Пятница, 13-е

Глава 1

Тринадцатое число, пятница. Самый страшный день для храмовников. Пылают факелы, гремят цепи, скрипят старые петли и ржавые засовы на дверях подземных застенков, разрывают ночь дикими воплями пытаемых. Кровь… Уносятся в вечность страдания и проклятия, вырываются клещами вместе с ногтями, пальцами и зубами из несчастных братьев признания о несметных сокровищах. Пылают костры. В цвет золота… Улетают в черноту искры. Корчатся в огне мученики, и уносятся к небесам души. Проклятие! Хмурится король в своем замке, нервничают палачи, умирают в нечеловеческих мучениях рыцари. А мифических сокровищ, которыми по слухам были забиты все хранилища храмовников, как не было, так и нет, и казна как была пустой, так пустой все еще и оставалась. XVI век от Рождества Христова… Тьма. Разносятся проклятия сжигаемого Жака над площадью, слетает с плеч голова последнего проклятого из королевского рода. Брызжет из королевской шеи кровь, скатывается ненужная уже телу мертвая голова в корзину. Усмехается чужой невезучести некрасивая девчонка в своей постели, перелистывая еще одну страницу древней истории. Ей скучно и неинтересно. Отстой. Книжка закрывается и отправляется небрежно себе в ноги, соскальзывает с кровати и шлепается раскрытой вниз, несколько страниц при этом небрежно заламывается, но вредина даже и не думает ее поднимать. Пусть…

Навыдумывают всяких проклятий и выдают это за правду, а ты бери и верь во все эти страшные сказки. Но девочка-то уже давно выросла, и в никакие байки давно уже не верит, все это всего лишь писательские выдумки и ничего больше, как и бородатый Клаус со своими подарками от родителей. Девчонка тянется к пульту, нажимает лениво на красную кнопочку, секунда-другая и вот уже начинает светиться экран импортного телевизорчика в ее комнатке, самого модного и навороченного. По восьмому показывают мультик про несчастную Настю, царскую дочку, застрявшую где-то в своих сказочных приключениях на середине пути к своему счастью. И вот в эту сказку девчонка верит больше. Здесь все так романтично, она прикрывает мечтательно свои умненькие глазки, и это ли не прелесть! Потерять все и всех, остаться одной на съедение волкам в глухом лесу и…все равно выжить. Умница! И пусть кто ей докажет, что это тоже вранье, глаза выцарапает! А здесь какие-то тамплиеры со своим золотом. Какая-то далекая и непонятная Европа. Мультик прерывается каким-то экстренным сообщением, типа, что немцы снова взяли Минск и Курск, и что ожесточенные бои за рынки сбыта ведутся уже и в самой Москве, Питер в кольце, а на востоке и вообще хозяйничают вовсю китайцы.

Владивосток пал… Сама придумала? Девчонка ехидно улыбается, рассматривая внимательно покусанные ноготки на своих в отвратительных бородавочках пальчиках,конечно сама! У других девчонок в ее классе ногти, как ногти, только у нее какие-то лопаты повырастали. Что за руки, возмущается она, что за ноги… Неудивительно, что ее никто не любит такую уродину, зато вот за ее красавицей сестрой все ухлестывают, кому не лень. Гады… Звук в «ящике» давно выключен, и только смазливое личико светской леди Сорокиной все что-то лепечет и лепечет из-за своего зазеркалья, нагоняя на всех страху по эту сторону экрана. Девчонка морщится, ей эта слишком уж успешная тетка из телевизора никогда не нравилась, снова, небось, на всю страну вещает с кислой миной и сочувствующими глазами, что макароны подорожали… И тут же следом жуткие кадры расстрелянных милиционеров на рынке и фото задержанного убийцы во весь экран с последующими немыми комментариями в эфире. Нет, не макароны… Но все равно неинтересно. Одним ментом в стране больше, одним меньше ― какая разница, зарплата дикторши все равно от этого напрямую не меняется. Напрямую…

