Пьющий чернила

Глава 1

Если счастье, так оно должно прийти по-особенному,

так отлично от всего окружающего, от обычного душевного состояния,

как небо от земли. Ведь когда оно придёт, всё мгновенно изменится...

А. С. Серафимович. Собрание сочинений

Пьющий чернила

Моя несравненная Жу-Жу!

«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах…» Помнишь, мы впервые встретились именно там? Помнишь? Или это моё воображение подбрасывает подходящее воспоминание?

В действительности, скажу я тебе, это чувство – было всё так или иначе – возникает у меня постоянно, пока я вгрызаюсь в слои жизни, пока прохожу через пожелтевшие и ломкие пласты времени.

Кажется, что «в памяти остались сплошные пейзажи, запахи и звуки, но я ни за что не смогу вспомнить, где их видел, слышал и чувствовал». Взять, к примеру, такое: «сакура… цветки розовые, махровые, листья весной пурпурные, летом зелёные или оранжевые, осенью фиолетовые или коричневые». Что это? Видели ли мы с тобой вишни, обряженные в цветы в последние дни апреля? Или же эта картина, такая живая, в действительности не настоящая?

Да и что есть настоящее, Жу-Жу, если не то, что мы храним в глубинах нашего разума.

Хотя, постой, опять меня унесло не туда. Я скучаю, вот что я хотел сказать.

«Я к розам хочу, в тот единственный сад», где мы были когда-то так счастливы вместе, пусть даже я его и выдумал.

Так недавно ты ушла, но, чудится, минула вечность. Я всё понимаю: ты изменилась и никак не могла остаться. Скоро этот путь ожидает и меня, и всё же, знаешь, «сплю – мне снится молодость наша», беззаботная юность, когда мы вдвоём прокладывали себе дорогу в твердыне окружающего мира. Вчера «мне приснилось, что сердце моё не болит, оно – колокольчик фарфоровый в жёлтом Китае…», вчера мне приснилась ты… И так легко стало на душе, так покойно. Наверное, я готов к ждущим меня переменам, да?

Жаль, ах, как жаль, что ты упорхнула так стремительно. Я не успел расспросить тебя, как оно? Как ощущается трансформация? Сбылись ли твои предположения? Ты всегда говорила, «в сущности, мы никогда не меняемся, просто со временем становимся чуть старше и морщинистее… но это пустяки». Правда ли это? Неужто перемены затрагивают только наши бренные тела?

Я всё так же убеждён, что «как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты всё равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня». Каждая мелочь меняет тебя не только снаружи, но и внутри. Даже больше внутри. Если переплести книгу заново, она останется той же книгой, тем же высказыванием. Однако даже небольшой след, пятно, надрыв, дыра в странице могут порой изменить смыслы до их противоположности. Разве нет? И разве мы не подобны книгам? Надеюсь, ты поведаешь мне это, когда мы встретимся вновь.

Ты сейчас, верно, думаешь, какой самоуверенный тип: встретимся… ха!

Я согласен с тобой лишь наполовину. «То, что предвидишь, осуществляется не сразу, особенно в такой неорганизованной Галактике, как наша. Мы можем встретиться, а можем и не встретиться…»

С другой стороны, «если тебе суждено его встретить – ты его встретишь, а не суждено, будешь ждать годами и не дождёшься».

Не кажется ли тебе, что эта двойственность так подходит нашим натурам? А ведь такими нас создала природа. Поэтому я позволю себе побыть самоуверенным мечтателем. Впрочем, все мечтатели самоуверенны: грёзы не рождаются в сомнениях.

Моя мечта – оказаться рядом с тобой, Жу-Жу! Прожить жизнь вместе, сколь длинна или коротка она бы не была. Скорее, коротка, но это не имеет значения. Надеюсь, твоя продлится дольше. Тогда ты исполнишь мою просьбу: о, я не боюсь просить уже сейчас, хотя ещё не отыскал тебя снова.

«Когда я стану умирать, и, верь, тебе не долго ждать – ты перенесть меня вели в наш сад, в то место, где цвели акаций белых два куста...» или сакура… сакура меня тоже устроит.

Ох, теперь ты окончательно уверилась, что я несу всякий вздор… чепуху. Возможно, я помешался, тронулся умом в мечтах о тебе. Возможно.

Хотя… моя бабушка, покой её памяти, говаривала: «Слыхала я такую чепуху, рядом с которой эта разумна, как толковый словарь». В конце концов, наше сердце порою разумнее, чем наши мозги.

