще — ни дистанции меж нами, ни замалчиваний, а теперь… Теперь я не знаю, что делать, и давить на него не хочется и думать, что я своим бездействием доведу до того, что он проведет время с кем-то еще.

Поставив стаканчики на перила в подъезде, я, стараясь действовать потише, вскрываю входную дверь и, забрав напитки, проскальзываю в квартиру. Тут слегка прохладно и немного пахнет алкоголем, но нигде ничего не валяется, а сам Мур спит в кровати, укрытый одеялом. Непонятно, как он не услышал меня, но я, воспользовавшись моментом, разуваюсь и, поставив стаканчики на пол, ложусь рядом, поверх покрывала. Я очень много думал об этом, что когда-нибудь, возможно, мы окажемся вместе в кровати, но надеялся, что мы в этот момент будем голыми. Эх, узнать бы его реакцию, если я снова перейду грань… Не хочу как в тот раз, когда он меня оттолкнул, хочу наоборот, чтобы притянул, чтобы так же желал большего, как и я.

Так как Мур все не просыпается, я начинаю наглеть и обнимаю его, поглаживая поясницу. С кем он пил, интересно?! И почему не расслабляется со мной? Нет, я не против, чтобы он общался с кем-то еще, но не понимаю, почему он отгораживается при этом от меня. То время, что мы провели врозь, так повлияло?..

Мур пихает меня в живот и заявляет:

— Даже не думай! Знаю я твои пошлые мыслишки.

Ну да, догадаться было не сложно. Как я могу его не хотеть? Я же только о нем и  думаю.

Мур зевает, прикрывая лицо согнутой в локте рукой, а я спрашиваю тихо:

— Ты меня совсем не хочешь?

Рука быстро отлипает от лица и, резко распахнув глаз, на меня смотрят с явным удивлением. Он что, думал тут кто-то другой с ним?

— Мил? А где… — оглянувшись, но никого кроме нас тут не найдя, вздыхает, добавляя: — Ясно.

— Он тебе нравится?..

Иначе я не понимаю этого грустного выдоха, когда он не обнаружил в своей квартире того, кто ушел.

— Аман? Да. Он хороший друг. Я ему верю.

Значит, вампир… А в тот раз был тоже он или кто-то другой?

Мур прикрывает глаз и кладет руку на лоб, видно, распитие алкоголя дает о себе знать.

— Помочь тебе? — уточняю, задумчиво поглаживая его поясницу. Почему тогда с одним другом он спит, а другого на расстоянии держит? Я вообще ничего не понимаю.

— Угу. Когда я в следующий раз решу выпить литр виски, закусив двумя прозрачными кусочками салями, дай пизды.

Потрогав мое плечо, Мур утыкается в него лбом. Забавный Котик. Усмехнувшись, я стягиваю с него одеяло, обрадованно отмечая наличие на нем штанов. Значит, точно не было. Рехнусь с ним, наверное…

— Это будет потом, а сейчас помогу тебе иначе, — говорю и, встав, цепляю лохматое создание, поднимая его на руки. Он мычит, выказывая недовольство, но я не отвлекаюсь и тащу его в ванную, где усаживаю на стиральную машинку и включаю теплую, даже чуть прохладную, воду.

— Совместный душ? — хмыкает Мур.

— А хочешь? — уточняю, потому что я-то, понятное дело, хочу, но вообще планировал выйти.

— Ха, а помнишь, как ты мелким в общей бане банщицу так довел, что она веник сломала? — Мур спрыгивает с машинки, поморщившись, и, стянув с себя футболку, набирает в руки воду.

— Нет, чтобы ты обо мне что-нибудь хорошее вспомнил… — говорю я и лицезрею его спину. Мур нагибается, плещет в лицо водой, а я внаглую осматриваю филейную часть, скрытую от меня одеждой. А хотелось бы, чтобы ничего лишнего на нем не было…

— Эти воспоминания вызывают во мне исключительно хорошие и приятные чувства, — говорит и ко мне поворачивается. Приходится перевести взгляд на влажное лицо и стекающие капельки воды.

— Я хочу новых.

— Я не мешаю тебе их создавать, — говорит и, взяв меня за плечи, разворачивает, отправляя из ванной. Приходится уйти в комнату и, сев на край кровати, снова глотнуть свой горячий шоколад. Я бы поискал тут таблетку от головы, но не уверен, что стоит лазить по его шкафам. Пока Мур плещется в ванной, я успеваю допить свой напиток и вовремя, потому что в ином случае, я бы точно поперхнулся от неожиданности. Хотя, по сути, ничего необычного или неординарного не происходит. Но Мур выходит из ванной в полотенце на бедрах, и я не могу не смотреть, не могу не хотеть дотронуться. Это сильнее меня, меня будто примагничивает к нему.

Сам не понимаю, как встаю и, оказавшись рядом, провожу по влажной от капелек воды дорожке, что пробежала от его волос вниз, к полотенцу. Не сразу понимаю, что и Мур замер, даже дыхание задержав.

— Напрягаю? — спрашиваю, взгляд к его глазу поднимая.

А он смотрит на меня с каким-то, непонятным мне, сожалением и заправляет локон моих волос за ухо.

— Ты не можешь меня напрягать, — говорит и грустно улыбается.

— Что со мной не так, Мур?

— Это у тебя спросить надо. Это же не я тебя, это ты сам свою жизнь ломаешь.

— Я делаю ее лучше и выбираю то, что хочу. Она от этого не ломается, — говорю чуть раздраженно, потому что он так и не принял мой выбор и, подтолкнув Мура, зажимаю его между собой и стеной. Хватит бегать от меня.

Мур не сопротивляется, да и смотрит так спокойно и печально, что это меня из себя выводит.

— Прекрати.

Ненавижу, когда он так делает. Все решил, смотря со своей стороны, и не хочет понимать, как это для меня.

Я сокращаю маленькое расстояние между нами и кусаю его за нижнюю губу. Как же он бесит меня в такие моменты.

Мур с какой-то невероятной аккуратностью кладет руку на мое бедро и спрашивает:

— Ты уверен, что станешь счастливее от этого?

— Да.

Я уже счастливее, чем был дома, в клане, оставленным им. С ним мне лучше, в любом случае. Только мало, хочется еще и больше.

Вторая рука касается моего другого бедра, и меня притягивают ближе, а губ касаются чужие.  Мур целует меня аккуратно, словно пробует, но нежно, и я, прикрыв глаза, наслаждаюсь этим мгновением, позволяя ему вести этот неспешный танец. Но надолго меня не хватает, и вот уже я перехватываю инициативу и целую его так, чтобы он повыкидывал все ненужные мысли из своей головы, чтобы перестал сожалеть о том, что от него точно не зависит. И даю волю рукам, что начинают поглаживать его ребра и, перебравшись на спину, продолжают уже там. Хочу целовать, хочу трогать, гладить, ласкать, всего его хочу.

Но мне чертовски не нравится, что хоть он и участвует в процессе, будто не со мной. Я ведь знаю, что он не может быть вот таким. Он же страстный во всем и в этом тоже должен быть.

— Да, блядь, Мур! — рычу в его губы, прерывая поцелуй.

Мур наклоняет голову, утыкаясь носом в мое плечо, и говорит тихо:

— Я очень сильно тебя люблю, Мил. Но я потерялся… заблудился меж двух сосен и не знаю куда идти.

Вздыхаю, обнимая его. Почему же так все у нас сложно?..

— Я тебе совсем никак?

— Не знаю. Я никак не перестроюсь. Мне кажется, я просто слишком сильно тебя люблю. И я бы хотел попробовать, правда хотел, но мне страшно. Что будет, если не получится?

— Думаешь, мы не сможем вернуться к тому, что было до?

— Ты бы смог?..

— Не знаю… — говорю, но, задумавшись об этом получше, понимаю, что вряд ли. Сейчас еще ничего не было и будет больно, если он захочет с кем-то еще, но что будет после того, как мы попробуем? Сможем ли существовать рядом или все станет нестерпимо невыносимым?

Мур, вздохнув, прижимает меня сильнее к себе и дотрагивается губами до моей шеи, отчего мурашки пробегают по позвоночнику вниз.

— Мур, жизнь короткая, и если мы не попробуем, то не узнаем. Я хочу быть еще ближе к тебе. Но и я боюсь, что от этого все хорошее, что между нами есть сейчас, испортится.

— И какой из этого вывод?

— Он мне пока неизвестен. Что лучше — жалеть о сделанном или о несделанном?

— Я ведь в обратном случае все равно тебя потеряю, да?

Ох… Я старался не думать об этом, гнал начинающие зарождаться мысли прочь, потому что страшно. Я не могу себе представить, каково это — снова остаться без него. Не хочу думать, что такое вообще может быть, но нужно смотреть правде в глаза, если мы продолжим просто дружить, и он будет с кем-то… Неважно — час, ночь или долгий срок. Как я это смогу пережить? Снова сходить с ума где-то рядом, а потом делать вид, что все нормально, хотя внутри всего разрывает? Я не уверен, что выдержу долго. Кажется, я уже начал тлеть внутри.

— Я почти уверен, что не справлюсь, оставаясь рядом, — тихо говорю я, прижимая его еще сильнее и утыкаясь носом во влажные волосы, пахнущие шампунем.

— Значит, выбор у нас невелик, — Мур толкает меня в грудь и еще раз, и еще, пока я не плюхаюсь на кровать. И что это?..

Но Мур уже садится на меня и, запустив руки в волосы, целует, с таким напором, словно решился на что-то опасное. Будь что будет, да?..

Целую его в ответ, прижимаю еще ближе, наслаждаюсь им таким. Выдернув из-под него полотенце, что почти сразу же разъехалось от таких действий и после только мешало, сжимаю его ягодицы и выдыхаю прямо в губы, потому что дико приятно его даже просто трогать, тактильный кайф. Переворачиваю нас, роняя Мура спиной на кровать, и тяну с себя футболку. Не представляю только, как от его губ оторваться, чтобы ее с себя снять.

Общими усилиями мы справляемся с моей треклятой футболкой, и Мур снова прижимается, только теперь кожа к коже, и целует, обнимая. А меня ведет уже от него…

И в этот момент, где-то под подушкой пиликает телефон, вызывая у меня недовольное рычание, потому что Мур за ним тянется. Прижимаю его руку к кровати, но он говорит коротко:

— Это рабочий.

Да блядство это — в такой-то момент!

Перекатываюсь и сажусь на кровати, тяжело дыша, пытаюсь привести себя в более-менее адекватное состояние и унять возбуждение. Мне пихают телефон и, подняв взгляд, я вижу потемневшего лицом Мура. Ничего не понимаю и смотрю на экран, а там фото, наше, с городской камеры. Спалились… И подпись:

«Котятки, я в курсе, что вы с детства любите прятки. И вы знаете, что я все равно вас найду. А теперь вопрос: надо ли мне для этого начать уничтожать то, что вам дорого, или сами придете?»

— Пиздец… — констатирую и, отложив телефон, поворачиваюсь к Муру, беря его за руки. — Что она имела в виду?

То, что это его мама, я уверен на все сто. Другой бы не стал нам писать, просто пришел и все. И то, что мне дорого, сидит рядом со мной, так что теперь нужно понять, что дорого Муру.

— Не уверен… но она взяла дело по поиску Амана. Совпадение?..

— Так скажи ему свалить подальше. Он вампир и успеет смыться далеко, пока туда доберутся, он уже в другом месте будет. Есть кто-нибудь еще?

Мур качает головой, но, видно, обдумывает что-то.

— Он и так свалил из Монтре. Нет, вряд ли другое, зная мою мать, это слишком сильное совпадение. Как она узнала?..

— Может, вас засекли вместе? Мур, тебе нельзя к ней, знаешь ведь? Если она взяла дело, то и его будет искать, даже если ты явишься. Я не хочу, чтобы ты умер, а этим все и закончится.

На себя плевать, а вот если умрет он… Нет, так точно не должно быть. Он должен жить.

Мур молчит, думает, после встряхивается как мокрый кот и, резко подорвавшись, выхватывает из шкафа штаны, впрыгивая в них без трусов.

— Прости. Мне надо подумать, — и натянув футболку уже на ходу, обувается и выскакивает из квартиры.

С психу пихаю подушку, и она улетает на пол. Я почти уверен, что он поедет. Если бы мне угрожали им, я бы тоже не стал где-нибудь отсиживаться. А еще, думается мне, что сделает он это так, что я об этом не узнаю. Поэтому вывод такой — пора собираться. Монтре, жди меня.

Глава  35. Ты главное, выживи, ладно?

Ниррай

Подрываюсь с кровати еще до того, как дверь открывается — мне было достаточно и щелчка, так что когда в мою «темницу» заходит молодой, симпатичный мужчина я уже на ногах, так сказать, встречаю гостя при параде.

Мужчина немного удивляется, поняв, что я прямо перед ним, и сразу захлопывает дверь, отрезая путь к побегу. Не больно-то и хотелось.

Вру. Хотелось, конечно, но я — для начала — хотел бы все выяснить.

Он открывает рот, собираясь сказать что-то по-любому важное, но я торможу его рукой и выпаливаю:

— По какому праву меня тут заперли? Вы же понимаете, что это уголовно наказуемо?

— Ниррай, успокойтесь, — поднимает он руки перед собой, будто я тут на него нападаю. А я спокоен. Я вот прям полностью, абсолютно спокоен. Убить, правда, кого-нибудь хочется, но это мелочи. — Давайте поговорим, и я вам все поясню.

Вскидываю брови и пропускаю мужчину в палату, сложив руки на груди. Не нравится мне все это!

Он усаживается в одно из кресел, кивая мне на то, что рядом, и я, не желая ломать комедию, тоже сажусь, ожидая. Ну и? Какую такую истину ты мне можешь поведать?

— Ниррай, я доктор Уолмерт, и по просьбе вашего отца я занимаюсь вашим обследованием. Вас никто не хотел запирать, это вынужденная мера.

— Вынужденная? — хмыкаю я. Лечить кого-то силой — несомненно вынужденно, да.

— Да, именно так. На самом деле я не считаю, что это я должен вам рассказать, но… — Уолмерт вздыхает, отводя взгляд в сторону. Прям театральное представление для одного зрителя. — Вы в курсе, что ваша мать умерла от ДС. Заболевание это на девяносто девять процентов передается генетически, поэтому таким людям и не рекомендуется рожать. Да, есть один маленький процент, что оно не передастся ребенку, но он настолько ничтожен, что надеяться на него — глупость. К сожалению, вы в этот процент не попали.

— Глупость, — фыркаю я. Как мне надоела эта тема, кто бы знал. — Я неоднократно, на протяжении всей жизни, сдавал анализы, даже больше, чем оно требуется. Я здоров.

— Нет, — качает печально головой Уолмерт и вздыхает. — Когда вы только родились, у вас диагностировали врожденный ДС. Я лично проверял те пробы крови.

— Лично? В пять лет? — перебиваю его я. Мужику на вид максимум тридцать пять, и это если поверить, что он из той породы людей, что долго не стареют. На мое высказывание Уолмерт улыбается, будто я глупость какую сказал.

— Просто поверьте, я гораздо старше, чем выгляжу. Вы потом поймете. Но давайте пока не обо мне. Ваш отец был в отчаянии. Перед ним стояла угроза потерять жену, так теперь еще и сын… Вы же знаете про прививку от ДС?

— Конечно, — киваю я, не понимая, к чему он ведет. — Только, как и любую другую прививку, ее нельзя ставить больным людям.

Она достаточно дорогая и редкая, чтобы у человечества была возможность ставить ее всем новорожденным, как, скажем, прививку от ВИЧ, что считается обязательной. Более того, большинство людей и не в курсе ее существования. Не то чтобы это было огромной тайной, просто в СМИ об этом не рассказывают, а большинство людей просто не ищут на эту тему информацию. Мне ее делали, я точно знаю, у меня даже сертификат где-то валяется, что приводит к выводу о том, что рассказанное этим «врачом» чушь полная.

— Да, ее нельзя делать заболевшим, она может усилить. Но, повторюсь, ваш отец был в отчаянии. Двадцать пять лет — это же совсем крохи по сравнению с ве… с нормальной продолжительностью жизни. Имея достаточно средств и влияния, он нанял меня, чтобы я занялся разработкой вакцины для вас. Честно скажу, идея с самого начала показалась мне не самой лучшей. Понимаете, сама суть прививок в том, что в организм человека вводится малый процент вируса, благодаря чему у привитого и формируется иммунитет. Но вводить вирус тому, у кого он и так есть — глупость несусветная. Ваш отец был достаточно настойчив, и я не мог ему отказать.

Хмыкаю. Ну да, зная моего папашу… Это со мной он мягкий, позволяя вообще все что угодно, с другими так не работает. Помню, я еще в детстве удивлялся контрасту в общении с другими людьми, и тому, что моего отца, казалось бы, самого доброго на свете, все боятся.

— И вы знаете, у меня получилось. Прежде чем сделать вакцину вам, мы провели ряд тестов… Добровольцы, что согласились участвовать в испытании, стали лучше себя чувствовать, исчезли видимые симптомы болезни, окреп иммунитет. Это определенно был прорыв в медицине. Только вот… действовала вакцина лишь на детей до пяти лет. Взрослым она не помогала. Я предлагал вашему отцу подождать, пока кто-нибудь из детей доживет до двадцатипятилетия , чтобы проверить, прежде чем колоть ее вам, но испытуемые чувствовали себя замечательно, а вы уже начали болеть, подхватив несколько сопутствующих заболеваний. Вакцину было решено использовать.

Что-то мне совсем не нравился, к чему он клонит… но не перебиваю, слушаю, пытаясь отделить правду от лжи.

— Как выяснилось позднее, вакцина имела побочный эффект. Мы не заметили этого сразу именно из-за возраста испытуемых и из-за того, что эффект имел накопительное действие. Первые годы все шло хорошо, но чем старше становился наблюдаемый, тем сильнее он отличался от других детей, подростков. Если физически с ними все было в порядке, на удивление прекрасное здоровье, то эмоционально… Вакцинированные будто с каждым годом испытывали все меньше и меньше эмоций. У одних это было заметно сильнее, у других меньше, но суть одна — к двадцати пяти годам они уже и сами не хотели жить. Начались случаи самоубийств. Этих людей будто что-то тянуло из нашего мира, они теряли смысл, желания. Вам ведь это очень знакомо, да?

Я замираю, не в силах ответить. Знакомо — это слабо сказано. Он будто залез в мою голову и вытащил на волю все самые потаенные мысли. Я бы никому в этом не признался вслух, но… Убить себя намеренно я не мог, считая это неправильным, зато случайная смерть… К ней я стремился. И чем дальше, тем сильнее. Отлично понимаю, что если бы не Зак, мне бы это удалось, но какой-то другой своей частью, той, что могла еще наслаждаться эмоциями, я радовался тому, что он у меня есть.

— Тогда и был создан этот центр, — Уолмерт взмахивает рукой, обводя палату. — Место, где люди, на пике своего желания уйти из этой жизни, могли бы дотянуть до своего двадцатипятилетия. Безопасные комнаты, оснащенные датчиками и камерами, чтобы следить и не дать  больному себе навредить. Нам нужно было проверить, смогут ли они преодолеть этот порог, действует ли лекарство в физическом плане.

Сказанное вызывает у меня ужас и желание дать этому «врачу» в нос. Силком держать людей в замкнутом пространстве неизвестно сколько времени, не давая хотя бы последние дни провести так, как им хочется… Да чем вы лучше палачей?!

— Вот только ничего нам это не дало. В свой день рождения они просто не просыпались. Уходили тихо и мирно, оставив полностью здоровое тело. Просто раз, — Уолмерт щелкает пальцами, отчего я вздрагиваю. — И у человека во сне останавливается сердце. Без причины. Был человек, и нет его.

В комнате повисает тишина, и я бы хотел не верить в то, что он рассказывает, но это так похоже на правду, что от осознания по коже мороз проходит.

— Проект было решено закрыть, — говорит он уже тише. — А все финансирование вложить в другой. Вы же знаете про вампиризм, да?

Киваю. Я уже ничему не удивляюсь.

— Изначально, когда ваш отец только нашел ученого, что пытался изобрести эликсир вечной жизни, к этому отнеслись со скепсисом, но выделили небольшое финансирование. Когда же с главным проектом случился настолько грандиозный провал, все средства были перенаправлены туда. Четыре года мы бились над решением этой проблемы, но в тот миг, когда лекарство было почти готово, его выкрали, а ученого зверски убили, как и всех, кто работал в лаборатории. Впрочем, об этом вы тоже знаете.

Знаю — это немного слабо сказано. Я как раз один из тех, кто непосредственно участвовал в этой операции…

— Не волнуйтесь, на поиск преступников брошены все силы. Проблема в том, что у нас осталось совсем мало времени. Я уже сам, по остаткам записей, пытаюсь воспроизвести вакцину, только за неделю я не успею. Мы в любом случае постараемся вас вылечить. Если вакцину не удастся найти, то за день до вашего двадцатипятилетия мы используем другой метод. Честно скажу, вампиризм в вашем случае был бы надежнее.

— А пока вы ищете, я должен сидеть тут, чтобы в приступе истерии не сигануть с крыши?

— Мне всегда импонировала ваша способность к логическому мышлению, — улыбается Уолмерт, из-за чего желание разбить его рожу только усиливается. — Вы меня не помните, но я наблюдаю за вами всю жизнь. Не волнуйся, совсем скоро ты все узнаешь.

Он переходит вдруг резко на ты, и голос меняется, от обычного в какой-то… сочувствующий, что ли.

— Ты главное, выживи, ладно?

Я уже совсем ничего не понимаю, просто пялюсь на него, пытаясь вспомнить, где мы могли видеться, но нет. Это лицо точно мне не знакомо, а у меня прекрасная память на лица.

Не дождавшись моего ответа, Уолмерт поднимается, и на секунду мне кажется, что передо мной не молодой мужчина, а дряхлый старик, но это видение тут же рассеивается, а он уходит, оставляя меня в тишине и одиночестве.

***

Аш

Я сижу на столе и смотрю в распахнутое окно, на моем плече белочка, вернувшаяся из сада, грызет орешек, но я почти не обращаю на нее внимания, думая об Ирсане. Когда я проснулся, его уже не было, он просто ушел, даже не поговорив, оставив лишь записку, мне не надо на нее смотреть снова, чтобы воспроизвести в голове строки, я и так все запомнил:

«Я тут понял, что если не уйду прямо сейчас, то забью на все и останусь с вами. Но для меня это очень важно. Извините, что вот так, не попрощавшись. Я должен в этом разобраться. У меня такое чувство, что время превратилось в песок, что вымывается из моих ладоней».

И я не понимаю, как относиться ко всему этому и нужен ли нам вообще этот разговор. Я запутался. Чувствую себя клубком ниток, с которым поиграли кошки.

