Рабы не МЫ

Красноармеец

Облака нехотя плыли на север. Солнце освещало небесный свод. Его лучи ловко проникали в проталины облаков и согревали еще холодную весеннюю землю. Птицы радостно щебетали, прячась в кронах деревьев смешанного леса. Где-то вдалеке дятел упрямо колотил твердый ствол сосны. Звонкий звук ударов разносился по опушке и, в конце концов, разбудил Алексея.

Худосочный девятнадцатилетний паренек нехотя открыл глаза. Красные молнии пронизывали белки, особенно видневшиеся на фоне синих кругов под нижними веками. Он с трудом приподнялся, опираясь на руки, и сел.

Ветер зашелестел молочными, совсем юными, листьями. Запах мокрого, от утренней росы, леса и свежей смолы, от рубленных накануне деревьев, разнесся по округе. Алексей с наслаждением втянул его в легкие и, на секунду, задержал дыхание, не желая выпускать наружу.

– Че в такую рань вскочил? – услышал он недовольный хриплый голос второго номера.

– Да-а-а… – протянул Алексей, с сожалением выдохнув, - дятел разбудил, – тихонько закончил он, потирая усталые глаза.

Кондратий демонстративно отвернулся к сырой стене окопа. Сунув руку под вещмешок, что служил подушкой, и натянул на седеющую голову шинель. Несколько секунд молчал. Не выдержав, воскликнул, намеренно повысив голос:

– Дятел! – сокрушался он, разговаривая сам с собой. – Ишь ты дятел! Пулемет стрекочет, яки химера, ему хоть бы хны, а тут дятел.

Алексей не ответил, продолжал глубоко вдыхать, словно пытался надышаться. После долгих и кровопролитных боев, когда въедливый запах гари, пороха и смерти пропитывал человека и окружающий мир до костей, свежий весенний воздух казался сказкой.

– Ну, че пыхтишь-то як паровоз?! – Кондратий сбросил шинель с головы и уставил свои большие карие глаза, обрамлённые возрастными морщинами, на смуглое лицо первого номера. – Поспишь тут с тобой! – он резко поднялся, подогнул под себя, обмотанные грязными портянками, ноги и полез в карман гимнастерки. – А радостный че? – второй номер снисходительно смягчил тон.

– Эх, – с досадой начал Алексей, – не видишь, что ли? Весна… – отрешенно и все также тихо закончил парень.

Второй номер скорчил гримасу и закурив папиросу, пренебрежительно передразнил Алексея:

– Весна, – он покачал головой. – Вот ежели нам харчей каких подвезут, то ясно повод радоваться. А тут че? – Кондратий усмехнулся и махнул рукой. – Тьфу! Свалился же на мою голову, мечтатель хренов.

Тесный окоп, в котором еще ночью оборонялись немецкие пулеметчики, медленно наполнялся въедливым папиросным дымом. Кондратий знал, что табак неприятен первому, но намерено выдыхал серые клубы в его сторону.

– Нарочно что ли? – Алексей с упреком посмотрел на сорокалетнего мужчину.

– Че нарочно-то? – второй сделал удивленное лицо и глупо заулыбался. – Як ты про папироску, так, – он развел руками, – то не моя вина. Вона гляди, ветер поутих, – Кондратий задрал руку к небу, крепко прижав окурок папиросы губами.

Первый только помотал головой и принялся осматривать «максим» укрытый за бруствером окопа. Бруствер свежий, Алексей насыпал его ночью, когда выдавили немцев с позиции и поступил приказ закрепиться.

– Ленту новую приготовь, – не глядя на Кондратия, сказал первый, щелкнув затвором.

– У меня ужо все готово! – он похлопал по ящику, что стоял у ног. – Ты бы лучше сбегал к лейтенанту, узнал про харчи, а?

Словно услышав призывы Кондратия, послышался шорох в соседнем окопе. Через несколько секунд, через край перегнулся широкоплечий мужчина с перебинтованной головой. У правого виска на белой поверхности перевязочного материала виднелось красное пятно.

– Проснулись? – бодро начал офицер с двумя квадратами на петлицах шинели. – Это вы молодцы вчера, хорошо повоевали.

– Благодарствуем! – улыбнувшись, ответил Кондратий и протянул лейтенанту папироску. Тот взял ее и подкурил от заботливо подставленной спички второго номера.

– Фрицы не могли что ли ходы сообщения вырыть?! – сокрушался лейтенант, крепко затянувшись. – Стоило заняться этим сразу, да уж больно люди вымотались. – сказал он, глядя в землю, словно оправдывался. – А теперь уже и не придется, – дым столбом повалил из носа.

– Наступление? – Алексей оторвался, наконец, от пулемета и повернулся.

– Батальону приказано пересечь поле и поддержать соседей, – угрюмо сообщил лейтенант. – Все бы ничего, да на нашем направлении два дзота, аккурат для взвода задачка. Придется брать.

– Во-о-озьме-е-ем, – махнул рукой Кондратий. – Тащ лейтенант, харчи ждем. Чай не железные, подкрепиться надо бы.

– Тылы опять, – командир виновато опустил глаза. – Тут уж, соколики, своими силами, – он сообщил боевую обстановку на участке и разъяснил предстоящую задачу. Несколько раз проклянул немцев за отсутствие траншей и, перегнувшись через край окопа, пополз дальше.

Кондратий, бормоча что-то под нос, подтянул к себе вещмешок. Привычным движением вытянул из него банку тушенки и краюху хлеба. Разломил хлеб на две части, и, оценив равность долей, кусочек поменьше отложил Алексею. После достал нож и вскрыл банку.

– Надо ж было отдать три консервы тому калеке, – упрекнул Алексея Кондратий, вспомнив, как позавчера первый отдал свой сухой паек леснику.

– Как не отдать-то? Он же один совсем, голодный.

– Голодный – холодный, – передразнил первого второй. – Самим жрать нечего, – буркнул мужчина, закинув большой кусок мяса лезвием ножа в рот, – а тут еще кормить всех подряд. Пущай бы шел к людям, а то сидит в лесной избушке.

– Не дойдет он, видел же с ногой беда, – спокойно отвечал Алексей, жуя твердый хлеб.

– А нам че? С голоду пухнуть теперь? Чай немец побежит и марш кило́метров на сорок. От тогда запоешь, – Кондратий подцепил кусок мяса и глянул в банку. Немного посомневавшись, он вытянул еще один и с сожалением протянул ее Алексею.

– А штиблеты новехонькие на кой Захару вручил? – не унимался он.

– Его совсем плохи. Каши просили, – оправдывался первый, с наслаждением жуя мясо.

– Да тебе-то на кой эти проблемы видеть? Пущай с фрицев снимает, ему бегать, не тебе.

Второй закурил, отклонившись на сырую стену окопа, и внимательно разглядывал Алексея. Парень как парень, ничего особенного, думал Кондратий. Слабехонький вроде, а «максимку» таскает як конь. Щегол совсем, а смелости в бою на семерых хватить. А главное – все людя́м, до последней крошки людя́м отдаст.

– Небось, в партии вашей себя любить отучают? – наконец, не выдержал второй.

Алексей удивленно посмотрел на него, оторвавшись от банки.

– Как это отучают? – он отложил еду в сторону. – Наоборот учат, воспитывают.

– Это чему же там тебя воспитали? Як помереть скорее? – Съязвил второй.

– Как человеком быть, – нисколько не смутившись, отрезал Алексей.

– Каким таким человеком? – Кондратий, недоумевая, выпучил глаза. – Чай брешешь мне тут, зубы заговариваешь.

– Настоящим! – Алексей гордо задрал подбородок. – Вот ты всегда себе, что полегче ищешь, потеплее, посытнее. Только вот человек – выше этого.

– Че это выше? Жрать всегда надобно.

– Жрать… – первый опустил глаза, – жрать и свинья умеет. А вот человек существо социальное, умеющее творить и свободное от животных потребностей.

– Як это? – Кондратий вопросительно наклонил голову, и нахмурил брови, словно пытался заставить мозг лучше работать.

– А так. Настоящий человек – это тот, кто ставит общее благо над частным, для которого совесть не пустой звук. Хочешь знать, каких людей воспитывает партия? – заводился Алексей. – А ты вспомни Павку Корчагина, читал «Как закалялась сталь»? – он махнул рукой. – Сейчас, – первый достал из вещмешка замусоленную красную книгу с потрепанными краями. – На, вот, прочти как-нибудь, – Алексей аккуратно положил ее к ногам Кондратия.

– Да на кой мне книга, я грамоте не ученый, – повертел ее в руках второй. – Ты давай по делу.

– Целеустремленность, мужество, сострадание и самоотверженность! Вот качества настоящего человека! – взорвался Алексей. – Такому человеку чужды расовые и национальные предрассудки. Он чувствует ответственность и связь каждого человека с коллективом. Стремиться развиваться и всегда идет вперед… – он говорил так громко и быстро, что у него перехватило дыхание. – И, несомненно, – после небольшой паузы продолжил первый, – не щадя своих сил готов защищать социалистическое Отечество и многонациональный народ. Защищать и помогать каждому, хоть нерадивому солдату, у которого прохудились сапоги, хоть калеке, что скоро помрет. Вот настоящий… советский человек.

Кондратий, не торопясь, затушил окурок папиросы о стенку окопа и принялся натягивать сапоги. Алексей немного подождал и, поняв, что разговор окончен, снова принялся за еду. Вымазав остатками хлеба края банки, он откинул плащ-палатку, на которой сидел, отрыл лопаткой яму и закопал мусор.

Пулеметчики стали готовиться к бою. По штату пулеметный расчет состоял из трех-пяти человек, но Алексей и Кондратий уже седьмой день воевали вдвоем. Немцы, хорошо осознавали значение станковых пулеметов, поэтому их уничтожение являлось первостепенной задачей. Так случилось и неделю назад.

При форсировании небольшой реки, что носила смешное название «Крошка», батальон выбил немцев с берега и закрепился на кромке леса. Пулеметный расчет занял позицию у громадного поваленного дуба и поддерживал наступающую пехоту плотным огнем. Фрицы смогли остановить наступление и предпринять контратаку, планируя сбросить советских солдат в реку.

Командовавший расчетом младший сержант Будко, отлично ориентировался в бою, и умело руководил действиями подчиненных. Алексею нравился этот «хыкающий» веселый парень со светлым пышным чубом на лбу. В этот день он сидел, справа от Алексея, и наводил стрельбу по наступающим немцам, на глаз определяя расстояние. «Ну, шо, хады, доихрались!» – усмехаясь, восторженно приговаривал он, когда пулеметная очередь заставляла немцев залечь.

Алексей, давя на спусковой рычаг, видел, как горячий свинцовый дождь смертельными поцелуями осыпает противника. Тела убитых и раненных падали в молодую траву, заливая ее липкой кровью. Он стрелял без сожаления. Освобождая село за селом, город за городом, советский солдат видел только смерть, боль и отчаяние. Отступая, фашисты разрушали и выжигали все, что могло сгореть. Сотни тысяч тел растерзанных и убитых жителей, оставшихся на оккупированных территориях, застревали в памяти, словно их выжгли каленым железом. Клеймо, которое навечно должно остаться в сознании.

Каждое название освобожденного лагеря военнопленных, где изможденные, обтянутые кожей скелеты, покрывали землю ковром, с точностью помнил каждый, кто входил в него. Это произошло прошлой зимой, тогда Алексей, одним из первых, ворвался в спешно покинутый фрицами лагерь. Он шагал по ледяному, скользкому и ужасно неровному покрову. Не сразу пришло осознание того, что ледяные бугорки под ногами – это части человеческих тел. А когда эти мысли настигли, боль и страх истерзали душу. Ему хотелось рыдать, упасть на колени и, сдирая ногти с онемевших от ужаса пальцев, копать. Копать, чтобы избавить мертвых от фашистского плена… скорее… скорее унести их отсюда! Положить в родную землю, которая принесет долгожданный покой.

Тогда он, без сна и отдыха, носил на руках заросших, покрытых вшами живых мертвецов. Бережно укладывал их в санитарные машины. Алексей не боялся заразиться тифом, что свирепствовал в таких местах, не боялся подцепить паразитов. Он видел перед собой измученных, но все еще живых людей, которым он может помочь, которым обязан помочь.

Никакой приказ не мог оправдать такие зверства. Убивая фашистов, Алексей знал, что воюет не с людьми, а с той страшной нацисткой заразой, чумой, что поразила умы человечества. Чумой, которая вытравливала любое сожаление и сострадание. Заразой, которая главным своим долгом считала уничтожение идей интернационализма, всеобщего равенства и братства. Не брезгуя самыми изощренными зверствами для исполнения своей цели, она смаковала и извлекала пользу из миллионов замученных и убитый людей.

Немцы, сначала застигнутые врасплох пулеметным ливнем, опомнились и скорректировали минометный огонь. Алексей слышал разрывы мин перед своей позицией, чувствовал, как куски земли, вырванные из вековой почвы, осыпали тяжелый древесный ствол и барабанили по каске. Неожиданный удар в правое плечо откинул его от пулемета. В ушах звенело, словно кто-то колотил дубиной по холодному металлу, защищавшему голову.