Или… считай, что я напомнил тебе старую сказку. «Кто не умел петь песни, тот рассказывал сказку», а певец из меня неважный.

Кстати, продолжу я не сказкой, а самой что ни на есть былью. Былью о сердце и разуме, да-да. Послушай, Жу-Жу…

***

Речь пойдёт о нашем старом знакомце, Жу-Жу.

Ты, кажется мне, с ним почти не имела дела: хотя мы оба и поселились под его крышей – ты и я – на избранные тобою уголки он обращал внимание куда как реже. Места же моих постоянных, излюбленных маршрутов столь часто отмечали вехи его жизни. Потому полагаю себя вправе рассуждать о нём со стороны.

С чего начать? «Личность – вот главное; человеческая личность должна быть крепка как скала, ибо на ней всё строится». О его личности со всей определённостью можно сказать одно: «Человек он умный, но чтоб умно поступать – одного ума мало».

Я был ранее уверен, что «умные люди на то и умны, чтобы разбираться в запутанных вещах», и он, на первый взгляд, подтверждал мою уверенность каждым своим действием, каждым словом. О, скольким потрясающим беседам я имел удовольствие стать свидетелем!

Как он сам говорил, «не у всякого зверя есть зубы, но язык должен быть обязательно», и уж он-то языком пользовался в полной мере. Каждое слово было на своём месте, будто он умел «видеть грядущее, просвечивающее сквозь толщу времени, как буквы с обратной стороны бумаги». Не все ценили такую способность. Впрочем, он «умел мгновенно оценивать тональность беседы и действовал по ситуации. Вдобавок, у него имелся редкостный талант извлекать из посредственного в целом собеседника что-нибудь интересное».

«Умный и ловкий человек всегда лезет вперёд и сам разносит о себе славу…» – нет, это не о нём. Вернее, он был слишком умён и недостаточно ловок, чтобы самостоятельно куда-то лезть, выпячиваться… В этом смысле, он для мира оказался недостаточно зубаст. Но разве в том суть? Разве не важнее, что «пишущий прекрасные вещи… должен обладать и прекрасной душой»?

Как по мне, душа его была чистейшей, как свежий бумажный лист, к которому вот-вот приложат перо. Приятель мой «совершил немало славных дел, а ещё больше таких, которые представляются мне славными». Он был «в достаточной степени добр, привержен истине, если она не слишком нудная». Никогда не приходилось мне бороться с ним за своё место обитания, пусть, вероятно, я и наводил в его квартире некий беспорядок, как заявили бы прочие, не столь сознательные граждане. Он же «твёрдо уяснил себе, что нельзя трогать и кур, принадлежащих другим богам. Откровенно говоря, после первого ознакомления с этим законом у него создалось впечатление, что все живые существа неприкосновенны». Неприкосновенны, понимаешь, Жу-Жу!

Я жил под его кровом лучше, чем у матушки за пазухой. Я жил тем же, чем и он… все эти тома, манускрипты, брошюры, атласы… помню объятия каждого. «Мы с тобой одной крови, ты и я!» – мог бы сказать я ему, если б мы нашли по-настоящему общий язык.

«Каковы же были его грехи, совершённые зимой? Его зимним грехом было пристрастие к своему зелёному вину». Всего-то. Разве не ерунда? Хороший человек может расслабиться. Главное, не вредить другим.

Так и жили мы. Счастливо, в общем-то. Свободно, несмотря на ограничения социума, не всегда понимающего и принимающего творческую личность.

Но есть в существовании на этой планете некая предопределённость, а? «Каждый человек живёт для себя, пользуется свободой для достижения своих личных целей и чувствует всем существом своим, что он может сейчас сделать или не сделать такое-то действие; но как скоро он сделает его, так действие это, совершённое в известный момент времени, становится невозвратимым и делается достоянием истории, в которой оно имеет не свободное, а предопределённое значение».

Так и есть, Жу. Некоторые деяния наши и устремления словно бы оживают против нашей воли, сами по себе.

Однажды приятелем моим «овладело беспокойство, охота к перемене мест». И нельзя отрицать, «мир – это книга, и те, кто не путешествует, читают только одну страницу». Я и сам бы сказал, что вылазка за пределы своего уютного гнёздышка большинству пойдёт на пользу, поскольку «путешествие и перемена места придают новый импульс уму». Но иногда стрела новизны бьёт, в первую очередь, в сердце.

«В определённый период жизни мы встречаемся с определённым человеком, необходимым именно в этот период. Такой странный закон притяжения, такое взаимовыгодное спасение».

