Пять писем сельского священника

Примечание О. В. и К. М. Поздеевых

Рукопись «Пяти писем» была найдена нами среди набросков Аллы Флоренской. Мы не знаем её автора. Им может быть и сама Алла, и мадам Жирардо, её парижская домохозяйка, и, наконец, неизвестный сельский священник.

О. В. и К. М. Поздеевы

Вместо предисловия

Наша деревушка совсем небольшая, настоящее захолустье. Парижане к нам не заглядывают: ничего примечательного в нашем приходе не обнаружить. То, что роскошный чёрный «Мерседес» месье К., сломался на просёлочной дороге напротив хутора пожилой мадам Пейсак, невозможно объяснить иначе как волей случая.

Машину, в ожидании механика из ближайшего города, отбуксировали на нашу центральную площадь — ту самую, где для коров устроена большая крытая поилка. Но то, что самому месье К. в ожидании завтрашнего утра рекомендовали переночевать у меня грешного, воистину, объяснить невозможно.

Впрочем, возможно: злым языкам я известен как «автолюбитель». Не оттого, разумеется, дали мне это прозвище, что сам я владею автомобилем: при моих более чем скромных доходах об автомобиле не может быть и речи. Дело в том, что прошлым летом я сдружился с племянником господина графа и несколько раз проехался седоком на мотоцикле этого молодого человека. Фигура в сутане на заднем сиденье мотоцикла — зрелище неблагочестивое, и, конечно, насмешники не остались в долгу.

Должен сказать, что ни о чём не жалею. Сто́ит ли жалеть, если в результате судьба свела меня с месье К., ювелиром из Парижа? Интересны мне, сельскому батюшке, разделившему с парижанином свой скромный ужин, были, правда, вовсе не его ремесло — я мало смыслю в драгоценных камнях — и тем более не его финансы, а он сам. Господин К., за разговором с которым мы засиделись дотемна, оказался человеком превосходно образованным, умным, учтивым, полным достоинства и такта. Он светился тихой радостью: в городке на северном побережье его ждала невеста, которая через пару дней должна была дать ему окончательное согласие на брак.

Месье К. отправился спать в каморку под крышей, которая по случаю обратилась в гостевую комнату — её невзрачностью он совсем не смутился. Я же спать не мог: наш вечерний разговор сильно взволновал меня. Сев за письменный стол и не сомкнув ночью глаз ни на минуту, я написал пять писем.

Эти пять писем я вручил своему гостю утром следующего дня, за завтраком. Приняты они были с вежливым удивлением и чем-то вроде благодушного веселья. Месье К. с улыбкой осведомился: может ли он прочитать первое письмо, адресованное ему самому, немедленно? Да, конечно, подтвердил я, да и что бы ему воспрепятствовало?

Распечатав письмо, мой гость погрузился в чтение. Улыбка медленно сходила с его лица, а я ждал ответа с замиранием сердца.

Руки парижанина на последней странице еле приметно подрагивали.

«Не знаю, последую ли Вашему совету, — произнёс мой гость с полной серьёзностью, закончив чтение; на его лбу залегла морщина, которой я раньше не видел. — И всё же благодарю Вас за труд, месье кюре».

Я больше ни разу не видел господина К. Не знаю, что стало с его планами на женитьбу; не могу я, конечно, и знать, были ли доставлены адресатам оставшиеся четыре письма.

Черновиков я не делал — но каждую мысль, чуть ли не каждое слово, излившееся на бумагу той ночью, я помню ясно и отчётливо. Для меня не составило большого труда воссоздать все пять писем. Думаю, они схожи с изначальными если и не как близнецы, то так, как бывают схожи двоюродные братья.

Не будучи уверенным, что первые мои письма оказались прочитанными теми, кому они предназначались, а также не зная, как долго ещё проживу (мой недуг снова даёт о себе знать), я решился опубликовать размышления той бессонной ночи в виде повести. Ни одно имя мною не названо, оттого невозможно поставить мне в укор обнародование подробностей чужой жизненной истории. Да и была ли история? Приглашаю своих читателей увидеть в моих письмах всего лишь пробу пера — литературное упражнение сельского батюшки, избравшее своим предметом никогда в действительности не существовавших людей.