Сознание помутилось. Звонкий, невыносимый писк, сменился гнетущей тишиной. Алексей с трудом поднял голову и огляделся. Младший сержант Будко лежал на боку, неестественно раскинув ноги. Его голубые глаза смотрели на Алексея, но холодным, безжизненным взглядом. Тыльную часть каски Будко пробил осколок мины.

Кондратий, также оглушенный взрывом, ошалело крутил головой по сторонам. Лежа на левом боку, он лихорадочно загребал рукой, цепляясь пальцами за траву, в попытках скорее уползти от смертельной опасности. Алексей кричал ему, чтобы тот подносил патроны, снаряжал ленту, но сам не слышал собственного голоса. Голова кружилась, а правую руку сковывала боль. Осколок прошел по касательной, разрезав кожу. Собрав последние силы и закусив до крови нижнюю губу, он вскочил к «максиму».

Немцы сбросили со счетов пулеметную точку и успешно наступали. Внезапный огонь из пулемета, бившего в упор, посеял панику. Противник кинулся бежать, оставляя раненных и убитых. Алексей стрелял им вслед. Лента закончилась, а он продолжал давить на спусковой рычаг, пока не потерял сознание.

Лейтенант ходатайствовал перед командованием о представлении красноармейца Алексея Солдатова к Ордену Красной Звезды. Кондратия к награде не представили, но и не осуждали. При контузии, хоть и легкой, взять себя в руки сможет не каждый.

Пулеметчики редко держались более двух – трех боев. Как правило, или убит или ранен. Третьего не дано. Потери всегда большие. Личный состав пулеметных расчётов сменялся часто и многократно. На удивление Кондратий и Алексей держались за свой «максим» на протяжении трех месяцев, провожая сменявшихся товарищей в последний путь или на койку в госпиталь. Были, конечно, те, кто воевал с сорок первого и продолжал оставаться в строю, но даже они не смели тешить себя иллюзиями, что в следующем бою, смерть снова пройдет мимо. Каждый осознавал, что старуха с косой всегда стоит за плечами, занеся острое, как бритва, холодное лезвие. А вот промахнется она или «вжих» и голова с плеч, никто не знал.

Погода совсем разгулялась. Солнце припекало, давая новую жизнь молодым цветам. Из-за жары шинели надевать не стали. Алексей сделал из нее скатку и закрепил на вещмешке. Под вещмешок повесил сумку с противогазом, а сверху пристроил новенький ППШ. Кондратий повторил ровно те же манипуляции, натянул каску и сполз на дно окопа с папиросой в зубах, ожидая команды.

После массированной артподготовки, пехота наступала стремительно, почти не встречая сопротивления на пути. Первую полосу обороны батальон прошел без потерь. Стычки с недобитым и контуженным противником происходили, но это не сказалось на темпе наступления. Закаленные в боях красноармейцы, ворвались во вражеские траншеи и, зачистив их, устремились дальше.

Мало радости от такого успеха испытывал расчет. Тащить за собой тяжелый и громоздкий пулемет – не легкая задача. Готовый к бою, «максим» весил не много не мало, а шестьдесят пять килограмм. При быстром продвижении подразделения, обескровленный пулеметный расчет безнадежно отставал.

Алексей, стиснув зубы, пыхтел, но настырно тащил за собой станок со стволом пулемета, пригибаясь к земле. Спину ломило от тяжести снаряжения и неудобной позы, каска постоянно сползала на глаза, но остановиться и передохнуть нельзя. Впереди шел бой и товарищам нужна огневая поддержка. Кондратий чувствовал себя не лучше. Помимо трех коробок с пулеметными лентами, ему приходилось нести тяжелый деревянный ящик с патронами.

– Лешка! – вдруг закричал Кондратий, не поспевая за первым. – Куда рванул, дурень ты этакий?!

– Там… – задыхался Солдатов. – Слышишь?! Пулеметы… дзоты там… – выдавливал из себя первый, с трудом поворачивая голову к отстающему.

Батальон скрылся за высотой, на которой располагалась первая линия немецких траншей.

Втащив на холм пулемет, Алексей свалился без сил. Он хрипел, жадно втягивая воздух в горячие легкие, но продолжал ползти к траншее. Добравшись до края, Солдатов перегнулся через него и сполз вниз. Кондратий пыхтел где-то на склоне. «Нужна всего минутка чтобы передохнуть» – подумал первый и вскочил, словно ошпаренный. Широкоплечий немец, держал в руках нож. Его лицо перекосило в озлобленной гримасе. Сочившаяся из правого виска кровь, заливала губы. Фашист оскалился, словно хищник, оголив желтые зубы, прожилки которых, тут же наполнились кровью.

Противник кинулся на Алексея. Он оказался больше Солдатова раза в три, но поразить его лезвием не сумел. Красноармеец вцепился в руку, державшую нож и попытался дернуть ее в бок, чтобы свернуть кисть, но немец удержал рукоять, и они упали. Фриц повалился сверху на Алексея, придавив его собой. По счастливой случайности, остриё ножа лязгнуло по краю каски. Противник взревел и занес руку для следующего удара, но снова Алексей удержал ее. Немец помогал второй ладонью и, наложив ее сверху, медленно продавливал оказанное сопротивление.

Глаза фрица горели черной яростью. Солдатов напрягал последние силы, удерживая смертельный вес трясущимися руками. Он почувствовал, что какая-нибудь доля секунды и все… Это будет последний бой, в котором не удалось сделать даже выстрела. Бой, в котором товарищи, умирающие под огнем противника, не получат поддержки его пулемета.

Вдруг веки немца дрогнули. Яростное пламя в них стремительно угасало, уступая место холодной пелене. Руки противника ослабели, но у Алексея больше не осталось сил, чтобы сбросить с себя обмякшее тело.

– Гово́ришь им, гово́ришь, что каши надо, – откинул в сторону немецкую винтовку с примкнутым штыком Кондратий. – У мальца мяса на костях нема, а они… тьфу, – второй с отвращением оттащил труп немца от Алексея. – Ну, бегун? Даром тебе кричу, чтоб не несся так?

– Спасибо... – выдавил из себя Солдатов, не сводя глаз с мертвого противника.

Кондратий перетащил «максим» на противоположный край траншеи, и подтянул туда же свой груз.

– Давай не задерживай. Поспешать надо, стрельба гулкая, – сказал мужчина и пополз дальше, волоча за собой деревянный ящик.

Батальон залег перед немецкой позицией, используя для укрытия воронки от разорвавшихся снарядов. Дзоты простреливали поле целиком. Отступление сулило большие потери, пологие склоны холма как на ладони просматривались немецкими пулеметчиками. Они не стреляли, позволив красноармейцем спуститься и подойти ближе, а после открыли ураганный огонь, отрезав пути отступления.

Солдатов осторожно выбрался из траншеи и устремился за вторым номером. Им повезло проскочить незамеченными и продвинуться по флангу близко к немецким позициям. Расчет укрылся в зияющей среди зеленой травы черной воронке.

– Крепко прижали, – сказал Алексей, оглядывая поле.

– Ни-че-го… – медленно начал Кондратий, – вона смотри, – он указал пальцем на две фигуры, что осторожно пробирались в сторону земляных укреплений, – видать с гранатами ползут.

– Надо огнем прикрыть.

– Мы тута бессильны, – заключил мужчина, но все же подтянул поближе ящик. – Только патроны зазря истратим.

– Стрелять в амбразуру надо, если и не зацепим, так хоть внимание отвлечем. А хлопцы поближе подберутся.

Кондратий раздраженно вздохнул, но молча достал коробки с лентами и подал Алексею. Пока Солдатов устанавливал пулемет для стрельбы, он вынул из вещмешка новые ленты и принялся ловко начинять их патронами.

Стрелять по амбразуре ближнего дзота с этой позиции не получалось. Неровность местности закрывала ее от глаз Алексея. Зато амбразура дальнего дзота чернела среди желтков одуванчика. Виднелось даже дуло вражеского пулемета, вилявшее из стороны в сторону. Солдатов надавил на рычаг, сделав несколько коротких очередей. Немецкий пулемет замолчал на несколько секунд и ударил по позиции расчета.

Воспользовавшись этим, два солдата, подбиравшиеся к дзоту, приподнялись и одновременно метнули по две гранаты. Одна из них угодила прямо в амбразуру. Немцы что-то кричали друг другу, но после череды взрывов, внутри все стихло.

– А ты говорил зря! – обрадовался Алексей.

– Второй все равно не достанем, – равнодушно ответил Кондратий.

Уцелевший дзот не переставал огрызаться огнем. Вражеский пулеметчик заметил подбиравшихся красноармейцев и упорно продолжал бить по ним. Один из солдат поднялся, чтобы метнуть гранату, но тяжелая очередь срезала молодое лицо. Он неестественно повалился на спину, придавив согнутые ноги. Прогремел взрыв взведенной гранаты. Его товарищ, следовавший на удалении, сумел бросить смертельный цилиндр, но пулеметная очередь пронзила грудь. Он умер мгновенно. Взрыв. И еще один пулемет замолчал.

Лейтенант, перебинтованную голову которого закрывала каска, поднял взвод в атаку. Солдаты, в след за своим командиром, ринулись на позиции врага. Красноармейцы с криками «ура» приближались к позициям немцев, со стороны которых раздавались лишь редкие ружейные выстрелы. Командир дал короткую очередь по мелькнувшему у дзота вражескому солдату, но не успел опустить автомат. Замолчавший на минуту пулемет застрочил. Лейтенант упал как подкошенный.

Алексей, видел, как его товарищи гибли под ураганным огнем. Как падали один за другим в смертельной агонии. Взвод залег, но укрытия в виде воронок остались позади. Времени на раздумье не оставалось. Казалось, что в этот раз помочь товарищам невозможно, еще несколько минут и враг скосит весь взвод. Кондратий, закрыл лицо ладонью, осознавая сложившуюся ситуацию.

Перебирая руками еще мокрую от росы молодую траву, Алексей не слышал ничего вокруг, кроме гнетущего треска вражеского пулемета. Он чувствовал, как этот треск подбирается ближе, и полз, изо всех сил. Пули били совсем рядом. Солдатов вскочил и побежал, но не успел. Три свинцовых укуса прожгли ноги. Четвертый угодил в живот.

Вражеский пулеметчик, удовлетворенный результатом, принялся выискивать залегших красноармейцев, пытаясь расстрелять их по одиночке. Кондратий остолбенел. Он смотрел на ослабшего, глупого, как он считал, мальчишку. Видел, как израненный парень продолжал ползти к немецкой амбразуре, оставляя за собой кровавый след.

– Гранату! Гранату надо! – закричал Кондратий.

На его глазах выступили слезы. Он знал, что гранат у Алексея нет. Через мгновение, Солдатов скрылся за неровностью.

В глазах темнело. Алексей уже не чувствовал боль. Руки сковало, словно их охватило льдом. Желание жить кололо сердце, трезвонило во все колокола, оглушая и без того ослабленное сознание.

Немецкий пулеметчик не сразу понял, что случилось. Он увидел горящие благородной яростью светлые глаза. Они оказались прямо перед ним, смотрели через амбразуру, прожигая взглядом, словно струей горючей смеси, выпущенной из огнемета. Немец машинально перевел ствол пулемета на них. Нажал на спусковой крючок и дал очередь. Стало темно. Тьма поглотила дневной свет. От страха немец выпустил рукоять и отошел на несколько шагов.

Что-то красное виднелось в уголку амбразуры. Пулеметчик присмотрелся, прищурив глаза. Петлица, обычная петлица красноармейца. Она горела красным, как путеводная звезда на черном и туманном небе. Немец выругался. Он понял, что Солдатов ценой жизни вцепился в обжигающие дуло немецкого пулемета и закрыл амбразуру собственным телом.

Пулеметчик дергал и толкал тело Алексея. Наконец, оно поддалось, и он освободил обзор, но яркие вспышки ослепили его. ППШ бил в упор, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Кондратий сидел у амбразуры, держа на коленях тело своего первого номера и давил на спусковой крючок автомата, даже когда выстрелил все патроны.

***

Огонь маленького костерка с трудом освещал серьезное и напряженное лицо. Батальон вывели в тыл на доукомплектование, и солдаты отдыхали, жадно наслаждаясь редкими днями спокойствия. Луна едва проглядывала через плотную стену черных туч. На берегу реки «Крошка» слышались оживленные голоса и смех. В блиндаже играла гармонь, и кто-то тянул веселую песню, которых так не хватало в тяжелые дни войны. Кондратий сидел в стороне от товарищей, слыша только потрескивание сухих веток, которые умиротворенно облизывало пламя.

Он водил пальцами по желтым страницам книги с красной обложкой, лежащей на коленях. Напрягая зрение, он выговаривал по слогам один из абзацев, который повторял уже пару часов, старясь заучить его наизусть:

«Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества...»

