Пятница суббота, сценарий

Глава 1

1.

Лёша торопливыми мелкими движениями вертит в руках пачку купюр — перекладывает их «на одну сторону», начинает считать, шевеля губами, сбивается, принимается заново. Среди красных «пятихаток» попадаются жёлтые сторублёвки, Лёша злится, досадливо дёргает щекой, вынимает затесавшуюся купюру, кладёт рядом в другую пачку, снова принимается считать. Он весь поглощён этим процессом, и никак у него не сходится. В конце концов, он бросает эту бессмысленную затею и, ловким движением повязав каждую из пачек традиционной канцелярской резинкой весёлых цветов, откидывается на стуле полюбоваться. На совершенно пустом офисном столе три аккуратные пачки разных номиналов.

Тут же на самую толстую из них падает чья-то ладонь и начинает тащить её к себе. Руки Лёши дёргаются спасти свои кровные, но наткнувшись на холодный взгляд склонившегося над столом, Лёша съёживается и отступает.

— Вить, ты чего?

— Забыл? Я тебя сюда посадил. Так что это моё.

Витя наблюдает за реакцией Лёши, как наблюдают за насекомым.

Лёша не знает, что возразить. Он открывает рот, но слова не идут. Тогда он начинает мучительно вставать из-за стола, затравленно оглядывается на коллег по офису, но те как назло как один стоят и сидят к нему затылками, словно специально отвернувшись. Тоска.

Начинает противно пищать будильник.

2.

Пухлая мужская ладонь решительными движениями ворочает в сковородке яичницу-болтунью, рядом свистит носиком чайник, тарелка с яичницей брякает об стол, свист затихает, за ним проявляется другой звук — треньканье смартфона, ладонь берёт устройство в руки, но на звонок не отвечает — переводит в беззвучный режим, оставляя подальше, на освободившееся место водружается большая чашка в крупный горошек, струя кипятка звучно плещется, поднимая со дна бурую пену порошкового кофе.

Женская ладонь с коротко остриженными ногтями в раздражении сбрасывает звонок, мягкий звук шагов в домашних тапочках уходит в другую комнату, женский голос: «Игнорирует, поганец. Ну и кто ж с тобой гулять сегодня будет?» Раздаётся короткий, с подвыванием, басовитый собачий лай, потом цоканье когтей по ламинату переходит в скребущий звук в железо входной двери. «Ладно, только чтобы быстро там».

На лестничную клетку выходит пара женских ног в босоножках на огромной платформе, возле них семенит коротколапая грузная тень собаки. Камера не дожидается лифта, а скользит вдоль решётки лифтовой шахты на два пролёта вниз, к такой же двери, за которой трезвонит ещё один смартфон.

Весёленькая мелодия не унимается, пока не будит одну из двух завёрнутых в простыни спящих фигур. Женская ладонь с ярким маникюром на ощупь накрывает собою источник беспокойства, но на звонок не отвечает, размытый силуэт предпочитает походкой зомби убрести в ванную. Звонкие «вз-вз» застёгиваемых на платье молний. Ладонь прячет вновь принимающийся голосить смартфон в безразмерную женскую сумку. «Хоть дверь-то за мной закрой!» В ответ невнятное басовитое мужское мычание. Звук захлопывающейся металлической двери.

Пухлая мужская ладонь со вздохом сбрасывает звонок. Настенный календарь офисного типа — с красным квадратиком у текущей даты, ладонь привычным жестом переводит его дальше по линеечке с четверга на пятницу 10 июля. Титр «Пятница».

3.

Слепящее солнце в ветровое стекло. От него не спасает дохнущий кондиционер.

Лёша в сотый раз смотрит в навигатор на красные вены передавленных заторами московских улиц, но от этого никто не начинает ехать быстрее. Летом пробки кажутся особенно мучительными, море раскалённого асфальта и пыльных машин вокруг кажется миражом в пустыне. Только отсюда не выберешься.

Сзади какой-то полудурок в очередной раз давит на клаксон, Лёша прикрывает глаза в попытке себя успокоить. Надо было ехать на метро. Лёша вяло поводит ладонью над решёткой кондиционера. Вроде ещё фурычит, что ж так жарко-то.

Долгожданная офисная парковка, взмокший Лёша аккуратно протискивает своё транспортное средство между плотными рядами машин, затем, добравшись до своего места, досадливо крякает и выползает из машины. Соседний внедорожник почти на метр раскорячился бампером за линию, и теперь Лёше никак не протиснуться.

На дальнем плане Лёша, размахивая руками на ярком солнце, ругается с охранниками, потом нервно садится обратно в машину и уезжает искать счастья во дворах.

4.

В офисе народа ещё почти нет, пробки, да и времени на настенных часах — всего четверть одиннадцатого. А вот Витя на месте. Строчит что-то очень быстро на клавиатуре, откинувшись на вытянутых руках и сосредоточенно прищурившись. Лёша, отдуваясь, плюхается от него через стол, трёт лицо ладонями и устало зевает.

— Работаешь?

Витя, не отрываясь от своей писанины, скептически хмыкает. Лишь допечатав до конца абзац, поворачивается.

— Да хрен ли там. Отзыв пишу, попросили в одном кабаке. Только вчера ходил.

— А, понятно. Прикинь, ты мне приснился с утра.

Витя смотрит на него без малейшей эмоции на лице.

— Опять деньги отобрал?

Лёша теряется.

— Ты мне уже третий раз эту байду гонишь. Завязывай, не нарывайся на дедушку Фрейда. Ну и да, до отпуска чтобы всё вернул, как договаривались, не подводи меня, о’кей?

Лёша моргает.

— Семнадцатого?

— Угу. Не забудь.

Витя возвращается к своему тексту, на экране мелькает что-то про панна-котту и макрель с арбузом.

— Смори, опять вам всё запретят.

Витя в ответ индифферентно хмыкает.

5.

Лёша потихоньку выползает из-за стола, бредёт в офисную кухоньку с чашкой. Наливает себе там растворимого. Мучительно глотает кипяток большими глотками, глядя в одну точку. Раздаётся звук — ему приходит смска. Лёша разом просыпается и бежит обратно к своему столу, хватает телефон, бросает вдоль столов косой взгляд. Так, Витя куда-то ушёл, хорошо.

— Да, бухгалтерию. Я из… да, Обручев. Что значит «опять», прекращайте, это ваша работа. Сколько по ведомости? И всё? А поч… да, точно, отпускные были в мае. А ставка что, прежняя? Да, понял. Ладно, буду разбираться. Да, у руководства.

Лёша вешает трубку и морщится всем лицом, отчего оно становится как у шарпея. Снова хватается за стационарный, но передумывает и достаёт из кармана смартфон.