После Мура такого не было, хотя там явно тоже возбужденная кровь виновата была, я тогда даже с Аманом спорить начал и ругаться, так сильно мне надо было. Но после все стало как и прежде: я чувствовал себя сытым и удовлетворенным, мне просто было хорошо. А с Ирсом не так, с ним — странно. Я не жалею, но… Причем, странное дело, но в этот раз меня вообще не тянуло к укушенному, да, захотелось, но я думал только о том, что нужно забрать Ирса, пока он не выпил мальчика, а потом губы его и… Все остальное. И оттого, что я понял, в чем причина, и что хотел нас тормознуть, ничего не поменялось. Я не настолько железный, чтобы сдерживать не только себя, но и его тоже. Я не жалею, но не пойму, хочу ли еще. И Руслен… Я сказал ему, что приду еще, а теперь не понимаю, хочу ли. Все это слишком сложно, а чувствую я себя кошмарно в моральном плане. Я словно пустился во все тяжкие.

Слышу, как Аман подбегает к дому и, зайдя внутрь, проходит прямиком на кухню. Обернувшись, вижу его странный прикид. Он так в домашнем и ходил? Что же такого приключилось с Нирраем, если Аман сорвался, даже не одевшись нормально? И запах… От брата разит чем-то противным, чуть не ацетоном. Он пил?

Аман, проходя мимо, чешет белочку за ухом и устраивается на подоконнике, сразу же закуривая. Рядом с ним опускается бутылка янтарного напитка, что брат принес с собой. Замечательно… Мой брат решил начать пить.

— Я рассказал Нирраю про Мура, и он врезался в другую машину. С ним все в порядке, — сразу же сообщает мне Аман, зная, что я снова могу начать переживать. — И мы… Я не знаю, подходит ли сюда слово «разошлись», но смысл явно такой.

Авария, расставание… Нирраю, наверное, сейчас очень плохо, надо ему позвонить. Не знаю, захочет ли он разговаривать со мной, но я-то ему ничего не делал.

Аману тоже плохо, это заметно по опущенным плечам, по выражению усталого лица, и тут дело не в бутылке, стоящей рядом с ним.  Только я не знаю, как помочь. И не знаю, смог бы я простить такое. Как так вышло, что я вдруг понял, что не знаю абсолютно ничего и совсем не понимаю, как помочь близкому мне человеку и самому себе.

— А потом я напился с Муром, так что вот, — затянувшись, Аман цапает бутылку и отвинчивает крышку, разнося по кухне неприятный запах. — Продолжаю, в общем. А у тебя тут что произошло?

Сначала я сомневаюсь, что стоит обсуждать мой день сейчас, ведь брату явно не до этого, но мы всегда делились друг с другом, исключением стали только чувства Амана к Нирраю, поэтому, подумав немного, я все-таки выкладываю все как на духу. Рассказываю про охоту и мои выводы про кровь, про то, что с Ирсом у меня произошел интим и что теперь я потерянный и запутавшийся, ну и про его уход, естественно, тоже.

А потом мы молчим, белка уходит из слегка задымленной кухни обратно в сад, а Аман, докурив, отпивает эту гадость прямо из горла. Он тоже не знает, что мне сказать, и я не знаю. Так и сидим в тишине, пока я не прихожу к выводу, что мне это надоело и, сказав брату, что ухожу, улетаю гулять. Я так и не увидел вулкан, а ведь очень этого хотел.

Пока летаю, делаю фотографии для себя и Ниррая (я же обещал, что потом покажу). А вулкан оказывается спящим и совсем не интересным. Я заглянул в жерло, но там просто затвердевшая корка. Это я тоже сфоткал, а потом, спустившись и усевшись на камушек, как и в тот раз я набираю Нирраю, но абонент не абонент. Телефон выключен. Значит, и со мной он говорить не хочет. Жаль… Не уверен, что смог бы ему помочь, но выслушать бы точно мог. Я думал, мы подружились.

Внезапно на меня что-то опускается, и мне так больно, что я кричу, кожу разъедает. А потом я вижу их и сразу понимаю, что это Кошки, хоть внешне они и не похожи на Мура. Не идут, а плывут, настолько это грациозно выглядит, а еще у них куча ремешков, в которых по-любому что-то спрятано. Но через сетку с янтарем я успеваю увидеть не только девушку с рыжевато-русой косой и брюнета с выбритыми висками, но и Руслена.  Он стоит намного дальше, еще с парой мужчин из «кошачьих», и подставляет свой телефон, к которому прикладывают другой. Он меня сдал…

Я пытаюсь выпутаться из сетки, но тщетно, только пальцы обжигаю. От боли льются слезы, а исцеляющийся организм   ранит снова и снова, и это кажется бесконечным, и голод приходит, да такой сильный, что желудок как огнем охватывает.

Мой телефон, что приземлился совсем рядом, но за сеткой, поднимает девушка и убирает в карман. Надо же мне было так глупо влипнуть… И что делать я совсем не понимаю, если бы не сетка, я бы мог улететь, даже израненный, но она есть, а выхода я не вижу, слишком больно, чтобы соображать. Меня словно запихнули в раскаленный ящик, и что бы я ни делал,  я все равно касаюсь его стенок.

Мне не выбраться, не спастись, но, может, Аману удастся с ними справиться. Я почти уверен, что меня убьют. Возможно, это потому, что лица у них очень уж безэмоциональные.

Девушка присаживается рядом со мной на корточки, и в этот момент я не могу думать ни о предательстве в общем-то незнакомого мне человека с «шашлычной» кровью, ни о том, что я каким-то образом пропустил приход «кошек», я думаю лишь о том, что это конец, потому что вижу у нее в руке нож, покрытый янтарем. Надеюсь, Аман справится со всем этим один, а потом резкая, еще более сильная боль в ноге, и темнота.

Глава 36. Мне страшно…

Аман

— Ну и чего ты пялишься? — спрашиваю у белки, что выглядывает из розовых лепесточков. Она, естественно, мне не отвечает, но и не уходит. Видимо, ее забавляет странный человек, пьющий вонючую гадость. Алкоголь, к слову, не особо помогает. Он туманит мозг и расслабляет тело, но я все равно не могу перестать думать о Ниррае. Хочу к нему. Я настолько сильно этого хочу, что готов приковать себя янтарными цепями, чтобы остаться тут и не нарушить обещание.

А может, плюнуть на все, заявиться к нему в спальню, или где он там  сейчас, и попробовать вымолить прощение? А простит ли? А хочет он или хотел ли он раньше что-нибудь со мной? Или это все игры для разнообразия? Блядь, как же все чертовски сложно.

Проходит, по ощущениям, не меньше нескольких часов, прежде, чем я, отставив недопитую бутылку, решаю, что хватит жрать себя изнутри, что нужно подумать о том, что я тут вообще-то не один и следует уделить время брату. Он же хотел сходить посмотреть вулкан и купить какую-то нелепицу в качестве сувенира, чтобы это напоминало ему о его первом, пускай и вынужденном, отпуске.

Приняв душ, я одеваюсь и, вернувшись на кухню, забираю с подоконника сигареты и телефон, на котором оказывается новое уведомление. Пока я мылся, слышал его вибрацию о деревянную поверхность, но она была короткая, значит, точно не звонок, а следовательно, не особо срочное. Но открыв и увидев фотографию янтарной клетки, в которой лежит Аш, я забываю как дышать. Ноги подкашиваются от ужаса, из-за того, что он снова заперт. В приписке короткое: «Ты знаешь, что нам нужно» — и адрес, куда я должен это принести. Сразу понятно, что это Кошки, пускай я и не настолько осведомлен об их методах работы. Больше некому. То нападение, что было на нашем участке, совсем другой уровень, и я почти уверен, что это дело рук близких Ирсана.

Так, соберись!

Я мотаю головой и бью себя ладонями по щекам, пытаясь отойти поскорее от виски, но, естественно, его влияние хоть и явно короче, чем у обычного человека, все равно так быстро не уйдет.

Надо подумать. Аша схв атили. Как давно? Успели л и его уже увезти или я смогу его найти?

Цапнув пискнувшую белку с ветки, я сую ее в карман кенгурухи, туда же ссыпаю горсть орешков из настольной плошки-кормушки. И, сорвавшись с места, бегу, пытаясь отыскать брата по запаху. Он приводит к подножию вулкана, где и нахожу засохшую кровь на траве. Только бы не убили его…

Кроме этого тут еще куча запахов, некоторые очень уж похожи на цветы, другие на дикие ягоды, но вот запах мороза явно выбивается. Словно снег, чистый, только выпавший. А его априори тут быть не может, тут теплее, чем в Монтре, и я не уверен, что и зимой-то тут это частое явление, что уж говорить про начало лета.

А еще очень человеческий запах шашлыка и еловых шишек. И, насколько я помню по рассказам брата, этот аромат принадлежит тому мужику, что вытащил его из капкана. Бегу по следу и меня выводит к маленькому бревенчатому домику, скрытому от посторонних в лесу.

Врываюсь в дом и вижу крупного бородатого мужчину за сорок. Он сидит за столом и задумчиво отпивает из кружки. Аша тут нет, но он явно знает, что с ним произошло, иначе его бы запах не был такой же яркости, как и запах снега.

— Где мой брат? — рычу я вздрогнувшему от неожиданности мужчине и выпускаю клыки. Играться и ходить вокруг да около я не намерен. От моего рыка даже копошившаяся в кармане белка замирает.

Человек поднимает на меня взгляд и шепчет:

— У меня не было выхода…

— Ты идиот? Они даже не знали, что мы здесь.

Глубоко вздыхаю, потому что хочется задушить этого безвыходного.

— Деньги нужны не мне… — он вздыхает. Но мне плевать и на его мотивы, и на его прибыль от этого. — Я слышал, они говорили про Монтре. Вроде туда отправились.

Логично. Вакцина нужна для Ниррая, он там, смысла нет скакать по миру.

Эмоционально я настолько взвинчен, что жажду прикончить этого мужика, но… Я не буду этого делать. Неизвестно, что будет дальше, и сколько людей мне придется еще убить, а этот накажет себя сам, уже начал, по глазам видно вину.

— Если его убьют, готовься хоронить своих близких, — сообщаю ему и, резко развернувшись, вылетаю из дома. Если я сам переживу эту историю и у меня не будет Аша, я сделаю ему так же плохо, как и он мне.

Пробегая леса уже нового города, я задумываюсь, а не позвонить ли Муру, он же точно сможет мне помочь —  чис то информацией хотя бы:  г де их искать и что у них может быть против меня еще. Ведь не ждут же они, что я сдамся без боя? Но я откидываю эту мысль, потому что впутывать его совсем неправильно, он сам пытается спастись от клана.

А на подходе к городу я сворачиваю к пещере, что некогда облюбовал один цветной бариста, потому что тупо не знаю, куда еще податься, а без плана соваться в гущу событий… Я не настолько бессмертный.

Стоит мне сесть на камень, как телефон снова вибрирует и, честно сказать, мне уже страшно смотреть что там, но это оказывается сообщение от Мура:

«Мне до Монтре три часа. Я в самолете. Не лезь один».

Дурак!

Я сильно шлепаю ладонью по колену, отчего перепуганная белка вылезает из кармана и, быстро перебирая лапами, цепляясь за ткань кофты, взбирается мне на плечо. Испугалась.

— Прости, — говорю ей и поглаживаю шелковистую шерстку. — Я просто переживаю за всех.

Развернуть самолет, чтобы он полетел обратно, я не могу… Хотя я не пробовал, но вдруг ошибусь и поверну другой рейс, да и пилот явно не идиот и все равно доставит людей туда, куда им нужно.

Ох, Мур, зачем же ты летишь туда, где тебе быть опаснее всего?..

Я выкуриваю две сигареты, пока пытаюсь обдумать дальнейший план, но ничего путного в голову не приходит. Да, я могу просто прийти туда один, но не факт, что брата после этого отпустят. Но и как найти Аша не понимаю. Искать вампира сложнее, чем человека, а уж того, которого прячут… По всему выходит, что Мура ждать все-таки придется. Еще бы сделать так, чтобы он не пострадал.

Время тянется мучительно медленно, зато я полностью трезвею, но все равно нормальный план не желает вырисовываться. Всему виной эмоции, от которых я не могу отгородиться. Поэтому когда мне звонит Мур, я чуть ли не в голос ликую. Отвечаю сразу же, вопросом:

— Ты уже здесь?

— Клыкастик, ну как я могу пройти мимо такого приключения? Конечно я тут. Не тут, где твое тут, а тут, где мое. В аэропорту я, короче.

Даже в такой пиздецовый денек, я не могу не улыбнуться от его слов и, бросив короткое: «Жди», рассовываю телефон и белку по карманам и срываюсь к Муру.

Никаких лишних расшаркиваний на месте встречи не происходит, я просто подхватываю Мура на ходу и уношу его к пещере, потому что пока не знаю, куда еще можно податься. Слегка придавленная белка недовольно елозит в кармане, но это длится недолго, и вот я ставлю Мура на каменный пол и сразу же его обнимаю, сообщая ему:

— С твоей стороны очень глупо заявиться сюда, но я очень рад, что ты здесь. Откуда ты узнал?

Я отлипаю от Мура и заглядываю в его нереальной зелени глаз.

— Мать написала. Она желает меня лицезреть и угрожает вами. Без понятия, как она узнала.

— Да… Мы же с тобой вместе и не появлялись нигде особо. В кофейне только. Может, там увидели?

— Просто увидели? Нет. Она знает, что на заказчиков и левых людей мне наплевать. Она точно знала, на что давить.

— Я точно ей не говорил. О том, что мы общаемся, знает не так много людей: Аш, Ниррай, Ирсан и твой сородич. Не думаю, что кто-то из них шпионит для «кошек».

Даже про Мила я так не думаю, у него же чувства… Не будет же он делать плохо Муру?

— Я подозреваю Мила… Именно после того, как я рассказал ему о том, что ты ценен для меня, мне написала мать.

— Думаешь, он засланный? Как-то пиздецово говорить, что любишь и вести к гибели. Не проще было сразу тебя убить, ну или почти сразу? Вы же теперь соседи, способов вагон. Да и так палиться, прям тут же сливая про тебя инфу?.. Ну не знаю…

— Нет. Я думаю, на нем была прослушка, о которой он не в курсе. Аман! У тебя член вырос и ожил!

Давясь слегка истерическим смешком, от расшатанных последними событиями нервов, я сую руку в карман и достаю лопающую явно последний орешек белку.

— Летяга? Очаровательно.

Мур морщится, окатив зверька холодным взглядом. Сразу видно — кот!

— Это брата, ему подарили.

— Да хрен с ней, с вашей летающей крыской, ты мне скажи: брата чуешь?

— Нет. Это не так просто, как с человеком. Мне нужно по городу побегать, возможно, уловлю. Тот мужик, что сдал Аша, сказал, что Кошки говорили про Монтре. И мне адрес дали местный.

Достав телефон, я открываю сообщение от «кошек» и всучаю Муру. А белку убираю обратно в карман, не потерять бы ее.

— Там мы ничего не найдем. Максимум — сообщение с новым квестом. Аман… вакцина не должна попасть в загребущие лапки клана.

— Да уж. Сам понимаю, может, прямиком на заказчика выйти, то есть на отца Ниррая?

Чтобы не расхаживать, психуя, взад-вперед, я сажусь на камень и снова закуриваю. Мне бы сейчас не помешала горстка чудес… Ладно, не мне, лучше Ашу.

— Это имело бы смысл, если бы Кошки не знали, какое сокровище разыскивают. Заказчик никогда не знает путей, которыми идут Кошки, и уж тем более наше место дислокации. Все, чего мы сможем добиться — это разрыва контракта, но этим мы только развяжем им руки, и они со спокойной душой заграбастуют вакцину себе. Так, давай пойдем от обратного. Они явно в курсе твоих способностей и ограничителя с янтарем. Лично я бы по-любому купил янтаря и вшил его в свою одежду, чтобы ты меня не чуял. И в то место, где живу. Аман, ты можешь чуять янтарь? Или определить место, в котором нет запахов?

— У янтаря нет запаха. Если я буду рядом, ослабну, но запахи из этого места… Очень слабые. Я чувствовал, что Аш в том доме, но не мог понять, жив ли он. То есть, он мог быть там живым или в виде замороженного трупа, я не мог определить точно. Но на поляне, где его схватили, я уловил запахи. По крайней мере один, он выделялся. Запах снега, очень нестандартно для той местности. Очень странно, что вы не пахнете, как обычные люди… Но я могу попробовать искать по нему, или место, где все заглушается.

— Да, ищи по нему. Только не подходи, как найдешь. И начни с того места, что тебе прислали. Точнее, в километре-двух от него, по кругу, ближе не подходи, это бессмысленно и опасно. Если найдешь, где все заглушается — отлично. А я пока подготовлюсь…

Быстро затянувшись напоследок, я тушу сигарету и, встав, выкладываю белку из кармана на камень.

— Ты должна быть здесь или очень близко, а то Аш расстроится, если ты потеряешься, — сообщаю я ей. — Надеюсь, я скоро вернусь.

Последнее уже говорю Муру, который выудил из закромов прибор, напоминающий миниатюрный компьютер, и увлеченно там что-то тыкает, и, не ожидая от него никаких более напутствий, срываюсь в город.

Кружу по городу я долго для св оей-то скорости. По адресу, который мне назначили, ничего странного или знакомого не нахожу, а самое странное — «янтарное» место на удивление оказывается на последнем этаже многоэтажного дома. Близко не подбираюсь , кружа по округе,  и в одном из соседних домов улавливаю еще один знакомый запах. С этими вестями я и возвращаюсь обратно, сообщая Муру:

— Нашел. Последний этаж многоэтажки. И сородич тоже здесь, но отдельно. Похоже, следит.

— Пусть следит. Не буду с ним созваниваться, если мои подозрения верны, это нас выдаст.

— Это если он тебе не нужен, а если наоборот, можно подбросить записку, сообщив про жучок, пусть ищет.

— Подбрось, — Мур кивает и достает из кармана черный кошель, который протягивает мне. — Я настроил, должно взломать наши замки… Не уверен, что они не перестраховались, зная про меня, но… Возможно, никто, кроме матери, и не в курсе. Короче, возьми на всякий случай, вдруг разделимся. Суешь один в замок, три секунды — и вскрыто.

Взяв кошель, заглядываю внутрь и вижу парочку иголок.

— Если этаж последний, скорее всего, они ждут тебя с крыши… А значит, пойдем по лестнице, не через окно. Ты не обратил внимания, в подъезде есть янтарь?

— Запахи глушатся только у одной квартиры, так что нет. Ну или очень мало, — говорю и убираю кошель в карман.

— Значит, скорее всего, изучили твои повадки… Ты у нас не любитель ходить через дверь, — Мур улыбается и, встав с камня, подает мне руку.

— Через окно эффектнее, — притянув Мура к себе, поднимаю его на руки и на короткий миг замираю. Надеюсь, у нас все получится… — Ты сам-то как? Это же семья твоя все-таки…

— Была. А теперь я давно уже предатель.

На это мне уже сказать нечего, поэтому я срываюсь с места, оставляя белку искать себе вкусняшки в одиночестве.

Приношу я нас в подъезд недалеко стоящего дома и, поставив Мура на пол, киваю на многоэтажку, что видна в окно.

— Там. Последний этаж, квартира слева, — говорю, выдергивая из почтового ящика рекламный буклет. — У тебя нет ничего пишущего?

Мур тырит у меня цветную бумажку и, засунув руку в карман,  пачкает палец рыжими чернилами,  после чего оставляет непонятный полукруглый символ с загогулиной на буклете и возвращает его мне.

— Я тоже хочу секретный язык.

— Это мой и Мила. В детстве придумали, — Мур нежно улыбается явно приятному воспоминанию.

— Вот как станешь вампиром, ты тоже будешь, считай, новорожденным, будем придумывать для нас. А то мы так весело живем, что, уверен, он нам не раз пригодится.

Это, конечно, все шуточки. Дожить бы сперва. Аша спасти. Муру не дать погибнуть от лап кошачьих…

Котосородич, как я и думал, устроился под крышей и ведет наблюдение в каких-то специальных очках, быстро кладу бумажку рядом и, чуть ткнув его в бочину, удаляюсь.

Мур уже запрыгивает мне на руки, когда телефон начинает вибрировать. Это не такое частое явление в моей жизни, так что я хмурюсь и лезу за ним, и очень удивляюсь имени звонящего.

— Ниррай?.. — не особо понимая, что происходит, уточняю я, смотря при этом в глаз Мура.

— Не, это Ирсан. У меня просто номера твоего нет, а бежать долго, я в Монтре. Я тут такое выяснил!

— Я тоже тут. Аша взяли. Что выяснил? Давай быстрее, сейчас не сильно удачное время.

— Куда Аша взяли? Не знаю что там у вас, но у меня тут весело. Ты знал про прививки от ДС?

— Похитили его. Знал, да.

Я не против с ним поболтать, но вот не сейчас, но и просто сбросить не могу, потому что он звонит с номера Ниррая, и потому что я плохо понимаю, что происходит. А про прививки мы выяснили еще в детском доме, искали варианты как помочь Ашу, но этот нам не подходил.

— О, у нас похожие новости. Ниррая тоже похитили. Я вот тут сейчас в клинике, где в тела перемещают. Оказывается, Ниррай действительно болен, его привили уже после того, как узнали про болезнь. И прикинь, выжил!

Кажется, мне начинает плохеть… Ладони потеют и спине вдруг холодно стало. Почему сразу все? Со всех сторон. Обложили, блядь.

— Только я не уверен, что это надолго. Тут нет записей, но я подслушал разговор… Я так понял, если они в течение двух-трех дней не найдут твою вакцину, они его «переселят». Тут один врач орал на другого, что это его тоже убьет. И я вот че думаю… а че делать-то?..

А я не знаю… Просто не знаю и все!

Смотрю на Мура, будто он мне чем помочь может.

Мне страшно… Двое близких мне людей в опасности, а я стою в каком-то подъезде и теряюсь, как мальчишка.

***

Мур

Тыкаю пальцем, отключая динамик. Аман совсем выпал, а нам это вот совсем не вовремя.

— Скажи, чтобы следил за Нирраем и все. Забей. Чтобы его вытащить у нас есть пара дней. Это не срочно. Аш — срочно, — напоминаю я ему и подталкиваю телефон к лицу. Я ценю чувства Амана и все такое, но Кошки не должны получить доступ к вакцине. И Мил, да и мама, могут сколько угодно думать, что мои мотивы чисто альтруистические, но нет. Да, я хочу помочь Аману, но сейчас моя главная цель — не дать Кошкам добраться до вакцины. Нам с Милом не выжить, если на нас начнут охоту вампиры. Про весь мир я вообще не заикаюсь, и так понятно, что треш.

Он кивает, что уже хорошо, хоть слышит. Врубаю динамик обратно.

— Ирсан, будь осторожен, его отец знает, что янтарь тебе навредит. Не лезь, просто следи, чтобы его не потащили раньше времени на переселение. Я приду как смогу.

— Тебе разве не нужна помощь с Ашем? Я могу, я быстро.

— Там все в янтаре. И я не один. Так что лучше оставайся и следи.

