Пятничный Портер и Мир Идей.

Глава 1

Тёплый свет фонарей отражался в стёклах «Старой Цитадели». В пятничный вечер бар гудел, но в дальнем углу, за дубовым столом, царила своя атмосфера — сосредоточенная, почти торжественная. Два друга, Майкл и Макс, сидели перед почти пустыми кружками с тёмным портером. Пена оседала медленно, как их мысли после долгого разговора.

Майкл, стройный и сдержанный, привычным жестом поправил очки. Его музыкальные пальцы бессознательно выстукивали ритм на столешнице. Напротив него сидел Макс — коренастый, энергичный, его глаза горели азартом мыслителя, вцепившегося в интересную идею. Он отпил последний глоток, поставил тяжёлую кружку с глухим стуком и обвёл взглядом бар, словно собирая разбежавшиеся мысли.

— Знаешь, Майк, — начал Макс, его голос, обычно громкий, сейчас звучал сдержанно, но с искрой, — твоя классификация Кинга про хороших и великих писателей... она мне в душу запала. Я теперь, как тот великий классификатор, хочу натянуть её на всё! На музыку, например. Вот думаю: великая песня — та, что меняет ландшафт, да? Как у Кинга. Вот, скажем, песня, которая мне безумно нравится... — Он сделал паузу, пытаясь сформулировать ощущение. — В ней огонь, она не ремесленная. Она трогает. Я прямо чувствую глубину, трансцендентность какую-то! Девчонка поет — и песня становится выражением её состояния, взгляда... Молодец! Но вот вопрос: что вообще можно назвать великой песней? Аве Марию?

Макс оживился, доставая телефон.

— Слушай, я тебе скину её! Но главное: как музыкант, поделись, какие песни ты бы отнёс к великим? Чтобы я послушал, уложил в голове ступеньки.

Он умолк, ожидая ответа. Майкл медленно провел рукой по подбородку, собираясь с мыслями. Пауза затянулась. Макс, не выдержав, продолжил:

— И вот ещё что! А может, нет великих песен самих по себе? Может, песня становится великой в соединении с великим исполнителем? Вот возьмём, допустим, действительно гениальную песню, но споёт её человек без слуха и голоса — какое там величие, правда? А если хорошую песню споёт великий артист? Становится ли она тогда великой? Песня же живёт только в исполнении! Исполнитель — ключ?

Он замолчал, уставившись в пустую кружку, будто ответ был на её дне. Через минуту тряхнул головой: — Хотя нет... Думал я. Кажется, великих песен, как и великих книг, не бывает! Бывают великие писатели. И вот великий писатель может написать книгу, которая перевернет ландшафт. С песнями же — беда: с одной стороны, песня — это исполнение, с другой — создание. Кто тогда велик? Создатель? Но бывает, песня-то ничего, а исполнитель — гений! Или наоборот! Замкнутый круг!

Майкл наконец откликнулся. Его голос, низкий и размеренный, контрастировал с бурным потоком Макса. Он улыбнулся:

—Ну что ж, музыка — моя стихия. — Он отодвинул кружку, будто расчищая пространство для аргументов. — Проведу грань. Есть музыка академическая — Бетховен, его квартеты. Музыканты берут ноты — сложнейшие! — и столетиями пытаются сыграть как задумано, но идеал ускользает. Всегда найдется кто-то, кто приблизится ближе. А есть ширпотреб. Тут всё наоборот: он зациклен на исполнителе. Маккартни спел — и запись стала эталоном. Сколько бы гениальных каверов ни делали, лучше оригинала не будет. Он замкнул произведение на себя. В настоящем искусстве — композитор и исполнитель разделены. Исполнение — это вечный поиск платоновской идеи идеального звучания. В массовом же искусстве термин «великий» не применим — слишком всё просто. Там работает закон мема: чем примитивнее, тем шире распространяется. По канону, по шаблону. — Он махнул рукой с легким презрением. — Песня девушки? Красивая, талантливо, но ничего нового. Аве Мария? Мистификация Вавилова... Просто красивый голос. Песня вообще не может быть великой — жанр слишком прост, мал. Велико может быть полотно — симфония, опера. Песня — это как четверостишие. Может ли оно быть великим? Сомнительно. В рамках массовой культуры что-то может «поменять ландшафт» и считаться великим, но лишь с той оговоркой, что всё происходит в одном отдельно взятом болотце массовой культуры.

Друзья молча чокнулись и медленно, смакуя, допили свежее портеры. Тёмная жидкость оставила на стеклах кружек тягучие следы.

Спасибо, — сказал Макс, вытирая губы тыльной стороной ладони. Глаза его светились. — Есть над чем подумать. Именно этого я и хотел — прикоснуться к твоему взгляду. — Он кивнул, впитывая идею. — Мне очень нравится мысль про классиков, которые вытаскивают идеальные произведения из мира идей, а мы тут, в реальности, пытаемся их воспроизвести, но никогда не дотягиваем. И то, что в ширпотребе эталон задан сразу и непоколебим кажется справедливым. Но вот что! — Он оживился, стукнув кулаком по столу. — Каверы! Ремиксы! Когда песню берут и делают совершенно по-новому! Разве это не опровергает твой тезис? Бывает же, что переплюнывают оригинал! Или вот про короткие формы... Ты слишком строг! Есть же гениальные короткие рассказы — в одном предложении целая драма! Как у Хемингуэя. Сила — не в размере, а в интенсивности воздействия! И насчёт «великое — это то, чему подражают»... Тогда великий — тот, кто создаёт новые жанры? У меня был друг, музыкальный маньяк, записывал жанры — целые сотни! Но разве создание нового жанра автоматически делает тебя великим? А если жанр — откровенно плох?