— Сан Юрьич, есть минутка? Да, хотел зайти. Нет, по личному. Ладно, подожду.

Лёша оглядывается в сторону дальнего торца большого офисного опен-спейса, где в стене проделана дверь и окно в начальственный кабинет. Там кто-то есть. Лёша опять делает лицо шарпея и лезет под стол включать компьютер. Тот коротко пищит, потом раздаётся переливчатый звук стартующей операционки. Лёша подбирает к себе клавиатуру, но тут же брезгливо отодвигает её подальше. Появляется Витя, немигающим взглядом смотрит некоторое время на Лёшу, потом отворачивается спиной и продолжает строчить.

В начальственном окне мелькает призывный взмах рукой, в кабинете появляется фигура Лёши, он стоит там некоторое время неподвижно, лишь один раз, не сдержавшись, всплескивает руками, потом выходит.

— Козёл.

Витя косится, не отрываясь от лангустов.

— Опять завтраками кормит?

— Говорит, начальство ещё не утвердило. Сколько можно утверждать, с апреля тянет резину.

— Он всегда так говорит, если больше нечего сказать. С увеличением окладов у нас тут проблемы, я тебя сразу предупредил. Вакансии смотрел?

Лёша молча качает головой.

— Ну так посмотри. И вообще, ты когда мне отчёт по трафику за май сдашь? Уже все сроки прошли.

— Да сдам, сдам. Конверсию осталась свести.

Лёша недовольно принимается, наконец, за дело. На настенных часах полпервого.

6.

Бизнес-ланч. Все молча едят свой борщ с плавающим посредине комочком сметаны, только один из компании, лысоватый и круглолицый, непрерывно трещит, размахивая руками, он вообще какой-то быстрый, уже даже и компот допил.

— Они мне все как сговорились, Мойша, ты сходи на Дизенгоф, там фонтан поющий. Я грю, блин, вот хотел бы фонтанов, в Версаль бы полетел, а не в ваш Тель-Авив драный. Давайте, какую-нибудь движуху предлагайте! В итоге взяли ящик водки, «сафарейник» в Эйлате и смотались на рифы. Вот это тема!

Остальные эти словоизлияния привычно игнорируют.

Поели, народ разбирает с вешалки пиджаки, в сторонке Мойша тем же позитивным тоном выговаривает Лёше:

— Не, чувачок, извини, не смогу помочь. Сам только с отпуска, кредитка скоро от стыда покраснеет. Ты Юрьичу на мозги капал? Ну так капай сильнее! Не тушуйся, смелость города берёт!

Хлопает Лёшу по плечу и убегает.

7.

Парковка перед офисом. Лёша отстал от остальной группы, бредёт, погружённый в свои мысли, засунув обе руки в карманы брюк, отчего его полноватая фигура выглядит особенно нелепо.

— Лёшка!

Женская фигура перегораживает Лёше путь, и только тогда он обращает на неё внимание и узнаёт. На лице его противоречивая смесь чувств, основное из которых — неловкость.

— Лер… ты чего тут?

— Да йожиться ходила (достаёт из подмышки свёрнутый в трубочку коврик), а ты чо не звонишь?

— Ну это… дел много что-то. Замотался. Ты как, в порядке?

Лера делает оборот вокруг себя на пятке, демонстрируя.

— Вижу. Ты у меня молодец.

— Куда-нибудь сходим?

Лёша старается не морщиться.

— Я чего-нибудь придумаю.

— Только, пожалуйста, на этот раз никаких зоопарков.

— Только планетарии! — Лёша делает позитивное лицо. Тут у него начинает трезвонить смартфон, воспользовавшись моментом, пока он копался в карманах, Лера машет рукой и убегает. Лёша долго провожает её глазами, в руке продолжает заливаться назойливый кусок пластика.

— Да.

Неразборчивое бормотание трубки, женский голос.

— Что значит «куда собрался», я за ним не слежу… Слушай, Тань, мы не такие с ним друзья, чтобы он мне всё выкладывал. Нет, не знаю, ничего не говорил. (с нажимом на местоимения) Ты хочешь, чтобы я у него спросил? Ну так и завязывай.

Некоторое время оба молчат в трубку.

— Как там дела в больнице? Ладно. Если что звони. Нет, блин, Тань, это ты моя сестра, а не Витя, вот ты, пожалста, и позвони, мне важно, да. Пока.

Лёша задирает брови и качает головой. Вечно один и тот же цирк. Вот почему каждый раз… а, ладно.

8.

Лёша стоит, склонившись к банкомату, загораживая собою экран. Долго пищит клавишами, напряжённо оглядываясь на скопившуюся позади него очередь из четырёх человек. Те переминаются, старательно глядя в сторону и делая вид, что им всё равно, чего он возится.

Лёша достаёт купюры, тащит из приёмника показавшуюся карту, но тут же суёт в прорезь другую. В очереди раздаётся ропот. Мужик, ты достал уже.

Наконец, отвозившись, под ненавидящими взглядами Лёша отходит в сторонку, на весу запихивая в белый конверт разномастные дензнаки. Пищит пришедшая смска. Лёша читает её и кривится, как от чего-то кислого, косясь на банкомат. Видимо, что-то не рассчитал, снимая наличные. Но там уже набежали друге страждущие. Ладно, перетопчемся.

9.

Большая переговорная, идёт совещание. Докладчик, сидя вполоборота с торца длинного стола, что-то показывает остальным на большом мониторе, вмонтированном в стену. Люди, сидящие ближе к нему, внимают, среди них всё такой же хлопотливый Мойша. Кто подальше, сидят с явно скучающим видом, время от времени неумело изображая интерес: кто ковыряется в смартфоне, кто рисует чёртиков на листах А4, делая вид, что что-то для себя записывает.

Витя безразлично смотрит в стену остановившимся взглядом. Лёша изо всех сил пытается сдержать раздражение, время от времени качая головой и поглядывая на стенку, там на часах полпятого. Иногда кто-то из сидящих на том конце стола поднимает голову и что-то комментирует, докладчик тут же начинает махать руками, мол, это потом-потом, сейчас главное запуститься.

Наконец все начинают расходиться, совещание окончено. Кто-то старается убежать побыстрее, чуть не распихивая коллег локтями, другие о чём-то друг с другом договаривают, докладчик выключает аппаратуру. Витя всё так же бесстрастно встаёт и начинает двигаться к выходу, засовывая на ходу мобильник в карман джинсов. Лёша спохватывается и выходит за ним.

10.