апрель 2020

Отчуждение

Я лежал в полумраке маленькой комнаты, глядя в белый потолок. Пытаясь взглядом притянуть себя в белую мглу, надеялся раствориться в ней. Три утра. Шум соседской музыки и пьяные крики. Усталость ломила кости, веки со крипом царапали красные белки глаз, но спать не хотелось. Утяжеленный духотой тошнотворный запах местного мясокомбината на удивление не мешал сну.

Лежа на мятой постели, мокрый, от съедающей город жары, я боролся с нахлынувшими мыслями. Все как обычно. Будильник. Завтрак. Часовая дорога в офис на забитом автобусе. Десятичасовая работа на компьютере с получасовым перерывом. Часовая дорога домой. Душ. Ужин. Кровать. Круг замкнулся! Ускоренная перемотка… Вечер пятницы. Бар. Пиво. Дом. Утро. Похмелье. Диван… Воскресенье. Магазин. Сериал или соцсети. Кровать. Новый виток…

На что тратится моя жизнь? Для чего эти крысиные бега? Неужели такая участь является высшей ценностью современного мира? Нет, ну допустим. Неплохая работа, несмотря на то, что приходится иногда задержаться или поработать в выходные. Стильные шмотки, квартирка в ипотеку. Да, двадцать лет половину зарплаты в банк, но разве у меня был выбор? Плати или банку, или дяде, если родители не смогли обеспечить. Не самый плохой вариант. Есть люди, у которых до сих пор водопровода нет. Довольствуйся малым. Цени, что имеешь, и бла-бла-бла.

Я не ощущаю себя человеком… что-то не так… Дух обмана обволакивает миллионы несчастных, засыпая в глаза блестящий песок. В моих глазах его столько, что больше не могу закрыть их. Заставить себя их закрыть! Уснуть! Вновь вклиниться в дьявольский круг Сансары.

Люди достигли такой степени комфорта, что он уничтожил всякую индивидуальность. Размыл человеческий лик, превратив его в серую, постоянно жаждущую массу. Мы ловко заглотили наживку красивой жизни. Материальная выгода ныне мотивирует поведение человека. Установка на потребление и бесконечное, безумное стремление к комфорту… Она как въедливый паразит отравляет организм, пуская метастазы в головной мозг.

Медленно натянув на себя тяжелое одеяло, я закрыл им лицо. Не хотел больше видеть возникающие на потолке образы и картины, отражающие бессмысленность моего существования. Мозг вытаскивал наружу все счастливые, как мне казалось, моменты. Вечеринки, приобретение машины, повышение на работе, покупки гаджетов, мебели, техники и остального благородного кредитного хлама.

Рост потребительских потребностей поистине безграничен! Жажда денег и собственности пожирает изнутри. Мы трансформировались, изменили своей сути. Предали род человеческий! Неестественные… надуманные вожделения перековали людей, превратив их в ходячих мертвецов.

Пять утра. Заорал будильник, результативно перекрикивая музыку за стеной. Я равнодушно откинул край одеяла и взял в руку смартфон. Флагман. Усмехнувшись, я размахнулся и отправил его в открытое окно, не вставая с кровати.

Пункт «завтрак». Есть не хотелось, но я привычно поднялся с постели. Прошелся по холодному полу, обогнув барную стойку, служившую столом. Кофеварка заряжена с вечера. Я нажал кнопку и… замер. Оцепенение вновь поглотило меня.

Как же вышло, что расточительность, роскошь и богатство направляют сознание человека?! Куда делась доброта и любовь? Почему люди – рабы рафинированных и надуманных вожделений?

В начале пути человек мало боролся с природой. Прикованный к ней стальной цепью инстинктов, он вынужден слепо подчиняться. Но люди искали способы отрегулировать отношения со средой обитания. И таким способом оказался труд.

Я резко повернулся и сделал шаг, намереваясь куда-то бежать. Но мысли приходили одна за другой, и я остановился.

Труд выражает жизнь человека и изменяет его отношение к окружающему миру. Что это значит?

Мой взгляд устремился к потолку, словно я искал ответы на его белой поверхности.

Используя тело и разум, человек воздействует на природу и изменяет мир. Стремление к познанию и покорению – в нашей крови. Трудясь над подчинением окружающего мира, мы изменили историю и самих себя.

В моем подсознании всплывали прочитанные ранее строки. Я вдруг вспомнил, что очень любил читать. Мне нравилось копаться в себе, открывать новые горизонты и искать ответы. Даже учился три курса на философском.

Неосознанное ранее, становилось ясным.

Как же я мог быть таким слепцом. Смысл лежал на самой поверхности. Я всегда знал ответы, но перестал слышать себя. Я перестал верить себе! Ха-ха-ха!

Я засмеялся и почувствовал, как на глаза выступили слезы. Медленно опустившись на пол, закрыл лицо руками.

Так вот когда я свернул не на ту дорогу. Верить другим – всегда легче. Не нужно ничего решать, другие уже решили и показали. Духовное – на второй план. Животное вперед, и на пьедестал. Очень удобно. Веришь себе – подвергаешься осуждению. Веришь другим – одобрение окружающих в кармане! Живи только для себя, не думай, почему мир устроен так, что зло торжествует и использует. Работай. Устал? Стало скучно? Ну, что ж, друг, выпей, закуси, развлекись. На крайний случай полюбись с кем-нибудь и пройдет.

Это смешно, но мы, люди, стали такими глупыми и односторонними, что какой-нибудь предмет является истинно нашим лишь тогда, когда мы им обладаем. Да, это высшая степень деградации. Когда мы непосредственно владеем вещью, когда употребляем, то есть едим ее, пьем, живем в ней, вкладываем и тратим, только тогда мы счастливы. Или только считаем, что счастливы?

Все страсти, всякая деятельность и чувства тонут в жажде наживы. Словно Титаник, натолкнувшийся на айсберг, человеческая сущность налетела на чувство обладания. Обладание отчуждает от человека все духовное и физическое, нагло заменяет их собой, делая чужими и размытыми.

О, до какой же абсолютной духовной бедности мы доведены!

Я закусил губу, почувствовал соленый вкус крови, но не ощутил боли.

Меньше пей, ешь, меньше покупай книг, реже ходи в театр или кафе, меньше думай, танцуй, рисуй, люби, в конце концов. Больше работай. Только так можно сберечь. Только так сокровище приумножится. Чем ничтожнее твое бытие, тем скуднее проявляется твоя жизнь, но зато увеличивается имущество. А оплатой является все большее и большее отчуждение от себя самого, как от человека. Но ничего страшного, ведь так?

Улыбка медленно ползла по моему лицу. Кофеварка трезвонила – напиток готов. Запах кофе с дурианом наполнил квартиру. Мне очень нравился этот аромат. Я познакомился с ним во Вьетнаме, где проводил последний отпуск.

Отель четыре звезды, шведский стол и… бары, клубы, рестораны. Элитный алкоголь и доступные женщины. Казалось, что я на лучшем отдыхе, который можно представить. Н-да… не жалко потраченных денег. Хотя, вложив их в погашение ипотеки, мог бы скостить себе пару лет кабалы. Жаль упущенную возможность. Сейчас мне хотелось наслаждаться шумом океанического прибоя, с жадностью наполняя легкие дневным бризом. Заменить лощенный отель, среди огней увеселительных заведений, на одинокую хижину, среди песчаного берега. Слушая бесноватые крики чаек, гулять под ласковыми лучами солнца. Провожать его на закате, всматриваясь в горизонт…

Кофеварка не унималась. Я подошел к ней и нажал на кнопку. Горячая жижа маленькой струйкой падала на край стола. Я безразлично смотрел на черную лужицу, медленно растекающуюся на сером полу.

Деньги и богатства заменят ту потерянную долю человечности и жизни!

Я вспомнил, как с досадой тратил зарплату, в редкие свободные часы, когда не нужно работать.

Они могут то, чего не можешь ты: есть, ходить в театр, приобретать произведения искусства, получать образование, любовь, даже власть. А ты вправе иметь столько, сколько нужно для желания жить, а право хотеть жить существует лишь для того, чтобы владеть. Но… ни деньги, ни власть, ни чувственные наслаждения не могут дать человеку смысл жизни. И не смогут стать той путеводной звездой, которая приведет к истинному «Я – человек».

Мы служим идолам. Обожествили их и воспринимаем как нечто возвышающиеся над нами. Но сами же их и создали, вкладывая силы и творческий потенциал.

Я тяжело вздохнул.

Великое горе в том, что мы забыли об этом. Человек больше не воспринимает себя как творца, как первоисточник. Природа, созданные человеком вещи, другие люди, да и он сам, кажутся чем-то чужим. Человечество молится и преклоняет колено перед вещью, являющейся творением рук человеческих. Это смешно! Люди склоняются перед тем, что сами же и создали. В этом нелепом акте человек и превращается в вещь, перенося свойства собственной жизни на предметы. Не чувствует себя в качестве творца и ощущает зависимость от молитвы, как существо подчиненное, лишенное своих жизненных сил и богатства человеческих возможностей.

Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько одиноким. Пелена, наросшая на мою душу, словно ядовитый плющ, спадала. Блаженное и сладкое неведение растворялось. Возникали какие-то детские, давно забытые воспоминания. Мама обрабатывала, содранную от падения с велосипеда, коленку. Отец учил стрелять из самодельной рогатки… Я медленно наполнялся теплом, которое давно потерял.

Апатия отпустила. Наслаждаясь приятными для сердца мыслями, я оттаивал и понемногу приходил в себя. Спать по-прежнему не хотелось. В теле ощущался легкий подъем, словно мозг заставлял организм взбодриться. Казалось, что он задействовал критические резервы, необходимые для осознания чего-то важного.

Я перекусил на скорую руку парой бутербродов, приготовленных на работу с вечера. Их следовало подогреть, но я не заметил вкуса холодной ветчины и грубого, как воск, сыра. Натянув легкие серые штаны, я опустился на диван, стоявший у окна. Осторожно положил под голову подушку, боясь сбить мыслительный процесс.

Вдруг вспомнилось, что в студенчестве я любил писать. Начинал еще в детстве. Наивные глупые сказки, нелепые пересказы событий двора. Мама с усердием читала кривые буквы в тетрадке в клеточку. Хвалила меня и подбадривала.

Потом, я брался за фантастику. Рассказы о неизведанных, волшебных вселенных, монстрах и чудовищах, о героях, что сражались за мир во всем мире, попутно завоевывая сердце прекрасной дамы. После, увлекшись философией, укладывал мысли в ровные строчки. Устройство мира, сознание человека и его предназначение. Казалось, что тогда я находился совсем близко к ответам на эти вопросы. Но… что-то пошло не так.

Вечный недостаток денег. Вечеринки, модная одежда, гаджеты и аксессуары. Еда и жилье, в конце концов. Прожив всю жизнь на съемной квартире, родители ничего не смогли мне оставить. Пришлось подрабатывать после учебы. Дальше больше. Времени на творчество не оставалось. А постепенно его не хватило и для занятий.

Кажется, я понял.

От неожиданной мысли, я подскочил, будто молния прошла по моему телу.

Люди отчуждены от истинных человеческих качеств и стремлений. В современном мире они являются не теми, кем могут и должны стать. Да! Труд – это живая связь человека с природой. Сотворение нового мира и сотворение себя самого. Совершенно неважно – руки или разум. В труде человек выражает свою индивидуальность, свои духовные и физические силы. Транслирует, как через проектор, свое настоящее «я»! В этом самоцель жизни.

Благословенная частная собственность и работа, диктуемая нуждой и целесообразностью, запускают механизм отчуждения. Труд перестает выражать творческие силы человека. Продукты труда, да и сам труд начинают существовать независимо от воли и планов людей.

Собственная трудовая деятельность кажется человеку чуждой, оторванной и не принадлежащей ему. И вместо того, чтобы утверждать себя в труде, человек отрицает себя и чувствует несчастным. Он не осознает собственных творческих сил, изнуряет себя физически и духовно.

Наш труд покупается и продается. Он стал товаром, обычной вещью. А значит и сам человек – товар. Товар, вынужденный продавать себя. Продавать время, жизнь… иначе просто окажется на улице или умрет.

Наконец-то, пазл сложился.

Черная мгла окутывала сознание. Она вгрызалась в его плоть ядовитыми клыками. Я почувствовал тяжелые, медленные сердечные удары, отдающие вибрацию по всему телу.

Отчуждение. Человек, отчужденный от своих творческих сил, от продукта своего труда, от собственного «я», неминуемо отчуждается и от других людей. Простая цепочка, описывающая сложные взаимоотношения человечества.

Мне стало очень горько.

Кто я? Ходячий мертвец с топовым гаджетом и стильной прической. Человек живет лишь до тех пор, пока он творит. А я лишь отчужденный эгоист, лишенный человечности. Для меня чужды другие люди. Я сам для себя чужд. Кто я? Я – беспомощный человеческий товар. Вместо того чтобы жить и творить, моим главным занятием стала добыча средств к существованию. Мир отчуждения уродует нас. Миллиарды людей обречены на духовное обнищание, пока оковы ипотечного гнета, нужды и обладания стиснули их по рукам и ногам.