Как когда-то я встретил тебя, Жу-Жу, так он встретил её.

«Есть женщины в русских селеньях с спокойною важностью лиц, с красивою силой в движеньях, с походкой, со взглядом цариц» – она умела нести себя. Нет, «я видал девиц красивей, я видал девиц стройнее», но разве в том соль? В ней было «много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело».

По-простому сказать, он пропал. «Так сердце тебе распаляет страсть, и грудь – раскалённой жаровней».

Накала страстей там хватало: никогда бы я не помыслил, что в нём – таком душевно тонком и всегда собранном – станет пылать такой пожар. Но огонь, он, знаешь, имеет свойство выходить из-под контроля: грел – грел, а потом всё спалит дотла.

Его поведение мне в какой-то мере понятно, но и её тоже: совершенно невозможно долго выносить, когда «тиранит ревностью всякий пустяк и мерит любовь на калибр револьверный, неверной в затылок пулю пустя». И, конечно же, когда это колесо разлада закрутилось, его не открутить обратно. Пару кругов – и вот, «никакими средствами, никакими страхами, никакими наказаниями нельзя искоренить неправды: она слишком уж глубоко вкоренилась».

За счастливым бабьим летом пришла охлаждающая жар первых чувств поздняя осень, а за нею тяжёлым наскоком в один миг навалилась зима, обдав холодом, заковывая сердца в лёд и не давая их прежнему пламени соединиться вновь.

«Мир и вправду полон опасностей, и в нём много тёмного, но много и прекрасного. Нет такого места, где любовь не была бы омрачена горем, но не становится ли она от этого только сильнее?»

А чем сильнее, тем бьёт больнее.

«Вошла ты, резкая, как «нате!», муча перчатки замш, сказала: «Знаете – я выхожу замуж». Да, вот так, жестоко и в один рывок, отдирая пластырь с раны. А рана такая, что без швов не обойтись, без швов на колотящемся в сбившемся ритме сердце.

Жу, я чувствовал что-то такое, когда ты улетела. Наверное, такое, пусть мы с ним и очень разные.

Дальше он страдал, как могут страдать только истинные поэты или сумасшедшие.

«Я вас любил. Любовь ещё (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Всё разлетелось к чёрту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно».

Нет, конечно, он не пытался стреляться в самом деле, ну что ты. Так, накидывался всякой дрянью – одуванчиковой ли, вересковой ли… говорил с зелёной феей…

«Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, но забыть одну жизнь – человеку нужна, как минимум, ещё одна жизнь. И я эту долю прожил».

Вспоминая, я задаюсь вопросом «каково это – жить в беспросветном мраке без надежды на лучшую долю? Тут не только зашипишь, тут взвоешь». А он надежду, без сомнения, утратил. И доводы разума были бессильны.

Он мог бы вернуться к прежнему, стать лучшей версией себя, тем более что ему стали поступать преинтереснейшие предложения: издатели и филантропы вдруг обратили на него свои взоры. Однако разбитое сердце убедило ум, что «честь и слава далеко небезопасны». Обжёгшись на молоке, дуешь на воду.

Может, он был прав, что не стал пытаться?

Я же, пожалуй, рискну… но об этом после…

Он окружил себя такими же, как он сам – сломанными, ранеными. Но «несчастные эгоистичны, злы, несправедливы, жестоки и менее, чем глупцы, способны понимать друг друга… не соединяет, а разъединяет людей несчастье», так что жизнь его только темнела в этой толпе, клонясь к несвоевременному закату. «Он так часто старался уверить других в том, что он существо, не созданное для мира, обречённое каким-то тайным страданиям, что сам почти в этом уверился» – мысли о своей исключительности странным образом дали ему ещё немного сил, но, в сущности, уже не могли противостоять неизбежному.

Ты и сама видишь, что «мир изменился и жить на свете уже никак не возможно», по крайней мере, как прежде: «приходится бежать со всех ног, только чтобы остаться на том же месте». Он бежать уже не хотел. Все новомодные штучки он называл дешёвой штукатуркой, которой мажут плохо сложенную кирпичную кладку, чтобы скрыть огрехи.

«Позолота сотрётся, свиная кожа остаётся» – вот что думал он о выбившихся под свет софитов популярности прежних коллегах и учениках. Не стану спорить: таких я тоже повидал в его доме.

Но всё же та разлука занавешивала ему свет истины своею горькой вуалью.