В опен-спейсе стремительно пустеет, короткий день, все спешат разойтись по своим делам. Витя копается в прихваченной из дома дорожной сумке, Лёша поглядывает на него, но основное его внимание приковано к конверту с деньгами. Лишний раз пересчитав его содержимое и спрятав его поглубже в портфель, Лёша успокаивается, снова поднимает глаза на Витю.

— Едешь куда?

— Да тут… на день отскочить решил.

Витя застёгивает молнию и поднимается уходить.

— К Мойше на дэрэ не пойдёшь?

— Чо я там забыл… — Витя смотрит на Лёшу. — А ты сходи, сходи. И это, — уже уходя, оборачивается, — если Танюха будет истерить, звони, но там на трассе после Твери хреново с покрытием.

— Ладно.

11.

Лёша бредёт вдоль парковки, замечает отъезжающую машину Вити, провожает его взглядом, двигает дальше по обочине во дворы, садится в свой автомобиль, едва сумев просунуться в дверь, притиснутую крашеным забором из сетки-рабицы. Достаёт смартфон, тыкает пальцем в навигаторе. Маршрут построен. Лёша вполголоса ругается. Красное всё сплошняком. Полтора часа пути. Смотрит на время, без двадцати шесть, трясёт головой, снова вылезает из машины. Придётся на метро.

Длинный перегон. В шесть по пятницам уже давка. Лёша, притиснутый к поручню, старается держать портфель в обнимку, как девушку, двумя руками прижимает к себе. Состав вылетает из тоннеля на мост, и Лёше начинает сиять в лицо закатным солнцем. Ну, зашибись теперь. И ведь даже не повернёшься никуда. Наконец, состав с воем разгоняется и ныряет обратно в темноту. Начинается толкотня. Много народу выходит.

12.

Старый спальный район, вокруг шаблонных потёртых панельных семиэтажек чистенько и зелено, везде аккуратно постриженные кусты и металлические заборчики из сварного уголка, их в сотый раз перекрашивает масляной краской в кричаще-зелёный цвет дворник-таджик, стараясь не заляпать расставленные одним колесом на тротуар машины. Но люди тут, в общем, всё те же, что и всегда, у кутающихся в вечерние тени подворотен толчётся местный «контингент» обоих полов, слышны хриплые голоса, что-то излишне эмоционально обсуждающие на грани конфликта. Нинка там у них кинула какого-то Вована, а честных пацанов кидать западло.

Лёша пробирается между теснящихся друг к другу машин как вдоль бруствера, напряжённо глядя по сторонам и то и дело тем самым жестом обнимая свой портфель. Периодически припаркованные машины издают напряжённый писк при его приближении, что ещё больше заставляет Лёшу нервничать и торопиться. Алконавт появляется словно из-под земли, загораживая проход:

— Уважаемый, не поделитесь мелочью на поправку здоровья?

Взгляд замершего Лёши быстро мечется к ближайшему подъезду, там выжидательно смотрят на «уважаемого», но расстояние вроде безопасное.

— Нет, не поделюсь.

— Жаль.

Алконавт безэмоционально продолжает стоять на проходе, Лёше приходится его неловко обходить, чуть не обтёршись о свежеокрашенный забор. Лёша оборачивается на ходу, алконавт продолжает пялиться на Лёшу, тому приходится снова ускорять шаг.

13.

К нужной двери Лёша добирается почти бегом. Тут, к счастью, никто не топчется, хотя рядом очень неудачно под настроение темнеют сквозь решётку выбитые окна квартиры первого этажа. Лёша привычным жестом впивается тремя пальцами в кнопки старинного кодового замка, раздаётся увесистый щелчок, и Лёша ныряет в подъезд, подбадриваемый раскатистым эхом дверной пружины. Бабах эхом летит вверх по пролёту.

Тесная кабинка лифта с толчками и покачиваниями выносит Лёшу на самый верх, после чего он поднимается ещё на один пролёт по ступенькам, обходя по кругу зарешёченную коробку с лифтовыми механизмами. Вот и знакомая дверь.

Лёша на несколько долгих секунд замирает перед ней, прислушиваясь. Там тишина, слышны только отдалённые голоса откуда-то снизу. Лёша заносит палец над потёртой кнопкой звонка и делает на собой усилие. Бз. Звонок короткий, будто Лёша внутри надеется, что никого дома нет. Но увы, тут же раздаются шелестящие шаги и громыхание замка.

Дверь открывает маленькая бабушка, таких, кажется, уже не бывает, в застиранном переднике, седые волосы забраны в пучок, в уголке глаз блестит слеза.

— Лёшенька, а мы уже тебя не ждали сегодня, думали поздно…

Лёша боком протискивается мимо бабушки в крошечный заставленный коридорчик.

— Нина Михална, простите пожалста, задержали чего-то.

Говорит это он как-то нарочито тихо, как говорят в присутственных местах, чтобы никого не побеспокоить. Слушая звон ключей, Лёша никак не решается пройти дальше.

— Да ты проходи, не стой, поболтай с Мишей, а я вам чая принесу, только вскипятила.

Понукаемый таким образом Лёша проходит мимо кухни и маленькой каморки в «большую» комнату, встречаясь там взглядом с лежащим на смятой кровати сухощавым мужчиной лет сорока. Мужчина приподнимается на локте, неловко протягивает правую руку для рукопожатия и снова опускается на подушку. Лёша остаётся нерешительно стоять посреди комнаты. Резкий электрический свет горящей под потолком лампочки не даёт спрятаться деталям: расставленные вдоль края тумбочки разноцветные баночки с лекарствами, стоящая в стороне сложенная коляска, выглядывающая из-под кровати «утка» — Лёша старается не смотреть по сторонам, ему не хочется тут ничего запоминать, эта комната и так видится ему в кошмарах.

— Здоров, Сергеич. Как жизнь?

Лёша секунду непонимающе смотрит на мужчину, и только потом соображает, что «Сергеич» —это он сам, Алексей Сергеевич Обручев.

— Да это… нормально. Потихоньку, в общем. Дел много.

— Да ты присаживайся, не стой, я ж вишь, на нижнем ярусе весь. Неудобно так разговаривать.

Лёша аккуратненько присаживается на краешек кровати в ногах у лежачего, не найдя другого места, куда можно было бы пристроиться.

Появляется Нина Михайловна, в руках у неё большая эмалированная кружка со сколом на донышке. Из кружки поднимается парок. Лёша бережно принимает её двумя руками и тут же спохватывается — горячая.

— Сергеич, ты вчера Малахова смотрел? «Пусть говорят».

— Н… нет, не смотрел, я вообще это… редко смотрю, в общем.

— А вот и зря, там правильные вещи обсуждают, мэрия в этом году обещала пандусы во всех домах сделать. Чтобы нам, инвалидам, можно было без посторонней помощи на двор выехать, воздухом подышать.