Я – бездушная роботоподобная машина, запрограммированная добывать и тратить деньги.

Бездонная язва открылась в моей душе. Она жадно чмокала, высасывая из меня все, что я копил за эти годы. Все мои переживания и радости оказались рафинированным заменителем настоящих человеческих чувств. Я не мог это вынести.

Из открытого окна, удушливый раскаленный палящим солнцем, воздух потоком вонзился в спину. День прошел незаметно.

Стоя на карнизе, я несколько секунд любовался красным закатом. Солнце почти скрылось за горизонтом. Горячий воздух, едва заметно колыхался. На его фоне, красное небо будто бы развевалось. Как знамя, окутывающее землю.

За мгновение до удара, мне показалось, что я увидел путь. Веки еще несколько секунд не закрывались. Стук сердца становился все медленнее, поток мыслей слабел, словно кто-то перекрыл кран. Я хотел кричать, сказать, собравшимся вокруг людям, чтобы они открыли глаза, пока не поздно. Взглянули на небо. Но, нет. Разбитый экран смартфона, выброшенного в окно, погас. Я уже не абонент.

май 2020

Спящие ​

Примечание: Произведение носит исключительно развлекательно-досуговый характер и никого ни к чему не призывает. Все события и персонажи вымышленные, а совпадения случайны.

«Если у вас начинается дрожь негодования при виде

каждой несправедливости, то вы мой товарищ.»

Эрне́сто Че Гева́ра.

«Спящие обречены проснуться!» – чернела надпись на белом куске картона. Паренек в красной шапке и кроссовках, словно по расписанию, ровно в 8:00 встречал этим плакатом спешащих горожан. У крепостной стены Театра Драмы, он всматривался в глаза, пытаясь нащупать отклик.

Площадь Ленина бурлила горячими потоками безразличных лиц, бегущих на работу. Люди протаптывали в снегу сотни заячьих тропинок, проклиная коммунальщиков за очередную «неготовность» к большому количеству осадков. Ильич, покрытый инеем, воздел железную руку, словно звал спешащих остановиться на минутку. Задуматься. Но никто не думал. Все спешили на нелюбимые, изматывающие работы. Времени думать не оставалось.

Мимо парня пробегали, не взглянув на черные буквы. Все, кроме замерзшего полицейского. Он уже несколько недель работал почти без выходных и прикорнул в обогреваемом помещении стационарного поста. Теперь же продрог и, натянув на глаза меховую шапку, зло шагал к пареньку с плакатом, ругая кого-то из больших начальников, позвонивших в дежурку и потребовавших проверить одиночный пикет.

Аня спешила в общем потоке и бегло бросила взгляд на случайную парочку. Полицейский что-то записывал в блокнот, периодически согревая задеревеневшие пальцы горячим дыханием. Паренек заметил ее. Улыбнулся и приподнял плакат.

На улице кислый запах дрожжей в очередной раз побеждал все остальные. Дрожжи тоннами перерабатывались на местном пивном заводе. Аня поморщилась, натянув на нос шарф и ускорила шаг. Мимо проехала черная машина с тонированными стеклами. Водитель спешил привезти мэра, который по совместительству являлся владельцем пивного завода, к белому зданию Законодательной Думы. Поэтому и не притормозил, заставив девушку отпрянуть обратно на тротуар.

Путь до работы неблизкий, но Аня ходила пешком. Ей не нравились забитые до отказа маршрутки и грубые водители, отдававшие предпочтение скорости, а не комфорту людей, стоящих друг на друге в салоне. Но ходила пешком она потому, что у нее попросту не хватало денег на проезд. Жила она вдвоем с болеющей мамой. В старом деревянном двухэтажном бараке, в котором отсутствовал водопровод. Четыре года назад мэр в торжественной обстановке разрезал красную ленточку на новой водопроводной колонке. Даже отпил немного воды, едва заметно скривив лицо. С тех пор благодарные жители района возят к источнику тележки и сани, загруженные бутылями. Заполняют их колодезной водицей и возвращаются в разваливающиеся лачуги. Чтобы не говорили, а удобно. Чиновники заботились о жителях. Раньше за водой ходили на другой конец района.

Мама постоянно болела. Жизнь в сыром помещении, плохая еда и вода вытягивали из нее последние силы. До пенсии ей не хватило всего несколько лет. Благословенная реформа повысила необходимый возраст и лишила средств к существованию. Аня работала за двоих. Смена за сменой. Кассир в ресторане быстрого питания. Денег едва хватало на дорогущие лекарства и на оплату коммунальных платежей. Управляющая компания, обслуживающая их дом, с завидной принципиальностью напоминала о каждой недоплаченной копейке. Хотя не спешила заниматься ремонтом общего имущества собственников двухэтажного деревянного барака. Жители импровизировали. Район обрастал самоустановленными трубами, тянувшимися от квартир к ближайшей канаве. Канализацию не завезли.

Аня смеялась, когда восторженные чиновники или даже известные оппозиционеры называли город прекрасным и восхищались его пейзажами. Видимо, они не знали о районах, в которых люди существуют, а не живут. Существуют без малейшей надежды вырваться. Наверное, эти болтуны редко появлялись на улицах и не видели грязь, мусор и разбитые памятники культуры. То самое деревянное зодчество, которым так гордятся чиновники, выступая с яркими речами. Странно, что они не ощущают ароматы куриного помета, жженной плоти и химических реакций с местных предприятий. По сравнению с ними дрожжи – приятный освежитель воздуха.

– Быстрее! Вы хотите штрафов отхватить? – кричала на работников тридцатилетняя полная девушка в фиолетовой футболке. – Аня, просыпайся и шевелись! Сегодня хозяйка приедет, а ты кассу нормально протереть не можешь, – она нервничала, надувая ноздри.

Маша уже несколько месяцев как сменила оранжевую футболку рядового работника на менеджерскую, фиолетовую. Стоило владельцу забегаловки появиться в помещении, как Машенька становилась обходительной и заискивающей. Так и получила заветную футболочку, подставив прошлого менеджера. Алла Сергеевна – собственник популярного ресторана, подающего фастфуд, ценила Машины навыки. Та держала работников в страхе, заставляла работать на пределе возможностей и приносить приличный доход.

– Ты и так нас вчера на два часа задержала, – неуверенно ответила Аня, когда менеджер обвинила ее в сонливости.

– А вы работаете плохо! Скажу хозяйке, чтобы выгнала вас всех лентяев. Вон за дверью очередь на ваши места. Работайте лучше и домой вовремя пойдете, – фиолетовая футболка хлопнула в ладоши. – Так! Так! Собрали-и-и-и-сь!!! Приехала!

К забегаловке подъехал новенький «лексус». Маша выскочила на улицу раздетая, не обращая внимания на валивший хлопьями снег. Молоденькая «фифа» выпорхнула из открытой двери автомобиля. Коротенькая шубка едва прикрывала надпись «D&G» на ремешке брюк. Подкаченные губки нехотя раскрылись для сухого «привет».

– Ну, что тут у нас? – Алла Сергеевна глянула на Машу сверху вниз. Шпилька прибавляла ее, и без того немалому, росту еще несколько сантиметров.

– Вчера драили до ночи, сегодня утром освежают, – улыбаясь ответила менеджер.

– Правильно-правильно. Нельзя давать им спуску, – последовал безразличный ответ.

Они стояли под снегом около десяти минут, пока не подъехал черный «мерседес». Из него выбежала практически не отличимая от Аллы Сергеевны девушка, разве что одетая в короткое платье, а не в строгий, обтягивающий округлые формы, костюм.

– Вот это наш зал для гостей, – разводила руками в стороны Маша, показывая владения потенциальному покупателю. – Пройдемте на кухню. Уже начали готовить. Первыми приходят студенты, тут рядом университеты.

– Фу! – блондинка-покупатель скривила лицо. – Чем это воняет?

– Фритюр… Но вы не переживайте, гости не чувствуют это…

Троица расхаживала по кухне, не обращая внимания на работников. На белом, отдраенном до блеска, кафеле возникли грязно-снежные подтеки. Маша тут же шикнула на одну из поваров, приказав сбегать за шваброй и подтереть.

– Как они тут вообще работают!? Это невыносимо, – девица в платье закрыла нос рукой.

– Да они больше ничего не могут, – усмехаясь ответила Алла. – Не хотят развиваться. Понимаешь, Юль, народ – он ведь недалекий. Какие у них интересы? Прийти с работы и бухнуть пиваса с чипсами.

– Это верно, – блондинка покачала головой. – Папа всегда говорил, что в России народ совком забитый. Привыкли все на халяву.

– Вот. А я, например, всего сама добилась. Купила франшизу, нашла помещение, бригаду для ремонта, оборудование закупила. А между тем в зале впахивала два раза в день, чтобы тело-конфетка, – Алла Сергеевна провела рукой по груди и животу. – Я и всякую дрянь не ем. Веду здоровый образ жизни. А они правильно, нажрутся пельменей каких-нибудь, водяры набухаются и мрут потом как мухи. И еще жалуются, что им пенсионный возраст подымают. Поэтому ты их не жалей. Они живут-то благодаря нам. Паразиты. Я им работу даю, а они еще смеют повышение зарплат просить.

– Ла-а-а-дно, – блондинка махнула рукой. – Чего продаешь-то, раз прибыль растет?

– Ой. Устала я, Юль. Россия эта убогая. Надоело. Бизнес столько сил отнимает. Хочу отдыхать. Мишутка нам дом купил на Бали. Его дивидендов с нефтянки и леса вполне хватит. Будем кайфовать. А я может фитнес открою, если скучно станет.

– Ну и правильно! Тут и люди все такие серые, неприятные, грубые. Фу.

– Правы вы, Юлия Олеговна! Правы! – вмешалась в разговор Маша. – Мне приходится этих, – оно наклонила голову в сторону кассы, – чуть ли не ремнями стегать, чтобы гостям улыбались.

– Оборудование тоже все продаешь? – не обращала внимания на менеджера блондинка.

– Да, все включено. Персонал бесплатно отдам, – засмеялась Алла Сергеевна.

– Тогда узнаю у папы, что и как по деньгам, – покупатель надула губы. – Правда, он скорее всего проверять начнет. Поэтому затянуться может…

Поток клиентов нахлынул, словно цунами. От натянутой улыбки болели щеки. Аня пыталась услышать, что ей говорил гость, попутно ржавший над чем-то с друзьями. Он постоянно отвлекался, и спорил над тем, что следует брать. Следующий тоже не мог определиться и несколько раз отменял выбранный бургер. Малолетняя девчонка нагрубила кассирам и недовольно фыркнула. Ее приятель, подвыпил с раннего утра и не пошел в школу. Пытался заигрывать, делая пошлые намеки. И каждому из них необходимо улыбаться. Быть услужливым и милым.

Кассиры сменяли друг друга. Выбегали в зал для чистки пола и столов, на которых гости вечно оставляли горы этикеток и бумажных стаканчиков с крошками. Хотя в паре метров ждала голодная урна. Потом в туалеты, где полно брызг и использованных салфеток. И снова на кассу – улыбаться. Двенадцать часов в режиме три-три-улыбайся, три-три-улыбайся. Ни секунды чтобы присесть и вытянуть опухшие ноги.

На кухне дела обстояли не лучше. Зал для посетителей большой и свободный, чего не скажешь о служебных помещениях. Свободного пространства практически нет. Стойки, холодильные установки, фритюры, печки и углы. Тягучий запах жира и удушающая жара. Работники бегают от панировочных столов к фритюрам, от них к стойкам выдачи заказов, с трудом лавируя между препятствий. В промежутках нужно стирать с белого кафеля все, что капает и падает на пол. Хаос, обильный пот и крики менеджера.

На втором этаже небольшая каморка, где можно переодеться и пообедать. Полчаса неоплачиваемого времени для заправки организма и снова в бой. Правда, места не всегда хватало, поэтому некоторые обедали прямо на лестнице.

– Ты куда собралась? – послышался за спиной злобный голос Маши.

– Мама звонила, – нехотя ответила Аня, стягивая с себя пропитанную потом оранжевую футболку, – закончилось лекарство, нужно успеть в аптеку.

– Никто не уходит, пока не отмоем ресторан, – отрезала фиолетовая футболка и захлопнула за собой дверь раздевалки.

Уже несколько месяцев, за редким исключением, Маша задерживала работников на несколько часов. Иногда кто-нибудь пытался возражать, но она безжалостно подавляла любые возмущения с помощью системы штрафов. Недовольные лишались части заработка, который давался тяжелейшим трудом. По мимо требования увеличить количество часов работы ресторана, Алла Сергеевна требовала, чтобы в дни перед продажей все блестело и работало как швейцарские часы. За что обещала Маше солидную премию и рекомендацию на должность управляющего. Юлия Олеговна не собиралась заниматься «проблемами».

– Отлично справляетесь, – Аня слышала, как менеджер хвалила кого-то. Это непривычно кольнуло слух. – Да-да, завтра утром и вечером. Лопаты на прежнем месте.

Девушка оторвалась от чистки кафеля в туалете и выглянула в зал. Парень в красной шапке и кроссовках разговаривал с фиолетовой футболкой.