Письмо первое

Месье,

моё письмо Вам — верх бестактности. Я — никто для Вас; мысль о том, что Вы, столичный житель, прислушаетесь ко мнению безвестного сельского кюре, более чем наивна. Даже благочестивый человек едва ли вменил бы Вам в обязанность прислушаться ко мне, справедливо заметив, что, если Вы — человек верующий, наверняка же Вы имеете своего духовника, который и должен промышлять о Вашей душе, а если нет, то на нет и суда нет, и невозможно ожидать от атеиста готовности услышать пасторское увещевание. Итак, моё письмо ожидает, скорее всего, мусорная корзина. Ну, или, остановившись где-нибудь на заправочной станции, Вы всё же небрежно скользнёте по нему любопытствующим взглядом. И тогда почти наверняка — мусорная корзина.

А между тем я чувствую, что не мог не написать его — как и ряд других, обращённых к Вашей невесте, к её матери и к её, Вашей невесты, первому возлюбленному. Шансы на то, что эти последующие письма будут доставлены их адресатам, и вовсе призрачны. Это не имеет значения.

Ведь что такое духовное служение вообще, как не очень призрачное дело? Сеятель сеет, и бо́льшая часть его семян упадает на каменистую почву. В Евангелиях это звучит поэтично; в нашей повседневности людей, хоть немного слабых духом, это способно ввергнуть в отчаяние. Я не силён духом, месье, и я не обманываю себя о мере своих сил. Я всего лишь привык к особенностям своего ремесла: из сотни наших усилий оправдывается одно, и это, поверьте, хороший результат.

Коль скоро Вы ещё не отбросили моего письма в сторону, я перейду к его сути. Месье, я смиренно, даже коленопреклоненно прошу Вас не принимать поспешного решения. Если бы это хоть чем-то могло помочь делу, я бы действительно не колебался ни секунды встать перед Вами на колени.

Ваша будущая тёща благословила Ваш брак. Ваша невеста, Вы почти уверены в этом, тоже скажет Вам «да» — скажет свободно, никем не приневоленная. Её беременность для Вас не является проблемой: Вы желаете воспитать этого ребёнка как своего, и Вы уверены, что за всю жизнь не произнесёте Вашей жене ни слова упрёка. (Ах, не ручайтесь за всю жизнь!) Всё, как Вам кажется, устраивается наилучшим для всех образом.

И всё действительно может устроиться наилучшим для всех образом. Вы, кто знает, найдёте в себе силы никогда и ничем не упрекнуть Вашу будущую жену. Она привыкнет к Вам, а привыкнув, пожалуй, однажды и полюбит: не первой, горячей любовью юности, но спокойным, ровно све́тящим чувством. У малютки будет отец. Каждый останется доволен. (Первый возлюбленный? Но о чём же он думал, оставив её с ребенком сразу перед тем, как ушёл в армию на два года? Вот теперь пусть и кусает локти…)

Теперь выслушайте мой сердечный совет.

Прежде чем услышать окончательное «да», попроси́те мать Вашей невесты оставить Вас с ней наедине. (Мадам будет подслушивать, как делают все матери. Что ж, с этим придётся смириться.)

После возьмите Вашу невесту за руки и спросите её напрямую:

«Ты всё ещё любишь его? Или ты вспоминаешь о нём со стыдом, считаешь всё бывшее ошибкой?»

Впрочем, Вы — настолько деликатный человек, что, пожалуй, до сих пор не перешли с Вашей невестой на «ты». Тогда — «Вы всё ещё его любите?»

Её ответ Вам скажет многое. И, если этим ответом будет равнодушное пожимание плечами, что ж, я ошибся в своём немногом знании людей. Тем лучше для Вас — отправьте это письмо в ближайшую мусорную корзину, где ему и самое место.

Но что-то говорит мне, что ответ будет иным. Едва ли словесным! Нет: Ваша невеста вырвет свои руки из Ваших, вспыхнет, отвернётся. Может быть, и слёзы покажутся на её глазах. Ей слишком больно будет услышать от Вас про свою «ошибку», и этого слова она не выговорит.

Знайте, что это верный знак: первая любовь не прошла. Месье, не заступайте пути этой первой любви! Не переходите ей дороги!

Вам будет — если только Вы согласитесь со мной в своём сердце (а никто не поручится, что Вы сделаете так) — Вам будет тяжело это произнести, а ей — странно и даже несколько обидно это услышать, но всё же скажите вслух, что торжественно возвращаете Вашей невесте её обещание. Правда, она и не успела Вам ничего пообещать, это Вы откажетесь от своего сватовства.