— Так у вас же тут всё равно лифт не доезжает…

Миша мрачнеет.

— Это ты верно, это ты в самую точку.

Тут же вступает Нина Михайловна:

— Лёшенька, сынок, так ты бы приезжал почаще, помог бы хоть снести Мишу к лифту, я ж одна не справлюсь, чего он тут киснет в четырёх стенах, так бы хоть развеялся.

У Лёши в глазах ничего, кроме тоски. Кажется, он готов убежать отсюда, но что-то его не пускает. Ну, точно! Он отставляет кружку, рука Лёши бросается к портфелю и быстрым, каким-то вороватым движением достаёт оттуда искомое — конверт с деньгами.

— Вот… я тут вам принёс…

Миша не реагирует, молчит и смотрит в потолок. Он всё ещё думает про злосчастный лифт. На помощь Лёше приходит Нина Михайловна.

— Ты положи в шифонер-то. Благослови тебя Господь.

Нина Михайловна мелко и часто крестит Лёшу.

— И я зайду, обязательно зайду, вот только с делами разгребусь, а то бегаю всё, мечусь.

Лёша запоздало соображает, что глагол «бегать» в этом доме несколько неуместен, поэтому он быстро роняет конверт в чуть выдвинутый средний ящик шкафа и, насколько только позволяют приличия, спешит убраться из квартиры. Едва успев пробормотать слова прощания, Лёша суёт ноги в ботинки и выскакивает на лестничную клетку, подперев спиной дерматин двери.

Лёша некоторое время тяжело дышит. Потом трясёт головой, как бы сбрасывая с себя какое-то тяжёлое наваждение, и бредёт вниз по ступенькам. Звучит звук вызываемого лифта.

14.

Уже в кабине Лёшу застаёт телефонный звонок. На том конце провода шумно, голос говорящего едва прорывается сквозь ритмичную музыку. Это звонит веселящийся Мойша.

— Чувачело, ты чего не пришёл-то? Ты ж обещал, это динамо, я такого не потерплю! Днюха — это святое, братан!

— Да я это…

— Чего?

— Что у тебя там так орёт?

— Да тут круто, мужик, ты всё бросай давай и езжай. Адрес помнишь? Это Петровка, от Столешникова налево, прямо с улицы вход.

— Ладно, только щас съезжу машину домой перегоню и к вам. Только… только я девушку с собой хотел привести.

— Дедушку? Дедушку — это можно! (заливисто смеётся, довольный своей шуткой) Да приводи конечно, чувачок, какие дела. Ну давай, скоренько, а то всё веселье пропустишь!

Вешает трубку.

Лёша выходит из лифта в уличные сумерки и после небольшого раздумья набирает номер.

15.

Кабак. За кадром тренькает необязательная музыка, что-то гитарное с женским вокалом. Зал с низеньким потолком — в помещении приделан второй ярус, наверху топочут так, что у Лёши ощущение, будто ходят ему по голове, да и голову то и дело приходится пригибать — Лёша уже два раза крепко приложился к косяку.

Лёшу хватают за рукав и тащат куда-то в сторону. Это Мойша.

— Старичок, пошли я тебя с кем-то познаком… да не, деваха одна. Что? Да плюнь ты на свою квёлую, вон, она уже собеседника нашла, хаха.

Лёша вырывается из цепких объятий и убегает по прежнему маршруту — в сторону бара. Там его дожидается Лера. Ну, что значит, дожидается, потягивает себе «голубую лагуну», свободно перешучиваясь с барменом.

— У вас тут уже особая атмосфера, я смотрю.

— Извините.

Бармен испаряется чесать языком на другой фланг. Лера невозмутима.

— Дурак ты, Лёшка. И не лечишься.

Лёша досадливо морщится.

— Ты чего тут застряла. Движуха вся там.

— Это ваша движуха. Мне она зачем. Я сюда с тобой пообщаться пришла, а не с ними.

Лёша хочет процедить «я и вижу», но сдерживается.

— Я не это… почему всегда надо отделиться?

— Ты хочешь именно об этом сейчас поговорить? — Лера смотрит на Лёшу каким-то другим, слегка напряжённым взглядом.

— Да.

— Ладно. (молчит) А мне так комфортнее. Мне нравится самой. Вот я тут сижу, слушаю музыку, мне незачем куда-то ещё. Зачем мне все эти люди, они тебе-то нафига?

— Мы коллеги, друзья, если хочешь.

— Ну да.

— Что? Что «ну да»?

— Вот у тебя проблема — ты не веришь в себя, тебе скучно с собой. А мне нет. Мне не нужны все эти социальные костыли. Вот ты зачем меня сюда позвал?

— Ты же сама хотела куда-нибудь сходить!

— Да пофигу, что там я, ты чего хотел?

Пауза.

— Тебе всё время хочется меня социализировать. А мне это нахрен не надо.

— Походу и я тебе не нужен?

— Вот такой, как сейчас? Лёша, в тебе столько комплексов, что я иногда пугаюсь. Тебе постоянно кажется, что ты на меня обязан тратить деньги, тебя смущает, что я за себя плачу сама, и ты уже весь испереживался, что ты должен меня куда-то водить, должен развлекать, должен-должен-должен. А ты ничего такого не должен, я девушка самостоятельная, содержать, и тем более выгуливать меня не надо, понадобится — найду себе развлечение по интересам.

— А я вообще вхожу в твои интересы?

— Это сложный вопрос.

— А. Понятно. Ну, я тогда пошёл к своим. Раз я тебе ничего такого не должен.

Лёша уходит, напоследок оглядываясь, видит, как Лера призывно машет бармену пустым бокалом от «голубой лагуны», мол, надо долить.

16.

Лёша долго и тяжело надирается на чужие деньги. Ему противно от самого себя, но идти в одиночестве домой, кажется, ещё противнее. Иногда ему кто-то принимается названивать, но Лёша не глядя каждый раз переводит звонок в беззвучный режим.

В какой-то момент Лёше кажется, что он видит в окне удаляющуюся фигуру Леры, и она вроде как уходит не одна, но спустя секунду видение пропадает, да у Лёши уже и нет ни малейшего желания за ней бежать.

В вязкий поток мрачных мыслей Лёши вклинивается визгливый Мойша, он кому-то отвечает в трубку: «Деньги? Викусь, деньги будут, это же мои дети, ты чего!»

Потом и он пропадает, и Лёша остаётся один.

17.

Лёша ведёт машину. Тело его расслабленно, движения его плавны и размашисты, как бывает, когда полностью погружён в воду. Да и всё вокруг будто залито вязкой жидкостью. Пешеходы стоят, другие машины почти не двигаются. Висят в воздухе голуби, замер в бесконечном «оранжевом» мигании светофор.