— Я бы мог прикрыть… Удачи, Аман. Если что, знай, я рядом.

— Я дам тебе знать как пройдет.

Аман сбрасывает, засовывает телефон в карман и, прижав меня к себе, целует в висок. Сжимаю его плечо, пытаясь дать понять, что все хорошо, я бы и вслух сказал, но… ни хрена я не уверен, что все будет хорошо. Если мы сейчас облажаемся, Принцесску нашу тоже некому будет спасать.

Аман делает шаг к окну, собираясь вылететь, но тут, блин, опять вибрирует телефон. Кабзда, почему каждое дело с вампирами превращается в балаган?

Приходится опять тормозить и, достав трубку, понимаю — это Мил.

— Нашел? — спрашиваю без приветствия, оно явно лишнее.

— Да, два. Оставил их, не стал портить. Чтобы не просекли, что я их нашел, раньше времени. Ты уже прилетел, да?

Даже спрашивать не хочу, каким боком он оказался в Монтре раньше меня. По ходу, он меня знает лучше, чем я сам. По эху в трубке понимаю, что он тоже в подъезде и, судя по шагам, быстро спускается по лестнице. Тому, что он нашел «гнездо» не удивлен — я бы тоже нашел, потрать на это пару часов. Просто Аману явно быстрее.

— Да. Ты что-то уже выяснил? Сколько их? Кто?

— По мелочи. Они ждут гостей. Всего восемь, в том числе вампир-младший и твоя мама.

— Вампир живой?

Спрашивая, смотрю на Амана, сжимая ему плечо, он даже не дышит, кажется.

— Да, вроде. Копошился в клетке, но мало. Меня возьмешь?

Аман выдыхает, услышав ответ, а я, глянув в окно, решаюсь:

— Да. У третьего подъезда, где канализация. Жду три минуты. Успеешь?

Тянет меня прям к мусоркам. Но реально, самое непросматриваемое место.

— Да.

Мил отключается, а я киваю на окно. Пора уже, сколько можно-то?

Миг, и вот мы стоим у канализации, синхронно зажимая носы. Кажется, с тремя минутами я переборщил. Но Мил не подводит, выворачивает из-за угла через полторы. Неодобрительно глянув на руку Амана, что лежит на моих плечах, кивает и подходит ближе. Секунда, и недовольного «кота» тоже обнимает клыкастый, и мы втроем перемещаемся в нужный подъезд, сразу взлетая вверх по лестнице. Я хотел его тормознуть, но не успел уследить, слишком быстро. Раз, и мы летим вверх, потом резко тормозим и чуть обратно. Остановившись на шестнадцатом, предпоследнем, этаже, Аман, не отпуская нас, спрашивает:

— Дверь могу открыть. Заходим сразу?

Смотрю на Мила в поисках совета. Но он не отвечает, криво улыбается, достает ножи и перекручивается в руках Амана, оказавшись к нам спиной. Отталкиваюсь от Амана, освобождаясь, и касаюсь плеча Мила.

— Тебе не обязательно идти. Ты можешь прикрыть нас. Это тоже очень поможет.

Я знаю, что ему сейчас очень тяжело. Мне тоже, но я готовился к этому морально давно. Оба мы понимаем, что в той квартире не удастся выжить всем — либо мы, либо они. Нам не дадут шанс уйти просто так. И это наша семья.

Аман отступает, отпустив нас обоих, а Мил, поймав мой взгляд, делает резкий выпад в мою сторону и впивается в губы отчаянным поцелуем. Хватаю его предплечья, вжимая в себя, вдыхая такой свой, такой родной запах. И все же жаль, что мы не успели до этого…

Это длится пару мгновений, и вот Мил отстраняется, прильнув обратно к вампиру, и говорит решительно:

— Держи меня, вампирчик, пока даюсь.

Все. Все решения приняты, приоритеты расставлены. Пора.

В квартиру мы влетаем ветром, тут же разделяясь. Нас ждали. Знакомые лица, знакомые движения… От сетки-ловушки мы уходим ловко и начинаем танец, что, вероятно, для большинства станет последним. В блеске оружия я замечаю Саванну — темную Кошку, что обучалась с нами в одном потоке. Весело нам было когда-то вместе… Свист у уха, чувствую острую боль и успеваю встретиться с ледяными глазами Ирбиса — снежного «кота», что учил меня пользоваться клинками. Лед его глаз тает, застывая бессмыслицей, и он падает, сраженный острием в руках Мила.

Прикрываю Амана, что кидается к клетке, засовывая в замок отмычку, меня прикрывает Мил, отбивая очередной клинок. В резком развороте мимо пролетает рыжая коса — мама. Ее нож рвет мою одежду, но не касается кожи, зато я слышу резкий выдох Мила и замечаю рваную рану на его бедре.

— Да, сука, — шипит у клетки Аман и, вырвав из своего плеча янтарный нож, швыряет его в Манула — мальчишку, моложе нас с Милом на поток. Когда-то над ним посмеивались за излишнюю полноту… Больше не будут. Никто и никогда. Разве что поминать.

Аману удается открыть клетку с помощью моей отмычки как раз в тот момент, когда я пропускаю очередной удар, что ранит мою икру. Если бы не отбивший клинок Мил, я бы остался без нее.

Мимо, отправленный пинком на выход, пролетает Аш, и за ним в подъезд несется Сервал, но никто его не останавливает, не до того. Аман устраивает суматоху, швыряя в дерущихся предметами интерьера, что мешает и нам, но наша цель — выжить. Их — убить. Сцепившись с Лигром, крупным мужиком, которого я и не знал почти, пропускаю выпад Саванны. Метко брошенный, маленький, как шило, метательный нож летит четко в мое сердце. Лигр не дает мне места для маневра, практически прижав к клетке, но тут ему наперерез кидается Мил. Мне хватает доли мгновения понять — не отобьет, подставится. Нож влетает в его спину, и я вижу, как замахнувшийся на меня Лигр меняет траекторию, собираясь снести Милу голову. Все, что я успеваю — схватить падающего от предыдущего удара Мила и резко крутануть нас, подставляясь под мечи.

Боль такая, что, кажется, меня пополам разрубили. Ничего не вижу из-за красной вспышки перед глазами, хватаю ртом воздух, и в этот момент в нас что-то врезается, снося. Звон разбитого стекла, холодный ветер, но я так и не смог разжать рук, что сжимают Мила.

Но вместо удара я чувствую что-то мягкое и тихий шепот мамы:

— Живите, дети.

И нас оглушает взрыв.

Глава 37. Он меня не убьет

Мил

В ушах звенит, но это такая мелочь в данный момент. Мне плевать и на взрыв, и на то, что мы висим на натянутой хамелеонке, покачиваясь на высоте семнадцатого этажа, вообще на все, кроме того, что у меня в руках истекающий кровью Мур. А я абсолютно ни черта не могу сделать, руки словно приклеились к нему и в голове ни одной путной мысли.

Внезапно ткань, что накрывала нас, падает, и я вижу дым, валящий из окна, а потом Мура тянут от меня, и я вцепляюсь в него еще крепче.

Я слышу голос, не могу разобрать, что он говорит, но понимаю, что меня успокаивают, вместе с этим отдирая мои пальцы от Мура. Когда им удается забрать у меня Мура, я вижу вампиров, и хоть где-то глубоко внутри я знаю, что они хотят помочь, я не могу не паниковать, не могу не думать, что он сейчас умрет, а я ведь столько не успел ему сказать. Это нечестно! Почему он? Зачем он подставился?!

Хочется кричать от боли, что разрывает меня изнутри, и, может быть, я так и делаю, не знаю, не понимаю. А меня уже обхватывают чужие руки и несут куда-то, так быстро, что все вокруг смазывается.

Слух возвращается в незнакомой комнате, где меня усаживают на журнальный столик. Вампиры бегают, что-то друг другу говорят, но так быстро, что я не могу разобрать. Да и плевать мне на все. Я соскальзываю на пол, рядом с диваном, на который положили Мура, и беру его за руку. Его глаз закрыт, и я не могу разобрать, дышит ли он, есть ли пульс. Все плывет, и избавиться от этого получается только моргнув, после чего щеки становятся мокрыми, но и на это тоже с высокой колокольни. Мое состояние сейчас для меня безразлично, в отличие от Мура.

Меня снова оттягивают очень сильные руки крылатого паренька, и он тихо говорит:

— Все будет хорошо.

А я не верю! Поэтому машу головой и снова дергаюсь, но меня не пускают.

— Аман ему поможет, а я помогу тебе.

Да не нужна мне помощь!

Младший вампир, продолжая удерживать меня на расстоянии от единственного, самого дорогого для меня человека, зачем-то проводит языком по моему бедру. Чему я настолько сильно удивляюсь, что отрываю взгляд от Мура и смотрю вниз. У меня, оказывается, рассечено бедро, о чем я благополучно забыл, но рана уже начала затягиваться. Так вот чем меня тогда Мур вылечил…

Пока крылатый принимается за мою спину, вынимая из нее что-то болючее и острое, я вижу, как Аман склонился над Муром, и предпринимаю еще одну попытку ринуться вперед, дабы загородить его от шприца с непонятной мерцающей субстанцией. Все тщетно, я остаюсь на месте, а Аман вкалывает Муру что-то непонятное, пока по моей спине проводят языком.

— С ним все будет в порядке, — говорит мне на ухо успокаивающий голос. — Он поспит пару часов, а тебе нужно привести себя в порядок. Нельзя, чтобы от тебя пахло кровью еще больше, когда он очнется.

Я снова отрицаю все, мотая головой, а потом до меня начинает доходить и я, повернувшись, смотрю на крылатого.

— Аман его обратил. Раны были слишком серьезные… Можно было отправить его в больницу и молиться, но не только ты боишься его потерять.  Поэтому, пожалуйста, пойдем со мной сейчас.

Перевожу взгляд с одного на другого. Аман курит, стоя прямо посередине гостиной, и у него подрагивают пальцы, Мур лежит с закрытым глазом, в волосах застряли какие-то пушинки, а лицо очень бледное, и лишь один крылатый выглядит спокойным, уверенным, что все будет хорошо. И я решаю довериться, потому что если не сделаю это сейчас, просто рехнусь.

Я позволяю отвести себя в ванную комнату на этом же этаже и, помывшись, надеваю чистые чужие вещи, после чего меня устраивают в гостиной на стул, принесенный откуда-то, всучают  пакет с кровью и горячую кружку со сладким чаем. И я жду. Уверен, если мне снова скажут идти, я буду сопротивляться, но меня больше никто не гонит. Братья вообще выходят из комнаты, оставляя нас с Муром одних.

Мне кажется или рассеченное ухо начало затягиваться?

Я так и сижу, пытаюсь впихнуть в себя чай, но идет туго, желудок отвергает, того и гляди блевану прямо на пол от нервного напряжения. Напиток уже давно остыл, а я все продолжаю им давиться, словно это может хоть как-то помочь.

А потом приходит Аман, уже чистый и переодетый в другую одежду и, сев на подлокотник, тоже принимается ждать.

Вдруг резко картинка меняется, я успеваю только заметить, как Мур распахнул глаз, и вот он уже около меня, и его удерживает Аман. А я смотрю на клыки, что у него появились, на абсолютно неадекватный взгляд и не чувствую страха, совсем. Скорее радость, что он, несмотря на все произошедшее, жив. И я отставляю кружку в сторону и протягиваю руку к Муру. Даже если он сейчас выпьет меня всего, я буду рад тому, что он выжил.

Мур ведет носом и поворачивает голову, утыкаясь в мое запястье. Не знаю, чем пахнет моя кровь, но ему явно нравится.

— Мил, блядь, пакет ему дай! — гаркает Аман. — Он жрать хочет!

Точно!

Я надрываю пакетик, после чего Мур издает  какой-то голодный, но непонятный звук , и, встав, помогаю ему попить, потому что его руки по-прежнему в плену у Амана. Жадными глотками он выпивают все содержимое пакета, и тот летит куда-то в сторону. И Мур затихает, больше не пытается вырваться из чужих рук, но продолжает смотреть на меня.

— Ты можешь его отпустить? — спрашиваю и не узнаю свой голос, слишком он хриплый, и в горле такое ощущение, словно у меня ангина.

— Я не уверен…

— Он меня не убьет, — говорю, твердо в этом уверенный. Потому что я и правда знаю, что он этого не сделает. Как и я не смогу навредить ему. Да даже если вдруг я ошибаюсь — плевать, главное, что жив, главное, что в порядке, и потом он обязательно придет в норму. Крылатый же пришел.

Аман разжимает руки, и Мур сразу оказывается очень близко ко мне, чуть щекоча шею дыханием, нюхает. Он проводит носом снизу вверх, и я, улыбнувшись, обнимаю его. И тут чувствую, как он проводит языком, и я наклоняю голову вбок, и странное ощущение пробегается, кажется, по всему мне,  но оно такое стремительное и такое незнакомое, что я даже сообразить не успеваю, на что это похоже.

Аман дергается в нашу сторону, но Мур рычит на него и снова проводит языком по моей шее.

— Да не трогаю я его, — говорит Аман, отступая. — Понял, твое.

Ничего не понимаю, но мне не до этого. Я просто радуюсь тому, что с Муром все хорошо.

Мур зачем-то меня разворачивает и, задрав кофту, скользит носом по моей спине, а когда позвоночника касается теплый язык, я шумно выдыхаю. Не знаю, что происходит, но Аман тут сейчас очень лишний!

Штаны опускаются вниз, и Мур, оказавшись передо мной, проделывает с моим бедром то же самое, что и со спиной. И если учитывать выбранные им места, то становится понятно, что он проверяет раны, которые уже зажили.

— Со мной все хорошо, — говорю тихо и глажу его по волосам, задевая повязку, которая съезжает, и оттуда на меня смотрит второй глаз! И я так радуюсь, что даже и не думаю это скрывать: — Твой глаз вернулся!

Мур моргает и, дернув меня на пол, прижимается ко мне как самый настоящий кот. И я глажу его по голове, чешу за ухом и не могу перестать улыбаться. Да и зачем?!

Аман, видимо, поняв, что у нас все и так хорошо, тихо уходит, я даже и не замечаю когда именно, просто, повернувшись, понимаю, что мы в комнате одни.

***

Аш

Закрывшись у себя в комнате, уже чистый, я ложусь на кровать и набираю Нирраю с телефона брата, мой так и остался в той квартире, если смог уцелеть после взрыва, что вряд ли.

— Все норм, — сразу отчитывается Ирс. — Блюду. Как Аш?!

— Я в порядке, — улыбаюсь я, услышав его голос. — Волновался?

Раз он сразу же спросил про меня, значит да, и от этого становится теплее внутри.

— Аш… — выдыхает облегченно. — Ты цел?

— Уже да. Хотя отдых в янтарной клетке не лучшее занятие, не советую. Да и не могло быть иначе, мы же не поговорили после…

Пока я был в «кошатнике» у меня было много времени на подумать. Предательство Руслена оказалось не настолько важным, чтобы размышлять о б этом больше одной минуты, а вот Ирс… Совсем другое дело. Причем это получилось само собой. Я не ведал, что будет дальше, мне просто было больно, страшно и дико голодно. Видимо, мозг сам решил отвлечься, чтобы хоть немного отстраниться от насущного. И я понял, что переломный момент произошел не на охоте, а перед этим, ночью, когда мы делили кровать, спорили и говорили.

— Прости… Я просто понял, что если не отцеплюсь от тебя в ту секунду, то меня потом клещами не вытянешь. Я не хотел тебя напрягать, да и… Мне действительно надо было проверить свою теорию. И не зря! Я, знаешь, сколько интересного узнал?

Улыбка становится еще шире. Ну не может он без ответвлений. А мне это, кажется, уже начинает нравиться.

— Расскажешь?

— Да! Да, да, конечно! — очень радостно восклицает Ирс. — Я узнал, что двадцать лет назад изобрели лекарство от ДС, представляешь? Правда, люди все равно погибали, зато не болели всю жизнь. А еще нашел бумаги, там про ученого, Лукьяна, который нас запер… Ты знал, что ваши исследования с самого начала отец Ниррая финансировал? И почему вы мне не говорили об этом? Аман рассказывал, что он ученый, но не так же! Я-то думал, вас, как меня, обратили.

— Я не знал, что ты не в курсе. Мы втроем воспитывались в одном детском доме, потом учиться пошли и пытались спасти меня от ДС, но что-то куда-то все свернуло не туда… Про спонсора я не знал, мне было не до того, приближался день рождения, и я боялся не успеть.   Этим всем Лук занимался… Мой бывший.

Снова вспоминать о том, что я совершенно не умею выбирать себе парней, неприятно. А те годы в клетке тем более. Надеюсь, с новыми отношениями мне повезет больше.

— Бывший? Ты встречался с этой сволочью? И после этого он тебя… ооо… ох…

Да, встречался, строил планы на будущее, разговаривал с ним про союз и про отпуск, а потом я поспешил, переродился и… И Лук решил даже не пытаться найти способ мне помочь, держал взаперти, кидал зверюшек ко мне в клетку, чтобы выглядел приемлемо для тех, кому он меня показывал.

— И вот так бывает… Не хочу о нем думать, расскажи лучше, что за лекарство? Когда мы искали информацию, ничего подобного не нашли.

— Аш, мне так жаль… — протягивает тихо, но берет себя в руки, продолжая: — Так, лекарство. Его разработкой и исследованиями бросили заниматься четыре года назад, не оправдало. Зато до этого на него были большие надежды…

Ирс рассказывает мне все, что удалось выяснить, и я понимаю, что хорошо, что мы с Аманом не нашли информацию про это, иначе я бы не пережил свой день рождения, да и годы перед этим были бы очень уж невеселыми.

— Так вот, к чему меня это привело. Это их «переселение душ», или клонирование сознания, не знаю как правильно, не работает с людьми, больными ДС. То есть сознание здорового человека можно переселить в тело, погибшего от ДС, а больного человека — нет, он просто умрет, но некоторые доживали в новом теле до двадцати пяти, как мама Ниррая. Я так понял, что там наврали в дате смерти, та женщина, в чье тело ее переместили, болела ДС, но умерла раньше срока, вот им и удалось протянуть. То есть, теоретически, если переселить больного в душу ребенка или подростка, у него будет время. Но не факт. Некоторые умирали во время переселения. Как некоторые… выжили пять процентов из ста. Норм так статистика, да? Именно это отец Ниррая и хочет провернуть, я-то понять не мог, что он так вцепился именно в те два тела, ведь были и симпатичнее. О! Но это все не самое интересное! Оказывается, давно поняли, от чего и как люди заражаются!

То есть отец Ниррая хочет протянуть побольше времени, а потом что? Новое переселение и так до бесконечности, пока либо тела не закончатся, либо Ниррай не умрет в операционке? М-да, ситуация скверная. Желания близкого человека вполне ясны, но звучит это все, конечно, не очень.

— И от чего же? Мы так и не нашли ничего. Просто болезнь, которая появилась после катастрофы, но истоки ее выявить не удалось.

— Я как-то давно заморочился, провел исследование. Выписал имена всех людей, кто умер от ДС, о ком была информация в сводках новостей, и пришел к выводу, что все больные так или иначе были связаны с нашим городом. Мне кажется, я рассказывал, нет? Не помню. В общем, большинство людей либо жили когда-либо в Монтре, либо ездили по работе или личным делам. Мне ради этого пришлось перелопатить все их соцсети! Есть маленький процент тех, что, по моим данным, в Монтре не бывал, но это можно списать на то, что я просто не нашел информацию. Не все же люди фотографируются, пишут или ставят геолокацию. Меня еще тогда эта находка поразила, особенно то, почему об этом не говорят. Я имею в виду, что если опасность в городе, можно же было просто эвакуировать всех жителей и все! Прощай ДС. Теперь-то понятно, что им нужны были тела. Кстати, переселенные не могут заразиться, им же всем больше двадцати пяти! Так просто все оказалось, а я ходил вокруг да около… Им просто выгодно, что люди болеют, и есть постоянный доступ к новым телам. А детей они своих прививают и все. С Нирраем вот только косяк вышел.

— Но почему болеют именно у нас? Что не так с городом?

— Туман! Это не просто природное явление. Он… Я не ученый, я плохо понял, но я сфотографировал все записи, что нашел, для вас. Очень тяжело пробиваться через горы непонятных слов, но суть я вроде как уловил. Правда, я не особо верю в существование души, но… В общем, они считают, что туман «зовет» души людей. А после смерти душа становится частью тумана. Чем больше душ, тем сильнее «зов». Поэтому болезнь очень тяжело определить на ранних сроках, ведь, по сути, болеет не тело, оно просто истончается, теряя способность бороться с вирусами, так как «душа» его отвергает, стремясь быстрее присоединиться к туману. Поэтому те, кто получил то лекарство, такие как Ниррай, хоть и не болеют физически, все равно стремятся к смерти. Короче, у вас оно было на физическом уровне, а у тех, кто с вакциной, на ментальном или душевном, или как хочешь назови.

— Не у нас, только у меня. Аман не болел, — поправляю я, но больше на автомате, потому что пытаюсь разложить эту информацию по полочкам у себя в голове. — То есть, если помочь Нирраю, обратив его в вампира, он снова захочет жить?

— С высокой вероятностью, что да. Но мы не можем это гарантировать, потому что никто такого не пробовал. Ваше лекарство лечит тело и, судя по тебе, удерживает душу. Но ты и не стремился к смерти, насколько я знаю. По крайней мере, эмоции, по идее, должны к нему вернуться. Он сейчас не может испытывать полный спектр. Я говорил вроде, нет?

— Осталось убедить Ниррая попробовать, ведь на нем Зак, а он не позволит, если его носитель против ввода вакцины. И все равно непонятно, что держит эти зовущие души у нас в Монтре, почему туман не рассеивается по всему миру и откуда вообще взялся.

— Потому что Монтре построен на обломке того метеорита, из-за которого произошел Большой Потоп. Континенты сместились, но это ты и без меня знаешь. Большая часть частей метеорита ушла под воду, а наш — нет. По сути, все наши горы и каменистое плато — это метеорит.

— Вот тебе и привет из космоса… — тяну я и меняю тему, рассказывая свежую новость: — Ладно, по плану у нас спасение Ниррая, а после — остального мира. Кстати, у нас прибавление, еще один вампир; обращается в данный момент.

— Ооо… я его знаю?

— Ты мог его видеть, он тогда пришел нас из лаборатории забирать, вместе с Аманом и Нирраем. Рыжий такой.

— Ну и хорошо. Наверное. Он же не псих?

— Совсем нет. Это друг Амана, а мы с ним не так чтобы сильно общались…

Да уж… Но не рассказывать же Ирсану про интим с Муром, да и мы не общались в тот момент, заняты были.

— Тогда действительно хорошо. Я как подумаю, что теперь один остался… то не думаю. Не хочу. У меня семья хоть и с придурью, и я много лет мечтал от них съехать, но вот теперь понял очень отчетливо, что люблю всех этих придурков.