Когда работа закончилась, а над стеклянной дверью загорелась красная лампа сигнализации, на экране смартфона светились безжалостные четыре нуля. Аня, с трудом переставляя ноги, отправилась в полуторачасовой поход. Найти по дороге круглосуточную аптеку, натаскать воды, перекусить. Несколько часов сна и вновь на смену. Тереть и улыбаться.

Следующие несколько дней тянулись в привычном режиме. Если не считать странного парня, который каждое утро встречал ее с плакатом на площади Ленина, недалеко от работы. Оказалось, что он устроился в ресторан дворником. Приходил к четырем-пяти утра, чистил снег и шел на площадь. Проводить одиночный, казалось бессмысленный пикет. Бывал он еще вечером и, если снега выпадало много, Маша вызванивала его в середине дня.

Аня отрабатывала двенадцатую смену подряд. Швабра выпадала из рук. Девушка засыпала на ходу и не заметила, как налетела на паренька в красной шапке, пока тот прятал лопаты в кладовку.

– Ой… – она закрыла глаза. Усталость невыносимым грузом лежала на плечах, и Аня извинялась молча. Движением век.

– Тебе бы поспать, – мягко ответил незнакомец, поняв все без слов.

– Да. Завтра… выходной…

– Ты на такси? Автобусы уже не ходят, – он глянул в телефон.

– Нет, пешком прогуляюсь.

– Тогда дождусь тебя. Провожу.

Аня хотела возразить. Не нужны ей никакие интриги, флирты и прочее. Нужен только сон и деньги. Паренек прочитал и это, но перебил, сказав, что ждет на улице.

Снег валил хлопьями. Легкий ветерок запустил в город свежий воздух. Аня и парень в красной шапке шли молча, хрустя подошвами по свежему белому покрову.

– Долго еще терпеть будешь? – вдруг спросил он, выдернув девушку из сонливого забытья.

– О чем ты? – она нахмурила брови и посмотрела на собеседника.

– Да все о том. О вас ноги вытирают. Нагло эксплуатируют, а вы все терпите. Спите.

– А что делать? С плакатом на площади стоять?

– Ты понимаешь, что мы ничем не лучше рабов?

Аня нахмурилась.

– Магазины, барбершопы, рестораны, кафешки, производственные и сельскохозяйственные предприятия – без работников всего лишь бесполезные помещения, мебель, станки и инструменты с техникой. Мертвое сокровище, которое само по себе не принесет дохода. Только человек может оживить все это, только с помощью человеческого труда они приносят прибыль. Именно мы – работники и умножаем богатство этой крашеной фитнес-куклы.

– К чему ты клонишь?

– Наш труд обеспечивает ее беззаботное существование. А нас словно батраков нанимают за копейки и выжимают все соки. Платят ровно столько, сколько необходимо чтобы с голоду не умереть. Присваивают себе львиную долю результатов нашего труда, а потом предлагают купить эти результаты. В кредит купить, – парень пронзил девушку взглядом. – А есть ли выбор? Нет! В лучшем случае тебе разрешено сменить одного хозяина другим, который будет эксплуатировать тебя точно также, как и предыдущий. Постоянная нехватка денег. Перебиваемся от зарплаты до зарплаты...

– Все равно мы ничего не сможем сделать! – Аня перебила опустила глаза.

– Можем! Я говорил с ребятами. Забастовка.

– Что? Глупости.

– Нет. Это изучают еще в школе. Главная цель любого предприятия?

– Хм… получение прибыли, наверное.

– В точку! – он усмехнулся. – Это самое больное место. По нему и ударим. В идеале, конечно, общегородская забастовка работников кафе и ресторанов… Тогда у владельцев охотнее развяжется язык для обсуждения условий. Но не разорваться же мне… ладно, – парень махнул рукой и засмеялся. Мы и сами справимся!

Аня сомневалась, но новый знакомый говорил убедительно. Реальность полностью соответствовала его словам.

– Ты пойми, Ань, только мы сами можем себе помочь. Только мы – работники, если объединимся, то заставим считаться с нами, как с людьми. Сейчас очень удобный момент. Ей нужно ресторан продать и лишние проблемы ни к чему. Выдвинем требования, закрепим их в договоре, и дело в шляпе.

Они остановились у покосившегося крыльца подъезда. Фонари не горели. Жители дома спали. Даже мама, обычно страдавшая бессонницей, погасила свет. Только снежный покров светлил лица молодых людей.

Аня подняла уставшие глаза на парня. На его лице сияла добродушная улыбка. Настоящая. Без капли лжи.

– Ты со мной? – он протянул руку.

– Терпеть уже сил нет, – ответила девушка и пожала крепкую мужскую ладонь.

– Меня Артем зовут! – крикнул он на прощание, когда Аня скрывалась за скрипучей деревянной дверью.

Выходные прошли в обычном режиме. Готовка, уборка, походы с мамой в больницу и новый виток. Артем практически ничего не писал в чат, как оказалось, он общался с каждым индивидуально.

Когда наступил рабочий день, Аня, по обыкновению, шагала по морозу в сторону ресторана. Неожиданный сигнал входящего сообщения заставил ее вздрогнуть.

«Сегодня в 8:00. Все готово. Встречаемся у ресторана. Никто не заходит и не начинает работу. Выступим единым кулаком, товарищи!»

У ресторана собрался весь персонал. Сотрудники блокировали вход, ощетинившись плакатами. Екатерина, одна из поваров, раньше редко здоровавшаяся с коллегами, громко подбадривала собравшихся.

– Глядите, как побледнела! – она указывала маленькой рукой на стеклянную дверь, за которой Маша судорожно долбила толстыми пальцами, похожими на сосиски, по экрану смартфона. – Небось уже уволена. Боится нас, стерва!

– Давай зарплата больше! – подняв вверх кулак скандировал Тахир, уроженец Узбекистана.

Никто из сотрудников не помнил, когда этот жилистый паренек брал выходные. Ане казалось, что тот уже больше года работал без отдыха. Приходилось Тахиру вкалывать на два фронта. В родном Узбекистане ждала жена и две голодных девочки. Практически всю зарплату он отправлял семье. Сам же жил на жалкие гроши, перебиваясь макаронами и хлебом.

«Мы – люди, а не рабы!» – широкий плакат держал большущими ладонями молчаливый Иван, работавший на кухне и, по совместительству, разгружал тонны товаров каждое утро.

«Нет эксплуатации!», «Требуем человеческих условий труда!». Работники действовали, как слаженный механизм. Как одно целое. В центре мелькала красная шапка. Артем кричал в рупор. Требовал улучшение условий труда, повышение зарплат и отмены неучтенных переработок.

Маша выбежала из ресторана. На груди фиолетовой футболки красовалось свежее кофейное пятно. Она зло зыркнула на подошедшую к толпе Аню.

– Я вас всех поувольняю, сволочи!!! – ее голос дрожал и срывался. – Быстро все за работу! Хозяйка вас в порошок сотрет, твари! Уроды бесполезные!!! – фиолетовая футболка топала ногами и скалилась, но только забавляла собравшихся.

Артем еще раз изложил условия.

– Пока Алла Сергеевна не выполнит все требования, мы работать не начнем. Забастовка!

– Хватит над нами издеваться! – твердо закончила Аня, немного выступив вперед.

Менеджер попятилась и снова скрылась за стеклянной дверью, прячась от объективов телефонов, проходящих мимо людей.

Шум у ресторана привлек внимание. Народ собирался. Прохожие задерживались не только из любопытства. Многие увидели ту самую проблему, которая терзала их самих. Мысленно восхищаясь поступком, они молчали, но хотели видеть себя в рядах бастующих, а в лице Маши – того надсмотрщика, который кусался на их собственной работе.

Алла Сергеевна приехала через двадцать минут. Слишком позднее нажатие на педаль тормоза привело к тому, что лакированный бампер «лексуса» воткнулся в сугроб. Она выбежала из машины и кинулась осматривать место столкновения, нелепо присев на корточки. Хозяйка терла бампер влажными салфетками бросая использованные в сугроб. Совершенно не обращала внимания на людей вокруг. Когда, наконец, убедилась, что имущество не пострадало, процокала шпильками по мерзлой тротуарной плитке мимо бастующих.

– Что за вакханалия тут творится?! – Алла грозно прикрикнула на Машу, пока та бежала к ней, чтобы принять с плеч короткую шубку.

– Ничего не пойму, Алла Сергеевна, – чуть слышно проскулила фиолетовая футболка. – Они отказываются работать… зарплату хотят… больше… условия…

– Хватит мямлить. Кофе мне налей, – хозяйка властно махнула рукой.

– Ой, конечно! – Маша подпрыгнула и умчалась к кофемашине.

– Вот же быдло. Маргиналы, – сквозь зубы проговаривала Алла, глядя в окно, – животные неблагодарные.

– Я подумала… – тихонько начала менеджер, подавая кофе. – Может… может действительно на пару тысяч зарплату поднять? Все же инфляция… Денег и правда сейчас не хватает, а работают больше.

– Еще чего! – отрезала хозяйка. – Зарплата – это издержки. Ты что, хочешь, чтобы у меня прибыль упала? Пусть благодарят, что вообще работа есть. Могу твою зарплату срезать, а им добавить, если такая сердобольная.

– Нет-нет, что вы! – Маша испуганно выпучила глаза.

– Вот и молчи, дура.

– Так что же с ними делать?

– Выгнать этих скотов надо. Но работают по договору. Я с юристом проконсультировалась. Сейчас увольнять не советует. Если эти животные в суд пойдут, то могут проблем подкинуть. Мне это не нужно, – она отхлебнула из кружки. – Ментов вызывать тоже смысла нет. Ничем не помогут пока без беспорядков.

– А как же тогда? –­ фиолетовая футболка выглянула в окно. – Уже два часа прибыль теряем. Фритюры простаивают, продукты портятся. Убытки же…

– Я хотела им пообещать, что все выполню, но Мишутка не советовал. Говорит, что раз они решились, значит потом еще раз бастовать будут. Скоты, – хозяйка презрительно фыркнула. – Он ребят уже вызвал. Скоро подъедут и все решат.

Через полчаса в ресторан вошел мужчина в черном строгом костюме. Голова незнакомца, начисто выбритая, блестела от света светодиодных ламп. Он наследил снегом на чистом белом кафеле и, шмыгая носом, направился прямо к столику, за которым сидела Алла.

– Здравствуйте, – грубым басом начал он и кивнул головой, – я от Михаила. Вижу дело тут у вас интересное. Ментов пока что нет, но как только начнем я им позвоню, пришлют пару экипажей.

– Хорошо. Я жена Михаила Андреевича, – с облегчением вздохнула Алла. – Сбегай кофе еще сделай, – она махнула головой в сторону кухни и проводила взглядом бегущую через зал Машу.

– Понаблюдал маленько за этими, – мужчина глянул в окно, – зачинщика выявил. Уберем его из толпы и стадо разбежится. Еще пугнем маленько, чтобы блеяли посмирнее. Ребятам сказал, чтобы не перестарались. А то они во вкус войдут и не остановишь. Еще и ментам достанется, – засмеялся лысый и поправил галстук.

На улице холодало. Бастующие замерзали, но даже и не думали уходить. Артем, отрываясь от рупора, подбадривал людей.

– Все хорошо, товарищи. Если не дрогнем, то добьемся своего. Главное – вместе! Только так мы сила, с которой они будут считаться.

– А если не получится? – тихонько спросила Аня, с ужасом представив последствия.

– Получится, – Артем покосился на две пассажирские «газели», стоящие неподалеку. – Пусть знают, что о народ ноги вытирать чревато. Рано или поздно остальные тоже проснутся. Нашим примером… – он не успел договорить.

Из «газелей» выходили крепкие ребята, одетые в легкие спортивные костюмы черного цвета. Артем развернулся к ним. Черные грубо расталкивали собравшихся прохожих. Бастующие заволновались.

– Ничего, товарищи! – Артем закричал в рупор. – Не бойтесь! Путь борьбы тернист. Наша победа впереди! С нами правда!

– Русские вперед! Русские вперед! – скандировали черные.

На два шага обгоняя остальных шел большегрузный мужик с рыжей бородой. Он поднял руку и черные остановились в двадцати метрах от работников. Рыжебородый перекрестился и крикнул.

– Мы русские! С нами бог!

Черные завопили и бросились на бастующих. В ресторане работали в основном представительницы прекрасного пола, но нападавших этот нюанс не смутил. Аню сбили с ног хлестким ударом в живот. Девушка рухнула на холодную тротуарную плитку, ударившись локтем. Горло тут же скрутила тошнота.

Артем бросился к ней и боковым ударом поразил челюсть рыжебородого. Но поднять Аню не сумел. Его смяли и трое молодчиков охаживали ногами красную шапку.

Противостоять натренированным бойцам работники не могли. Через минуту строй бастующих рассеялся. Лишь Тахир самоотверженно бросался на черную скалу, тщетно пытаясь отбить исходящего кровью Артема у безжалостной молотилки. Но и он в итоге оказался на земле.