Летит ватное одеяло в сторону и сама голыми пятками на пол, больная называется, и дальше шлеп-шлеп по холодному к серому окну, забралась с ножками на подоконник, обхватила острые коленки ручонками и сердито уставилась своими недовольными глазенками вниз. На первый снег, на игровую детскую площадку во дворе и на нервно скрипящие детские качели, на которых сейчас не очень сильно и совсем по-взрослому раскачивалась какая-то огромная черно-белая гладкошерстная псина с ничего не выражающей вечно свирепой слюнявой мордой. Туда-скрип-сюда, туда-скрип-сюда. Туда-сюда, обратно, как все же нам приятно. А рядом еще и хозяин в придачу. И тоже такой же «счастливый» с виду, как и его домашнее животное. Вот именно, что животное, морщится она. Болтает ножками в осенних ботиночках и тоже раскачивается, козел. Один весело болтает ножками, а другой рядом игриво хвостиком, и оба с совершенно ничего не выражающими свирепыми мордами. Скрип-туда, скрип-сюда… Жизнерадостные! Бедная собачка, пожалела она псинку, и почему тебе в хозяева такой гад достался? Ну и рожа, прямо как у псины, не зря ведь говорят, что… А почему бы и нет, усмехнулась она тут же. Два урода, яблоко от яблони… Только хозяин еще и в беретке со свинячьим хвостиком на макушке. Такой весь из себя профессор с козлиной бородкой в сером старомодном пальто из драпа и в этой своей темно-синей беретке. И глаза разные, один нормальный, а второй карий, как и у своейсобаки, это же надо так попасть, что у одного, вздохнула она, продолжая издеваться над отвратительной парочкой, что у другого, и у обоих левые, будто специально поменялись! Один глаз собачий, а второй человечий… Ужас. Девчонку даже передернуло от таких фантазий, брр… И придет же такое в голову! Проклятая книжка! Ей так и хотелось высунуться в форточку и согнать их обоих оттуда, запулив в них изданием, чтобы нормальным людям болеть не мешали. Мамашки своих детишек на этих качелях качают, а этот псину додумался усадить, а еще доктор, математику в институте преподает, студентов чему-то там у себя на кафедре учит, а элементарных вещей не знает, что нельзя с божьими тварями глазами меняться, потому как сам тварью станешь, но только уже не божьей. И животных называть человеческими именами тоже нельзя. Обозвать Фрицем своего березового дога, хоть бы собаку пожалел, кретин. Девчонка сладко зевнула и потянулась, разводя руки в стороны и стряхивая кивком головы с плеч свои длинные каштановые волосы, смотреть вниз ей уже надоело.

— Ты гадкий, противный и мерзкий тип, — произнесла она с вызовом. — Да-да, я к тебе обращаюсь, не крути головой и не тыкай себя в грудь своим грязным пальцем, которым только что ковырялся в носу. И зачем только такие люди рождаются? Не знаю…

Затем ее внимание переключилось на другую влюбленную парочку из их двора, на парня с девушкой.Те только что появились и сразу же принялись лепить из снега снежную бабу, словно дети малые. Целовались-целовались в подъезде, съязвила она зло, надоело, решили делом заняться. Ассорти. Лежит на столе за спиной большая коробка шоколадных конфет, так и нераспечатанная. Остывает горячий чай в чашечке. Давно остыл уже. Раскачивает легкий ветерок под окном дерево, которое отец посадил со старшей сестрой еще до ее рождения. Перелетает с ветки на ветку, вертит удивленно своей смешной головкой синичка. Раскачивается на ветру пустая кормушка. А какой-то изверг нарезал вчера им туда соленого сальца мелкими кусочками, и несколько птичек летать сразу же перестало. И сюда, и вообще… И собака даже сожрала одну такую, еще полуживую, но уже отлетавшуюся, и даже косточками не подавилась, чавк-чавк своим зубищами. Прожорливая тварь. А с другой стороны, где же денег-то столько набраться хозяину на мясо, чтобы прокормить такую псину, да еще и с такой пастью? А нигде… И девочка из окна снова зло смотрит на этого лысого типа в беретке так удобно примостившегося вместе со своей псинкой на детских качелях, который, правда, похоже уже накачался со своей собачкой и собрался двигать дальше восвояси. Ну и кормил бы птичек у себя во дворе, проводила она его презрительным взглядом, чего чужих гробить. Затем она соскочила с подоконника, на котором сидела, рассматривая внизу лица, сбегала на кухню за яблоком, захватила попутно поляроид и быстро вернулась обратно, откусила и принялась сосредоточенно пережевывать.

Дядька в сером пальто к этому времени почти уже исчез вместе со своим черно-белым свирепым догом, во дворе остались только эти двое влюбленных. Везет же людям, позавидовала она им, какие юные и так уже любят друг друга. А вот в нее влюбился этот старый козел с песиком и таскается теперь почти каждый день к ним во двор, словно у себя во дворе места мало для собаки, где можно присесть под кустик. Да если бы только во двор, черт с ним, пусть гуляет, так ведь несколько раз и домой к ним уже захаживал, якобы к отцу по делу, и где только тот на свою голову таких деловых приятелей находит, но на самом-то деле то к ней. Извращенец! Но только она не Лолита и до старых козлов не охотница. И вообще она еще маленькая девочка, которая учится в седьмом классе. Училась, тут же поправилась она, пока сегодня утром ангиной не заболела.