— Они у тебя все еще есть, и я уверен, что они переживают и не находят себе места, пытаясь тебя отыскать. Ты потом обязательно навести их. Тебе и самому будет лучше. Ведь семья — это очень важно.

— Они меня похоронили, наверное, уже. Мне сначала было страшно, что наврежу им, потом некогда, а теперь стыдно на глаза показываться.

— Они тебя простят и будут рады, что с тобой все в порядке. Я уверен. И, Ирс…

— Ага, уже вижу, как тетка поливает меня святой водой, — говорит с хохотом, а я снова зову его:

— Ирсан?

— Что?

— Когда все закончится, пойдешь со мной на свидание?

Стоит мне озвучить вопрос, как с той стороны повисает тишина, я даже проверяю, не отключилось ли, но нет, все нормально, поэтому продолжаю ждать. И секунд через двадцать раздается очень тихое:

— Да… — а следом уже громче и намного увереннее: — Да, Аш. Я бы очень этого хотел.

И я облегченно выдыхаю, удивляясь, что не заметил, как задержал дыхание в ожидании ответа. Мне с ним было очень хорошо и, как выяснилось, если не беситься, то и интересно. И я бы очень сильно хотел узнать его получше.

— Здорово, — радуюсь я. — Я запомнил и буду с нетерпением ждать.

Правда, пока не знаю, что для свидания придумать интересного, но у меня точно есть время. Сейчас Мур придет в себя, мы спасем Ниррая, и когда все войдет в норму, можно будет спокойно обдумать подходящее место.

— Подожди… Нет, я перезвоню. Тут какая-то движуха началась. Пойду подслушаю!

Ирс отключается, а я, продолжая улыбаться от уха до уха, тянусь, разъезжаясь по кровати звездочкой. Я очень рад, что Ирс согласился.

Снизу доносится шум, и становится понятно, что Мур очнулся, но Аман меня не зовет, значит, с ним все проходит спокойно, а из этого следует, что я могу еще немного просто порадоваться тому, что тот, кто мне понравился, согласился со мной погулять.

Глава 38. Это тебе за чудилу, чудовище!

Аман

Мур, оказывается, даже вампиром получился очень неординарным. Взял, Мила пометил… Такого я точно еще не видел. Хотя Аш вполне нормально перенес тогда, но он сам же себя и огородил, вколов вакцину самостоятельно. Лука, правда, он выпить хотел, рвался к нему, обжигаясь о янтарные прутья, но стоило ему выпить крови, стало получше. А про меня и говорить нечего, спокойствием там и не пахло. Видимо, улучшенная Луком вакцина, даже с изменением все равно не вызывает такого, как у меня, потому что мольбы о пощаде или же какого-то сопротивления из комнаты не доносится. По-моему, они вообще там гладятся…

На втором этаже Аш, что поговорил с Ирсаном и явно остался этим разговором доволен, я слышал это по его голосу, когда они еще разговаривали.

А я сижу на кухне, курю и… не знаю… Слишком много переживаний за один день. Меня одно похищение Аша уже из колеи выбило, про остальное и говорить нечего. Ниррай, который, оказывается, все-таки болен и похищен для переселения в другое тело, Мур, что чуть не умер.

Это был чертовски долгий и выматывающий день, и у меня просто уже соображалка не работает. Ладно, пока Мур не пришел в себя, а Ирсан не позвонил, можно и отдохнуть, а потом снова все понесется галопом, и к чему мы придем — непонятно, потому что Ниррай не хочет быть вампиром, но если его не обратить, он умрет.

Из дум меня вырывают шаги. Обычно я не обращаю внимания на людей, что ходят по ту сторону забора, но тут людских ног чересчур много, и все они явно приближаются к нашему дому. Быстро потушив сигарету, я перепрыгиваю подоконник открытого окна, оказываясь в траве. Ну да, точно к нам путь держат.

Не ожидая ничего хорошего, я взлетаю и вижу толпу людей, настроенных не чаи распивать, но и не Кошки это. Нас окружают люди в потертых одежках, кто с пистолетом, кто с ножом, один вообще с рогаткой…

Самое интересное, что я их не знаю, уверен, что вижу впервые. Еще раз оглядываю толпу, и один из парней мне кажется смутно знакомым. Но в этот момент и он замечает меня и, наставив странный, обрезанный, пистолет, выкрикивает:

— Это тебе за чудилу, чудовище!

И стреляет. Но я успеваю нырнуть обратно в дом. Вот же блядство какое-то, а не день!

— Аш! — зову брата, захлопывая окно. Так себе преграда, но все же…

Слышу, как отворяется окно в соседней комнате, и уже несусь туда, слыша одновременно и шаги брата по лестнице, и голос Мила:

— Аман, Мур…

Но я уже залетаю в гостиную и сам вижу, что Мур свалил, а с улицы слышится вскрик и маты. Бегу туда, перепрыгивая забор, вижу стрелявшего человека со сломанной рукой, даже кость торчит, прорвав рукав, но, естественно, ни о какой помощи и речи быть не может. Мур находится в тени кустов, кот, блядь, рыжий.

Я его хватаю, но он с рычанием начинает вырываться.

— Мур, ты Милу нужен! Срочно! — говорю я какую-то белиберду, пытаясь побыстрее, пока нас не заметили, оттащить его обратно в дом.

Мур все же вырывается, но сам же убегает обратно к Милу. Замечательно, хоть чем-то его можно сдержать.

Прибежав домой, вижу, как Мур, обнюхав Мила, что только и успел натянуть штаны, которые до этого с него стянули, уставляется на него вопросительно.

— Ты его звал, у тебя срочное для него дело, — говорю я Милу, который непонимающе моргает, но, переведя взгляд на улицу, видно, понимает, что нужно что-то придумать, и он говорит:

— Мур, я не могу, мне страшно. Побудь со мной, пожалуйста.

Закатываю глаза. Ничего умнее придумать не мог?!

Аш вообще в непонятках, но тоже выстрел слышал, он открывает рот, намереваясь что-то спросить, но в этот момент Мур подхватывает Мила и уматывает. Прислушавшись, понимаю, что куда-то далеко понесся, и смерть этим людишкам больше не грозит.

— Звони Ирсану. Кажется, его родственник решил устроить вендетту.

Я не уверен, что это именно так, но лицо и правда знакомое, да и внешний вид навевает мысли о бедном районе.

Аш убегает наверх за телефоном, а дом начинают бомбардировать какой-то вонючей дрянью, что, разбиваясь, вспыхивает и горит. Видно, людишки оголодали, раз приняли нас за курочек и решили запечь прямо в доме.

— Может, нам лучше уйти? — спрашивает Аш, вернувшись и тапая по экрану телефона пальцем.

— Чтобы эти придурки дом сожгли?! — я выхватываю телефон и, прислонив его к уху, слушаю гудки. Но ответа нет — Ирсан сбросил.

Выругавшись, я достаю из ящика стопку полотенец и мочу их в раковине холодной водой. Будем тушить, пока и правда сильного вреда нам не учинили.

Передав половину мокрых тряпок брату, я уже хочу следовать за ним на улицу, когда телефон звонит.

— Я не знаю, что делать! — сразу же говорит Ирсан. — Ниррай спит, они его везут… Мне кажется, я бы мог быстро его выкрасть, но ты говорил, что они о нас знают…

— Мы щас будем. Не лезь, звони родне! Они на нас напали.

— Кто? Мама? Зачем?

— Если твоя мама — дворовая шпана мужского пола… Кричат: «За чудилу!» Звони, блядь, у нас дом горит.

Телефон выскальзывает, так как придерживал я его плечом — руки заняты мокрыми полотенцами. Ну и похуй. Сейчас быстро потушим и пойдем вызволять Ниррая.

— Ивашка, что ли? — доносится с пола из телефона. — Вы не можете справиться с моим братом и его гопотой? Да они мирные… может, лучше, Ниррая?

— Они стреляют и жгут. Одному Мур уже руку сломал, это их не остановило. Я не хочу убивать столько людей! Звони, мы щас будем.

Все, не став ждать ответа, спешу к брату, помочь тушить возгорания, но я не могу на этом сосредоточиться и потратить минуту на это занятие. Мой единственный дом горит, не полыхает, но все же, вокруг разгневанная толпа, а где-то там Ниррай, которого уже повезли убивать. Какого хрена я делаю вообще?! В пизду.

— Аш, бросай, — окликаю брата, спрыгиваю на землю и сваливаю полотенца на травку. — Пойдем, а то, мне кажется, что не успеем.

Брат с сожалением оглядывает дом, но, кивнув, распахивает крылья и летит на поиски Ниррая. Я долго лететь не смогу, поэтому срываюсь на бег, выискивая горьковатый запах темного шоколада.

Нас выводит к соседнему от Банка Крови зданию. И Аш, спустившись ко мне, сразу спрашивает:

— Командуй, я только окошко могу разбить.

Схватив его за руку, снова срываюсь на бег

План? К черту его, нет времени, разберемся по ходу дела.

Пробежав по многочисленным коридорам, мы врываемся в дверь, рядом с которой психует мужик, и я сразу же вижу Ниррая, раздетого и лежащего на операционном столе. Даже не хочу знать, как они это самое переселение собрались делать, раз потребовалось его обнажать. На втором столе лежит труп, а между ними суетятся два врача в больничных робах.

Я отпускаю руку брата и, подлетев к столу, быстро кутаю Ниррая в одноразовую, даже не знаю что это, простыня или ткань, из такого маски защитные делают. Аш сшибает людей с ног, отчего они, вскрикивая, падают, и к нам откуда-то сверху спрыгивает Ирсан.

— Стойте! У них все самое интересное тут! Нельзя уйти не забрав, хоть сфотографировать! Это поможет их остановить, спасти людей!

— Поторопись, — говорю и поднимаю Ниррая на руки. Спит под действием лекарств и ощущается каким-то хрупким, исчезающим. Встряхиваю головой, откидывая дурные мысли, и прижимаю его плотнее к себе. Ничего, скоро мы уйдем отсюда.

— Аш, помоги! Любые записи!

Брат вскакивает с кряхтящего мужика в голубой форме и сразу двигает к письменному столу, принимаясь рыться в ящиках. Ирсан тем временем шустро перерывает вместилище компьютера, щелкая мышкой. Я к ним не присоединяюсь, не могу оставить Ниррая, у меня такое ощущение, что если я выпущу его из рук, то он растворится в воздухе, и я больше не смогу его найти.

Один из людей дрыхнет на полу, видно, хорошо приложившись при падении, а второй очень медленно, даже для человека, отползает от нас подальше к стене. Спрятаться, видно, решил. Он же такой маленький и незаметный.

К системнику подключается флешка, на которую Ирсан скидывает инфу, в то время как Аш сует тому под нос какие-то бумажки.

Да быстрей уже! Чего так долго?! Нам нужно отсюда убраться поскорее!

Но я молчу, зато Ирсан говорит, выдергивая флешку, что отправляется в его карман:

— Побежали.

Парни припускают к двери, я за ними, но стоит Ашу открыть дверь, как он вскрикивает, прикоснувшись к поблескивающей сетке, что занавешивает проем и, отскочив, оттаскивает Ирсана.

— Янтарь, — говорит тихо, вцепившись в Ирсана так, словно тот, глупенький, все равно решит пойти проверить.

— Отпустите заложника. Вам не выйти, — звучит голос из-за «шторы».

***

Мил

Мур притаскивает меня в какую-то квартиру, но плевать вообще, не до интерьера сейчас. Он аккуратно ставит меня на пол, но я продолжаю прижиматься к нему. Я и правда испугался за него, он же сейчас не совсем в себе и может пострадать.

Он смотрит на меня выжидательно. Спаситель мой. Знаю, что хочет уйти, но я просто не могу его отпустить. Поэтому дотрагиваюсь губами до его губ и, скользнув языком, провожу по острому клыку, что теперь неотъемлемая его часть. Я буду любить тебя с клыками, с крыльями, даже с хвостом, только будь рядом, не уходи. Хватит уже бегать от меня, я же теперь за тобой не угонюсь.

Мур ловит губами мой уколотый об его зуб язык и проводит по нему своим. Не знаю, им движет жажда крови или это порыв в лечебных целях, но все перерастает в поцелуй. Его руки оказываются на моей спине, и меня прижимают ближе. Да, так хорошо. Давай так и останемся.

Единственное, что смущает сейчас, это не то, что мы в непонятном месте, а его порванная одежда, что превратилась в засохшую кровавую корку. Ему, как я понимаю, не до этого, но нужно же это исправить. В вампирском доме было совсем не до того, все переживали, а вот сейчас все уже хорошо, да и тут никого нет. Поэтому я отлепляюсь от его губ, заглядываю в глаза, прямо как когда-то очень давно, и, взяв за руку, тяну в сторону коридора.

Только отвернувшись, я обращаю внимание на то, что квартира какая-то покинутая. Нет, тут вполне нормально: мусор не валяется, но на полках слой пыли. А так обычная однушка, не студия.

Из комнаты ведет Г-образный коридор, одно ответвление к входной двери, второе — явно к кухне, и еще одна дверь ведет в санузел. Я хоть тут и не бывал, но это логично.

А стоит мне тормознуть и нажать на выключатель, как Мур прижимается к моей спине и проводит языком по шее, отчего я шумно выдыхаю. Я столько этого ждал, так сильно хотел и до сих пор хочу, но придется потерпеть еще. Потому что в первую очередь его нужно привести в порядок.

Затягиваю Мура в небольшое помещение и, прикрыв за нами дверь, настраиваю воду. Тут висят забавные занавески с мультяшной мышкой и кусочком сыра. Похоже, мы залезли в норку, а самой мышки тут и нет.

Не успеваю заметить, как Мур раздевается, но вот он уже голый, сворачивается клубочком, залезая под теплую струю из-под крана. Он мурлычет от удовольствия, а я не могу не улыбнуться.

Я так быстро, как он, раздеваться не умею, но все равно пытаюсь сделать это побыстрее. Забираюсь к нему и, закрыв нас шторой, включаю душ, и вода начинает литься сверху, из закрепленной под потолком лейки. Мур поднимает на меня взгляд, и я чувствую себя еще более голым, чем есть. Никогда не страдал стеснением, но сейчас… Не знаю. Под его горячим, гуляющим по мне взглядом, я словно воспламеняюсь…

Шумно выдохнув, цепляю с угла ванны гель для душа и, выдавив себе в ладонь, поднимаю ногу Мура, начиная ее намывать. Сначала одну, потом другую, а вот дальше проблема. Мыть его, пока он лежит, очень неудобно. Да и всего не получится…

Но стоит мне отпустить его конечность, как Мур приподнимается и обвивает мои ноги руками, проводя носом по паховой венке, а по мне дрожь проходит. Но я беру себя в руки и принимаюсь за распутывание косичек — голову тоже нужно помыть, в волосах застрял мелкий мусор, а от крови они местами слиплись. Намокшие пряди сильно не сопротивляются, и в скором времени мне удается справиться со всеми косичками и приняться за помывку шампунем, что тоже тут находится.

А вот когда и с этим покончено, и волосы промыты от пены, Мур отрывается от обнюхивания моей вены и, приподняв голову, заглядывает в глаза, говоря:

— Ты пахнешь домом… Пожалуйста?..

Что «пожалуйста»? Я не понимаю. Но стоит Муру провести по вене языком, как до меня доходит. Ну, естественно, есть хочет.

Я глажу его по голове, не понимая, почему он спрашивает. Разве еще не понял, что я все готов ему отдать?!

— Укуси меня, Мур.

Он кусает, я это вижу, но чувствую на себе лишь его губы, а потом по мне словно волна удовольствия проходит, и меня бросает в жар. И это все до такой степени неожиданно, что ноги спешат подогнуться, но я приваливаюсь плечом к стенке, чтобы не рухнуть, и с шумом выдыхаю. Такие ощущения не смогли оставить мой член безучастным к происходящему, но с этим я вообще ничего не могу уже сделать. Возбуждение накрыло меня всего, такое сильное, что уже даже и не думается ни о чем другом.

Мур, отпив у меня крови, отстраняется, проводя языком по венке, зализывая ранки, и, положив ладони на мои ягодицы, без какого-либо перехода сразу же вбирает в рот мой член. Теряю стон, а перед глазами даже на миг рябить начинает от этого нереального, долгожданного удовольствия. Но Мур тормозит и отстраняется, выглядя при этом крайне задумчиво. Он не хочет?..

Я уже готов ему сказать, что не нужно, что это совсем не обязательно, но тут его клыки укорачиваются, и он возвращается к прерванному занятию. И все, говорить я уже точно не могу, лишь стонать, кайфуя от того, о чем только мечталось.

Мозги — разжиженные, пьяные извилины, а в теле сплошной фейерверк. Я так точно долго не смогу. А хочется долго.

Отстраняюсь, слегка придерживая Мура за плечи, и спускаюсь к нему на дно ванны, чтобы тут же впиться в его губы. А руки уже скользят по его телу, гладят везде, где только можно и, добравшись до стоящего члена, принимаются за ласку. Хоти меня так же сильно, как я тебя.

Ловлю губами его тихий стон, и меня вдруг прижимают к прохладному бортику ванны. Мур перенимает инициативу и, зацеловав мои губы до легкого покалывания, активно принимается за изучение шеи и плеч.

— Я так сильно тебя хочу, — шепчу я, наслаждаясь его губами и свободной рукой, обнимаю его, притягиваю ближе к себе, потому что хочется еще больше.

В глазах вдруг темнеет, и я зажмуриваюсь, отгоняя так не вовремя пришедшее недомогание. Долгожданная близость, а я в обморок падать собрался.  Шикарно вообще…

Но, почувствовав прохладу, я снова открываю глаза и вижу, что мы уже в комнате, на кровати, Мур даже успел меня прикрыть полотенцем и смотрит теперь так внимательно, будто я все-таки сознания уже лишился.

Выпутавшись из полотенца, я принимаюсь вытирать его волосы, с которых вода очень уж активно капает на одеяло.

— Со мной все в порядке, — сообщаю ему и, закончив с его волосами, прохожусь по своим. Мы уже все тут намочили , но теперь хотя бы не в луже будем сидеть. И, откинув полотенце на пол, снова впиваюсь в его губы. Мур валит меня спиной на кровать, накрывая собой, и мне так тепло, так хорошо от этого. Но хочется, чтобы было еще лучше, поэтому мои ладони проходятся по его спине, скользят по бокам, пальцы вцепляются в бедра, притягивая его еще ближе.

Я таю в его ласкающих руках под горячими, страстными поцелуями, что сводят меня с ума. Мур отрывается от моих губ и, прижавшись к шее, вдыхает там и мурлыкает, балдея от запаха моей крови. И я кайфую от того, что ему нравится.

Мур отправляется ниже и по дороге проводит языком по моему соску, заигрывая с ним, отчего я чуть выгибаюсь навстречу, теряя тихий «ах». Очень уж приятно.  Каждое прикосновение, как что-то волшебное.  А после он отстраняется и, сев на кровать, раздвигает мои ноги. Все бы ничего, если бы он не завис, оглядывая меня внимательно-задумчивым взглядом. Я уже хочу спросить что не так, но Мур вдруг исчезает вместе с покрывалом, обдавая меня легким порывом воздуха.

Ничего не понимаю и, сев, оглядываю себя. Что не так? Ему моя интимная стрижка не понравилась? И куда он ушел? И где мне теперь его искать?

Заваливаюсь обратно на кровать и, вздохнув, пытаюсь согнать возбуждение, чтобы мозги заработали, и я смог придумать, как найти Мура. Но Мур возвращается сам через полторы минуты, прижимая к груди разнообразные штучки из аптеки. Он сваливает принесенное рядом со мной, и я удивленно смотрю на тест на беременность. Да, плевать! Главное, он сам вернулся!

— Ты меня напугал. Я думал, что тебе что-то не понравилось, и ты ушел, — признаюсь я и тяну Мура к себе, прижимаясь к его телу и облегченно выдыхая. Он противился этому, но он ведь такой мой. И я люблю в нем все, даже его волосы, что от его прогулки до магазина подсохли, и теперь явно придется постараться, чтобы их расчесать.

— Я бы тебя не бросил… — шепчет так, что у меня сердце в груди екает, и целует. И все ненужные мысли улетучиваются, потому что он тут, со мной. Наконец-то преграды падают.

Его руки поглаживают, и от каждого прикосновения я словно горю. Мне так хорошо с ним. Он отводит одну мою ногу вбок и гладит внутреннюю сторону бедра, но, потянувшись к горе из аптеки, ему приходится отлепиться от моих губ и оглядеть тюбик пасты, что он случайно взял. Улыбаюсь хотя, наверное, с ней было бы не очень приятно, она же засыхает.

Мур находит лубрикант и возвращается ко мне, но переключается на шею, и я откидываю голову, давая больший доступ. Пусть нюхает, кусает, целует, главное, чтобы со мной был, а я вообще на все готов с ним. Да и нравится мне все. Как мне вообще может что-то не нравиться, если это с ним?

Скользкие пальцы касаются сжатых мышц… И я в курсе, как это происходит, но на меня внезапно нападает волнение, и я глубоко вдыхаю и выдыхаю, пытаясь откинуть явно сейчас лишнее чувство. А когда в меня проникает один, я вздрагиваю и обнимаю Мура крепче.

— Мур… Поцелуй меня, — прошу его тихо.

И он выполняет мою просьбу, целуя так нежно, что, боюсь, меня сейчас разорвет от эмоций.

Когда в меня проникает второй палец, я уже так ярко на это не реагирую, да, ощущения непривычные, но все хорошо. А потом Мур чуть поворачивает руку и гладит меня внутри, отчего у меня словно слабенький разряд тока по венам бежит и щиплет нервные окончания. Как же хорошо…

— Хочешь, можем наоборот, — шепчет мне на ухо, когда от губ моих отрывается и мочку прикусывает.

— В другой раз, — отвечаю, даже не задумываясь, и ногу на его бедро закидываю, чуть подаваясь навстречу. Хочу так. С тобой. Сейчас.

В меня проникает еще один палец, а по шее проходится язык. И у меня такое ощущение, что Мур везде. Что я в нем как в коконе. И мне так спокойно от этого, как даже дома, в клане, не было.

Когда пальцы исчезают, и Мур  отвлекается на презерватив, я ощущаю пустоту внутри, в физическом плане. Мне прям очень срочно нужно ее заполнить. Им.

И Мур, словно услышав мои мысли, входит, вжимая меня в себя, а я давлюсь стоном под его мурлыканье. Ух ты… И так это естественно, будто так и должно было быть всегда. И так хорошо, что просто не передать словами.

Долго это не длится, и вот он начинает двигаться, а я просто не могу, меня распирает от чувств. Поэтому я безостановочно глажу его спину, целую его щеки, срываюсь на стоны, потому что без них вообще не получается, они сами из меня рвутся.