В больнице Артем провел около недели. Сотрясение мозга и гематомы. Седой врач, знавший о произошедшем из рассылки в социальных сетях, сказал, что Артем легко отделался. Он зло сокрушался о том, что местные СМИ смогли «родить» только коротенькую заметку, которая терялась в пестрой ленте новостей о новогодней суете чиновников и слаженной работе коммунальных служб.

– Артем Федорович? – прокуренный скрипучий голос встретил парня у входа в неврологическое отделение.

– Да, – парень остановился и взглянул на мужчину средних лет, носящего большие мешки под глазами.

– Капитан полиции Савельев, – тот сунул в лицо красную корочку удостоверения. – Пройдемте в отдел, тут рядом. Нужно задать пару вопросов.

В холодном кабинете, заваленном толстыми стопками бумаг, воняло табаком и потом. Оперуполномоченный Савельев усадил Артема на твердый стул и сел напротив. Закурил. Его напускная вежливость тут же улетучилась.

– Ну че? Допрыгался? Борец за справедливость херов, – капитан выпустил из носа едкий дым дешевых сигарет.

– О чем вы? – Артем безразлично посмотрел на полицейского.

– Статья-я две-е-сти двена-а-дцать, – тянул опер, пристально глядя в смелое лицо, – ча-а-сть пе-е-рвая. УКа-а РФ-ф. Ни о чем не говорит?! А я тебе подскажу. От восьми до пятнадцати за организацию массовых беспорядков, сопровождающихся насилием… И так далее, и тому подобное. Дошло?

– Нет, – Артем твердо смотрел на капитана.

– Так, – Оперуполномоченный тяжело вздохнул, – ты с головой не дружишь и полез туда, куда не следовало. Короче, – он нервно потушил окурок в пепельнице, из которой на стол вывалилось несколько предыдущих. – Я комедию ломать не буду. И тебе не советую. Пишешь сейчас чистосердечное, так мол и так… вину признаю. Бес попутал. Раскаиваюсь и все в этом роде. Напиши, кто вместе с тобой в организаторах числился. – Савельев подкурил следующую сигарету, – парень ты молодой, учишься, работаешь. Нафиг тебе эти проблемы. Пиши подробно, что и как. А я тебе обещаю, что максимум – условка.

Артем наклонился к следователю.

– Ничего я писать не буду.

– Ой, дурак… – капитан помотал головой. – Ви-и-ить! – крикнул он стоящему за дверью оперу. – Вить, Михалыч уже свалил домой? Отлично! Закрой тогда дверь на замок. Паренька тут воспитать надо малость.

Аня вжимала голову в шерстяной шарф. Холодный ветер дул с реки, ожигая лицо. Молчаливый поток спешил на работы. Люди прятали лица от ветра, но цеплялись глазами за черные буквы плакате: «Спящие обречены проснуться!». Аня держала его крепко, напрягая мускулы для борьбы с потоками ветра, стремящимися вырвать белое плотно из рук.

– А где Артем? – спросил полицейский прятавший побелевшие губы за темно-синим меховым воротником.

Девушка узнала его. Тот самый, что проверял Артема, когда Аня впервые заметила красную шапку.

– В СИЗО, – нехотя ответила она.

– Значит правда, – полицейский нахмурил брови.

– А вы что знакомы?

– Познакомились, – он тоскливо улыбнулся. – Беседовали с ним каждое утро почти. Жаль. За правое дело пострадал, – полицейский вздохнул и попрощался. – Держись, товарищ, еще увидимся.

Зайдя в теплое помещение поста, он снял тяжелый бушлат и небрежно бросил его на стул. Устроившись у окна, полицейский достал толстую синюю книгу и открыл обложку. «ЛЕНИН. Полное собрание сочинений. Том 33».

Снег повалил хлопьями. Аня подняла глаза к небу. Мясистые снежинки бережно покрывали черные ресницы. Хорошо, что хлопьями, – подумала девушка, – значит потеплеет.

Ильич все также твердо стоял посреди площади, но теперь Аня глядела не него иначе. Вытянутая рука не просила остановиться. Она указывала путь.

ноябрь 2020

Аудиенция

Примечание: Произведение носит исключительно развлекательно-досуговый характер и никого ни к чему не призывает. Все события и персонажи вымышленные, а совпадения случайны.

В томный зимний вечер, когда на провинциальный городок С. кудрявым покрывалом лег холодный снег, гражданин Колбасов размышлял об упадке общества. Колбасов трудился главным специалистом по связям с общественностью областной Думы. Как и полагается главному специалисту, часто думал и философствовал. Уютно расположившись в кресле после сытного ужина, Колбасов потягивал бренди и поглаживал до блеска выбритый подбородок.

Его шелковый домашний халат плотно обтягивал выступающий живот. От жара камина и пьянящих ноток ароматного напитка, его щеки раскраснелись. Они краснели и на выступлениях, когда Колбасов зачитывал в микрофон, написанный помощниками текст. Местные активисты, сидящие в «этих ваших интернетах», дали главному специалисту обидное прозвище «сеньор Помидор». Колбасов обижался.

Все друзья и коллеги, считали Колбасова хорошим и добрым человеком. Впрочем, он и сам разделял эту точку зрения. Ну, а как же иначе? Животных любит. Держит у себя в доме двух милых йоркширских терьеров. Вызывает на дом грумера, кормит лучшими дорогостоящими кормами, холит и лелеет. Разве может человек, так заботящийся о братьях наших меньших, оказаться плохим?

Печется и об экологии. Купил экологически чистый автомобиль на водородном двигателе. Отапливает свой трехэтажный дом исключительно газом, переживая за лесной фонд. Да и вообще везде и всюду старается.

Контрольный пакет акций лесозаготавливающей компании, принадлежащий ему, оформил на сына, ведь чиновнику не пристало заниматься бизнесом. А когда международная обстановка накалилась, твердой рукой отказал американским партнерам в экспорте сибирской тайги. Торговал теперь с союзным и братским Китаем. Настоящий патриот! Так говорили ему друзья и коллеги.

Одно не получалось у Колбасова. Не шел на контакт народ. Не получалось наладить с ним связь. Чтобы не говорил он на выступлениях, какую бы прекрасную новость о деятельности провинциальной власти не освещал – народ в интернетах возмущался, писал обидные, а порой и оскорбительные комментарии. Осуждали, ругали Колбасова и его коллег.

Что ж не так с народом? – думал чиновник по вечерам, вытянув уставшие ноги. – Мы им и фейерверки на день города, и ярмарки на площади устраиваем. Да я эти деньги мог на поддержу лесозаготавливающей промышленности пустить, а не на хлопушки с лампочками! Дороги каждое лето ремонтируем, в автобусах и государственных учреждениях видеонаблюдение установили. Даже под торгово-развлекательные центры лучшие земельные участки продали. Репетиторство не прижимаем, чтобы они своих отпрысков к экзаменам могли подготовить. В больницах платные услуги, чтобы в очередях не сидеть. Мало им что ли? Что ж еще нужно-то?

Деградировал народ. Вот как есть. Рестораны, бутики на любой вкус. Одежды от лучших модельеров Европы! Салоны красоты для женщин и мужчин. И волосы, и бороды стригут. Живи и наслаждайся. Радуйся!

Просто лентяи и пьяницы! Ничего не хотят. Им бы возмущаться, да клянчить.

Вспомнил Колбасов старого деда, который робко постучался к нему в кабинет. Тогда нудно тянулся долгий час приема граждан. Не любил главный специалист по связям с общественностью этот единственный в неделю, но такой мерзкий час. Тянулись к нему с прошениями. Просили, жаловались, ныли. А самые бессовестные даже имели наглость требовать. Но больше всего ненавидел Колбасов оборванных, грязных и голодных.

Главный специалист любовно поглаживал мягкий рукав сшитого на заказ костюма. Неделю назад он понял, что жизненно необходимо новое элегантное одеяние. Пришлось экстренно оформлять командировку и лететь во Францию. Мысли о благословенной загранице не оставляли его. Хотелось вернуться в роскошный дом на берегу Средиземного моря, но приходилось мучиться в богом забытом месте, выслушивая жалобы разных неудачников.

– Аллочка! – крикнул чиновник в закрытую дверь, потирая уставшие веки. – Много там еще?

– Последний, Борис Владимирович, – секретарша заглянула к начальнику, понизила голос и скривила лицо. – Дед какой-то. На бомжа похож.

Колбасов тяжело вздохнул и покачал головой. Ему очень хотелось закрыть кабинет и уехать. Но, как образцовый работник, он смирился с тяжелой судьбой и махнул рукой.

– Ладно… еще пять минут. Пускай заходит.

– Разрешите? – после слабого, едва различимого стука, в дверном проходе показалась ссутулившаяся фигура.

В кабинет мелкими шажками вошел старик. Весна тогда разгулялась, затопив улицы талым снегом и промокшие валенки посетителя оставляли на блестящем паркете грязные подтеки. Его полушубок, старательно залатанный лоскутами черной ткани, когда-то имел насыщенный коричневый оттенок. Теперь же поблек и олицетворял собой ушедшие годы. Лучшие годы жизни, когда молодость и силы бьют ключом.

Посетитель виновато поднял на Колбасова, измученные нуждой и тяжелой работой, веки. Чиновник, встретившись с ним глазами, брезгливо окинул старика пресытившимся взглядом. Он хотел предложить сесть, но примерив мягкое кожаное кресло к вошедшему, промолчал. Величественно морщась от кислого старческого запаха, Колбасов прыснул стоящем на столе флакончиком Giorgio Armani и откинулся на спинку кресла. По кабинету поплыли горьковато-сладкие морские аккорды.

– Я не знаю куда мне еще обратиться… – неуверенно начал вошедший. – Все департаменты обошел, службы…

– Давайте по делу! – резко бросил чиновник. – Хватит мямлить.

– В общем… я … хотел попросить. Пенсия только через два года, а работать сейчас здоровье не позволяет. Вы не подумайте! – старик вдруг испугался и затараторил. – Я работы не боюсь. За любую бы взялся! Да не берут никуда. Даже сторожем. А так я бы мешки таскать и деревья пилить. Да неспособный уже…

– Та-а-а-к… – Колбасов скривил губы. – А от меня что хотите?

– Ну… – посетитель замялся. – Вы же… вы же власть. Да и я в вашей компании пятнадцать лет отработал. На севере лес валил. Там-то здоровье и подорвал малость.

– Это кто вам такую глупость сказал?

– Про здоровье?

– Про мою компанию! – раздраженно всплеснул руками Колбасов. – Компанию… – старик снова замялся. – Люди судачат... а про здоровье врачи же и сказали. Лекарств выписали – тьма. А где ж мне на них денег-то взять? Я на еду кое-как собираю. И за квартиру долги…

– Ах вот оно что! Вы сплетни поменьше слушайте, а то уши развесили и болтаете глупости. От этого и проблемы. А что до врачей… Они вашей наивностью пользуются. Им бы денег побольше содрать, вот и придумывают болячки.

– Как же это придумывают? – старик удивился и стащил с головы старую засаленную ушанку, обнажив седые слипшиеся волосы. – Чувствую болезнь-то...

– Это все, что вы хотели сказать?

– Хотел попросить… может работой какой обеспечите?

– Работой? Я вам что, биржа труда? Идите в эту… как ее… в соответствующие органы! Оформляйтесь там. Получайте пособие или чего там положено.

– Получаю, на него и живу пока что. Последний месяц выплачивают. Боюсь пропаду совсем… а вы власть. Вы ведь помогать должны.

– Что? – Колбасов расплылся в улыбке. – С чего это ты взял, что власть тебе что-то должна? Никто не просил тебя на севера ездить! А денег нет, так зарабатывать надо было, когда еще мог.

– Так я ж зарабатывал…

– Плохо зарабатывал! Если бы лучше и усерднее работал, то может и человеком бы стал, а не ходил тут по кабинетам выпрашивать. Только людей зря от работы отвлекаешь.

На глазах старика блеснула слеза. Он стер ее краем шапки и тяжело вздохнул.

– Да-а-а… паравду говорят люди… Сытый голодного не разумеет. – он повернулся и пошел к выходу, шаркая мокрыми валенками по блестящему паркету.

– Что-о-о?! – взревел Колбасов и вскочил с кресла. Он пробороздил животом по краю стола и оторвал пуговицу на пиджаке. – Ах ты оборванец! Мораль мне тут читать вздумал?! А ну пошел вон! – чиновник рычал в след уходящему старику, багровея от злости.

Эта дерзость настолько потрясла Колбасова, что он несколько часов возмущался за ужином в ресторане. Кричал и махал руками. Негодовал так, что подавился устрицей. Откашлялся, обильно запил красным полусладким и заснул пьяным крепким сном, прижавшись подбородком к воротнику сорочки.

январь 2021

Планета Гулл

Неприветливая пустынная планета редко баловала своих обитателей. Но долгожданная прохлада все же медленно опускалась на поселок. Она несла с собой спасительную свежесть, которая бесцеремонно расталкивала духоту, устанавливая собственный порядок. Живность активно выползала из нор, надеясь глотнуть свежего ветра, пригнавшего тучи. Люди, уставшие и измученные многочасовой изнуряющей работой, тоже потянулись из ветхих лачуг на воздух.