Майкл усмехнулся, наблюдая, как Макс буквально пылает идеями.

— Много тупиков, Макс. Давай по порядку. ИИ напишет миллион симфоний — великим искусством это не станет. В академической музыке тоже есть 90% графомании. Субъективный критерий «трогает/не трогает»? Ненадежен. Музыка — язык, а не просто звуки для наслаждения. Она должна нести смысл! Критерии? Новизна, глубина, органичность. Каверы? Они не существуют без оригинала, редко затмевают его. Короткие формы? Не могут быть великими — всё гениальное сложно! Толстой велик не афоризмами. Новые жанры? Величие — не просто прокапывание нового русла. Гений стреляет не в мишень, а в пустоту, зная, что мишень там появится в будущем. И если за ним идут — значит, он попал в десятку. Как Ван Гог.

Макс сдвинул густые брови, погрузившись в раздумья. Его пальцы нервно барабанили по столу.

— Хочу покопаться... Я слышу, что ты всё время говоришь про элитарность, — начал он осторожно. — Ты делишь людей на «понимающих» и «непонимающих». Но вот грудничок не понимает слов, но чувствует интонацию! Великие произведения трогают всех, независимо от уровня понимания. Бомж плачет от Ave Maria и академик плачет — точно также. Но академик просто видит больше деталей слона! Но слона-то мы щупаем одного и того же! Просто у нас разный бэкграунд, разные призмы восприятия. Это не даёт права одному судить, что шедевр, а что нет. История рассудит! Сколько гениев не признавали современники? Мы воспринимаем крохи из мира идей, и творцы, и слушатели. Мы все равны перед величием, которое не можем постичь полностью.

Майкл не смог удержаться от ответа, хотя бар уже пустел.

— В целом согласен с цепочкой твоих мыслей... но! — его голос стал тверже. — Не нравится твой крен в эзотерику. Искусство создают люди, его можно и нужно пытаться понять глубже! И это достижимо. И речь здесь не про элитарность, а про багаж знаний. Ведь неофит легко примет банальность за откровение. Это как изобретать велосипед.

— Ага! Изобретение велосипеда! — подхватил Макс, его глаза снова загорелись. — Вот представь: в Европе сочинили «Лунную сонату», и через мгновение в Америке — такую же. Кто великий? Тот, кто первый? А второй? Мы все тащим идеи из мира идей, как законы Ньютона! Великий — просто тот, у кого лучший «вай-фай» для подключения к «божественному серверу». — Он засмеялся. — Эксперты важны, но только для изученных мишеней! Когда гений стреляет в молоко, в неизвестность — экспертов там нет! Они могут только потом прийти и исследовать новую территорию. В момент появления гения важны только эмоции и чувственный опыт восприятия!

Они помолчали, допивая последние капли. Бармен уже мыл стойку.

— В общем, у меня сложилось, — заявил Макс, решительно, отодвигая кружку. — Великий автор — тот, кто скачивает идеи из мира идей. Великое произведение — то, что меняет ландшафт. И внешний (новые жанры), и внутренний — человека! Вот что главное! Трансформация! Ширпотреб — это тоже «скачанные» идеи, но для людей другого уровня развития. Пауло Коэльо для одних — как сложная симфония для других. Все ведет к росту, к расширению внутреннего ландшафта. Это и есть результат!

Майкл вздохнул, глядя на закрывающийся бар.

— Наука и искусство — разные поезда. Наука ищет истину, искусство — выдумка. Искусство всегда двигалось к свободе — от оков формы, сюжета. Великое произведение не просто прокапывает русло — оно должно быть органично, важно для кого-то, нести плодородную воду. Трагедия в том, что академическая музыка ушла так далеко, что её почти не слышно, а ширпотреб слишком примитивен, чтобы нести что-то новое. А про экспертов... — Он встал. — Чтобы оценить гения, нужно сечь поляну. Без знаний — легко ошибиться.

Макс тоже поднялся, натягивая куртку.

— Последний довод, — сказал он у двери, подмигивая. — Эксперт — не только знаток, но и тот, у кого есть мандат судить. От общества, от системы. И этот мандат часто мешает видеть новое. Коперника, Бруно... Церковные эксперты имели мандат на истину. Истина же пробивает себе дорогу количеством — когда за новой идеей идут люди. Тогда меняются или эксперты, или появляются новые. Но не сразу. — Он распахнул дверь, впуская струю прохладного ночного воздуха. — Так что, друг, похоже, наша дискуссия — вечна. Как этот «божественный сервер».

Он хлопнул Майкла по плечу, и друзья вышли на опустевшую улицу, унося с собой аромат портера и так и незаконченный спор о природе величия в лоне мирового искусства.