Он двигается, двигается, и я уже совсем за себя не отвечаю, захмелев от ощущений, что он мне дарит. И каким-то образом пропускаю подкатывающий оргазм, поэтому, когда меня накрывает, я уже кричу совсем несдержанно и вцепляюсь в его плечи. Он замирает, давая мне насладиться, явно не собираясь еще кончать. А потом меня, тяжело дышащего, протирают салфетками все из той же горы и утягивают куда-то. Я вообще не сопротивляюсь, я как пластилиновый.

Мур садится, укладывая меня на свою грудь. Я совсем не уверен, что смогу сейчас двигаться, но, как оказывается, этого и не требуется, он прекрасно справляется с этим сам, приподнимая меня вверх и опуская. Как, оказывается,  здорово заниматься сексом не просто с человеком, которого любишь, но плюс к этому еще и вампиром.

Я еще до конца не пришел в себя, хоть возбудиться и успел, а меня снова куда-то тянут, и вот я уже лежу на боку, а Мур сзади ко мне прижимается и начинает двигаться еще быстрее, отчего у меня глаза закатываются. Плюс к этому еще и губы его, что целуют и целуют мою шею. Кайф внутри меня прямо высокой концентрации уже, а когда он обхватывает мой член, начиная его в такт со своими толчками стимулировать, я понимаю, что сейчас опять кончу,  и вот вообще нет шансов это хоть на пару секунд оттянуть. И при этом хочется еще, сильнее, больше. Я выгибаюсь, подставляясь еще больше под него, и, снова оглушив эту пропыленную квартиру, кончаю, подрагивая от ощущений. Кажется, второй раз оказался еще более ярким, еще более сшибающим.

Мур, словив следы моего удовольствия рукой, снова тянется к салфеткам, чуть шурша упаковкой, а потом возвращается ко мне и гладит, целует, погружает меня в водоем нежности, от которой у меня к глазам влага подкатывает, и нос щипать начинает. Он проходится поцелуями от плеча и до локтя, и я бы очень обрадовался этой нежности, но он все еще во мне, все еще очень твердый и это точно не конец, а я не уверен, что смогу еще разок. Но его поглаживания на моем животе не оставляют мой член безучастным, и он, восстав из мертвых, дергается, вяло радуясь продолжению. Мое тело, похоже, решило самоубиться…

Мур скользит рукой ниже по бедру и ныряет под яички, поглаживая там… Да что ты делаешь-то?! Я уже не могу.

Я на это тихо, но позорно всхлипываю, и вместо того, чтобы сказать ему, что больше не могу, приподнимаю ногу, укладываю ее на его. Я точно это не переживу, но умереть от оргазмов, это, как мне кажется, самая лучшая смерть из всех возможных.

Мур снова начинает движения, пока медленно, но я сильно не обольщаюсь. Целует мою шею, проводит языком, я уверен, что прямо там, где вена находится, и поглаживает яички. И, как мне кажется, там уже нет ничего, пусто, все вышло.

— Прости… Хочешь, я дальше сам?

— Нет. Хочу, чтобы со мной. И чтобы расслабился уже… — я не уверен, что не пожалею. Я вообще не уверен, что переживу, но хочу узнать каково это.

Мне достается благодарный поцелуй в плечо, значит, я угадал и ему сложно себя сдерживать. Он медленно выходит из меня и аккуратно, словно я фарфоровый, укладывает меня на подушку спиной и, стянув презик, обильно смазывает член лубрикантом. Расставляю плохо слушающиеся ноги пошире, становясь похожим на лягушку, а Мур руками по мне проводит, оглаживая, после чего ложится сверху и целует.

Входит в меня снова и сразу же срывается на такую скорость, что я вдыхаю-то через раз, просто не успеваю. Это так активно, что я все… Все, не тут уже совсем. Стонать не могу, вдохнуть бы нормально. Единственное, что я еще могу сделать — это переплести наши пальцы и ловить губами кислород. А когда он меня целует, и меня снова накрывает волной удовольствия, я чувствую внутри себя теплую, даже, кажется, обжигающую влагу, а затем темнота, в которую я с разбегу и прыгаю, как в спасение. Потому что на четвертый раз я уже точно пойти не смогу.

Глава 39. С частье — это так просто?

Ирсан

Приплыли, что называется, здравствуй, айсберг. Я узнаю эту ткань, и от ощущений-воспоминаний по коже табуном ледяные мурашки бегут.

Аман оглядывает врачей и показательно от них отходит, не выпуская свою добычу, видимо, пытается дать понять, что никого мы не держим. Только вот, чую я, не про врачей говорила охрана…

Но тут Аш всхлипывает и, не выдержав, несется к ближайшему спящему. Порываюсь за ним и даже уже поднимаю руку, чтобы тормознуть, но не могу. Знаю, что есть людей сейчас, когда мы, уверен, под камерами — идея отвратительная, но ему больно! Не могу я его остановить!

Аш вгрызается в запястье лежащего под мой сожалеющий вздох, и тут из-за «шторы» опять голос раздается:

— Мы даем вам пятнадцать секунд. Отпустите заложника, или нам придется пойти на крайние меры.

— Какого именно заложника? — уточняет Аман, и я уже хочу намекнуть ему, но меня опережает другой отчаянный голос:

— Сына моего отпусти, ублюдок!

— А Ниррай не заложник, — поудобнее его перехватывает, к груди прижимая. — Он спасаемый. Это вы тут его убить решили.

— Сука, да если бы не т…

Голос обрывается, звучит другой, приглушенный, говорящий, что без толку с нами переговоры вести, а я решаю кое-что проверить: беру рядом с кроватью, на которой Ниррай лежал, штырь непонятного мне происхождения и тычу им в «янтарную шторку» сначала легонько, потом и с силой. Та натягивается, трещит и даже начинает рваться, но тут кто-то с той стороны долбит по моей «палочке», отталкивая. Ну, теоретически, штурмом взять мы ее сможем… если за ней чего интересного нет.

— Аш, да брось ты уже этот «огурчик» и иди сюда, — еле слышно, но не для вампирского слуха велит Аман, и пока Аш подходит, принимая из его рук Ниррая, еще раз тыкаю «волшебной» палкой.

И тут улавливаю шорох снизу и, опустив глаза, вижу, как под шторку пропихнули трубку. Что-то мне это не нравится…

Из трубки раздается шипение, и я отпрыгиваю от греха подальше. Они решили нас отравить? Усыпить? Парализовать? На вампиров такое действует?

Натягиваю футболку на нос и проделываю то же самое с Ашем, у которого руки Нирраем заняты, а Аман в это время хватает с пола выпитого  мужика и швыряет в штору. Это бы ничего не дало, она крепкая, но Аман, не давая тому упасть, с разбега врезается и в мужика, и в штору, что с треском рвется, обвиваясь вокруг.

Не теряя времени, мы с Ашем несемся следом. Я бы обязательно крикнул что-нибудь бравое, если бы не долбаные ошметки шторки, что хлестанули меня по обнаженной руке. Рядом Аш тоже шипит, и мы как-то синхронно друг друга подпираем, выпадая в коридор, полный народа.

Чувствую под ногами чьи-то тела, бахает выстрел, но Аман с легкостью уходит от слишком медленной для вампира пули, а я, как-то на автомате, руки перед собой поднимаю, с одним желанием: да остановитесь вы, психи, блин!

И все, будто послушавшись, падают, в тех же позах, что и стояли. Как куклы, или нет… статуэтки! Даже пальцы в тех же позициях, особенно забавно выглядит мужик в форме, что, по-моему, прыгнуть собирался и руки вперед выставил.

Но насладиться картиной мне не дают: Аш сует мне Ниррая и, схватив ближайшего к нам охранника, поднимает и его запястье к моему рту протягивает. От запаха крови, что в нос стрельнул, голова кругом, и я, не думая, вцепляюсь клыками в тонкую кожу. Слышу, как рядом Аш тоже сглатывает, и жмурюсь от удовольствия. С каждым глотком «янтарная» боль, что прожигала меня, уходит, оставляя только мутный привкус воспоминания.

— Спасибо, — улыбаюсь Ашу, когда тот откидывает в сторону теперь уже труп мужика , и краем глаза замечаю, что Аман брату усмехается. Вот и поужинали.

Сую Ниррая подошедшему влюбленному — конечно, именно Аману, который летать долго не умеет, надо ношу свою драгоценную нести,  а Аш меня целует коротко, и мы срываемся, в мгновение ока оказавшись на воздухе.

Уже в небе, когда мы облака прорезаем, довольно вскрикиваю. Выбрались! Что вообще может быть лучше, чем быть вампиром?!

Подлетаю к Ашу и утягиваю его в поцелуй. Потому что могу. Потому что хочу. Потому что, черт побери, все то, что на меня вдруг свалилось так внезапно, это ж, мать его, восхитительно! И кем я буду, если не решусь брать теперь от этой жизни все?

Взявшись за руки, мы мчим дальше, к дому, и только на подлете, когда я вижу сверху всполохи пламени, я вспоминаю о том, что тут, дома у вампиров, тоже очередной мини-апокалипсис.

— Твои? — спрашивает Аш, и я понимаю. Да, мои… Хотя мать мне уже и так сказала, что да, пошли… Правда, я за ее криками не особо разобрал кто именно, но увиденное теперь поражает: да тут же почти весь район собрался! Вон Ивашка на камне под деревом сидит, руку лелеет, даже отсюда чувствую, как от него кровью несет… Рядом с ним Игнат, растерянно в руке бинт мнет, а чуть поодаль Разаль швыряет в разбитое окно первого этажа, аккурат на кухню, дымящуюся банку, что через миг рванет.

Аш тянет меня вниз, держась за руку, но я вырываюсь и, набрав максимальную скорость, влетаю в окно, табуреткой посылая самодельную взрывчатку обратно. Не рассчитал… взрыв отталкивает меня назад, и я с силой врезаюсь во что-то твердое, еще и на голову мне прилетает… огнетушитель!

Очумело оборачиваюсь, промаргиваясь, но не вижу нихрена, перед глазами пелена красная, и больно чет так…

— Живой? — раздается голос Амана. — У меня глоток крови остался. Дать?

Киваю, шипя от бол и, и, как только у меня в руках оказывается холодный пакет, тут же впиваюсь в него, с жадностью глотая горько-сладкую «шоколадную» кровь.

Чувствую, боль уменьшается. Не до конца, этого катастрофически мало, но я хоть глаза теперь открыть нормально могу. Самопал расхерачил полкухни, и все вокруг в пене из огнетушителя да осколках. Очаровательно… Говорили мне: «Позвони родственникам!»

Я и подумать не мог, что они вот так, из-за меня!

Чуть пошатнувшись, упрямо иду вперед, выпрыгиваю в разбитое окно и, отпружинив, на траву приземляюсь. Как же они все вкусно пахнут… Особенно вон там, у дерева — пирожками с картошкой, печеными…

Запах тянет меня, и я, не обращая внимания на крики, иду туда, куда так тянет. Кажется, у меня сейчас с клыков слюна закапает…

Меня обхватывают крепкие, надежные руки, и я слышу голос, тихий, прямо на ухо:

— Ирс, держись. Напугаешь же.

Моргаю. Корзина с пирожками, что чудилась мне, исчезает, и я вижу ошалевшего Ивашку, что из обреза дрожащей рукой в нас целится.

— Чудила?! Ты живой?.. — изумленно выдает братец, и вдруг как заорет: — Отпусти его, чудовище!

Аш отходит, а я как-то не сразу соображаю, что чудовище-то как раз он.

И тут Ивашка ко мне делает шаг, и боже… как же от него пахнет… меня аж трясти начинает.

Резко отступаю, чтобы в Аша врезаться. Держи меня, блин! Желательно покрепче!

Аш меня, к счастью, приобнимает, и мне сразу дышать легче становится. Но Ивашка никак не успокоится, опять орет:

— Ты ему мозги промыл, крылатый!

И, обернувшись к другу, поясняет:

— У него теперь синдром жертвы — думает, что в мучителя влюбился!

Влюбился? Правда! Так вот оно как чувствуется, оказывается… Тепло и надежно.

— Иваш… Он меня держит, чтобы я тебя не убил нечаянно… Пусть держит. Не кричи, пожалуйста.

Ивашка глазами хлопает, явно ничего не понимая, а я чувствую, как вокруг меня народ собирается. И от всех пахнет так вкусно…

— В смысле? Почему ты?.. — тихо совсем спрашивает брат, но я слышу, и, вздохнув, рот приоткрываю, клыки выступающие показываю.

— Обратили все-таки, черти! — говорит таким тоном, будто так и знал. Ну да, не очень выглядит.

— Не они, они помогают. Я под ваш самопал попал, мне кровь нужна… Шли бы вы пока, а? Я бы зашел вечером, адекватный…

Наверное… надеюсь на это, по крайней мере… Слюну сглатываю и по клыкам провожу языком. Мне кажется, если я хоть на миллиметр сдвинусь, я уже не смогу себя остановить.

Ивашка свистит, привлекая внимание еды… людей… и головой машет, отправляя, а Персик… то есть Игнат, спрашивает, бинт растерянно в руках теребя:

— Ив, ну как же так-то?! Надо же что-то делать!

Пирожок смотрит на него хмуро, и Персик под мой горестный вздох удаляется. Зато Пирожок остается: тоже почему-то вздыхает, зато подходит и практически ко мне в ручки прыгает.

Кусаю его, с наслаждением глотая живительный эликсир. Глоток, еще один…

— Ирс, нужно остановиться, — прямо над ухом такой уверенный, такой свой голос. — Сейчас. Давай, ты сможешь.

Чувствую, как по спине меня гладят, и мне ничего не остается, как отпустить Пирожок. А потом моргаю…

— Блядь! Ивашка! Я же просил!

Опять хватаю руку и провожу по ней языком, залечивая. Интересно, а со второй так смогу?..

Ивашка побледнел весь, глаза на выкате, будто сейчас в обморок грохнется, шатается, но выдавливает из себя:

— Брат брату помогать должен.

Оборачиваюсь на Аша в панике. Чего делать-то?! Мы же ему кость не залижем, даже если втроем поплюем! Тут еще и я добавил!

Аш оглядывает руку брата и говорит неуверенно:

— Я не знаю, можем ли мы заживлять кости, но со всем остальным получается. В любом случае, чтобы попробовать, нужно кость на место вставить, а это его усыплять придется. Ну или в больницу его, это, естественно, дольше.

Я и подумать-то толком не успеваю, как Ивашка вбок начинает заваливаться. Подхватываю его, из объятий Аша выскальзывая, и, больше времени не теряя, к Аману несусь. Ученые они, или кто?  Эликсир бессмертия изобрели, а руку, что ли, человеку не спасут?!

Нахожу его степенно по лестнице спускающимся. Оценив обстановку и ничего не спрашивая, кивает на гостиную, туда и пру, аккуратно Ивашку на диван укладывая. Аш с нами не пошел, по шуму слышу — на кухню отправился, разгребать, по ходу, но мне сейчас не до этого. Смотрю на Амана как на чудотворца, в ожидании. Я ж ничегошеньки в медицине не понимаю!

А тот спокойной такой, расслабленный. Конечно, не твой же брат тут валяется!

Ой, нет, отлично, что не его брат, даже замечательно, но… но сделай ты уже что-нибудь!

Берет ножницы себе спокойненько с одной из полок, рукав балахона разрезает и оглядывает повреждения. А у меня от одного вида кости выпирающей, тошнота к горлу подкатывает. Не, я и похуже видел, но это же Ивашка! Не какой-то левый труп, который и не чувствует ничего, Ивашка, мой бесячий брат, что столько раз тумаков мне отвешивал…

Аман отходит и снова отправляется что-то там искать, а мне его за ногу хочется дернуть, обратно возвращая! Чего ты такой… копуша спокойный?!

Найдя шприц, набирает неведомое мне лекарство, надеюсь, не яд. А вдруг яд?! Усыпить, чтобы не мучился!

— Ирсан, успокойся, — говорит мне, укол Ивашке делая. — Иди чая попей, он не при смерти. А вот как очнется, жрать захочет, так что скашеварь что-нибудь.

— А помочь?.. — мямлю, пятясь. Может, случится что, и надо будет срочно, а я там, а он тут, и не услышу…

— Ашу помоги, ему очень надо, — отправляет меня и улыбается еще. Прикусив губу, еще разочек на Ивашку смотрю. Точно ведь не смертельно? Аман же не будет меня обманывать?

Помню, сдох у меня попугай, а маман сказала, что его к врачу повезли. Через неделю мне нового приволокли, наврав, что это старого вылечили. Но я-то видел! Другой это! Так обидно было, что мне друга похоронить не дали. Небось, выбросили его и все. Я бы ему гробик сколотил из досочек старых… Аман же так не сделает, да? Я нового брата точно замечу!

Но Аман на меня больше внимания не обращает, какие-то свои склянки перебирая, еще и песенку, совсем непонятного мне мотива, мурлыкать начинает.  Нет! Не могу я на такой цинизм смотреть!

Вылетаю из гостиной и сразу на кухню, где без раздумий в Аша врезаюсь, прижимаясь. Тот с тряпкой стоял, только и успел разогнуться да меня поймать.

— Не волнуйся, Ирс. Все хорошо будет, — успокаивает и до моей спины дотрагивается, поглаживая, но тут же руку убирает, извиняясь:

— Я весь мокрый и не очень чистый.

— А то я прям стерильный, — хмыкаю, и из меня смешок вырывается. Да уж, чистюля, весь в крови и пыли.

— Ну тогда у меня к тебе предложение. Я сейчас с уборкой закончу и можно в душ сходить… Вместе. Я тебе переодеться потом дам.

Он слегка смущен, но улыбается, и я тоже улыбаюсь в ответ, но грустные мысли не дают долго радоваться, и я сразу тускнею.

— Аш… Это же я во всем виноват… и дом… и Ивашка… И сад… облицовка тоже погорела…

Да и много еще чего, тут ремонт теперь делать надо, но дальше перечислять мне не дают: Аш ловит мои губы и целует, и я еще пытаюсь что-то сказать, но быстро сдаюсь. И я грязный, и лицо у меня в крови, и ладно бы человеческой, вкусной, так нет же, в моей собственной. Только вот Ашу, судя по всему, пофиг и на трепыхания мои, и на мысли упаднические. Возвращает руки на мои плечи, целует, гладит, и как-то легче сразу становится. Груз ответственности никуда не делся, просто нести его, вот так, Аша обнимая, гораздо проще.

— Ничего ужасного не произошло, мы со всем справимся. Да и ремонт пора обновить, — и, отстранившись, сует мне новую тряпку, что со столешницы стягивает. — Я хочу поскорее в душ. Поможешь мне?

Киваю. Конечно! Надо еще еды приготовить, а куда на такой кухне да с такими руками грязными?! Я бы вообще в кафе заказал, но у меня с деньгами совсем трабл, максимум в магазин заскочить продуктов купить. Надо в банк написать, счет накопительный разблокировать, где я на учебу откладывал, но там время надо…

Вдвоем, да на вампирской скорости, мы убираемся быстро, а вместо стекла откуда-то притащенное Ашем жалюзи присобачиваем. После помывки понимаю, ч то самой кухне не так много досталось, действительно, лишь обои переклеить, стены не пострадали, да и мебель тоже. Почти.

Довольно оглядев проделанную работу,  Аш за руку меня хватает и по лестнице наверх тащит,  и, оказавшись в просторной ванной, сразу меня раздевать начинает. До меня только сейчас доходит, что мыться с парнем, который тебе нравится, это совсем не то, что с братьями…

— Все в порядке, — раздается прямо за стенкой тихий голос Амана. — Больной отсыпается и идет на поправку.

— Спасибо… — мычу я, так как мои губы уже поцелуями заняты. Аш такой… Как искорка, что загорается и меня вмиг поджигает. Даже сейчас, пыльный и с запахом моющего, он настолько красив, что сердце замирает только от мысли, что такое совершенство рядом со мной может быть.

Он раздевает меня хаотично, быстро, прерываясь на поцелуи, а я его медленно, наслаждаясь, получая неимоверное удовольствие от касаний к постепенно обнажающейся светлой коже. Такая она у него нежная, как шелковая… Но Аш отстраняется, улыбнувшись, и в доли секунды с себя остатки одежды скидывает.

У меня дыхание перехватывает от открывшегося вида, но кто же мне полюбоваться даст грациозной изысканностью? Вновь за руку меня берет и к душевой ведет, но тормозит, чтобы обернуться и уточнить:

— Или хочешь в ванне?

Качаю отрицательно головой и уже сам его в душ веду. Ну какая ванна, когда мы грязнючие такие? Чтобы все то, что с нас отмылось, в эту воду попало?

Мы заходим в кабинку, и как только я ее закрываю, Аш сразу воду теплую включает, сует мне гель для душа и со счастливой улыбкой и громким хлопком радостно крылья выпускает, подставляя лицо воде. Становится немного тесновато, зато Аш явно доволен, ну а я… Я просто любуюсь им сквозь обрушившиеся потоки воды и завороженно провожу рукой по верхнему сгибу крыла. Аш мурчит довольно и крылом шевелит, намекая, что еще хочет. Потрясающий.

Капаю геля себе на руки и, не спрашивая, разворачиваю Аша, чтобы доступ к спине получить. Мне немного страшно, я не знаю, насколько у него крылья чувствительные, и что трогать можно… Бабочкам вот крылья трогать точно нельзя, а птичкам можно, но у него ни то, ни другое, скорее, как у летучей мышки. Ни разу не трогал мышку, даже не видел близко, а тут сразу такое.

Провожу рукой меж крыльев, вдоль позвоночника, от шеи до великолепной выемки на копчике, прямо над безумно красивыми, упругими ягодицами, что даруют его телу просто невероятно прекрасные изгибы. Аш к стеклянной стене прижимается, давая мне простор для творчества, а я не сдерживаюсь и вместо того, чтобы начать мылить нормально, к нему шагаю, прижимаясь, и поцелуй на мокром плече оставляю.

Аш выдыхает шумно, а у меня от этого все мурашки к паховой области устремляются, чтобы резвенько собраться в самом чувствительном органе. Да и как его можно не хотеть? Любого. Он же в совсем-совсем любом состоянии прекрасен!

Провожу мыльными руками по крыльям и вдруг не к месту ту клетку вспоминаю и его бывшего. Как он мог?! Как вообще можно столь невероятное создание обидеть? Ему бы поклоняться, пальчики его целовать, да благодарить Вселенную за то, что столь бесподобный парень на тебя внимание обратил, а не ужасы творить.

— Можно я буду иногда называть тебя Ириской? — вырывает меня из грустных мыслей его совсем тихий голос, и я понимаю, что его красотой и чувственностью загипнотизированный, как дурак стоял, в одном месте крылья наглаживал. Быстро исправляю ситуацию, проводя ладонью уже по всей длине и уточняю, так же тихонечко, на ухо:

— Почему Ириской?

— Ты пахнешь сладко даже сейчас. И к имени подходит.

— Наедине? — уточняю и носом за его ухом провожу, в конце поцелуй оставляя. Он на самом деле меня как угодно называть может, после «чудилы» мне все нипочем, но отчего-то мысль, что именно от него и лишь наедине будет особенное имя, вызывает во мне волну восторга.