Тысячи глиняных домиков раскинулись на огромном желтом плато. Песок, набирая влагу, становился бурым, лишая, и без того мрачное зрелище, светлых красок. Лабиринты узких, грязных улочек кишели насекомыми и грызунами. Тощие собаки хрипло выли, зазывая хозяев. Они только по ночам показывались из кривых, местами дырявых, будок и теперь, подталкиваемые свежестью, стремились вырваться на свободу и размять мускулы.

По соседству с глиняными лачугами, ютились шалаши, сколоченные из хлама. Тут и старые, полусгнившие поддоны, обтянутые пленкой, и ржавые металлические листы, служившие некогда обшивкой большого грузовика на гусеничном шасси. Беззубый старик жил в опрокинутой на бок старой вагонетке. Отвернув край мутной полиэтиленовой пленки, заменявшей двери, он подставил седую голову под живительные капли. Даже не лелея надежду вытянуть наружу разбитое и ослабшее тело, улыбался беззубым ртом, держа в руках серую металлическую кружку.

Мелкая в засушливый период река наполнялась бурой водой. Она огибала поселение с запада, унося с собой горы мусора и тела мертвых животных. Этот водоем являлся основным источником воды и болезней. Из него набирали воду для еды и питья, в нем стирали одежду и пытались мыться. Некоторые, кто жил поближе, смывали нечистоты. Бешенным спросом пользовались фильтры очистки. Местные власти оборудовали скважину для забора воды из подземных источников, но раздавать ее бесплатно никто не спешил. Все покупается и продается. Никаких исключений.

Юсуф, жертвуя драгоценными часами сна, упрямо стоял под дождем, ловя ртом прохладные, чистые капли. Его черные волосы намокли и слиплись в густые сосульки. Залатанная на локтях синяя рубаха прилипала к телу, плотно облегая поджарый торс. Он с наслаждением втянул желанный запах сырости и похлюпал босыми пальцами в луже на песке.

Приступ кашля скрутил его, словно невидимые тиски сдавили грудь. Скрючившись, он содрогался от боли в легких.

– Юсуф! – послышался звонкий голос сестры. – Иди скорее в дом, простудишься.

– Это ничего, Лиза… – тихо ответил он, сплевывая окровавленную слюну в сторону, чтобы не заметила сестра. Шум дождя почти заглушил его, но она поняла по губам.

– Я открыла резервуар. Завтра наберу тебе термос свежей воды, – Лиза слабо улыбнулась, пытаясь приободрить.

– Ох, сестренка! Глоток дождевой воды не исправит нашего положения, – Юсуф блеснул на нее черными зрачками. – Мы живем словно крысы. Ты посмотри! – он мотнул головой в сторону, указывая на копошащихся в грязной луже грызунов. – Чем мы от них отличаемся? Такие же жалкие. Выползли из нор и радуемся тому, что сможем запасти воды на пару недель и не умереть от жажды.

– Но кто же виноват, что планета засушливая?

– В том, что на поверхности Гулла мало воды – не виноват никто. Но кто виноват в том, что вода распределяется не равномерно? Мы вынуждены всю жизнь пить вонючую грязную жижу, горбатясь по двенадцать часов в сутки за гроши, а кто-то брезгливо прячется от дождя, укрываясь во дворцах. Там у них и фонтаны и бассейны, и экзотические животные. А у нас нищета и крысы, – он угрюмо смотрел на сестру.

– Не начинай это, Юсуф. Забыл, что утром арестовали всю семью Шмидов? – Лиза боязливо оглянулась. – Все эти забастовки ни к чему не приводят. Идем скорее в дом. Я застирала твои рубахи, хочу и эту успеть, – она бросила взгляд на синие запыленные лохмотья, и взяла брата за руку.

Лиза шла впереди, крепко сжимая его ладонь тоненькими пальчиками, покрытыми мозолями от тяжелой работы. Ее серое платье, залатанное в четырех местах, не могло затмить ту невинную красоту, которой обладала девушка. Юсуф с тоской глядел на нее. Это добрейшее создание. Самый ласковый и верный человек на свете, вынужден влачить существование среди нищеты и грязи, без малейшей надежды на освобождение.

В памяти упрямо всплывала дочь управляющего, носящая роскошные шелковые наряды. Она немногим старше Лизы. Приторно красивая и грубая девица. Он видел, как она ругала прислугу за испорченный кофе, который оказался излишне сладким. Хорошо запомнил на себе ее презрительный взгляд, наполненный отвращения и брезгливости.

Брат и сестра жили в крохотной лачуге, разделенной по центру серой занавеской. Две кровати, маленький стол и платяной шкаф – вот и все, что могло в ней поместиться. Пищу готовили на угольной печке, что скрывалась под навесом во дворе, огороженным от тысяч таких же безликих домишек низким глиняным забором.

Планета Гулл – отдаленная глухая провинция. Корпорация А колонизировала ее несколько столетий назад и заселила бедняками. Людей насильно переселили со столичной планеты Спутник. Пустынная Гулл малопригодная для жизни планета, но, как оказалось, очень богата минералами. Большая удаленность и полное отсутствие межзвездной и планетной инфраструктуры, не позволяли роботизировать процесс добычи полезных ископаемых. Совет директоров Корпорации оценил размер необходимых инвестиций, проанализировал прибыли и издержки, а после отдал приказ о принудительном переселении. Дешевая рабочая сила требовала меньших финансовых вложений. А удаление с улиц сотен тысяч нищих решало проблему перенаселения и разрастания трущоб.

На Гулле жизнь прочно связана с шахтами. Вся трудовая деятельность основывалась на добыче минералов. Более-менее достойно оплачиваемая и не такая тяжелая работа имелась только на грузовых платформах. Тут не нужно спускаться на пять тысяч метров в душный забой. Трудишься на поверхности, загружая стальные ящики в грузовые отсеки ракет, которые выводили минералы на орбиту. Там их мирно ожидала добывающая станция, где процесс разгрузки роботизирован.

Юсуф, еще будучи ребенком, по ночам бегал к грузовым платформам и завороженно смотрел на молчаливые шпили ракет. Настоящим праздником для мальчика являлся запуск. Пламя било по бетонным плитам, подбрасывая аппарат в небо. Маленький Юсуф часами просиживал на песчаном бархане, мечтательно пожирая глазами звездное небо, куда ускользнул грузовой аппарат. Он легко оставил позади желтую планету, отправившись в бесконечно прекрасное черное пространство, на котором миллиарды звезд переливались, маня к себе мечтательного мальчишку.

Как только Юсуфу исполнилось двенадцать лет, он изводил отца просьбами устроить его на грузовые платформы. Но трудоустройство туда требовало финансовых вложений или знакомств. Откуда у нищего шахтера деньги на взятку или влиятельные знакомые?

Когда умер отец, Юсуф справил пятнадцатый год. Лизе только-только исполнилось десять. Острая нужна не позволяла больше мечтать. Юноша пошел в шахты. Конечно, у него имелся выбор. Он мог умереть от голода или пойти в армию Корпорации А. Служба по контракту позволяла вырваться из провинции, но армия предоставляла всего один билет. Сестру пришлось бы оставить. Юсуф с завистью провожал на транспортный космолет сверстников, одетых в новенькую форму песочного цвета. Со слезами на глазах, вцепившись пальцами в сетчатый забор, он наблюдал огоньки транспортников, что пропадали на фоне военного корабля.

Крейсер «Эстебан Дарлинг» тогда несколько недель стоял на рейде у планеты Гулл, набирая новобранцев для предстоящей военной компании. Похожий на огромного крокодила, на хвосте которого располагались три тяжелых лазерных установки, он светился тысячью огней. Сердца многих мальчишек и девчонок, не видевших в своей короткой жизни ничего кроме песка и нищеты, покорил этот стальной гигант.

Через три года в шахтерские поселки пришли капсулы с голографическими посланиями. Родителям сообщали о героической гибели их детей. Благодарили за воспитание истинных патриотов державы, что отдали жизнь за благополучие страны. Никто из жителей Гулла, ушедших тогда в армию, не вернулся. Вместо них почта доставила железные медали за мужество и свернутые черно-желтые флаги с угловатым орлом. Вот и все, что досталось семьям погибших. Траурные черные одежды еще долго мелькали по грязным узким улицам.

Позже стало известно, что при неудачной высадке на планету Япати, охваченную гражданской войной, погибли восемьсот тысяч солдат Корпорации А. Потом начались боевые действия по замирению воюющего народа зумов, четырехрогих и упрямых утконосов. Там-то и сложили головы дети шахтеров.

Обычный жаркий день не предвещал беды. Все шло как обычно. Завтрак, поход на работу. Сестра бережно завернула в черную тряпку несколько чечевичных лепешек. Юсуф закинул рюкзак на плечо и зашагал к шахте.

Через час блужданий по грязному лабиринту, он оставил поселение позади, а вместе с ним грязь и удушливую вонь нечистот. С реки потянуло свежим ветерком. На выходе он, по обыкновению, встречался с давним другом, но сегодня тот задерживался. Юсуф подождал несколько минут и тяжело вздохнул. С Христаном, голубоглазым и длинноволосым пареньком, они дружили с раннего детства. Вместе собирались идти в армию, но Христан не смог пройти военно-врачебную комиссию и тоже подался в шахты. А раз жили они рядом с угольной, то уже девять лет работали плечом к плечу и дышали черной пылью.

Юсуф уныло шагал по белому горячему бетону. Прохудившиеся сандалии то и дело цеплялись отклеившееся подошвой за выбоины. Радовала только свежая синяя рубаха, заботливо выстиранная сестрой.

Сотни таких же, как и он, медленно тянулись на истощающую, но необходимую работу. Мимо них промчались двое на ховербайках, оставив за собой густое облако пыли. Дорогостоящие аппараты, использующие тягу двух турбин, являлись самым рациональным транспортом на Гулле. Но большая часть населения пользовалась самым доступным – ногами.

Два огромных шкива, чернели на горизонте. Они вращались в разных направлениях, опуская одну клеть и поднимая другую на поверхность. Юсуф понял, что ночную смену снова задержали в забое.

Рядом с шахтой, за трехметровыми каменными заборами, располагались жилища администрации, чиновников, высокоранговых военных и полицейских. Роскошные дома, фасады которых часто отделаны яркими цветами, пестро блестели на солнце. Проходящие часто слышали счастливый женский и детских смех, раздававшиеся за забором. Звонкое журчание воды и красивую музыку. По вечерам на дорогу прокрадывался душистый запах специй и жаренного мяса.

Юсуф остановился напротив украшенных позолоченными узорами черных ворот. Он успел бросить взгляд в щель, когда их приоткрыли, чтобы сменить караульных снаружи. Зеленый луг раскинулся на несколько гектар. Непривычный цвет притягивал глаза сильнее любого магнита. Тысячи поливочных установок орошали сочную траву. Кристально чистые капли блестели на коротко стриженных травинках, словно кто-то просыпал на них серебряную пыль. Створки ворот глухо ударили друг о друга. Охранник, закрывавший лицо белой шерстяной маской, угрожающие махнул в сторону Юсуфа лазерной винтовкой.

Владельцы месторождений никогда не появлялись на грязной планете. В этом доме, среди роскошных садов, располагался управляющий шахтой. Получая круглые суммы, исправно поступающие на банковский счет, он редко выходил за пределы золотой клетки. Неотесанный и грязный народ вызывал у него отвращение и страх. После череды забастовок у ворот, управляющий вооружил охрану, а на зачинщиков навел полицию.

Задерживаться тут означало подвергнуть себя подозрениям, которые обычно заканчивались арестом и ссылкой на каторгу. Глаза Юсуфа блеснули ненавистью, но он резко крутанулся на стертых каблуках и пошел дальше.

Неподалеку грузовые платформы кишели техникой и людьми, сновавшими с тележками у железной дороги. Уголь привозили сюда в вагонетках, а от рабочих требовалось загрузить его в реактивные корабли.

Территория вокруг шахты не отличалась архитектурными излишествами и обилием строений. Фрикционные колеса, плотно обтянутые металлическими тросами, грозно возвышались над бетонным цехом ремонта техники и оборудования. Жалко смотрелся небольшой деревянный барак, служивший местом омывания после рабочей смены и раздевалкой. Единственное симпатичное здание – административный корпус, где управленцы и аналитики занимаются организационной деятельностью. Металлический забор огораживал их от грубых и недалеких рабочих шахты. А вооруженная охрана гарантировала безопасность и помогала гасить зарождавшиеся недовольства.

– Смотрю ты хмурый сегодня! – хлопнул Юсуфа по плечу Христан. Они встретились у клети, вклинившись в очередь новой смены.

– Что-то не видел тебя в раздевалке, – Юсуф приветственно улыбнулся и крепко пожал руку друга. Он уже сменил синюю рубаху на коричневый комбинезон, а ноги спрятал в тяжелые сапоги. Надетая красная каска и вовсе смешала его с сотнями других шахтеров.

