Работа

Глава 1

Давно уже, в те времена, когда дни ещё не были пронумерованы цифрами вакансий и не измерялись количеством откликов, а текли медленнее, почти осязаемо, подобно густому мёду, выливающемуся из высокой банки, — в те времена я ещё не знал, что поиск работы может стать главным содержанием существования, подобно тому как для некоторых людей главным содержанием становится болезнь, любовь или ожидание поезда, который никогда не придёт.

Всё началось незаметно, как начинается вечер, когда ещё светло, но уже чувствуешь, что свет этот — обманчивый, заёмный, что он уже одолжил у ночи несколько лишних минут и скоро будет вынужден вернуть долг с процентами. Я потерял место в маленькой конторе, где пахло кофе, который варили в турке прямо на подоконнике, и где директор, человек с лицом усталого бульдога, однажды просто сказал: «Знаешь… наверное, мы расстанемся». Он сказал это так мягко, будто предлагал расстаться с женщиной, которую оба давно разлюбили, но всё ещё жалеют.

Сначала я думал — это временно. Несколько недель, ну, месяц-другой. Я сидел за столом в комнате, которую снимал у старушки на Арбате (она всё время ходила в тапочках с помпонами и разговаривала с кактусами), открывал ноутбук и писал письма, похожие одно на другое, как капли дождя, падающие в одну и ту же лужу.

Потом начались собеседования.

Первое было в стеклянной башне на Пресненской набережной. Я поднялся на двадцать третий этаж в лифте, который пах новой кожей и чужим дорогим одеколоном. Человек напротив меня (он представился как Head of People Experience, но я так и не понял, что это значит) смотрел на меня с той же вежливой отстранённостью, с какой смотрят на рыбу в аквариуме — интересную, но всё-таки рыбу. Он спрашивал про мои «hard skills» и «soft skills», и я отвечал, стараясь не замечать, как мои слова повисают в кондиционированном воздухе, не находя опоры, как мёртвые листья в безветрии.

Я вышел оттуда в три часа дня. Небо было цвета старого олова. Я купил кофе в бумажном стакане и долго стоял на набережной, глядя, как Москва-река несёт в себе отражения небоскрёбов, и думал, что моя жизнь сейчас тоже похожа на эту реку — течёт, отражает чужие успехи, но сама по себе не имеет ни цвета, ни запаха.

Второе собеседование было через три дня. Третье — через пять. К десятому я уже перестал считать дни между ними и начал считать сами собеседования, как человек, потерявший счёт дням, начинает считать годы.

Каждое из них оставляло во мне маленький, почти незаметный след — как чайная ложка горького осадка на дне чашки, которую ты всё равно допиваешь до конца, потому что не хочешь показаться невежливым перед самим собой.

Одно из них проходило в бывшем заводском цехе, превращённом в лофт. Стены были из красного кирпича, а посередине стоял длинный стол из массива дуба, за которым сидели трое: женщина лет тридцати пяти с лицом человека, который давно перестал ждать хороших новостей, молодой человек с татуировкой дракона на шее и пожилой мужчина, который всё время крутил в руках ручку и молчал.

Они задавали вопросы, на которые я отвечал уже автоматически, как пианист, играющий заученную программу. Но в какой-то момент женщина вдруг спросила:

— А что для вас самое важное в работе?

Я хотел ответить что-то правильное: «возможность расти», «команда», «вызовы». Но вместо этого вдруг сказал:

— Запах кофе по утрам. Когда он свежесмолотый и ещё не смешался с запахом чужой усталости.

Они переглянулись. Пожилой мужчина впервые улыбнулся — тонко, почти незаметно, как будто я случайно угадал старый пароль.

Но меня не взяли.

К пятнадцатому собеседованию я уже знал все варианты ответов на вопрос «Расскажите о себе». Я знал, как правильно улыбаться в зуме, под каким углом ставить лампу, чтобы не было двойного подбородка, как делать вид, что ты внимательно слушаешь, когда на самом деле думаешь только о том, сколько ещё раз придётся надевать единственную приличную рубашку.

Иногда по ночам мне снилось, что я прихожу на собеседование голый. Не просто без одежды — а голый до костей, до самого последнего слоя стыда. И люди за столом смотрят на меня спокойно, без удивления, как будто так и должно быть. А потом один из них говорит: «Всё в порядке. Мы и ожидали именно этого».

Я просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в потолок, на котором проступали трещины, похожие на карту страны, в которой я уже давно не гражданин.

Девятнадцатое собеседование было самым странным. Меня пригласили в маленькое кафе на Патриарших. Заказали чай и пирожное. Женщина, которая проводила собеседование, была в светло-сером костюме и говорила тихо, почти шёпотом, как будто боялась, что нас подслушают официанты. Она не спрашивала ни про опыт, ни про достижения. Она спросила:

— Вы когда-нибудь плакали на работе?

Я ответил честно:

— Да. Один раз. В туалете. Никто не видел.

— А почему?

— Потому что я понял, что всё, что я делаю, никому не нужно. Даже мне.

Она кивнула, как будто именно этого ответа и ждала. Потом сказала:

— Знаете… у нас сейчас нет подходящей позиции. Но я вам позвоню. Лично.

Она не позвонила.

Двадцатое собеседование проходило в пятницу вечером. Маленький стартап в бывшей коммуналке на Сретенке. Комната была заставлена растениями в горшках, на подоконнике стояла банка с закваской для хлеба, а в углу спал большой серый кот.

Интервьюер — молодой человек лет двадцати семи, в растянутой футболке с логотипом давно забытой конференции — спросил только одну вещь:

— Вы готовы работать, даже если это будет бессмысленно?

Я долго молчал. Смотрел на кота, который во сне вздрагивал лапой, будто ловил воображаемую мышь. Потом ответил:

— Я уже двадцать собеседований прошёл. Какая теперь разница — бессмысленно или нет.

Он засмеялся. Сказал:

— Знаете… вы нам подходите.

Я не поверил.

Но он протянул мне руку. И я пожал её. И в этот момент почувствовал, как что-то внутри меня — очень маленькое, очень старое, почти забытое — вдруг шевельнулось. Не надежда. Не радость. Просто воспоминание о том, что когда-то я был способен радоваться.

Я вышел на улицу. Было уже темно. Шёл мелкий дождь.

Я стоял под фонарём и думал о том, что двадцать собеседований — это не число. Это целая жизнь. Жизнь, прожитая в коридорах, в зумах, в ожиданиях, в маленьких смертях надежды, которые происходили каждый раз, когда приходило очередное «мы выбрали другого кандидата».

И вдруг я понял, что не хочу больше никакой работы.

Не потому, что устал.

А потому, что наконец-то нашёл то, что искал все эти месяцы.

Я нашёл доказательство, что я ещё существую.

Пока я мог приходить, говорить, улыбаться, лгать, говорить правду, молчать, терпеть, страдать, надеяться — я ещё был.

А теперь, когда это закончилось, я, пожалуй, наконец-то смогу начать жить.

Я поднял воротник пальто и пошёл по Сретенке вниз, в сторону Трубной. Дождь усиливался. Где-то вдалеке прогудела машина. Кот в стартапе, наверное, всё ещё спал и ловил во сне свою вечную мышь.

А я шёл и думал, что, может быть, самое главное в жизни — это не найти работу. А найти в себе способность пройти двадцать собеседований и всё-таки остаться живым.