— Да… — выдыхает, а я жмусь еще ближе, и от ощущения его ягодиц, что к моему члену прижались, перед глазами звездочки в тумане. У кого-то ежики, а у меня вот звездочки пляшут.

Отпускаю крылья и, капнув еще геля, который я ставлю на полочку, чтобы не мешался, обвиваю его талию, по животу ладонями проходясь. Он тоже пахнет очень вкусно, даже гель не может перебить чуть кисловатый аромат голубики. Интересно, он, будучи человеком, так же пах? Но мне безумно нравится то, что хоть его аромат и приятный, он не вызывает во мне желания его съесть. Зато вызывает совсем другое желание…

Веду ладони ниже, тормозя у самой кромки роста волос, и шепчу на ухо:

— Можно?

— Да… — и накрыв мою ладонь, сам ее ниже спускает. Обхватываю твердый член, и я пока не знаю, как ему нравится, поэтому делаю приятно как себе. С опытом у меня совсем напряженка, и мне немного стыдно за себя, за то, что ему достался вот такой неумелый любовник, но я быстро учусь, да и пока все интуитивно понятно.

Он шевелится, потираясь об меня своей попой невероятной, и я ахаю ему на ухо от «звездных»  ощущений.

Член оказывается меж его ягодиц, и это так восхитительно приятно, что я не могу удержаться от того, чтобы толкнуться пару раз, скользя, от наслаждения простанывая. Как тебя такого идеального сделали? Это вообще возможно?

Целую плечо, шею, провожу языком по уху и, не дождавшись признаков сопротивления, продолжаю скользить, одновременно его член лаская. Но Ашу нравится, ему явно нравится, иначе зачем бы он руку свою назад завел, за бедро меня схватил и плотнее к себе прижал?

Хлопок, и крылья исчезают, а Аш всей спиной к моей груди льнет и, повернув голову, целует. Или я его. Я не знаю. Я ничего не знаю. Мне так хорошо, а думы все куда-то разбегаются, даже не попрощавшись, и я полностью погружаюсь в эти крышесносные ощущения. Лаская его, сам лащусь, ловлю мурлыканье его, тоже постанывая, и растворяюсь в нем, в моменте, в нас…

Нас? Как это странно звучит, но так приятно, так тепло…

Чувствую, как его член напрягается, начиная пульсировать. От одной только мысли, что ему хорошо… нет, конечно, не только из-за этого, еще и из-за того, что мой член все еще скользит в его ягодицах бесподобных, меня накрывает — как раз в тот момент, когда он, выкрикнув, изливается. Пачкаю его спину и свой живот семенем, но вода его моментально смывает, а я целую и целую, и целую. Не могу остановиться.

Неужели, счастье — это так просто?..

Глава 40. Ты такой оголодавший…

Мур

Все так странно… В комнате темно, даже свет луны не пробивается сквозь плотно задернутые шторы, а я вижу все так отчетливо,  будто очки ночного видения надел. Даже не так… с ними все немного зеленоватое, а я хорошо вижу и цвета, и мельчайшие подробности, но все равно не так, как днем, а как, я и сам объяснить не могу. Еще и обоими глазами…

Дотрагиваюсь свободной рукой до второго глаза, все еще не веря в его наличие. Столько лет без него,  и на тебе, вернулся!  И запахи… Почти все перебивает сильный, всепоглощающий запах Мила, но если принюхаться, я могу даже с четкостью сказать, сколько дней в этой квартире отсутствует бывший хозяин. Уж третья неделя пошла.

Кажется, я именно поэтому выбрал эту квартиру.  Все происходящее до помнится к ак в тумане, вроде и со мной было, но воспоминания мутнеют из-за пелены,  и лишь обрывки мыслей всплывают.  Помню, как очнулся, единственное, что билось в голове: «Где Мил? Жив?» Но это затмил нечеловеческий голод, всепоглощающий, не дающий думать, соображать. Он чуть утих, и опять — «Мил, Мил, Мил», будто и нет ничего на свете кроме него, будто главная цель моей жизни — обеспечить ему комфорт и защиту.

В нормальном состоянии я бы ни за что ему тогда не поверил, н о я чувствовал его страх, слышал, как колотится сердце, чуял запах пота, видел, как чуть-чуть, но расширились его зрачки. Как я мог его там оставить, игнорируя свои ощущения?

Уже позже ко мне вернулась способность связно мыслить. Я чувствовал себя ребенком, который в ускоренном темпе обучается говорить: от примитива из двух слов до развернутых сложных предложений. Только дети говорить учатся, а я — думать.

Но к тому моменту, как я начал соображать, уже совсем другое желание вело меня, и я не мог ему противостоять. Да и нужно ли? Бегать можно сколько угодно, только от себя  сколько ни беги, ничего не выйдет.

Мил, лежащий на моей руке, зашевелился и, прижавшись еще плотнее, коснулся губами моей груди. Проснулся… Я давно встал, а перед тем как лечь еще и помыл его. По идее, мне надо бы уйти — узнать, как там дом, Аман, Аш, а главное, что с мамой. Уверен, я слышал ее голос, не мог он мне почудиться. Это что-то совсем неправильное. Этого не должно было быть, это не вяжется с ее характером, устоями, ценностями, но это был ее голос. Точно ее.

Только вот оставить Мила — это что-то еще более невероятное.

— Если ты обдумываешь, — сонно бурчит Мил, щекоча меня дыханием, — как тактично мне намекнуть на еще разок, то даже не думай. Не в ближайшие часов пять точно. И то, только после того, как я поем.

Улыбаюсь и провожу рукой по его спине, поглаживая успокаивающе. Я тоже после такого всегда дико есть хотел. Я даже умудрился вспомнить об этом, прежде чем спать лечь, и спер у соседей их ужин, правда, он остыл уже, наверное.

— Я думаю о маме, если честно, — признаюсь я и целую его темные, немного жесткие волосы. — Но еда у нас тоже есть. Принести тебе в кровать?

— Да!

Мил переваливается на спину и лениво барахтается, выпутываясь из одеяла, чтобы сесть. Я вновь улыбаюсь и, прежде чем сорваться за запеченным мясом, наклоняюсь и провожу языком по старому шрамику на губе. Я знаю их все лучше, чем свои. Мил пытается поймать мой язык, но я теперь быстрее, намного быстрее;  миг, — и нет меня. Знаю, помню свои ощущения, когда вот так же Аман делал, только теперь для меня все по-другому, время идет иначе. Но при этом, когда общаюс ь с Милом, нет ощущения, будто он в замедленной съемке. Я не понимаю пока, как это работает, будто, когда я спешу, время, подружившись со мной, изменяет ход.

Оказавшись на кухне, отправляю украденный противень в духовку и ставлю чайник, затем умываюсь и возвращаюсь к Милу, сразу подныривая под его руку, чтобы голову на груди устроить и обнять. Интересно, сколько для него прошло времени? Судя по таймеру на плите — минуты две, а мне кажется — все пятнадцать.

Ощущаю поцелуй в макушку и глажусь об Мила щекой. Как же от него пахнет невероятно. Хочется нюхать без перерыва, жаться, трогать, а лучше лизнуть, хоть капельку. Я как тот кот, что нашел валерьянку и теперь отойти от нее не может. Осталось только помурлыкать и хвост отрастить.

— Я для тебя теперь, наверное, как черепаха, — Мил комментирует происходящее,  а я, не в состоянии бороться с желанием, утыкаюсь носом в его солнечное сплетение. Не могу, какой классный.

— Скорее, как ленивец. Они прикольные. Пушистые… Как ты? Кто тебя исцелил? Я тебя не добил?

Он точно вчера потерял много крови, я видел его повреждения, не все, но даже те, что были видны, выглядели не очень хорошо. Потом я еще добавил, покусав. Зачем же ты мне разрешал? Я бы мог себя остановить, если бы ты запретил. Уверен, что смог бы. Мне и сейчас хочется, но не кидаюсь же.

— Я счастливый, Мур. Только ленивый и голодный. А лечил младший вампир. Он с братом нас с навеса забрал после взрыва. А ты? Каково пополнить семью клыкастых?

— Навеса? Откуда за окном навес?..

— Имени того, кто его натянул, на нем не было,  но, я думаю, что это твоя мама постаралась. Она же нас туда кинула и еще сверху укрыла.

— Это кажется еще более невероятным, чем мои ощущения, — улыбаюсь ему в грудь и носом выше веду, к ключице. — Не понимаю ее плана. Ее же по-любому спалят… Не знаю я, каково «пополнить их семью». Пока не знаю. Сейчас ты — моя семья.

Я осознал это очень четко, еще там, на той лестнице, за пару секунд до того, как мы пошли убить или умереть. Без понятия, что нас ждет дальше и как теперь наша жизнь сложится. Наверное, на нас масштабную охоту откроют… но это мелочи. Я знал, что так будет. Мы знали.

Мил обхватывает мою голову руками и приподнимает, чтобы поцеловать, а я и не думаю больше сопротивляться или сбегать. Разве что в шутку, чтобы чуть-чуть поиграть, не более, но не сейчас. Целую его, чувствуя, кажется, всего, и мне так нравится, еще бы от порывов своих избавиться, и совсем замечательно, а то приходится во время поцелуя думать о том, как заставить клыки не вылезти. Я даже не знал, что во рту, под языком, есть вены! А они везде, куда ни сунься…

— Мил… Подожди, не надо, — прошу, поцелуй прерывая, и обнимаю, голову на плечо его укладывая. Он замирает, даже дышать медленнее начинает, и я спешу пояснить:

— Я еще не совсем разобрался со своим телом, оно требует всякого… Я переживаю, что тебя расцарапаю. Дай, я пойму,  как им пользоваться. Вчера все на голых инстинктах было, и чудо, что я тебе не навредил.

— Если я правильно понимаю, то ваша слюна лечит. Значит, если поцарапаешь, сможешь меня исцелить. Но я, если честно, и без заживления не против. Я этого так долго ждал…

Начинает гладить мою спину, а я в ответ по его бокам руками провожу. Руки — безопасно. Руки точно ничего не сделают. Главное, силу рассчитыват ь и не нажимать или не сжимать, чтобы ребра не сломать…

— Мне видится, как во время поцелуя из меня клыки лезут, и я дырявлю твою щеку насквозь. Не самое лучшее ощущение, даже если залечить потом.

— А если учиться целоваться с ними? — выдает предложение и, чуть сдвинувшись, тянет меня вбок, чтобы, перевернув, на спину уложить. Не сопротивляюсь, дожидаясь, пока он сверху уляжется и в губы мои тыкнется. Только моя податливость его все равно не устраивает:

— Выпускай давай зубки.

И я, вздохнув, выпускаю. Рядом с ним это совсем просто, они от его запаха сами на волю просятся, и Мил начинает меня целовать. Сначала медленно, осторожно, поэтому я расслабляюсь, за спину его обнимаю, но он увлекается, углубляет, расходится и… Естественно, царапается! Только как же потрясающе вкусно его зализывать, пусть там совсем капелька, зато такая… Ммм…

От невероятно приятного занятия меня отвлекает писк таймера на духовке. С сожалением, но приходится отстраниться, из-под недовольного этим Мила выбраться и на кухню смотаться. Я реально помню, очень отчетливо, как после Амана хотел есть безумно. Даже от одного укуса, а я его сколько раз вчера покусал?! Три?! Бедный и держится же еще, целоваться вон лезет.

— Кушать подано, — улыбаюсь, внося в комнату поднос с двумя тарелками и одной кружкой. Не хочу я чая, а кофе тут только растворимый.

Мил уже сидит, облокотившись на спинку кровати, и я ставлю поднос рядом с ним, усаживаясь рядом, поджав под себя ноги. Только вот Мил и не думает вилку брать.

— Ты чего? — спрашиваю удивленно. — Я точно знаю, ты такое ешь.

— Вроде да. Пахнет вкусно. Только я не вижу ничего. Покормишь меня?

Кто балбес? Мур балбес, даже не вспомнил. А Мил, зараза хитрая, мог бы попросить свет включить. Если бы нас и спалили, я бы успел смыться вместе с Милом. Но вместо того, чтобы сказать ему об этом, я беру вилку и, выполняя просьбу, кормлю, комментируя:

— Ложечку за Мура, ложечку для силы, ложечку за кошечку, и ложечку за Мила…

Мил улыбается, смех сдерживает, но ест, а когда с его порцией покончено, наклоняюсь, оставляя на губах поцелуй вместо десерта. И так это естественно, так приятно его целовать, будто мы всю жизнь только этим и занимались. Будто это в нас с самого начала было заложено, просто я почему-то не замечал.

А, отстранившись, вкладываю в его руку чай, чтобы, пока он пьет, самому поесть. Только вот настоящая еда пахнет совсем не так привлекательно, как его кровь, да и на вкус, как что-то такое… искусственное, что ли.

— Думаешь, мать выжила? — спрашиваю задумчиво, кусочек мяса с кабачком прожевав.

— Почти уверен в этом, но, наверное, у вампиров информация будет достовернее. Я не мог там думать о других. Совсем.

— Что хоть там произошло? Я помню, что пришли какие-то враждебно настроенные, странно пахнущие едой люди. А потом тот, от кого разило пирогами начал стрелять.

— Вообще без понятия. Кричали что-то, типа «чудила». А ты от меня убежал, и я так за тебя переволновался, что мне плевать было и на людей, и на дом, вообще на все.

— Значит, ты тоже не в курсе, чем все закончилось? Надо бы, наверное, вернуться, узнать…

Только вместо этого мне хочется просто лежать и нежиться. Ну, еще кое-чего хочется, но Мил пока явно не готов, он сам сказал.

— Наверное… Они мне, конечно, не друзья, но они не дали тебе умереть, так что…

— Аман мой друг. Я же говорил, что ему доверяю, — не доев, отставляю тарелку и ложусь головой на прикрытые одеялом колени Мила, и по его животу носом провожу. — Правда, уверен, за столько-то часов они уже со всем разобрались. Но есть вероятность, что опять во что-то влезли, это они умеют.

И языком под пупком провожу. Мням, намного вкуснее овощей.

— Ох… Значит, нам можно не спешить.

— Да, наверное… — полушепотом и целую там, где только что языком прошелся.  Думал, коротко,  но куда там, как заставить себя прекратить?

Поцелуи все жарче, и я, уже совсем обнаглев, перебираюсь на Мила, устроившись меж его ног, чтобы целовать и целовать. Провести языком по тазобедренной косточке и вверх, вдоль ребер, оставить поцелуй в ямочке солнечного сплетения и легонько прикусить затвердевший сосок. Мил не гонит, не выказывает недовольства, лежит, лениво улыбаясь и отставив кружку на пол, забирается пальцами в мои волосы, легонько массируя.

Я уже давным-давно возбужден, но, боясь навредить ослабевшему организму, не лезу ниже пояса, просто ласкаю  и сам этим наслаждаюсь. Кто-нибудь, приглушите уже афродизиаки, что от него прут! Невозможно же оторваться.

— Ты такой оголодавший… — протягивает с улыбкой, а я вот не знаю, как ему до конца объяснить-то, насколько разнообразен и многогранен сейчас мой голод. Я и сам не до конца понимаю, чего меня так колбасит.

— Да я, и будучи человеком, мог бы тебя заездить, а теперь и подавно, — тоже улыбаюсь и, поцеловав его ключицу, полностью ложусь на него и в глаза заглядываю. И пусть что хочет говорит, я же вижу, что они довольством светятся. Прям сытый кот.

— Как оказалось, я не такой выносливый, как думалось. Придется тебе теперь обо мне заботиться, — отвечает с весельем в голосе, но вдруг резко переключается, и уже серьезно:

— Я очень тебя люблю, Мур.

И я ловлю его губы, чтобы запечатать их поцелуем.

Я тоже тебя люблю. Всегда любил. Пора этой любви выйти на новый уровень.

***

Аш

— Ты умеешь готовить? — спрашиваю у Ирса, прижимаясь к его спине. Трогать его приятно, а уж когда он в моих вещах, то руки совсем не хотят держаться при мне. Им комфортнее на его животе.

— Сорок шесть видов чая. Ингредиенты могу натереть-нарезать. Кофе могу… Только, наверное, это не то, что нужно.

Мы уже на кухне, чистые, одетые, но до холодильника еще не добрались, я же Ирса сцапал и отпускать совсем-совсем не хочу.

— А я практически профессионально пользуюсь микроволновкой! Разогрею что хочешь. С готовкой сложнее. Могу кашу, только у нас точно нет молока. Как думаешь, каша на воде, это, наверное, не то, что нужно для твоего брата?

— О! Знаю! Надо сварить суп из крапивы! У вас растет? — Ирс разворачивается в моих объятьях и в глаза смотрит. А мне они так нравятся — звездочки цветные.

— Наверное, кроме крапивы, нужно что-то еще?.. Так, надо порыться в холодильнике и вообще понять, что у нас есть. А потом что-нибудь придумаем. На крайняк есть интернет, а там точно куча рецептов.

— По-моему, чтобы сделать крапивный суп нужны курица, картошка, морковь, лук, сметана и яйцо. Ну это так, на вид и вкус, сам я не готовил.

Чмокаю его в нос и отлипаю, а то так мы ничего не приготовим. Быстро оказавшись у холодильника, я открываю морозильный отсек и… Негусто.

— У нас есть кусочек говядины, пельмени и лед, — сообщаю я. Ничего кукарекающего тут нет, даже голени не завалялись.

— Думаю, с говядиной тоже можно. Какая разница из чего бульон?

Достав кусок, откидываю его на столешницу и лезу в охлаждение. Оглядываю одинокий лимон, пакетик с тертым сыром и сливочное масло. Как-то тут пустовато…

— Два яйца, сметаны нет.

— Значит, без нее. О, смотри, сыр есть, — Ирс заглядывает через мое плечо, а я спиной назад подаюсь, прижимаясь. — Это ж тоже молочка! Добавим его, он расплавится.

Забираю из холодильника сыр и яйца. Надо было хоть иногда поглядывать за готовкой Амана, но я находил более интересные занятия. Сейчас я бы тоже хотел заняться чем-нибудь другим, более приятным, но нам и самим не помешает поесть, да и больной человек в соседней комнате.

— Станем поварами и откроем свое бистро! — серьезно заявляю я и, чуть игриво толкнувшись назад бедрами, отступаю к столешнице, раскладывая ингредиенты. — А теперь самое сложное — ищем овощи. Тут так моющими пахнет, что я не чую. Да и не помню, чем пахнет сырая картошка. Ты знаешь?

— Крахмалом! Да давай все подряд просто открывать.

Ирс принимается лазить по нижним ящикам, а я, запрыгнув на свободный угол столешницы, по верхним прохожусь.

— Я нашел куркуму и вермишель, — сообщаю ему, прошерстив шкафчики.

— Тыква! Глянь, реально тыква. Давай ее вместо картошки? О, и вермишельки.

— Давай, — соглашаюсь я. Когда Аман тыкву добавляет, еда всегда вкусная.

— Еще вроде лук, морковь и кастрюлю бы. А и, собственно, главное — крапиву. Она для крови полезна. Еще гранатовый сок, но его в суп точно не надо.

Готовить, оказывается, очень интересно, ведь сначала нужно пройти квест по добыче ингредиентов. Я спрыгиваю на пол и, открыв духовку, нахожу противень и сковородку. А кастрюли-то где?..

Нужная тара находится в соседнем шкафчике и я, достав самую большую, показываю ее Ирсу, улыбаясь, и говорю:

— На всех хватит.

А Ирс довольный, что нашел лук и моркву, показывает мне их.

— Давай мясо поставим варить, и за крапивой. Не знаю почему, но мать всегда сначала мясо закидывает.

Кладу кусман в кастрюлю и, залив водой, ставлю на плиту, щелкая кнопкой.

— А много крапивы-то надо?

— Не знаю. Я же ее ел, когда она уварилась уже. Ну так… — Ирс неопределенно машет морковкой, и я киваю. Сколько найду, столько и положим. Не хочу я от дома отбегать.

— Ты тогда помой все, а я быстро, — чмокаю Ирса в уголок губ и уношусь через жалюзи во дворик, где нарываю крапивы приличный букет. А, влетев обратно, я, давясь хохотом, опускаюсь перед Ирсом на одно колено и крапиву протягиваю.

Ирсан с серьезным видом принимает, и я уже начинаю думать, что надо было ему цветов нарвать, а то звал на свидание, а утащил в душ. Как-то все у нас не особо по плану протекает, но тут он шипит и, откинув подношение в раковину, хохочет, и я тоже смеюсь. Мне с ним так легко и здорово, а еще трогать очень хочется. А уж как мне понравилось принимать с ним вместе душ, кто бы знал. Кажется, этот раз был моим самым лучшим. Хотя, конечно, когда я звал его с собой, то не думал, что мы придем к этому, просто он волновался, и я не хотел оставлять его одного.

— Командуй, шеф, — говорю я, подпрыгивая, и, ополоснув руки, делаю максимально серьезный вид. Ох, как сейчас наварим супу, всех-всех накормим.

— Давай,  тыкву почисти!  А я морковь нарежу. Терку я не нашел, но, думаю, кубиками норм?..

Я оглядываю оранжевые бока, пытаясь понять, как ее чистить. Это же как кожурку с яблока, да? Ладно, разберемся. Кивнув Ирсу, я беру тыкву и сначала мою в раковине, а потом, взяв овощечистку, принимаюсь за отделение кожуры. Но это оказывается не так-то просто, под одним слоем, есть еще и еще. В общем, пока я ковыряюсь с одним несчастным плодом, Ирс уже не только с морковкой закончил, но и лук нарезал, и даже в бульон закинул, на котором начала появляться какая-то страшная, темная пена.

— А что с водой? Так и должно быть? Я кастрюлю ополоснул.

— Не знаю… Может, мясо испорченное было?.. — Ирс тоже смотрит на воду, даже как-то пораженно.

— Да не, мы бы по запаху почувствовали. Ничем плохим вроде не пахнет.

— Давай вытащим, что ли… Не припомню, чтобы у мамы такое в супе плавало.

Выдвинув ящик со столовыми приборами, я беру две ложки, одну из которых всучаю Ирсу, и мы принимаемся за спасение супа от жуткой пенки.

— Ты сегодня какой-то молчаливый. Устал? — спрашиваю я, выкидывая пену в раковину.

— Вообще, я обычно не имею привычки трещать весь день без умолку. На самом деле я чаще других слушаю, чем говорю.

— Тогда я расскажу. Мой телефон остался в квартире, которая взорвалась, так что я потерял фотки из того места, где мы прятались. И вот это меня очень печалит, я подумываю вернуться туда еще. Как ты относишься к мести?

Вопрос вырвался сам собой, потому что вспомнив о том доме, о нашем домике, в котором остались вещи, о вулкане, я вспомнил еще и о человеке, что сдал меня Кошкам. И пусть все закончилось хорошо для меня, могло-то быть иначе. И Руслен не мог этого не понимать.