Только один человек двигается, как обычно, даже напротив, он бежит навстречу Лёшиной машине, вот он уже перескочил через заборчик у края тротуара, в три прыжка одолел первую полосу…

Лёша его всё ещё не видит, он обернулся в другую сторону, ему поворачивать, он смотрит, как положено, не обгоняет ли какой лётчик по встречке.

Звук удара глухой, но ясно различимый, громкий. Будто жестяным тазом ударили о туго натянутую кожу барабана. Бум. И только волчок из перепутанных ног и рук катится прочь, чуть не угодив под поворачивающий из дворов грузовик.

Лёша жмёт до упора педаль газа и уносится прочь, ему вослед никто даже не смотрит.

Лёша недоумевающе смотрит на перебинтованное тело на каталке. Неужели это — его рук дело?

Гулко, как в ватную подушку, ввинчиваются в мозг слова мужчины в белом халате:

— Множественные переломы, но динамика позитивная. А вы родственник?

Лёша второпях, неловко и пряча глаза суёт Людмиле Михайловне деньги.

— Я, я не хотел, не видел я, простите меня.

Нина Михайловна мелко и часто крестит Лёшу.

Лежащее на смятой кровати безвольное тело в синем спортивном костюме.

Вода, жизнь вокруг словно погружена в стоячую мутную воду.

18.

Лёша просыпается от заливающего глаза пота — яркое летнее солнце бьёт через открытое на ночь окно прямо в лицо, делая пробуждение ещё более мучительным. В глаза словно песка насыпали, не продрать.

Лёша спохватывается было, что проспал на работу, но вспоминает, что вчера была пятница. Тяпница. Лёша морщится от острой головной боли и, неуверенно пошатнувшись, бредёт на кухню пить минералку из холодильника. Кажется, немного полегчало. Знакомый календарь переставляют на 11 июля. Титр «Суббота».

Лёша мирно завтракает на кухне бутылкой кефира с горбушкой батона, на его лице написана атрофия всяких мыслей — именно в этом цель вчерашней попойки. Но нирвана головной боли продолжалась недолго, раздаётся телефонный рингтон. Лёша, неловко перебирая ногами, плетётся в прихожую, где остался валяться брошенный с ночи аппарат.

— Да.

— Лёша, там Витя тебе не звонил?

— Тань, ты это, как всегда вовремя.

— Алконавт. По делу говори.

— Не, никто не звонил. Хотя я всё равно не помню. И чего он мне должен звонить? Он мне кто, никто.

— Он тебя в контору между прочим устроил, балбес ты.

— Я да. И спасибо, что напомнила, мне с утра как раз позитива не хватало. А «устроил» он меня, чтобы ты отвязалась. Я бы сам себя устроил, лишь бы твоё «бу-бу» не слушать.

— Но не устроил же? Так, короче, Лёша, ноги в руки, аспирин в зубы, бегом ко мне. Даю тебе двадцать минут на добор. Будешь собакена гулять.

— Я?.. — но там уже короткие гудки. Лёша качает головой и мучительно принимается натягивать джинсы на мятые вчерашние семейные трусы по колено.

19.

Таня встречает Лёшу прямо на пороге, на ходу запихивая в безразмерную сумку какие-то свои кофты и расчёски.

— Ты куда так всполошилась-то?

— Из больницы звонили, всё правильно, кому звонить-то ещё, конечно, мне. Я же крайняя, я за всеми бегаю, сопли всем подтираю, собаки вон…

Одним решительным движением Таня вручает Лёше поводок, на другом конце которого мается рыжий кусок сала на коротких лапках — престарелый корги.

— …теперь ещё.

— Их же вроде по утрам выгуливают?

— По хренам. На выход давай. А я побежала.

— Эта твоя заботливость… навязчивая, — Лёшу буквально вталкивают в лифт. — Она мне с детства знаешь, где сидит? Психиатор тебе всё про это разъяснит.

Таня внезапно взрывается.

— Ты вообще где был, когда маму первый раз увезли?! А?! Теоретики галимые кругом!

— Ага, мне было 9 лет, я теперь офигительно виноват перед тобой. В школе был, наверное.

Молча едут вниз.

— Ладно, извини, трепете мне нервы, поди не сорвись. Но и ты со своим доморощенным психоанализом — не лезь. Как выгуляешь — посиди с Фуксом полчаса, иначе выть будет, соседи и так на стенку лезут.

Корги тоскливо смотрит на Лёшу.

— Что там хоть творится.

— А я не поняла ничего. Приеду позвоню расскажу.

Таня убегает ловить бомбилу. Лёша остаётся у подъезда с четвероногим. Тот никуда особо не рвётся, просто стоит рядом, помахивая хвостом по асфальту. Летит клубами поднятая пыль.

— Как тебе стоять-то не тяжело, жиртрест, — Лёша трясёт поводком. — Фукс, а ну гулять!

Корги вздыхает. Кастрировать себя он явно никого не просил. Да и гулять, вероятнее всего, тоже.

20.

Бетонный двор «Музея Москвы», под бодрый рок-н-рольчик приглашённого квартета на ярком солнце по вязанкам соломы живописно расселась хипстота. Мальчики в кедах и больших разноцветных очках, девочки в джинсах с завышенной талией, вокруг бегают раздаваемые желающим приютские ногастые двортерьеры в повязанных на шею клетчатых платочках, повсюду расставлены самокаты и кик-байки, периодически кто-то из тусующихся отбегает вглубь двора на самый солнцепёк, где в чистеньких палаточках маются от жары позитивные деятели неформального столичного общепита. Там девочки хватают очередную порцию лаймового щербета с листиком мяты и брускетты с помидором и чесноком, не забывая фоткать процесс приготовления, и бегут обратно на соломку общаться и слушать музычку — своим чередом идёт субботняя ярмарка еды.

В одном из девичьих кружков возлежит Лера, одета она в плотный льняной сарафан с голыми плечами и нарочито винтажную шляпу с мягкими полями. В руке у неё ягодный фреш. Она помалкивает, поскольку явно не в настроении.

— Мужики стали вялые. «В Музеон пошли?» — «Пошли». — «А в Ленивец поехали?» — «Поехали». Блина, у тебя свои желания какие-нибудь вообще есть? «Хочу лонгборд на дэрэ». Ну что это такое? Никаких горизонтов.

Говорливая деваха потягивает морсик через трубочку. Другая ей оппонирует.