– Опоздал маленько… – Христан скривил лицо.

– Штраф?

– Да. Пять процентов от зарплаты… Мать с каждым днем все хуже. Приступ случился. Не мог же я ее бросить и на работу уйти. Задержался…

– А им на это плевать, Христоня! – Юсуф с презрением мотнул головой на контролера, стоявшего рядом с решетчатыми воротами транспортной кабины и тыкающего пальцем в голографический планшет. – Ему же надо как можно больше издержки снижать. За счет нашей зарплаты в самый раз. Кому какое дело, что тебе денег на лекарства умирающей матери не хватает.

– Что верно, то верно, друг, – Христан тяжело вздохнул. – Обещали премию, если план выполним. Сегодня буду стараться.

– Премию… – Юсуф плюнул на пыльный бетонный пол. – Нашими потом и кровью, они миллиарды кредитов заработают, а нам, словно кость, несколько сотен на брата кинут. И то, если повезет.

– Что ж поделать… жизнь такая у нас… собачья.

– Ты свою собаку голодом моришь? Вот то-то. А она ведь тебе пользы, кроме лая, не приносит.

– Так сторожит она ведь.

– Чего там у тебя воровать, Христоня? – Юсуф усмехнулся. – Нашим трудом они себе дворцы с заповедными птицами и фонтанами отгрохали, а мы в нищете с крысами гнилую воду пьем... – он не успел закончить разговор. Новый приступ кашля скрутил легкие.

Христан облегченно вздохнул. Знал, что друг прав, но говорить об этом не хотел. Тяжело от таких мыслей. Он чувствовал себя рабом, но не мог в этом признаться. Прочно вцепившись в сладкую песнь о свободе выбора, Христан пытался верить в то, что является хозяином своей жизни и может в любой момент уйти. Никто бы не стал держать его. На место комбайнера давно выстроилась очередь желающих. Администрация не чинила препятствий для тех, кто желал уволиться. Но никто не увольнялся. Потеря работы означала голодную смерть.

Рабочего привязывала к шахте невидимая нить нужды, которую он не в силах разорвать. В лучшем случае, можно сменить одну шахту на другую, но условия труда ничем не отличались. Администрация и управляющие месторождений отлично это знали, поэтому не стремились улучшать условия и оплату труда.

Полчаса уходило на то, чтобы спуститься в забой. Ржавая клеть угрожающе скрипела, покачиваясь из стороны в сторону. Шахтеры, плотно прижимались друг другу, словно сардины в банке. Страдали от духоты. Кислый запах пота смешивался с угольной пылью и оседал в ноздрях. Люди молчали. Лишь изредка глухой кашель прерывал монотонные скрипы. Улыбки редко посещали их иссушенные лица. Желтые белки глаз, нездоровый цвет кожи, выпадающие зубы и смертельные болезни. Работа медленно убивала.

Капли воды появлялись из-под клети и, освещаемые желтыми лучами фонарей, вмонтированных в шлемы шахтеров, улетали вверх. Спуск оказался быстрым. Стволовой дергал рычаги, пытаясь уменьшить скорость, но аппаратура вышла из строя. За сто метров до грунта, сработала аварийная остановка. Лязгнул трос и клеть мгновенно остановилась. Шахтеры повались друг на друга.

– Какого черта?! – заорал грузный седовласый шахтер, больно ударившийся коленом. – Уже второй раз за месяц!

– Смерти нашей хотят! – загомонили рабочие. – Сволочи! Сколько можно кровь нашу пить?! Когда клеть починят?!

– А я… я-то что? – оправдывался стволовой, испугано прижавшись к стене. – Вчера… с инженером смотрели… говорит запчастей нет. Сам же рискую! – он крепко вцепился в рычаги, и вжал голову в плечи, ожидая ударов.

– Спокойно братцы! – Юсуф старался перекричать разразившийся гвалт. – Тихо! Тишина говорю!

Шум постепенно утих, когда клеть перестало болтать словно маятник. Шахтеры осторожно поднимались на ноги, бубня проклятия и ругательства.

– Не стволовой виноват, что клеть неуправляема. Что не видели, как он рычаги тянул? Я думал, что точно отломит какой-нибудь, – спокойно продолжил Юсуф, когда клеть тронулась. – Вон у управляющего весь двор зеленой травой засажен, а нам несколько шестеренок выделить не могут.

– Точно, братцы! – не выдержал Христоня. – Плевать им, что пару сотен рабочих в лепешку расшибется, они тут же новых наберут, другую клеть поставят и в забой.

– Верно говоришь, мы как материал расходный! – поддержали его. – Лишь бы уголь шел наверх, да затрат на это поменьше. Погибнем, а семьи и кредита не получат!

Клеть с грохотом встала на стопорные кулаки. Стволовой открыл ворота, выпуская рабочих в шахту.

– Че разорались? – грубый голос бригадира, словно ведро холодной воды, окатил недовольных. – Живо за работу! А то сниму по три процента у каждого.

Он, в сопровождении шести охранников, следящих за порядком в шахте, встретил смену у вагонеток. Орал в портативный громкоговоритель.

Тусклый свет слабо освещал только центр прохода. Стены шахты, укрепленные бетоном, окутывал мрак, пробить который можно только лучом фонаря. Тяжелый затхлый воздух медленно наполнял легкие и также медленно выползал наружу. Гул вентиляционных установок закладывал уши.

Шахтеры нехотя расходились по вагонеткам. Они исподлобья косились на встречавших. Ненависть сияла в глазах. Бригадир, обрюзгший и злобный человек, ходил вдоль состава и ругательствами подгонял работников. Носил он точно такую же каску, что и подчиненные, только выкрашенную в черный цвет. Его начищенные сапоги и нетронутый пылью комбинезон резали глаза на фоне грязных и изношенных одежд рабочих. Охранники лениво посматривали по сторонам, спрятав телескопические электро-дубинки в чехлы, закрепленные на бедрах.

Машинист запустил двигатель электровоза и состав двинулся во тьму. Лампы, из-за экономии электричества, в туннелях отсутствовали, и путь освещали личными фонарями. Но машинист особо не переживал. Встречных составов не существовало. Ощетинившаяся светом гусеница быстро пробиралась к очистному забою.

Прошлая смена успела снять всего несколько слоев угля. Покрытый черной пылью добычный комбайн безмолвно ожидал комбайнера. Христан принялся осматривать цепь и проверять надежность механизмов. Юсуф, в числе проходчиков, занялся установкой механизированных крепей – гидравлических конструкций, поддерживающих своды шахты. Цилиндры крепей, словно колонны, растянулись на сотню метров, вдоль одной из стенок. На противоположной – комбайн, с помощью резцовой коронки, отламывал уголь и толкал его назад к вагонеткам. Он работал с помощью электропривода и тянул себя по мощной цепи, закрепленной в конце забоя, но Христан медлил с запуском.

– Христоня, ты чего возишься? Сейчас запас срезанного угля кончится и нам простой поставят. – Юсуф подошел к другу, суетившемуся у хвостовика комбайна.

– Цепь ненадежная… – растерянно ответил тот.

– Как это?

– Звенья через одно коррозией поедены. Нельзя с такой запускать. Сорвет.

Проходчики медленно стягивались к комбайну.

– Какого черта вы столпились? – орал бригадир. – Саботируете работу?!

– Посмотрите, цепь испорчена, – ответил кто-то из шахтеров.

– Не морочьте мне голову, – грубо бросил толстяк, подойдя к цепи. – Ее только вчера доставили с орбиты. Целая смена на ней отработала.

– Ржавая цепь-то, – прозвучал неуверенный голос.

– Их целая партия такая. А ну принимайтесь за работу! – бригадир топнул ногой и выругался. – Новую с поверхности мне ждать некогда. План горит. Не начнете через пять минут – получите простой и двадцать процентов отниму. А ты, – он со злостью посмотрел на Христана, – если сейчас же не запустишь комбайн – уволю!

Шахтеры медлили, оглядывались друг на друга, словно искали поддержки, но никто не решался выступить.

– Что вам не ясно?! – закипал бригадир, брызжа слюной. Он косился на охранников.

Затрещали дубинки. В темноте сверкнули молнии, опоясывавшие корпуса «палок для недовольных».

Это подействовало. Люди отошли от комбайна, позволив ему начать работу.

Мотор засвистел. Цепь, словно струна, натянулась и задрожала. Коронка заскрежетала по породе. Комбайн медленно двинулся, подминая под себя куски угля. Черный туман окутал Христана. Проходчики будто вросли в камень. Они неподвижно стояли, всматриваясь в красную каску, мелькавшую среди черноты.

Прошло несколько минут, и шахтеры постепенно успокаивались. Заработали отбойные молотки. Вагонетки начали наполняться отломанным от породы углем. Вдруг металлический скрежет на мгновение пронесся в лавине шума, и страшный удар оглушил рабочих. По стенам и по людям, словно картечь, пронеслись сотни металлических осколков.

Работа мгновенно остановилась. Стоны и крики раненных заглушили гул вентиляционных установок. Юсуф немедленно кинулся к замолкшему комбайну. Цепь ударила по нему, расчленив корпус до половины. Христан умер сидя в кабине. Металлический осколок пробил ему сердце и молодой комбайнер склонил светлую голову на грудь, словно заснул после тяжелой рабочей смены. Юсуф часто будил друга, зазывая в вагонетку, но теперь напрасно тряс его безжизненное мягкое плечо.

Он огляделся по сторонам. Несколько десятков рабочих лежали неподвижно. Еще десяток стонали от боли и звали на помощь. Среди них на коленях сидел бригадир, сняв черную каску и приложив к окровавленной щеке белый платок. Осколок прошел по касательной.

Фундаментальная ненависть к угнетателям вспыхнула напалмом. Молодая душа, закаленная тяжелой работой и лишениями, загорелась и отбросила от себя все сомнения и страхи. Юсуф молнией подлетел к бригадиру. Шахтер наносил удар за ударом. Толстяк подставлял руки и умолял.

Охранники, отдыхавшие у вагонеток, заметили, что случилось и вновь расчехлили дубинки. Они бросились спасать начальника. Но приблизиться к Юсуфу не получилось. Сначала в них полетели куски угля, а после шахтерская масса окружила их и растерзала.

Когда бездыханное, скрючившееся тело бригадира обмякло, Юсуф опомнился. Вокруг него собирались шахтеры. Кто-то уже вооружился отобранными дубинками, кто-то лопатой или киркой.

– Братцы! – твердым голосом начал Юсуф. – Они уже знают, что произошло, – парень указал на своды шахты пальцем. – Сейчас там собирают охрану и полицию, чтобы снова забить нас палками. Загнать в норы, как зверей. Мы для них крысы, которые копошатся под землей. Хватит терзать нас!

– Хватит! – поддержали его из толпы. – Верно!

– Хватит наживаться на наших жизнях! – Юсуф поднял красную каску над головой. – Разобьем оковы! Положим конец угнетению! Вперед, братья! Вперед на поверхность! Погибнем, но больше не станем рабами!

Он повел их за собой. Рабочие заняли вагонетки и скоро грузились в клеть. Поднимаясь на поверхность, шахтеры молчали. Каждый думал о своей тяжелой жизни, о семье и о детях, которым уготована судьба невидимых кандалов нужды. Юсуф слышал, полицейские команды наверху. Слышал, как стучат друг об друга щиты и взводятся лазерные винтовки.

Клеть остановилась. Зазвучали механические голоса громкоговорителей. Шахтеров призывали выйти и сложить оружие. Обещали отпустить по домам, если выдадут зачинщиков. И снова рабочие застыли в нерешительности, столпившись у клети. Столетнее угнетение, обещания и грозный вид вооруженного и хорошо экипированного противника, внесли сомнения в их души.

Юсуф понял, что если сейчас ничего не предпринять, то восстание закончится. Мысли упрямо строили в голове образ сестры. Он боялся потерять самого близкого и родного человека. Но больше всего боялся того, что она останется одна. Суровая жизнь не пощадит ее чистое сердце…

Он вышел вперед на три шага, держа в правой руке красную каску, а в левой обломок ржавого лома. Шахтер слышал, как полицейский приказывал бросить оружие, но вместо этого поднял правую руку над головой и ринулся на стену щитов.

Юсуф не пробежал и десяти шагов. Горячая струя ужалила его в грудь. Красная каска покатилась по выжженному песку.

Умирая, он думал о Лизе… просил у нее прощения. А после… о прожитых годах, которые не принадлежали ему. Он продал их, продал время и свой труд, чтобы заработать кусок хлеба. Ему стало до горечи обидно, что так поздно он осознал рабское положение. Что так поздно поднял голову и почувствовал, наконец, себя человеком. Народ Гулла являлся товаром, который покупали и выбрасывали, когда он изнашивался.

Топот шахтерских сапог и отчаянные крики донеслись до его сознания за секунду до смерти. Слабая улыбка медленно поползла по смуглому лицу. Юсуф понял, что рабочие смяли ряды полиции и охраны. Он подумал, что сегодня подходящий день для смерти. День, когда человек становился человеком.

июль 2020