— Хуже, чем к фотографиям. Их я люблю, пожалуй, столько, сколько себя помню. Я так расстроился, когда так и не смог найти свой фотоаппарат в том ужасном доме… А месть… Толку от нее? Хотя если мстителю станет легче, то почему и нет? Жить в гармонии с собой очень важно.

Ирс нагибается и дует на пенку, сгоняя ее к боку кастрюли, но плавающий в воде порезанный мелко лук застревает в ней.

— Я еще не решил, станет мне легче или нет. Посмотрим. У меня есть фотоаппарат, хочешь, тебе отдам?

— Правда? — Ирс поворачивается, заглядывая в мои глаза. — Но ты и сам вон фотографируешь.

— Да я так… Просто там никогда не был вот и решил на память, обычно я этим не занимаюсь. А если фотоаппарат будет у тебя, то у меня будет повод позвать тебя с собой.

Ирс меня чмокает, и в этот момент суп начинает булькать, а пена сбегать на плиту, отчего огонь в горелке шипит и ругается.

— Суп решил убежать! — паникую я и начинаю дуть на пузыри. Не руками же хватать.

— Спасай!

Но спасает суп, конечно же, Ирс, сделав огонь потише.

— Что-то я уже перехотел открывать свои бистро… — констатирую я, но все равно хватаю нож и надвигаюсь на тыкву. Ее-то не положили.

Пока я кромсаю тыкву, Ирс шипит на крапиву, намывая ее в водичке.

— Фотик придется поискать. У меня есть предположение, что он либо в гостиной, либо у меня в комнате. Будешь помогать искать. Блин, белку жалко… Мне тут белочку подарили, а так как меня похитили, я теперь не знаю, как ее найти. С животными, как с людьми, не получится.

— Может, придем на место, и она сама тебя найдет? Я один раз прикормил одного чудика, так он ко мне потом долго ходил, попрошайничал. Потом его, правда, кошки сожрали, но помнил же меня!

Я закидываю тыкву в суп и вдруг слышу, как около калитки кто-то шуршит.

— Ты слышишь? — спрашиваю тихо у Ирса, пытаясь понять, сколько там людей.

— Шшш… — Ирс прикрывает мне рот рукой, прислушиваясь. А я кошусь на его ладонь. Ну как бы я все понял, зачем так-то?!

— Мама! — выдает потрясенно и замирает.

Ну раз еще один родственник, надо встретить пойти, а то они пришли — окна темные, вот и не решаются постучать, звонить бессмысленно — Аман отрубил, а то звук слишком громкий.

Я беру Ирса за руку и тащу встречать гостей. Их там точно несколько, шушукаются тихонько.

— Как мы Ринате про Ивашку-то скажем? Она нас убьет!

— А мы и не скажем. Он спит, устал. Зачем женщину нервировать? Да и к тому же, раз его в больницу не отправили, значит, Аман его починил и следов не будет.

— Да уж, не надо ее нервировать. Это обычно больно.

Мы выходим на улицу и открываем калитку, я вижу двух взволнованных женщин, одна из которых тут же на Ирса кидается, обнимая, а вторая привстает, шею тянет и во двор заглядывает, но в темноте ничего разглядеть не может. Ирс явно не привык к подобному, но маму свою не отталкивает, уже хорошо.

— Где Ивашка? Мне звонил Люк, сказал, случилось с ним что-то.

— Ему дурно стало, видно, на солнышке перегрелся. Спит сейчас. Может, в дом пойдем? — предлагаю я, а то чего мы у калитки столпились.

— Ты где был? — вдруг сурово спрашивает мама Ирса и, отстранившись, дает ему подзатыльник.

— Мам, да тут такое дело… Я занят был, да и… — говорит неуверенно Ирс, и тут на него кидается, как я понял, та самая Рината, и пытается огреть его сумочкой, но тот дает деру.

— Да ты нормальный?! Дела у него! А матери позвонить времени не нашлось?! Тебя все искали! Оришка почернела вся, на тень свою похожа стала! Ты зачем мне сестру довел?! Да как Ивашка те фото ужасные нашел, мы не знали к кому бежать, к экзорцисту, в полицию или к батюшке!

Пока эти двое носятся по двору, я запираю калитку и сам теряюсь, не понимая, что делать дальше. В дом-то я их пригласил, только никто ведь не идет.

— Теть Ринат, да я ж не объяснил, там правда важно, не мог я…

Тетка, продолжая орать, не успокаивается и так и грузит по нашему палисаднику, а я уже жду, что вот сейчас придет Аман и надает нам всем люлей. У него же там Ниррай спит…

На очередном круге Ирс забегает за мою спину и, уже оттуда выглядывая, говорит:

— Да я и подумать не мог, что вы так переживать будете! Вам же пофиг всегда было!

Рината, уже снова замахнувшаяся сумкой, замирает и даже рот чуть приоткрывает от удивления.

— Как тебе такое в голову только пришло?! — грустно вопрошает мама. Даже я прочувствовал момент. За меня, правда, всегда только брат волновался, а у Ирса вон сколько родственников, и его все любят, а он и не знал, оказывается.

— Так я всегда шлялся где хотел, никто не интересовался! Я думал, и в этот раз так же!

— Ты шлялся по району, где тебя каждый алкаш знает. Ничего бы с тобой не случилось, если что, прибежали бы, рассказали. Или тебя откуда-нибудь вытащили.

Стоит его маме договорить, как я решаю, что нужно сейчас это прервать, а то так и будем тут до рассвета стоять, а у нас там суп варится.

— Идемте в дом, там спокойно и поговорим. Только, пожалуйста, потише, у моего брата очень чувствительный… сон.

— Извините… — пищит Ирс из-за моего плеча, на что Рината, фыркнув, разворачивается и к дому идет. Мама, покачав головой, следом, а я разворачиваюсь, чтобы узнать:

— Будешь им рассказывать?

— Что-то в любом случае придется… Про вас-то знают.

— А про меня откуда? — удивляюсь, ведь я точно с этими дамочками не знаком.

— Про тебя, может, и не знают. Потом один фиг им расскажут все… — вздохнув, Ирс берет меня за руку, явно ради моральной поддержки, чему я ни в коем разе не сопротивляюсь, и ведет нас обратно в дом.

Мы уже в коридоре, когда на кухне загорается свет, и Рината вскрикивает:

— Что за отраву вы варите?!

— Эх, все же не получился у нас суп по ходу дела… — говорю я тихо и, зайдя на кухню, вижу, как женщины замерли над кастрюлей.

— Чего это не получился? Хороший суп… пахнет вкусно… наверное.

Мама, повернувшись к сыну, смотрит на того с ужасом и говорит:

— Очень надеюсь, что когда ты начнешь с кем-нибудь встречаться, она будет уметь готовить, или вы оба умрете с голода.

— Ну… — Ирс запускает руку в волосы и, глянув на меня, снова возвращает свой взгляд к маме. — У меня есть для тебя три новости…

А мне так весело становится. И хоть я не умею готовить, с голоду мы точно не умрем.

— Из хорошего, я начал встречаться, правда, не с ней, а с ним… И он помогал мне готовить этот по-любому вкусный суп! Мы просто крапиву и вермишель не успели добавить, вот!

Ирс тыкает пальцем на разделочную доску, где крапивка уже нарезанная, красивая, а мама вздыхает и начинает лазить по шкафам, со второй попытки находя полотенце, которое использует как прихватку, и переставляет кастрюлю с огня.

— Так, ладно, — она находит новую кастрюлю, поменьше и, вооружившись вилкой и ложкой, перекладывает мясо, заливая его свежей водой. — Суп я спасу, а ты сядь. Вы оба. И к плите не подходите, пока я вам свою книгу рецептов, старенькую, не отдам. Я по ней еще в школе училась, для вас самое то.

— Так где Ивашка? — снова спрашивает Рината, но провожать ее я смысла не вижу, потому что он уже проснулся, встал и тупит. Скоро к нам придет, наверное.

— Только проснулся… — отвечает Ирс, а я сжимаю его руку. Ну какой встал-то? Люди же явно этого не слышат. — Мам, вы правда переживали?..

— Естественно, мы переживали. Я уже к худшему готовиться начала, — мама ловко начищает новую луковичину, и с поисками у нее все куда проще, нежели у нас. — Что бы ни происходило, давай знать, что ты жив, пожалуйста.

Мы рассаживаемся за столом, и Ирс как прилежный мальчик складывает руки на коленях. По нему прям за версту видно, что устыдился. И это правильно, так и должно быть. Это же семья и они должны знать, что с тобой все в порядке.

Я слышу, как к калитке кто-то подходит, и уже по запаху знаю, что это доставка — курьер заманчиво пахнет смесью пломбира и картошки фри, и одновременно с этим Ивашка выползает из гостиной и, чуть шаркая, заходит на кухню. Рука, выглядывающая из прорезанного рукава, выглядит вполне целой и здоровой.

И тут Ирсан, видно, собравшись с духом, говорит:

— Кажется, мне надо вам кое-что рассказать…

Глава 41. К океану

Аман

Я пытался найти себе место. И в кресле-качалке посидел, даже попытавшись читать, затея оказалась зряшная, ибо мозг вообще отказался воспринимать информацию, а глаза то и дело отлипали от строк, чтобы посмотреть на спящего Ниррая. И к шуму внизу прислушивался, где двое горе-поваров пытались изобрести что-то термоядерное. Даже доставку продуктов и готового ужина заказал, но не могу я и все.

В итоге, измаявшись, я быстро принял душ и, переодевшись в домашнее, лег рядом. Мне бы тоже не помешало поспать, а то он проснется, а меня в сон начнет тянуть, но не получается. Я просто тупо лежу и слушаю, как он размеренно дышит рядышком.

Я обещал ему не возвращаться, но тут такой случай… Не мог же я остаться в стороне, когда его пытаются убить. А еще мне страшно, до ужаса страшно, что он в скором времени может умереть. Я бы хотел его убедить, уговорить, заставить, в конце концов, но последнее я точно не смогу сделать. Иначе чем я буду отличаться от его отца, что поступил с ним так нехорошо? Хотя конечно же, в этом нет ничего удивительного, он просто тоже его любит и боится потерять.

Не сдержав порыв, я нахожу его руку и, переплетя наши пальцы, чуть поглаживаю большим его запястье. Давай, просыпайся уже…

Я почти уверен, что, проснувшись, он будет колоться, как периодически это делает, возможно, захочет уйти, и я больше его вообще никогда не увижу… От последней мысли становится еще хуже, и я, гонимый тем, что больше такой возможности не будет, сокращаю расстояние между нами и дотрагиваюсь до его губ своими. Не уходи…

Его дыхание чуть меняется, и он распахивает глаза, поэтому я тут же отодвигаюсь от него на чуть-чуть.

— Как ты? — интересуюсь я негромко.

Ниррай молчит и смотрит на меня удивленно, но, осмотревшись, (окна не занавешены и в комнату попадает свет  просыпающегося неба) он снова обращает на меня взгляд:

— Откуда?..

— Мы тебя сперли из операционной… или… не знаю, как-то место назвать. Из переселенной?.. Мне не понравился тот труп, решил, тебе не пойдет.

— Страшненький?

— Да не так чтоб очень. Обычный какой-то. Негоже такой обыденности Царевичей в себе таскать.

Несу какую-то ересь, но меня это нисколько не удручает, мне, наоборот, легче. Он проснулся, он еще тут и пока не злится на меня.

Ниррай легонько улыбается и, привстав на локтях, еще раз оглядывает спальню.

— Меня ищут?

— На… — сам себя обрываю, вспоминая, что в этот раз «заморозка» вышла по-иному. Возможно, из-за того, что Ирсан наслал ее одновременно со мной, но я совсем не чувствую скованных мною людей. А так как к нам еще не явился никто, вывод напрашивается сам собой. — Похоже, у них двойной ступор до сих пор…

— То есть? Долго, что ли?

— С вечера.

— Они там не обоссались?

— Не знаю. Я их не чувствую.

— Только не говори, что вы убили моего отца.

— Нет, — надеюсь, по крайней мере. — Был жив, когда мы уходили.

Будет очень хреново, если все-таки да…

— Ага. Вечером, — Ниррай со скепсисом смотрит на рассвет. — И че лежишь? Иди размораживай. И телефон мне дай после, я ему позвоню.

Ниррай зевает, а я пытаюсь выполнить приказ удаленно. Снять то, что не чувствуешь, оказывается, сложнее, но я улавливаю часть силы, что словно отделилась от меня, но все еще моя. И, забрав ее обратно, слышу вскрик с первого этажа. Ирсан начал чувствовать людей.

— Ирсан, — говорю я, зная, что он меня слышит. — Мы оба наложили ступор на тех людей, я свой снял, теперь ты их чувствуешь. Они сейчас под властью твоей Силы. Попробуй представить ее и снять с них, забрать обратно себе.

— Как?!

— Я ее визуализирую. Мысленно представь тот коридор, людей, они сейчас как бы накрыты Силой, вообрази, как она сползает с них и возвращается к тебе.

Ирсан замолкает, видно, пытается снять ступор, а лежащий рядом Ниррай, что слушал то, что я говорю другому вампиру, вдруг спрашивает:

— А чего я голый-то? Ты меня так и по городу пер?

— Я тебя замотал в ткань, больничную такую. Каким нашел. Одежды твоей не видел. Дать одеться в мою?

— Дай. И полотенце.

Усмехнувшись, смотрю на эту обнаглевшую царскую моську и, быстро чмокнув его, поднимаюсь, чтобы не выхватить. Ну и, раз уж уже встал, достаю из шкафа требуемое. Я по нему скучал.

Когда я передаю ему стопку вещей, Ниррай, откинув одеяло, поднимается, и голым уходит из комнаты. Я, правда, вообще не скрываясь, пялюсь. Но невозможно же не смотреть. Так и хочется за ним пойти… Но я остаюсь, а он, зайдя в ванную, включает воду.

— Получилось! — восторженный крик с первого этажа дает знать, что Ирсан справился. Но вообще-то можно было и не кричать, я и так слышу.

Ниррай возвращается в одной футболке и, вернув мне остальное, сообщает:

— Мне не нравится. Есть другое?

— Есть, но мне и так нравится, — отвечаю я, смотря на его чуть влажные ноги. Потрогать хочется…

— На улицу я тоже так пойду? — Ниррай вскидывает бровь, а я вздыхаю. Нет, конечно же нет. Поэтому я, обвив его талию, переношу к шкафу и отодвигаю дверцу.

— Выбирай, что хочешь, — и сую не пригодившиеся вещи по местам.

Ниррай принимается рыться на полках, а я стою так близко, и этот запах, от которого у меня крыша съезжает, да и футболка, что приподнимается, когда он слегка наклоняется… Тело не слушает вопящих доводов разума, и рука тянется вперед. Я дотрагиваюсь пальцами до его бедра и веду выше, забираясь под край футболки.

Ниррай достает с полки шорты и, резко развернувшись, явно намереваясь высказать все, что он обо мне думает, слегка давится воздухом. Рвано выдохнув, как-то весь собирается и напоминает:

— Мы разбежались. Помнишь?

Будто это можно забыть…

Отворачиваюсь от него, хотя хочется в губы его впиться и целовать до тех пор, пока он не забудет об этом, и говорю:

— Да, прости.

Отхожу подальше, чтобы больше никаких глупостей не наделать, а Ниррай шорты надевает, шурша одеждой.

— У нас сейчас гости, но я могу принести тебе поесть, если хочешь. Или… Курить?

Я и сам-то курил еще до нападения родственников Ирсана, но, переживая о Ниррае, так и не смог от него отойти больше. Весь мой максимум ушел на то, чтобы помочь тому поломанному, и усесться в кресло-качалку. Это ему еще повезло, что я буквально два месяца назад на заказ изобрел заживитель костей и, естественно, у меня есть запас на всякий случай. Я себе вообще всегда оставляю образцы того, что создаю.

— Я для гостей рожей не вышел? — хмыкает, только сейчас вот вообще не смешно. — Тащи. Все. И телефон.

Я, так и не подняв на него взгляд, уношусь из комнаты, чтобы быстро забрать нужное с первого этажа. Родственники Ирсана меня заметить не успевают, Аш смотрит грустно, но снова отворачивается и, зевнув, приваливается на локоть.

Вернувшись в спальню, ставлю термопакет на столик, туда же кладу и телефон, а сам ухожу к окну, которое открываю, и закуриваю. Ниррай подходит и, выудив из протянутой пачки сигарету, тоже прикуривает. Облокотившись на подоконник и тыкнув по экрану своего телефона кому-то набирает.

— Суки, если вы… — несется из трубки злобный рык, но Ниррай его прерывает коротким:

— Пап, это я.

— Ниррай… — шок, потом быстро: — Ты смог сбежать?! Ниррай, где ты, я немедленно тебя заберу, не переживай!

— Нет. В смысле, я не сбегал, меня никто не держит. Это я нанял их, чтобы они меня вытащили, — врет и спокойно затягивается, выпуская в открытое окно дым.

— Вампиры работают на тебя?!

— Что мне еще оставалось, когда вокруг меня плетется такое? Пап, я все знаю. Оставь меня в покое. Дай подумать пару дней.

— Ниррай, через пять дней ты…

— Ты должен был мне честно рассказать, и мы бы, поговорив, все решили.

Я так сосредоточился на разговоре, что чуть не позабыл о том, что я тоже курю. Поэтому затягиваюсь и пытаюсь взять себя в руки, только не получается ничего, он близко, и время… Оно уходит.

— Сын, ты не понимаешь и не поймешь, пока… пока болезнь тобой владеет. Ты не можешь четко сейчас оценивать свои действия. Это не ты! Поверь, когда ты станешь нормальным, ты посмотришь на все совсем с другой стороны!

— По-твоему, я не нормальный?

— Нет! Ниррай, просто поверь мне, я знаю больше!

— Я свяжусь с тобой через два дня. Не ищи меня. Не знаю, считай, это последней просьбой.

— Ниррай…

— Все. Я сейчас не в состоянии это обсуждать. Два дня, — ставит точку в разговоре Ниррай и, сбросив вызов, вырубает телефон, чтобы в следующий миг прикрыть глаза и облокотиться на меня.

Затянувшись, тушу сигарету о стену дома и выкидываю бычок, ничего страшного, потом уберусь. Не до этого сейчас. Зато теперь у меня свободны обе руки, и я прижимаю Ниррая ближе к себе.

— Я знаю, перед тобой сейчас стоит выбор, да и давление со стороны отца… Я думал, что когда ты очнешься, хоть попробую тебя уговорить, но… Это твой выбор. И как бы я ни хотел, чтобы ты остался со мной… Чтобы ты просто остался жив, я постараюсь принять любое твое решение. Просто знай, что я всегда на твоей стороне, Царевич.

— Я думал об этом, там, — Ниррай затягивается и медленно выдыхает дым. — На самом деле у меня было достаточно времени. И, знаешь, если честно, я бы оставил все как есть. У меня действительно нет никакого желания бороться. По-моему, если человеку суждено, значит, так оно и должно быть. Но… А что если отец прав? Я запутался. Странно жить с мыслью, что, возможно, твои мысли и ощущение не совсем твои. Где тогда та грань? И есть ли я на самом деле?

Я провожу носом по контуру его уха, вдыхая привычный, горьковатый, но так полюбившийся мне аромат.

— Ты есть. В любом случае, ты не узнаешь, будет ли иначе, если не попробуешь. А уйти можно и позже… Ну вот, говорил, что не буду тебя уговаривать, а сам этим и занимаюсь. Мне просто очень страшно.

— Но… какая тебе разница, если мы не вместе?

— Вместе или нет, я все равно хочу, чтобы ты был, желательно счастливый. Расстояние между нами не меняет ни моего отношения к тебе, ни чувств.  Да и дело тут, конечно, не только в любви, но и просто по-человечески. Я как подумаю, что однажды тебя просто не станет… Нет, даже говорить об этом не хочу.

Смотрю, как Ниррай медленно затягивается,  выпуская дым в сторону окна, тушит сигарету, а, выкинув ее, он отстраняется, отчего мне тут же становится холодно. Но он не отходит, а, развернувшись, предлагает:

— А пошли купаться?

Да я с тобой куда хочешь пойду.

— Пошли. А куда?

— К океану, — отвечает и за шею меня обнимает, и я, подхватив его, выпрыгиваю вместе с ним в окно.

До океана добираемся чуть дольше, чем в тот, другой раз. Потому что лететь я долго не могу, а бежать босиком (я снова не подумал об обуви!) — боюсь, снова поранюсь и тогда, вместо приятного времени рядом с ним, буду раздражаться. Нет, плохие эмоции нам точно сейчас не нужны.

Остановившись чуть дальше, где уже начинаются пологие белые скалы, и никаких домов и людей вокруг, ставлю Ниррая на каменистый берег. Он стоит так еще немного, видно, привыкая к теплу после ветреного полета, и, отстранившись, скидывает с себя одежду, чтобы тут же нырнуть рыбкой в чистую, прозрачную воду. Понаблюдав за ним несколько секунд, я тоже быстро раздеваюсь и присоединяюсь к нему.

Поднырнув под Ниррая, я проплываю, скользнув кожей о кожу. Это все оттого, что я очень хочу быть ближе, и выдержка моя трескается с каждым мгновением рядом с ним, все сильнее и сильнее.

А стоит нам вынырнуть, как он обнимает меня и целует солеными от воды губами. Сердце от радости готово выскочить из груди, и я, прижав его еще сильнее к себе, отвечаю на поцелуй. Как же я скучал…

Теплое, медленно поднимающееся солнышко согревает нас, вода обнимает, и я бы наслаждался всем этим, если бы мог об этом думать. Но я наконец-то снова его целую, и он так близко, со мной, что становится вообще плевать на то, что вокруг. Только его руки, что крепко за меня держатся, имеют значение, только губы, что целуют так, что становится понятно, что и он тоже… Только он.

Но этот прекрасный момент заканчивается, и Ниррай, отстранившись, чмокает меня в нос и, хохотнув, уплывает от меня глубже в океанские дали. Срываюсь за ним, но играю в его игры по-честному и Силой своей не пользуюсь, а догнав, скольжу по его ноге рукой. Ниррай этот жест не засчитывает и плывет дальше. Снова нагоняю его и на этот раз ловлю, обвивая его вокруг живота, прижимая к себе и оставляя поцелуй за ухом.

— Поймал, — шепчет и, развернувшись, целует меня. И отвечая ему, я взлетаю, чтобы быстрее добраться до суши и положить его на теплый камень.

Поцелуи перебираются на его шею, сцеловывая соленые капельки, руки гладят, ласкают его, не в силах хоть на секунду остановиться. Невозможно его не желать, такого прекрасного, часто очень холодного, но иногда такого теплого, близкого. Колючего, а в другой миг такого открытого. Конфетка моя…

Ниррай явно всем доволен сейчас, улыбается с наслаждением, ласкает руками и никуда не торопится. И я не спешу. Глажу его, целую, насыщаюсь им.