— Ты не понимаешь, горизонтов у них море, только исключительно на папины, а у кого нету, так и вовсе. А чтобы на свои — с этим проблемка. Это ж впрягаться надо, в офисе торчать безвылазно, а не по кабакам. Ты с таким где можешь познакомиться? Раз в год на корпоративе, ха-ха.

— Дык и толку. Они же неудачники, иначе бы уже чего-то добились, и по офисам штаны бы больше не протирали. Вон Машка опять поехала со своим на регату, куда там в этом году…

— Ага. Во-первых, поехала туда, куда он решил, её никто не спрашивал, во-вторых, ты ж сама знаешь, что там с бывшей его. В общем, с таким успешным ты в Музеон не пойдёшь и Барселону он в гробу видал. Будешь в августе в Шарме на сорокаградусном солнцепёке маяться, пока он там на сорока метрах будет три часа баллонами звенеть. Оно тебе надо?

Лера аккуратно допивает фреш, вальяжно поднимается и не спеша направляется к выходу, обронив первую в этой сцене фразу:

— Пока, девочки, пойду прогуляюсь.

21.

Лёша возвращается к дому Тани через парк, мучительно протаскивая корги за поводок сквозь очередную прореху в живой изгороди. За этим занятием его застаёт парочка с годовалым ребёнком в коляске-прогулке. Коляску толкает рыжая девица с негативом на лице, отец семейства — небритый нефор, идёт чуть в сторонке, независимо засунув кулаки в карманы джинсов.

— О, Лёха, ты? Чего тут делаешь?

— Да вот, сестра попросила с собачкой… а это чего, твой?

— Моя! — с нажимом на последнюю гласную.

— Фига́, когда ж вы успели. Здоровущая. Ути-пути, — Лёша оттаскивает внезапно заинтересовавшегося корги подальше от коляски. — Это ж сколько ей?

— Полтора. А сам-то чего, не надумал?

Лёша театрально оглядывается.

— Желающих нема. Да и мне как-то… я и дети, печальная история.

Нефор дожидается, пока благоверная откатит коляску на безопасное расстояние, и тогда резко меняет подход, подбирается к Лёше вплотную и начинает заговорщицки шипеть:

— Лёха, тут такое дело, если что, я смогу у тебя неделю-другую перекантоваться?

— Если что — это что? Володь, ты не темни.

— Да понимаешь, у нас с Ларисой что-то не очень последнее время. Кто его знает, как дальше пойдёт.

Лёша делает сомневающееся лицо.

— А. Ну-у, в принципе, если недолго. И без этих твоих тёрок, я твою компанию хорошо помню, мне проблем не надо.

— Да не, я завязал с движняком, куда мне, с ребёнком-то. Бегу-бегу! — это Володя машет остановившейся Ларисе. — Ну всё, не пропадай.

Лёша качает головой и дёргает корги за поводок.

22.

Танина квартира. Лёша присаживается на диван, косясь на огромный монитор в углу. Да, живут люди, для себя живут, не для дяди. Что-то совсем настроение испортилось.

В ногах увалился толстый корги. Лёша недовольно вытаскивает из-под тушки ноги, неумело пытаясь отчистить носки от налипшей шерсти. Откуда столько. А, ну да, у них же тут шиншилла ещё где-то.

— Фукс, а ну куси́. Охотничек…

Корги смотрит непонимающе. Выглядывающий из-под дальнего края дивана зверёк ему как младший родственник. И такой же рыжий.

Звонок смартфона. Ну что там ещё.

— Лёшка, а ты где? — это Лера звонит. Внезапно.

— В смысле, где. Я не дома.

— Это я заметила. Я у тебя тут под дверью стою, между прочим.

Лёша делает движение бровями.

— Офигительно. А чего ты там?

— К тебе пришла, ты чего, не проспался ещё? Соображай. Ты что, где-то далеко?

— Да нет, у Таньки.

— Ну, так я тебя жду?

— Жди, — вешает трубку. — Блин.

Лёша гремит ключами по ту сторону железной, как у сейфа, входной двери, отчётливо слыша, как в квартире уже вовсю скулит-надрывается корги. Да вы издеваетесь!

23.

Больничный коридор, Таня в одноразовом зелёном балахоне и бахилах поверх босоножек на огромной платформе мается на неудобной зелёной скамейке, выставленной вдоль бесконечной стены. По коридору бродят пациентки в домашних халатах в цветочек, придерживаясь за штативы для капельниц. Колёсики штативов однообразно поскрипывают, это почти единственный заметный звук, никто между собой не общается, только где-то в отдалении дежурная что-то невнятно бубнит в телефонную трубку. Напротив Тани сто раз перекрашенная дверь, рядом табличка «Заведующий урологическим отделением И.В. Карпюк», она по краям тоже изрядно захватана мазками масляной краски.

Таня сидит неподвижно, облокотившись локтями на колени, смотрит прямо перед собой и производит впечатление впавшей в какой-то сонный транс. Временами её веки начинает тянуть вниз, и она лишь ценой отдельного усилия успевает не клюнуть носом. Но этого усилия хватает ненадолго — общая больничная полуобморочность затягивает, и Таню снова начинает клонить в сон.

В какой-то момент Таня всё-таки отключается, застыв ссутулившейся статуей, будит её резкий скрип проезжающей мимо каталки — прямо перед её лицом ещё в полусне медленно проплывает свесившаяся из-под простыни бледная рука, на которой ярко выделяется синяя венозная сетка, и Тане кажется, что она всё бежит, бежит за этой рукой, пока не просыпается окончательно от женского голоса:

— Женщина, вы ко мне?

Это, наконец, явилась заведующая.

— Да. Меня по поводу Половцевой вызвали.

— А вы родственник?

— Невестка.

— А. Пациент пришёл в себя, но к ней пока нельзя. Можете пока внизу подождать, на диванчиках. Вас вызовут.

Таня смотрит на захлопнувшуюся дверь и тянется к сумке за смартфоном.

24.

Лёша и Лера в кровати в Лёшиной квартире. Вернее так — Лёша сидит на краю в своих безразмерных трусах, а Лера как будто нарочно старается оказаться от него подальше — в другом углу, у изголовья, плотно завернувшись в тёмную, почти чёрную простыню. В руке у неё стакан газировки.

— Чего мы тут вообще делаем? — Лёша поворачивается одной головой и смотрит на Леру.

— Мы? — Лера поднимает брови. — Это что, очередной твой дурацкий тест? Начитаются, блин, ерунды, потом достают…

— Да я не буквально. Что ты такая… Я в принципе. Что у нас происходит? Мы куда-то движемся?

— Ты хочешь куда-то двигаться? Давай, предложи вариант. Я всегда готова к переменам.

— Угу. Говорит та, которая до сих пор со мной здоровается на улице, как со школьным приятелем, которого сто лет не видела. «Лёшка!» — похоже передразнивает Лёша.