«Жизнь – это цепь потерь. Ты теряешь молодость, родителей, любимых, друзей, удовольствия, здоровье и, наконец, саму жизнь. Ты можешь не принимать этого – и всё равно будешь терять. Да ещё потеряешь спокойствие и душевное равновесие».

«Счастлив тот, у кого есть сила воли, чтобы бороться», но сила воли не живёт в разочарованном сердце, в ослабевшем духе.

Предсказуемо – ты уже догадалась, Жу-Жу, – его не стало.

«Ну, что поделаешь: человек смертен и, как справедливо сказано было, внезапно смертен. Ну, Царство Небесное ему!»

Что толку сожалеть? «Смерти не миновать никому, ни царям, ни пахарям»: «этого никто не мог остановить, как нельзя остановить дождь».

Пожалуй, «он понял, что душа его не может выдержать тяжкий груз… прошлого». Может, оно и к лучшему, лишь бы только она не попала к этому, который «древней меня лишь вечные созданья, и с вечностью пребуду наравне… входящие, оставьте упованья».

Пусть бы лучше в одном из книжных запределий, что он так любил – их-то он и любил больше всего на свете – «он стал добрее, проходящим строит глазки и о том, как пляшут феи, сочиняет детям сказки». Ничего лучше, чем сказки, он после себя и не оставил.

«Для нас, потомков, — не историков, не увлечённых процессом изыскания и потому с незатемнённым здравым смыслом созерцающих событие, причины его представляются в неисчислимом количестве. Чем больше мы углубляемся в изыскание Причин, тем больше нам их открывается, и всякая отдельно взятая причина или Целый ряд причин представляются нам одинаково справедливыми сами по себе, и одинаково ложными по своей ничтожности в сравнении с громадностью события, и одинаково ложными по недействительности своей (без участия всех других совпавших причин) произвести совершившееся событие».

Знаешь, конечно, встреча с нею… её уход… да, всё стало звеньями цепи, протянувшейся от начала к концу его жизни. Но сказать, что они были самым слабым звеном? Нет, я не стал бы этого утверждать с неоспоримой уверенностью.

«Хотелось бы мне, чтобы это случилось в другое время – не в моё… Но выбирать не дано. Мы можем только решить, как распорядиться своим временем». «В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней».

«Говорят, в предсмертный час люди рекут истину… и драконы тако же».

Его последними словами, произнесёнными так тихо, что и не разобрать, то шёпот или шелест страниц книги на прикроватной тумбочке, стали: «Не важно, что именно ты делаешь, важно, чтобы всё, к чему ты прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нём оставалась частица тебя самого».

***

Сейчас, в ожидании собственных перемен, я смотрю на них, тех, что пришли после него, смотрю и, конечно, молчу. Хотя, ты знаешь, «не мешает иногда высказать своё мнение».

Всё ясно, их намерения как на ладони. «Я знаю многих, которые не отказались бы получить деньги, но не знаю никого, кто согласился бы добровольно расстаться с ними». Вот и копаются, выискивая крохи ценного в том, что было совсем недавно его жизнью. Только не ведают они, что здесь по-настоящему ценно. Было и всегда будет.

И я говорю себе: «помни, что ты замаскированный бог, что они не ведают, что творят, и почти никто из них не виноват, и потому ты должен быть терпеливым и терпимым». «Узы родства очень слабы, когда они не подкреплены душевной близостью; это особенно явственно видишь, когда сталкиваешься с делами о наследстве».

Но так больно, так больно Жу-Жу, смотреть и не уметь помешать. Они же всё тут уничтожат. К сожалению, «не получает сын в наследство талант и знания отца»… хотя… этот вот ему даже не сын, так не всё ли равно? Уж всяко моему другу здесь ничего больше не пригодится.

Пусть так, «владей себе моим наследством, Карл, я у тебя его не требую».

Да, и моим, пусть самую малость. Потому что меня, меня тоже вот-вот не станет. Меня, каким ты меня знала когда-то, Жу.

Размышляя о предстоящем мне, я испытываю страх. Я боюсь того, что должно свершиться, говорю тебе искренне. Но больше я боюсь, что не смогу пройти переход. Так и останусь здесь ползать в слоях прошлого.

Так что «пусть страшен путь мой, пусть опасен, ещё страшнее путь тоски», поэтому выбора у меня и нет. Да и не такова ли наша судьба?

«Да, надо иметь терпение: пройдёт время, и всё станет на свои места». Что произойдёт в итоге, я узнаю, когда оно шагнёт ко мне. По крайней мере, надежда увидеть тебя со мной, она покажет мне дорогу.