—И чего он к нам шляется? — вспомнила она тут же недавний разговор матери с отцом, состоявшегося как-то сразу же после ухода непрошеного гостя, показавшейся из своей комнатки и застывшей в дверном проеме в напряженной позе.— Других мест нет, что ли? Шли бы в какой клуб, их вон сколько развелось, раз такие деловые, дня вам нет и решали бы там свои мировые проблемы.

— К сожалению, он не пьет, — усмехнулся тогда отец, — и по кабакам не шляется. Думаешь, что я от него без ума и от этой его идиотской манеры при разговоре дышать прямо в лицо собеседнику своей гнилью изо рта и считать всех вокруг себя козлами и дураками, но я же терплю, дорогая. Бог терпел и нам велел. Ты ведь прекрасно знаешь, где я с ним познакомился и какой это влиятельный человек.

— Да слышала уже сто раз, дорогой, что на приеме у президента, но только, сколько это слушать можно? Надоело. Всем ордена давно уже вручали и забыли, а этот как к себе домой теперь почти каждый вечер к нам таскается, как к себе домой.

— Он нам больше нужен, Кать… С сильными мира сего в теннис простые люди за просто так не играют. Смотришь, повезет, и нам тоже этот плешивый поможет в люди выбиться.

—Уже повезло… Это тебе он нужен, а не мне, — Екатерина Андреевна, вытащила из пачки мужа сигарету, что делала крайне редко и только в моменты своего наивысшего раздражения или расстройства и закурила, — я себя и здесь внизу очень хорошо чувствую и никаким таким комплексом ущербности не страдаю, в отличие от некоторых. Нужен ты ему как же, такому крутому, использует, обсосет и выкинет, как… Как уже подтерся несколькими тысячами кинутых потенциальных автолюбителей, сам же мне рассказывал, которые к своему сожалению автолюбителями так и никогда и не стали, зато сделали этого твоего талантливого математика сразу же миллионером, отдав ему свои кровные. Конечно, я понимаю, сама экономист, кандидат наук все же, что стартовый капитал никогда честно не зарабатывался, не в Америке и не у нас, и не в какие времена, но там на это ушло двести лет, а у нас всего пару каких-то годиков, и ты считаешь это правильным? И все, ― махнула она в раздражении рукой, ― и не возражай, наперед знаю, что ты мне скажешь и поэтому прошу, любимый, избавься от этого типа, пожалуйста, и чем скорее, тем лучше. Поверь мне на слово, я это как кошка чувствую, ничем хорошим это не кончится. Ты хоть видел, как он на нашу Ирочку смотрит? Нет, а я видела, как… Короче, выбирай, семья или этот твой разноглазый…

Ответа сама Ирочка уже не услышала, притихшая в своей комнатке, раздался звонок в дверь, и заявилась из института ее старшая сестра, во всех отношениях вся такая правильная-правильная, ну прямо, что ты, что ты… Всегда все испортит. Отличница фигова.

И отец выбрал… Правда неизвестно что, но в их доме после этого разговора мерзкий тип появляться все же перестал, но зато стал зачем-то выгуливать в их дворе своего пятнистого дога. И только она одна из всех знала… зачем? Чтобы скормить своему псу маленькую девочку!