Лера в ответ лишь отмахивается.

— Ты хочешь чего-то другого?

— Да ну нафиг? Что, правда так заметно? — сарказм в исполнении Лёши смотрится куда органичнее всего остального.

— Ты не ёрничай. Со мной это не прокатывает. Чего же ты от меня хочешь, Лёшенька, жить вместе? Только не говори, что ты в тумбочке уже полгода как кольцо припрятал.

— Ничего я такого не припрятал, — Лёша делает кислое лицо, Лера заинтересованно присматривается — неужели угадала? — И дело не в том, чего я хочу. Просто я тебя не понимаю. То ты пропадаешь, трубку никогда не берёшь, то начинаешь жаловаться, что мы редко видимся, то уходишь, не попрощавшись, то так же внезапно оказываешься тут без звонка. Я начинаю думать, что тебе со мной просто скучно, что мне надо бросить всё, не халтурить по ночам, а куда-то тебя сводить в кои-то веки…

— Ага, ты сводил уже.

Лёша смотрит на неё в упор.

— Во-от за это отдельное спасибо. Я настолько не понимаю, чего же ты хочешь, что временами начинаю думать, что я тебе просто не нужен, вот такой, на дурацкой машине, со взбалмошной старшей сестрой, скучной работой и без денег.

Тут Леру как током дёргает. У неё стекленеют глаза и становится неприятным голос:

— Значит так, да? Мне подавай непременно мужчину денежного, другие мне не нужны? Мне требуется, исключительно, побольше развлечений. Своди меня, Лёшенька, по магазинам! Давай проведём выходные, тратя твои денежки на твоей огромной машине! А яхта, твоя яхта, мне так хочется на ней прокатиться!

Пауза.

— Мудак ты.

Лера, придерживая одной рукой простыню, решительно собирает вещи под тяжёлым взглядом Лёши. Потом уходит с этим всем в ванную. Лёша слышит оттуда хриплый голос:

— Юр, ты сейчас не дома случайно? Можешь меня забрать, я тут недалеко, угол Волгоградки и Есенинского. Да, всё, выхожу.

Лера убегает на лестничную площадку, за ней мрачный Лёша.

— Лер, я тебя сам довезу!

25.

Бегут наперегонки по лестнице, в одном из пролётов Лёша оттирает плечом Леру и вырывается вперёд. Сопя сбитым дыханием, он выбегает на площадку перед подъездом, привычным движением выискивая глазами свою машину, оставленную у тротуара.

Машины нет. Как нет и остальных машин, противоположная сторона улицы девственно чиста. Лёша выходит на проезжую часть и только успевает заметить вдали мелькнувшую зелёную кабину эвакуатора, сопровождаемого гибддшным «Фордом» с мигалкой.

Ну, приехали.

Лёша потухшим взглядом наблюдает, как из подъезда степенным, даже в чём-то вызывающим шагом выходит, не глядя в его сторону, Лера. У края проезжей части рядом с ней с визгом покрышек останавливается сплошняком затонированный «Лэнд-круизер», хлопает дверца, машина так же нахально, «с дымом», уносится прочь.

И тут же раздаётся звонок.

— Да, — кажется, Лёша толком не слышит, что ему пытаются втолковать настойчивым тоном на том конце провода. — Эм… Стас, я обещал, я сделаю. Да, до завтра всё будет. Нет, ночью посижу и доверстаю. Что значит «почему так поздно», мы договорились к понедельнику, сегодня суббота, какая тебе разница когда я… да, ладно. Нет, не забуду. Давай.

Лёша вешает трубку, бормоча про себя что-то нелицеприятное про респондента. А сам уже лезет в смартфон за номером эвакуаторной службы.

Там начинают что-то словоохотливо бормотать, Лёша, не успевая за позитивным диспетчером, мучительно принимается рыться по карманам в поисках ручки и какого-нибудь клочка бумаги записать координаты штрафстоянки. Ветер пытается вырвать листок из рук, ручка не желает писать, да что ж такое-то сегодня!

В какой-то момент он подходит к одной из благополучно припаркованных на этой стороне улицы машин и наклоняется у неё над капотом, пытаясь записать искомый адрес. В этот момент машина начинает дурниной орать — сработала сигнализация. Лёша не успевает ещё закончить разговор с диспетчером, как на него откуда-то налетает владелец автомобиля — темнолицый крепыш в борцовке и трениках.

Лёша никак не может расслышать сквозь ор сигнализации и крики возмущённого автовладельца часы работы штрафстоянки, он морщится, пытается отмахнуться от назойливого незнакомца рукой, но в ответ ему прилетает увесистый удар в скулу.

Лёша сразу начинает «плыть», ручка выскальзывает у него из пальцев, а бумажку уносит ветром.

Лёша пытается неуверенно дать отпор, но тут в него прилетает второй удар и он падает. Звук надоедливой сигналки, наконец, затихает.

Лёша аккуратно поднимается с асфальта. Вокруг никого. Только очень болит левая сторона лица и глаз с трудом фокусируется. Это нормально, это пройдёт. Вот только мобила пропала, жаль.

26.

Витя в наброшенном как попало больничном одноразовом балахоне широкими шагами через три ступеньки поднимается на третий этаж, в коридоре натыкаясь на Таню.

— О, заявился.

— Где она?

— Там, в триста пятнадцатой. Да ты погоди, там вроде обход сейчас.

Витя нехотя останавливается. Таня берёт его за руку и отводит в сторону, чтобы не мешать на проходе.

— Ну как съездил.

— Познавательно.

— Оно стоило того?

— Стоило.

Некоторое время они смотрят друг на друга. Витя молча обнимает Таню одной рукой за шею и прижимает её лоб к своей щеке.

— Ну, ладно, главное, что из области пробок не было. Застрял бы там на полдня.

— Угу.

27.

Лёша сидит в автобусе на заднем сиденье, стараясь отвернуться к окну так, чтобы забухающая синим скула меньше была видна любопытствующим пассажирам. Иногда его лицо болезненно перекашивает на неровностях, Лёша принимается машинально ощупывать особенно пострадавшее место, бормоча что-то злобное вполголоса, морщится ещё больше, ловит себя на этом движении, отдёргивает руку, некоторое время сидит неподвижно, а потом всё начинается сначала.

Мимо автобуса, в череде себе подобных ползущего по выделенке мимо необычной для выходных пробки, медленно проплывает вкопанный в разделительную полосу огромный биллборд. Рекламный плакат на биллборде обещает три миллиона рублей наличными на любые нужды без поручителей.

Лёша поджимает губы, тяжело вздыхает и отворачивается. Это он тоже проходил.