Жу-Жу, если можешь – жди. Только… просто «не стой на ветру».

Поговаривают, что после метаморфоза для таких как мы остаются лишь дни… мгновения… «Что ты будешь делать со своим жалким мгновением? Я проживу его. А для чего ещё существуют мгновения?»

***

— Фу ты, гадость какая! Нет, ты только взгляни, тут же одна труха.

— Да, не следил дядя за книгами. Ну, творческие люди – они не всегда аккуратные, часто рассеянные.

— Рассеянные… пф… сейчас бы хоть что-то могли продать, если б этот чокнутый озаботился потравить вредителей. А теперь что? Да отсюда два грузовика мусора нужно вывезти. И это только его чёртова библиотека. Тьфу! Одно название… Что ни возьми – страницы проедены насквозь. Будто специально слова и фразы выгрызали.

— Может, даже насекомые тянутся к знаниям, а? Представь, собираются вместе и обсуждают… ну, Пушкина… ха… или Шекспира.

— Собираются… Не удивлюсь, если где-то черви прямо сейчас копошатся. Да вон, посмотри, и моль книжная собственной персоной… полетела… гляди, в окно и дальше, в сад.

— Это просто огрызок бумаги. Мотылёк… или моль, как ты говоришь, погибла бы сейчас мгновенно. Зима.

Пьющий чернила (любитель чернил, чернильная душа) – фр. buveur d’encre – то же, что и «книжный червь».

Книжный червь – просторечное название насекомых, портящих книги (личинка прогрызает страницы; в зрелом состоянии превращается в моль), и в то же время ироничное или пренебрежительное именование библиофила либо заядлого читателя.

Неотъемлемой частью рассказа являются цитаты и высказывания авторов:

«Нджатта – злая сестра», сказка народа мандинка, «Сказки народов Африки».А. Азимов «Дуновение смерти»А. Азимов «Немезида»А.А. Ахматова «Второе посвящение»А.А. Ахматова «Летний сад»А.А. Ахматова «Меня покинул в новолунье»А.А. Ахматова «Сжала руки под тёмной вуалью»А.Н. и Б.Н. Стругацкие «Трудно быть богом»А.П. Чехов «Враги»А.П. Чехов «Унтер Пришибеев»А.П. Чехов «Шведская спичка»А.С. Пушкин «Евгений Онегин»А.С. Пушкин «Сцены из рыцарских времён»В. Гауф «Сказка о мнимом принце»В.В. Маяковский «Любовь»В.В. Маяковский «О сущности любви»В.В. Маяковский «Облако в штанах»В.В. Маяковский «Севастополь-Ялта»В.В. Маяковский «Сергею Есенину»Г.Г. Маркес «Сто лет одиночества»Г.Х. Андерсен «Оле-Лукойе»Г.Х. Андерсен «Серебряная монетка»Г.Х. Андерсен «Старый дом»Данте Алигьери «Божественная комедия»Дж. Лондон «Белый Клык»Дж.Р.Р. Толкин «Властелин колец» Дж.Р.Р. Толкин «Дети Хурина»Дж.Р.Р. Толкин «Хоббит»И.А. Бродский «Дорогая, я вышел из дому сегодня поздно вечером»И.А. Бродский «Я вас любил»И.С. Тургенев «Отцы и дети»Л. Кэрролл «Приключения Алисы в Стране Чудес» «Алиса в Зазеркалье» Л.Н. Толстой «Война и мир»М. Юрсенар «Воспоминания Адриана»М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»М.Ю. Лермонтов «Герой нашего времени»М.Ю. Лермонтов «Мцыри»Н.А. Некрасов «Мороз, красный нос»Н.В. Гоголь «Мёртвые души»Н.Н. Носов «Незнайка на Луне»Н.С. Гумилёв «Неоромантическая сказка»Н.С. Гумилёв «Я верил, я думал…»Р. Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»Р. Брэдбери «Вино из одуванчиков»Р. Киплинг «Маугли»Р. Шекли «Координаты чудес»Советский энциклопедический словарь.Т. Янссон, «Мемуары папы Муми-тролля»Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание»Х. Мураками «Норвежский лес»Ш. Перро «Спящая красавица»Э. Сафарли «Мне тебя обещали» Э.М. Ремарк «Триумфальная арка»Я. Гашек «Вино лесов, вино земляничное».Я. Гашек «История партии умеренного прогресса в рамках закона»Святой АвгустинСенекаРудакиА. С. Серафимович. Собрание сочинений.