Смотрела девочка в окно. Смотрела на присыпанную белым детскую песочницу, словно на огромную порцию мороженого, появившуюся в ней словно специально для нее минувшей ночью по велению чьей-то волшебной палочки. Какого-то злого волшебника, скорее всего. У человека ангина и температура под тридцать девять с болью в горле, а ей мороженое. Ну не издевательство ли все это?! В одном окне детская моська из многоэтажки напротив, во втором, в третьем, во всех окнах заплаканные моськи. И слезки… Горькие слезки солеными ручейками по щечкам девочек и мальчиков. Придуманных… Не одной же в самом деле болеть и пялиться, как дуре в окно. Наелись мороженого да, смеется про себя семиклассница, так вам и надо! Еще бы любимую сестричку вот так же накормить бы до посинения песочком со снегом, вздыхает она с сожалением, наблюдая из своего волшебного окошка, как та внизу ваяет со своим молодым человеком специально для нее из первого снега снежную бабу. Извивается змейкой черная полоска земли за снежным комом следом. Черные окна в доме напротив и хмурое, будто специально под ее паршивое настроение сотворенное неумелым моляром своей кривой кисточкой тяжелое и хмурое, рваное московское небо сверху. Черная краска, белая, а в итоге все вокруг, словно взбитое миксером серое. Серое небо, серые дома, серый и грязнущий внизу асфальт. Все серое и в самом конце еще серая без всякой надежды на просветление ее юная жизнь. Утром приходил врач, точнее толстая, как жаба, и старая, как трухлявый пень в лесу, врачиха, уважаемая Ангелина Ефимовна! И за что ее уважать только, за то, что она ее с пеленок лечит или за то, что у нее покойный папашка был гением от хирургии, и который даже сидел? Так тогда все сидели, время такое было. Вот и он тоже заговорщиком оказался. И корми теперь на халяву дряхлую доченьку героя, пои чаем и обязательно с лимончиком, и слушай осточертевшее продолжение великой истории про ее несчастного папашку. Достала, блин! Неужели все старые люди такие противные? А как заведет про своего внучка отличничка, какой он у нее де умненький да талантлевенький, так и вообще хоть из дому с закрытыми глазами из окна прыгай. Ни одной четверки в школе, ни одной четверки в институте… Прямо гений какой-то, а не сынок, только почему-то девочек страшится, а может потому, что мальчиков любит? Ох, знала бы бабушка, девчонка игриво закатила вверх глазки, о тайных пристрастиях своего гения, сама бы давно уже лесбиянкой стала.

—Зайка, открой, ротик, пожалуйста, — и своим грязным пальцем туда тык, хоть бы руки помыла, — Все понятно, ангина. Ирочка снова ела мороженое?

—Да, Ирочка снова ела мороженное, и теперь что ей повеситься?

—Господи, — у старой вешалки даже очки на лоб взлетели от удивления, — детонька, что за слог! Ведь я тебя с пеленок знаю, такая вежливая всегда и воспитанная была, и что случилось?.. Ирочка, что с тобой?

—Ежика съела, Ангелина Ефимовна, не видите? Не хотите попробовать?!

—Все ясно, — заключает с чисто медицинским спокойствием старушка и смотрит очень понимающе на мать, — девочке тринадцать лет, что называется, процесс пошел, теперь только глаз да глаз. Во Франции, к примеру, девочки тоже в этом возрасте становятся неуправляемые. Милочка, а ты часом, не влюбилась ли? — и снова свои жабьи глазки в ее сторону, припухшими веками шмяк-шмяк.

—Нет, не влюбилась, — цедит сквозь зубы «милочка» и вон из комнаты, только ее взрослые и видели.

—Ира! — восклицает мать в бешенстве, вскакивая, — как ты смеешь! Вернись немедленно, дрянь такая!

—Ага, как же! ― и дверью хлоп, чуть побелка с потолка не посыпалась.

И вот уже один снежный ком внизу, самый большой, готов, и второй тоже, который поменьше. Осталось скатать только голову и снеговик будет готов. Раскачиваются все еще по инерции скрипучие качели внизу. Смотрит издалека дядечка на окошко, пятый этаж в домике. Стараются вовсю внизу Верка со своим ненаглядным Лешечкой, веселят наверху больную, корчат ей смешные рожицы. Вот и «голова» у снеговика тоже уже вскоре готова. Втыкаются в бока кривые веточки, а вместо носа вставляется самая настоящая морковка, прихваченная видимо заранее, и два камушка вместо глаз. От Лешки ей еще досталась большая коробка конфет и книжка про Анжелику, а от сестры поцелуй в щечку и видеокассета с Ричардом Гиром в главной роли. И еще куча кассет всяких в придачу для видика, который неизвестно где для больной раздобыл на время болезни все тот же чей-то ненаглядный Лешечка. Хорошо конечно, взгляд вредины равнодушно скользит по японской приставке для телевизора, но лучше бы… поцеловал.

Один готовый снимок из поляроида, где влюбленные вдвоем и второй, где только сестра. Третьего снимка с Лешкой не вышло, ребята к тому времени уже бежали, взявшись за руки, к остановке. Вспомнили об учебе, наверное.

—Стойте, стойте, — кричала и махала им вслед из своего окна расстроенная больная, но напрасно, те ее уже не видели и не слышали. — Ну и черт с вами!