Однако наливающийся на пол-лица синяк заставляет снова повернуться к окну. Ну и жара сегодня, что мы стоим-то!

Лёша неторопливо глядит вдоль полос вперёд, сообразив, наконец, в чём проблема, там ремонт, и длинная цепочка автобусов лениво вливается в общий затор вдоль сужения.

Да к чёрту.

Лёша неловко выскакивает из подползшего к ближайшей остановке автобуса и, стараясь не растрясти повреждённые части тела, пробирается через бурелом пластиковых отбойников и ям развороченного асфальта к узенькой полоске пешеходной дорожки, тянущейся вдоль погружённой в вечернее марево Волгоградки. Жилые дома остались где-то глубоко в стороне, здесь только пыльная трава газона, дорожка и грохот тяжёлой техники, перекрывающий обычные звуки пробки.

Лёша решительно спешит навстречу опускающемуся солнцу, игнорируя и заливающий глаза пот, и боль от ушибов. Он, кажется, понял, что ему делать.

28.

Тёмный подъезд. По гулкой лестничной клетке разносится одинокий настойчивый звук. Клац-клац-клац. Пауза. Клац-клац-клац.

Это чей-то палец оч. кр. терзает кнопку вызова лифта. Но она глуха к его желаниям. Мерцает по-прежнему красным огоньком, не желая гаснуть. И вожделенный звук раскручивающегося ротора не наполняет пространство.

Тогда настойчивый звук прекращается. Теперь по лестничным маршам разносится приближающийся звук шагов. Шаги постепенно замедляются, из решительного их ритм становится вымученным, дальше он сопровождается ещё и сиплым срывающимся дыханием. Сюда высоко забираться.

29.

Кособоко прислонившись к стене, Лёша сползает на самую верхнюю ступеньку, осторожно утирая заливающий глаза пот скомканным носовым платком.

Так. Миша. Нет, Михаил. Михал Васильич. Прости, но я так больше не могу. Нет больше это… жить вот так. Я пойду сегодня, напишу заявление. Путь меня сажают. Но я не могу. Я виноват перед тобой, я виноват перед Ниной Михалной. Я сломал вам жизнь, и я за это должен ответить. Прощайте.

Сиплое дыхание Лёши никак не желает успокоиться, сердце рвётся из грудной клетки.

Лёша застывает, услышав за спиной какой-то звук. Тук-тук-тук. Это всё ещё сердце. Но он слышал что-то… вот опять.

Лёша делает шаг, другой. Его палец вжимает звонок двери в жёлтую от времени пластиковую рамку до хруста рассохшейся пластмассы, до посинения ногтя.

Б-з-з-з!

Тишина.

Б-з-з-з-з-з!

Только Лёша собирается нажать на кнопку в третий раз, чтобы её уже выломать этим с потрохами, как в двери принимается ворочаться ключ.

Лёша открывает было рот, но застывает, не в состоянии проронить и звука. На пороге стоит незнакомый мужчина явно из «контингента», шатавшегося вчера у соседнего подъезда.

А вот и тот звук, на этот раз отчётливый.

Лёша плечом отодвигает незнакомца и протискивается знакомым путём в квартиру.

В комнате несколько человек, вяло переругивающихся о чём-то своём, но Лёша видит только одного — на смятой кровати сидит, вальяжно откинувшись и заложив ногу на ногу, Миша. На залихватски отставленном колене у него пристроилась гитара, и это звуки её настройки бдын-бдынь-бдынь слышал Лёша из-за двери. Миша поднимает глаза и встречается взглядом с Лёшей.

Пауза.

Она обрывается тем, что где-то за спиной у Лёши по-старушечьи заохала Нина Михайловна. Что-то про «Лёшенька, сыночек».

В тёмном провале коридора появляется открывавший дверь и изрядно нетрезвым голосом выдыхает «Мишань, это ваще чо за фрукт?»

Тут с Лёши спадает оцепенение, и он начинает истерически ржать. Он икает, его глаза заливают слёзы, у него подгибаются ноги и перехватывает сведённую спазмом дыхалку. Но он не останавливается, продолжает заливисто смеяться, пока все в доме не умолкают, глядя на его расквашенную физиономию. Припадочный, что ли? Но Лёша видит только остановившийся взгляд Миши. И смех его раскатистыми волнами выливается в гулкую коробку лестничной клетки. Звук получается похожим на звук совы — ух-ух-ух.

Звук замирает. Отпустило.

30.

Лёша с растерянным лицом бредёт вдоль бульвара, словно не очень понимая, где он и как сюда попал.

В закатном свете деревья вдоль чугунного ограждения проезжей части кажутся театральной декорацией, насквозь просвеченной жёлто-красными софитами. Каждая пылинка над скошенной травой газонов сверкает блуждающей звездой, взмывая куда-то ввысь и исчезая. Даже жаркое прикосновение солнечного утюга к потной футболке уже не раздражает, а скорее ласкает напоследок, обещая скорую прохладу.

Пустота в голове у Лёши впервые за долгое, бесконечно долгое время позволяет ему услышать и увидеть мир вокруг. Ощутить его бессмысленность и раствориться в нём.

Лёша начинает бессмысленно улыбаться.

Из этого состояния его выводит скрип тормозов и радостный крик:

— Обручев! Старичок, а ты чо тут? О!..

Это Мойша. Некоторое время молча разглядывает. Для Мойши семь секунд молчания — это называется «онемел».

— Так. Хожу вот.

— Это кто тебя? По физии.

— Да нашлись умельцы.

— Кру-уто. А ты куда щас? А чо без машины? Давай подвезу. Нельзя с такой мордой по району мотаться. Господа полицейские не оценят, ещё примут, чего доброго, доставай тебя потом. Низя-низя-низя.

Лёша нехотя забирается на пассажирское сиденье. Он бы лучше ещё побродил. Но энергия Мойши неодолима.

— А тебе в субботу за рулём-то можно?

Мойша в ответ заливисто смеётся.

— Шаббат шалом, чувак! Ну ты проснулся! Закат уже, семь часов, теперь мне всё можно!

Продолжает смеяться, выворачивая руль от обочины и нахально внедряясь в неплотный вечерний поток.

— Так куда тебя отвезти, пострадавший? Удиви меня!

Лёша расслабленно смотрит в приоткрытое окно, откуда его приятно овевает сквозняком.

— А знаешь, я придумал. Сворачивай на перекрёстке, мне тут кое с кем ещё поговорить надо.

— Уверен? А то ты сегодня уже договорился!

Снова заливисто смеётся. Его машина как бы растворяется в этом смехе и исчезает среди моря красных стоп-сигналов.

КОНЕЦ