Оставив россыпь поцелуев на его животе, я облизываю головку и медленно вбираю в рот крепкий, желающий член. Ниррай, обрывисто выдохнув, запускает пальцы в мои волосы, а я продолжаю скользить ниже, никуда не спеша. У нас еще полно времени до того, как солнце станет особенно жарким и припекающим, а пока я хочу заполнить каждое мгновение наслаждением.

Медленно вбираю член до основан ия и потом с той же скоростью обратно вверх, почти выпуская, и снова, и снова. А руки гладят его живот, добираются до горошин сосков, чтобы даровать ласку и им, а потом сползти к бедрам и уделить внимание и этой части Ниррая. Хочется залюбить его всего, чтобы каждая клеточка впитала в себя часть моих эмоций, наших совместных ощущений.

Я не думаю ни о чем, кроме вкуса его кожи, не слышу ничего, кроме его выдохов, что мешаются со слабеньким плеском воды. Есть только мы, здесь и сейчас, а остальное будет потом.

Выпустив член из плена, я переключаюсь на яички, облизывая их, всасывая в рот, и иду еще ниже, лаская уже там. Всего бы облизал, полностью.

Подхватив его бедра, поднимаю их чуть выше над камнем и целую ягодицы, поочередно, а потом провожу языком по расщелинке. Ниррай тихо ахает, когда я принимаюсь кружить по колечку сжатых мышц, и приподнимает свои обалденные ноги и ставит их на мою спину. Проникаю языком в его жар, лаская тугие стеночки поступательными движениями. Увлекаюсь этим даже больше необходимого, но в итоге все равно отстраняюсь и, облизав два пальца, медленно ввожу внутрь, принимаясь растягивать. Поймав его ступню, тяну ее ближе к себе и оставляю поцелуй над пальчиками. Мой, сейчас ты весь мой и я твой, полностью. И нет в этот момент ничего лишнего, ничего постыдного или неправильного. Все идеально, все так, как должно быть.

Поцелуями шествую вверх, сначала к колену, а потом и к бедру, чтобы найти самое идеальное для себя место между его ног. Добавив слюны, погружаю в него второй палец и возвращаю губы на член, вбирая полностью, одновременно с этим находя простату и поглаживая ее. Тихий стон, и в мои волосы возвращается его рука, чуть поглаживая кожу головы.

Ласкаю и ласкаю его, пока не ощущаю, что стеночки уже не такие тугие и, оставив на пару секунд его член, добавляю слюны, чтобы проникнуть в него третьим пальцем и всосать головку в рот, играясь с ней языком.

Нирраю хорошо сейчас, я это вижу, ощущаю. Он такой расслабленный, податливый, принимающий мои ласки и наслаждающийся этим. У нас еще не было вот так… Я не о месте, а о самом процессе. Он сейчас иной, и мне нравится и эта его грань. Я их все люблю.

Такой красивый… Его кожа уже подсохла, а волосы еще влажные, и он довольно щурится под яркими лучами солнышка. Его такого хочется беспрерывно ласкать, нежить, но нам уже пора отправиться дальше.

Медленно выпустив головку изо рта, я вынимаю пальцы и, набрав побольше слюны в ладонь, смазываю свой член, чтобы тут же занять позицию поудобнее и легонько толкнуться внутрь, проникая в бархатный жар. Ниррай обхватывает мои плечи и, приоткрыв глаза, смотрит в мои. Он закидывает ноги на мои бедра, а я, войдя до конца, замираю. Облизав губы, наклоняюсь и целую его, только после этого начиная двигаться. Все так же медленно, кайфуя от каждого мгновения. Так хорошо сейчас. Так хорошо с ним.

А стоит поцелую закончиться, как Ниррай радует мой слух тихими стонами, к которым очень скоро добавляются и мои, те самые, которые сдерживать невозможно, да и совсем не хочется. Он жмется ближе, сжимает мои плечи, такой… идеальный. Меня переполняют эмоции, они, словно вихрь, собираются где-то внутри, стирая все лишнее.

Я снова ловлю его губы, целуя, но этого мало. Хочу еще послушать его стоны. Мне приходится оторваться от нежной сладости рта и спуститься к шее, провести языком по безумно вкусно пахнущей венке. Ниррай сильнее впивается пальцами в плечи и стонет на выдохе:

— Кусай.

И я, обнажив клыки, впиваясь в шею, думая лишь о том, чтобы ему было очень хорошо. Я делаю глоток, а Ниррай вскрикивает и, на секунду замерев, чуть сотрясается подо мной, выплескиваясь между нашими животами. Его мышцы стискивают мой член, и я только и успеваю провести по ранкам, чтобы залечить, как меня накрывает, и я изливаюсь глубоко внутри.

Глава 42. Будь что будет

Ниррай

Аман сцеловывает с моих губ последний стон, а я продолжаю жаться к нему, признавая полную капитуляцию. Я хотел избавиться от эгоизма, думать о нем, о его чувствах, а не только о своих хотелках, но сегодня… Если мне осталось несколько дней, как найти в себе силы делать все правильно, особенно, если это «правильно» в данную секунду нам обоим так отвратно?

Стоит узнать, сколько точно тебе отмерено, и время начинает чувствоваться совсем иначе. Оно становится осязаемым, кажется, я даже потрогать его могу. И, получив шанс, эти свои последние дни, часы, минуты, провести не в одиночестве в закрытой клинике, а так, как мне хочется, как я могу не творить глупости? Возможно, в любой другой ситуации я бы потом пожалел об этом, но будет ли у меня теперь время — жалеть?

Аман подхватывает меня, поднимая с мокрого камня, и несет в океан, где я с наслаждением окунаюсь с головой в соленые воды.

Мне нравится, что я живу близ океана. Наш город считается северным, и тут в начале июня местные еще не купаются, так как вода не успела прогреться до комфортного уровня, да и я бы не полез раньше августа, но сейчас так пофиг. В конце лета я, возможно, уже не смогу искупаться.

Вынырнув, жмусь к Аману, обнимая, наслаждаюсь его теплом, что не исчезает и в воде. На самом деле, если задуматься, копнуть поглубже, то я могу прийти к выводу, что по-своему люблю эту жизнь. Есть вещи, которые мне определенно нравятся. И это не виски, как я когда-то сказал Аману.

Например, мне нравится наблюдать за тем, как лучи солнца играют на волнах. И нравится запах сушеных трав, и снег. Я очень люблю снег.

А еще мне очень нравится, когда Аман, вот так, как сейчас, обнимает меня. В такие моменты кажется, будто он может забрать все мои заморочки. Подхватить на руки и унести куда-нибудь туда, где не будет этой тяжести, что давит меня к земле, лишая возможности по-настоящему, искренне радоваться. Я знаю — это иллюзия, причем мимолетная, что нет на Земле и за ее пределами такого места, но на пару мгновений я же могу позволить себе окунуться в это ощущение?

И когда он, прямо как сейчас, проводит носом по моей шее, чтобы через секунды поймать губы, утягивая в очередной поцелуй, тоже нравится.

Только это не отменяет того, что я чертовски сильно устал.

Устал не понимать зачем двигаться дальше. Устал заглушать пустоту виски. Устал забивать ненужное время сигаретами, которые дарят иллюзию хоть какой-то деятельности. Устал молчать, ведь по факту я никому не могу об этом рассказать. Потому что если и пытаются, даже если слушают, то все равно меня никто не понимает.

И что бы ни думали отец или Аман, мысль о смерти меня совсем не пугает. Она мне чудится спасением, тем единственным, что может забрать у меня эту пустоту, подарив умиротворение. Я не прав? Я не знаю… Я совсем не хочу об этом думать сейчас.

Аман утаскивает меня обратно на берег, и я, усевшись на начинающий обжигать камень, поворачиваюсь к солнцу, чтобы, прищурившись, подставить его лучам лицо. Соленые капли сохнут, пощипывая кожу, и это мне тоже нравится. Сколько их еще, таких моментов?..

— Хочешь чего-нибудь, Царевич? — раздается сверху нежный голос, и я улыбаюсь немного грустно. Если бы я сам знал, чего хочу, было бы намного проще.

— Однажды я думал, что влюбился, — говорю вдруг, сам не знаю зачем. Может, просто хочется, пока я еще тут, рассказать хоть что-то. Правда, и рассказывать-то особо нечего, вся жизнь как один сплошной бесцветный туман. — Он был младше меня на пару лет, но при этом какой-то… будто между нами разница не в два года, а столетия. Хрупкий такой, мне иногда казалось, тронь его и расколется на тысячи осколков. Мне думалось, что я могу ему помочь, направить и сделать чуточку счастливее. Потом оказалось, что наши представления о счастье кардинально отличаются. Странная хрень, но я после него очень долго не мог ни с кем целоваться. Секс — да, без проблем, а от поцелуев будто прошибало всего. Но я ошибся. Не любовь-то была. Не знаю. Возможно, мечта о любви. А что для тебя счастье, Аман?

Я открываю глаза и встречаюсь с его, голубыми. Стоит рядом и смотрит на меня сверху вниз так внимательно, будто я чего умного сказать могу.

— Интересный вопрос… — Аман чуть подвисает, задумавшись, но я не мешаю ему, жду. И не зря. Собравшись с мыслями, он продолжает: — Если подумать… чтобы с Ашем все было в порядке, чтобы на нас перестали нападать. Чтобы близкие были живы и здоровы. А еще… дом. Я тут начал подумывать, что, возможно, хотел бы переехать куда-нибудь в горы. Дикая, нетронутая природа, тишина, горная река с чистой водой. И одна колючая конфетка рядом.

— Хочешь, я подарю тебе дом? — спрашиваю сразу, не раздумывая. Для меня это совсем не проблема, я бы и остров небольшой ему подарить мог. Просто за все те эмоции, что он даровал мне. Они намного дороже.

— Дом я и сам куплю, поработаю побольше. Лучше сам оставайся.

Он протягивает мне руку, и я, не отвечая, перехватываю его ладонь, чтобы подняться с его помощью. Не то чтобы сам не мог, но приятно.

Подарить дом намного проще, чем себя, насколько бы странно это ни звучало. Но мне действительно хочется сделать для него что-то хорошее. У меня даже на примете есть один район, что прям идеально подходит под его описание…

Аман превращается в ветер, окружив меня небольшим вихрем, и вот я, разочек оторвавшись от земли, уже одет и грустно улыбаюсь. Куда ты торопишься? Так хорошо же было…

— Пора обратно?

— Я хочу отвести тебя поесть. Позволишь?

Закатываю глаза. Какие мы вежливые стали! Раньше и о большем-то не спрашивал.

Но у меня нет настроения язвить и спорить. Просто сокращаю расстояние между нами, обхватив его шею и прижавшись к груди. Тащи уже, куда собирался, все равно магия момента рассеялась.

Он подхватывает меня, и мы несемся сквозь пространство, прорезая воздух. Я ничего не вижу и не чувствую, кроме ветра да запаха его одеколона, но, как выяснилось, это мне тоже нравится. А сколько, интересно, еще таких вещей, мгновений, на которые я внимания не обращал, не сумев получить от них положенных впечатлений? И смогу ли это изменить, если останусь, или все так и дальше будет туманным?

Дорога длится дольше обычного, а еще мне кажется, что Аман будто прыгает, перескакивая через дома и холмы, но я не уверен, все слишком смазано, да и не смотрю я никуда, в его грудь уткнувшись.

Останавливаемся среди деревьев, и, приглядевшись, я с удивлением понимаю, что это персиковый сад. Плодов еще нет, цветение только закончилось, но я хорошо знаю эти удлиненные, узнаваемые листики. Аман берет меня за руку и ведет по посыпанной песком дорожке, и через пару минут нам открывается вид на бескрайний цветущий луг. Тут и там высятся небольшие шатры радужных расцветок. Кажется, их называют «шамаханскими», но я не уверен. Туда-сюда степенно ходят люди в тогах, с подносами. Скептически оглядываю наш с Аманом прикид:

Мы оба босиком, я в шортах на пару размеров больше, что держатся на честном слове и резинке. Хорошо, зад прикрывает футболка с чужого плеча. Короче, вид жалкий. Как побирушка какая. Но Амана, похоже, все устраивает, он и не думает тормозить, ведет меня дальше за руку, пока не заводит в один из шатров. Внутри ковер и подушки вокруг столика низенького, и птичка желтая в клетке. Сам того не желая, я вдруг расстраиваюсь. Вроде мелочь, но… Чувствую себя такой же птичкой. Она родилась и выросла в этой, либо другой клетке, и, по идее, это хорошо для нее. Все знают, что в неволе животные и птицы при правильном уходе живут дольше: тут не надо пытаться достать еду, нет хищников, болезней, никаких опасностей. Идеально подобранный, сбалансированный корм, выверенный ветеринарами размер клетки, лучшие условия. Еще небось в определенном возрасте и пару ей подберут, чтобы все инстинкты реализовать. Живет она так и не знает, что где-то там, в небе, ее свободные собратья, чей жизненный цикл намного сложнее и короче, прорезают облака, наслаждаясь каждым мгновением.

Только, в отличие от нее, мою клетку нельзя увидеть или потрогать. Но это не отменяет того факта, что я ее ощущаю каждый день. И особенно ночью.

— Царевич, ты чего? Не нравится? Давай уйдем тогда, — как-то немного испуганно, что ли, говорит Аман, и тут птичка, на радостях, что слушатели пришли, начинает мелодично чирикать. Какой интересный эффект… Совсем тебе тут одиноко, да, мелкая?

Встряхиваю свои мысли и, обернувшись, пытаюсь улыбнуться. Не хочу я никого сегодня расстраивать.

— Нет. Если тут кухня такая же хорошая, как и интерьер, то это место обещает попасть в топ-лист идеальных ресторанов для завтрака. Где мы? Мне кажется, или тут теплее, чем дома?

Подняв руку, он забирается пальцами в волосы у моего виска и внимательно в глаза смотрит, будто пытается не только мысли мои понять, но и в душу заглянуть. Иногда мне жаль, что это так не работает. Глажусь о его ладонь, и он, нагнувшись, касается моих губ своими, а через миг уже подхватывает и на подушки меня усаживает, сам сзади устроившись так, чтобы я меж его ног оказался. Ну и пусть. Расслабляюсь, на него спиной облокотившись, а Аман со столика электронное меню берет и, включив, говорит:

— Не кажется. Мы к юго-западу от Монтре. Как-то я делал заказ для владельца этого места, но видел все только на фото в интернете.

— Расскажешь, что делал? Или это коммерческая тайна?

Мне действительно любопытно, но если он подписывал контракт о неразглашении, допрашивать я не собираюсь.

— Вообще тайна, да. Но документами я не связан, поэтому могу рассказать по секрету. Жена владельца ребенка выносить не могла, четыре выкидыша. Много денег, куча врачей, и ничего не помогало. Очень долго работал над этим заказом, по моим меркам, но все получилось. Персии одиннадцать месяцев уже.

Рассказывая, он свапает по меню, выбрав чай с персиками, а потом, чуть крутанув, выбирает «завтрак для настроения», что бы это ни значило.

— Что там? — киваю я на заказ и устраиваюсь чуть поудобнее, сместив центр тяжести.

— Ни малейшего понятия, — усмехается он мне в шею, щекоча дыханием. — Но звучит интересно.

— А если там какие-нибудь сырые бычьи яйца?

— Посмеюсь и закажу что-нибудь еще. Мне теперь еще более любопытно что там. Как бокс-сюрприз. Пока не откроешь, так и будешь в неведении.

— А ты пробовал бычьи яйца?

— Нет. Думаешь, стоит поискать их в меню?

Он быстро крутит ленту, видимо, решив и правда их найти. Мне тяжело угнаться за этим просмотром — слишком быстро для моего зрения.

— Да нет… но если там действительно они, то ты так и не разгадаешь сюрприз, ведь сразу закажешь другое. Тогда в чем смысл?

— Но настроение же поднимется. Да и не думаю, что их едят сырыми.

— Я ел, — пожимаю плечами. — После термообработки они теряют все полезные элементы. Ты дашь мне-то выбрать, или так и будешь в карусельку играть?

Он тут же кладет меню на ноги и, сложив руки на моем животе, улыбается в шею. У всех вампиров такая мания к этой части тела?

Без особого интереса проматываю меню, но, не найдя ничего, что могло бы вызвать любопытство, заказываю себе такой же завтрак и кофе. И пирожок с вишней.

Аман прикладывает браслет для оплаты к корешку меню, и я, отложив его обратно на стол, внаглую разваливаюсь на своем живом кресле.

— Если все проблемы вдруг резко закончатся, чем планируешь заниматься? — спрашиваю, лишь бы забить образовавшуюся тишину. Обычно она меня никак не напрягает, но сегодня со мной странное что-то творится, сам на себя не похож.

— Помогать людям. Удаленно. Мне нравится создавать что-то новое, но вот жизнь в городе напрягает. Тишины не бывает никогда, постоянно кто-то ходит мимо дома, издает звуки. Я стараюсь абстрагироваться от этого, но когда мы были в бегах, понял, что тишина это классно. А теперь у меня брат клонировался, и они очень активные, оба.

— Клонировался? — так удивляюсь, что даже оборачиваюсь, чтобы на лицо его посмотреть. Прикалывается? Нет?! Аман смотрит на меня с нежностью и мягко улыбается, а как начинает объяснять, глаза закатывает, усмехнувшись:

— Он сошелся с Ирсаном. Или не сошелся. Или они друзья с привилегиями. Я не знаю. Пока ты спал, они пытались сварить суп, и это больше смахивало на неумелую клоунаду.

— Я тоже не имею ни малейшего понятия как варить суп.

Сколько себя помню, нам всегда еду готовую привозили, или в ресторане, или просто готовил кто-то.

— Хочешь, научу?

— Зачем?

— Правильно, Царевичам негоже. Сам буду для тебя готовить.

— Я в любом случае не смогу готовить как повар, так какой смысл вообще начинать? Некоторые вещи реально проще купить и не заморачиваться. Как сейчас, например.

— Можно готовить вкусно не по выверенным стандартам, можно придумывать что-то новое, а главное, порадовать кого-то близкого чем-нибудь вкусненьким, что ты сделал только что сам и с любовью.

— Думаешь, близкий поймет разницу между тем, что приготовили «с любовью» и ресторанным блюдом? Как вообще любовь может повлиять на вкус готового продукта? Любовь к готовке мы сейчас не рассматриваем.

— Я очень хочу как-нибудь тебе показать. Вот и оценишь заодно.

— Тогда тебе следует поторопиться, — пожимаю я плечами и отворачиваюсь как раз в тот момент, когда в наш шатер заходит официантка в шароварах и с подносом, на котором красуются два прикрытых золотистыми колпаками блюда. Аман выдыхает мне в макушку, но я совсем не хочу предаваться сейчас его рефлексии, вместо этого наблюдаю за тем, как она аккуратно составляет все на стол и удаляется, покачивая бедрами.

— Ты спал с женщинами? — спрашиваю, разглядывая наше совместное отражение в блестящем колпаке.

— Нет. Не довелось, да и не хотелось.

— Совсем? Даже из любопытства?

— Совсем, даже не щупал.

— А мужчин много было?

— Я начинаю нервничать, — усмехается он опять непонятно чему. — Не особо. Раньше, еще человеком, старался хотя бы раз в полгода себе кого-нибудь находить. Потом перерыв, ну и после того ты знаешь.

— Находить чисто для секса?

— Именно. У меня не было времени на отношения. Да и моральных сил тоже.

— Теперь есть? — усмехаюсь на этот раз уже я, и потянувшись, открываю одно из блюд. Ничего необычного, что могло бы носить такое своеобразное название:  курица, нарезанная роллами, на длинной, узкой тарелке с апельсинами, черри и коричневым соусом, пара поджаренных тостов с творожным сыром и зеленью, и пирожок с вишней.

— Оказывается, если очень хочется, то отношения с кем-то не помеха, а наоборот.

Он целует меня за ухом и, потянувшись вперед, явно стараясь меня сильно не колыхать, открывает второе блюдо. Яйцо пашот, отварная, нарезанная ломтиками куриная грудка и овсяная каша с топпингом из бананов, орешков и тертого шоколада.

— Бычьи яйца точно были бы интереснее, — комментирую все это я и, взяв вилку, накалываю куриный ролл. Попробовав, с удивлением понимаю, что соус у него шоколадный. Хоть немного разнообразия. Но ничего так, вкусно.

— Я не хочу есть чужие гениталии, так что вполне доволен тем, что нам подали.

— Ну да, конечно, есть мать со своими детьми одновременно, без сомнения лучше. Хотя, скорее всего, это не ее дети. Бройлерам не дают нестись.

— Конечно лучше, тут нет пиписек.

— Мою ты облизывал с явным удовольствием.

— Это приятное, не сравнивай. Если бы мне подали твою, я бы ее тоже есть не стал, уверяю тебя.

— Предпочитаешь облизывать яйца живым быкам? Экстравагантно.

Аман покусывает меня за ухо, за что и получает тычок локтем в живот и мое возмущение:

— Между прочим, я ем!

— А где связь? Ты же не ухом это делаешь.

— Весь мой организм связан. Сочувствую, если у тебя не так.

— Царственная вредина, — говорит и по шее языком проводит, на что я парирую:

— Клыкастый наглец.

А Аман шепчет на ухо, посылая табун мурашек по телу:

— Тебе это нравится.

— Самовлюбленный комар! — тоже перехожу на шепот. Предательское тело тут же вспоминает, какое удовольствие могут эти самые клыки доставить.

Аман тихонько смеется, да и я не могу не улыбнуться. А потом ко мне другая идея приходит:

— Если бы я решил тоже стать вампиром, секс с тобой стал бы таким же, как с обычными людьми?

— Я не пробовал с вампирами, но мы быстрее и летать умеем. Я долго не могу, но, наверное, прикольно в воздухе. Можно подождать, когда у Аша это случится и спросить его мнение по этому поводу. Только можно я в этот момент буду где-нибудь подальше?

— С чего бы это? Нет, конечно.

— Вы что, без меня уже не разговариваете? Не хочу знать еще больше настолько личной информации о нем. И так перебор.

— И как думаешь, долго ждать придется?

— Вряд ли. Они шустрые и любопытные. Так что день-два. Надеюсь, это будет не у нас в доме…

— Можно я поживу у вас пару дней?

Если нет, я могу и гостиницу снять, но прям чувствую, что мне надо там. Будто это жизненно важный вопрос. Наверное, мне просто безопаснее, когда вампиры рядом, как бы странно это ни звучало.

— Конечно. Сколько хочешь. Я тебе рад.

— Ну и чудесно, — комментирую это, и уже вплотную приступаю к завтраку. На самом деле я страшно голоден и, что бы там ни нес, рад абсолютно любой еде. Не знаю, чем меня накачали в клинике, что я пропустил все самое интересное, но длительный сон, купание в океане, секс, небольшая потеря крови — все в совокупности привело к адскому голоду.

Аман тоже жует, птичка рядом так и продолжает заливаться, а я гоню прочь все дурные мысли. Будь что будет. У меня есть еще целых пять дней, чтобы решить, а дальше… Если «дальше» не будет, то какой вообще смысл переживать?