Девчонка надула губы, взяла ножницы и по кривой очень нервно и грубо расправилась с первым снимком, отделив одну половинку от другой, после чего прошла на кухню, взяла спички и… подожгла ту половинку, на которой был запечатлен на века вечные… ее единственный и неповторимый, ее самая первая и самая последняя безответная любовь на всю жизнь. Ее горе, зло, счастье…

—Ненавижу…

И лизнул огонь пальцы, и выступили на глазах слезы, но пока снимок не сгорел полностью, так упертая и не выпустила. Потом же метнулась в ванную к зеркалу и стала в истерике кромсать на себе волосы, безжалостно освобождаясь почти под корень от локонов. Одна шикарная прядь на пол под ноги, вторая…

После обеда звонил дядя Миша, самый лучший папин друг и ее тоже, справлялся о здоровье и спрашивал маму. И больная честно призналась, что никого дома нет и, вообще, что все у нее плохо. И что сегодня тринадцатое число и пятница, а может и не тринадцатое, но все равно пятница. И что все ее бросили и забыли. Вот… И слезы из глаз градом, и сопли из носа. Да…

— А хочешь, я сейчас к тебе приеду и привезу тебе сюрприз, — предложил он вдруг.

—Хочу, — шмыгнула она покрасневшим носом, рассматривая какую-то незнакомую страхолюдину в зеркало и уже жалея, что натворила.

И он приехал, и привез плюшевого мишку, не очень большого, но очень мягкого и пушистого, и еще одного совсем крохотного, выгравированного на золотом браслете, который тут же и нацепил ей на руку.

—Вот так, — произнес он довольно, цепляя ей на запястье дорогую вещицу, — теперь все у тебя будет хорошо. И больше мне не реви, никто тебя не бросил, поняла. Горло пройдет и все наладится. А теперь у тебя еще есть и три медведя защитника, один плюшевый в комнате, один золотой на руке, который теперь вообще всегда будет с тобой, как талисман-хранитель, и один настоящий, который всегда придет тебе на помощь, только свисни, по каким бы лесам он не бегал. А что у тебя с волосами, или сейчас так модно?

—Тиф.

― И все равно не реви.

― А я не из-за тифа реву, дядь Миша, — малышка уткнулась ему в грудь и снова разревелась как белуга. — Просто никому я не нужна и никто меня не любит, мать кричит, а отец вообще не замечает, и даже родная сестра и та…

—Увела у тебя любимого, — догадался папин друг и провел нежно рукой по ее головке, рассматривая половинку обрезанного снимка с изображением сестры, — верно?

— Ага, я же говорю, все!

Ну и что на это можно было ответить ребенку, что это все пока еще не ее, что пройдет время, и она вырастит, и обязательно еще встретит своего принца, что… Что нарожает ему потом кучу детей, вырастит их, превратившись с годами в неповоротливую клушу, состариться и умрет, как тысячи таких же до нее, и что уже даже правнуки о ней никогда и не вспомнят? Так ведь все равно не услышит ведь, и правильно сделает. Ничего поэтому ей и не сказал дядя Миша, чмокнул по-дружески в щеку и ушел. Бросил, как и все, правда пообещал прийти еще завтра и привезти щенка, если конечно родители согласятся, чтоб не скучала и за то спасибо, ведь что возьмешь со взрослого человека, нужна была ей эта его собака, потом гуляй с ней утром и вечером в любую погоду, да как этот разноглазый… раскачивайся вместе с ней на качелях. Ей Лешка был нужен, а не какая-то там абстрактная, полная вшей собака!

Валяется на постели книжка без названия. Черная обложка, белый крест и красный плащ на рыцаре. В железной перчатке окровавленный меч, на голове «ведро» с узкими щелками-прорезями для глаз и чей-то голый черепок с выколотыми глазами под железной пятой воина. Девчонка берет книжицу и снова забирается с ногами на кровать, открывает первую страницу и начинает читать, снова с самого с начала, и снова невнимательно и просто так, лишь бы убить время, но постепенно сама того уже не замечая, втягиваясь с каждой следующей страницей все больше и больше в открывающийся ей чужой и чуждый мир. В нескончаемую войну за гроб Господень и за великую идею всеобщего счастья… для избранных. Палестина, Иерусалим, Москва… Европа, Лондон и снова Москва, храмовники, непреступные замки, разбросанные всюду по Европе и хранящиеся якобы в них несметные сокровища нищенствующего ордена, костры и пытки несчастных, пепел сжигаемых и месть; лютая стужа и снег, жаркое солнце и пыль, пыльные дороги и… смерть, незримо подстерегающая почти каждого, кто только осмелился необдуманно ступить хоть на одну из них затоптанную, ведущую только в одном направлении, в Рим! Все дороги туда и ни одной обратно! Тринадцатая страница, четырнадцатая, пятнадцатая… Пятница и снова тринадцатое, но только теперь уже ее собственное.

Продолжение в остросюжетном романе "БЕС ОБЪЯВЛЕНИЯ ВОЙНЫ"