Я вижу сейчас перед собой Ваше честное лицо, вытянувшееся в недоумении. Я почти слышу в своих ушах Ваш голос. «Но месье кюре! Не слишком ли далеко Вы зашли в Вашем христианском идеализме? Кому принесёт пользу мой отказ? Какое призрачное счастье Вы пообещаете ей взамен? Её первого возлюбленного, пожалуй, десять раз убьют до окончания срока его службы, учитывая теперешнюю обстановку в Алжире! А если и не убьют его, чего мы только не обещаем юным девушкам, пока сами молоды, особенно тем, с которыми ложимся в одну постель! И знаем же мы, что после исполняется, дай Бог, десятая часть всех этих обещаний…»

Видите ли, месье… Вы правы — и Вы ошибаетесь.

Вы правы, говоря, что от этих прекрасных юношеских обещаний, которые мы даём другому или другой в наши восемнадцать — девятнадцать — двадцать, исполняется, пожалуй, десятая часть. Моё прекраснодушие — и Ваше, если Вы решитесь мне поверить, — рискует оставить Вашу невесту одинокой матерью, неустроенным в обществе человеком. Да и Вашим личным счастьем придётся пожертвовать, коль скоро Вы сами сказали, что Ваша невеста пробудила в Вас надежду на новую жизнь — и вот, от этой надежды останутся одни осколки.

Вы правы… и Вы неправы, заранее отнимая у другого человека возможность благородного поступка. Ваш собственный поступок будет, конечно, в глазах других людей безукоризненно благороден. А вот тому, другому для его благородства (или подлости) Вы не оставите никакого простора. «Ребёночек был таким крошечным, Ваша честь, что, почитайте, его и не было вовсе», как сказала в своё оправдание одна девица, которую обвинили в том, что она убила собственного младенца. (Я в исповедальне слышал много таких историй — они забавны по форме, а по существу нет в них ничего весёлого. Правда, именно эту я не на исповеди услышал, а вычитал в газете.) Вы сами, месье, своими руками уничтожите ребёночка чужой любви и возможности чужого счастья. Пусть даже и крошечного ребёночка — но ведь это, согласитесь, слабое оправдание.

Загляните внутрь себя, месье. Вас в самом деле нелицемерно беспокоит счастье Вашей невесты и только оно? Не примешивается ли к этому беспокойству желание счастья для себя? (Желание негреховное, непостыдное — пока мы этим своим желанием не перешли дорогу другому человеку.) Если — только первое, отложите Ваш брак, отложите его до того месяца и дня, когда первый возлюбленный Вашей невесты наверняка вернётся во Францию и будет иметь достаточно времени, чтобы дать знать о себе. Превратитесь во «временного жениха», в кого-то наподобие Иосифа Обручника, в чужого местоблюстителя.

Это — странное решение, оно вызовет изумление мадам и недоумение Вашей семьи. (Правда, Ваши родители — уже в лучшем мире, Вам не придётся беспокоиться об их мнении.) Оно свяжет Вам руки. Оно, если первый возлюбленный объявится (а сердце говорит мне, что он не может не объявиться), преподнесёт Вам горькую пилюлю.

Что же Вы получите в награду за Вашу необыкновенную, почти невозможную в наши дни рыцарственность?

Во-первых, горячую благодарность молодой семьи. Вы потеряете невесту — Вы обретёте двух верных друзей, друзей из числа тех, что не предадут до конца века.

Во-вторых, Ваше милосердие — и «милосердие» лучшее слово здесь — не останется без своего доброго плода. Ваша семейная жизнь устроится быстро и счастливо. Я уверен в этом так же, как и в том, что Господь наш Иисус Христос существует от века до века.

И в-третьих — а это важнейшее! — Вы развяжете тот неудоборазвязываемый узел, который готовитесь завязать прямо сейчас; тот самый, что ещё при жизни, и уж наверняка после смерти обратится Вам в немой укор, в пятно на Вашей совести.

О, никто не может требовать от человека ноши ему не по силам! Вы вправе сказать мне, что Ваше теперешнее поведение не заслуживает ни малейшего упрёка, ни со стороны Вашей совести, ни со стороны Вашего духовника, ни, тем более, со стороны Ваших друзей и близких. Оно и юридически законно, и морально безупречно.

Всё это так, и я не сомневаюсь в этом ни секунды. Месье, не в том дело, упречным будет Ваш поступок или нет. Если Вы не послушаете меня, никто — ни Ваша невеста, ни её первый возлюбленный, ни тем более я грешный — не бросит в Вас камня.

Дело в ином: имеются тайные, незримые области жизни, не управляемые человеческими законами и обычаями. В этих тайных областях человек становится как будто никому невидим, и может, думается ему, решать по своему произволу.

Но невидимое человекам видимо Богу. Лишь один Свидетель пребывает там, где наши поступки не судит никто более. Одинокий, везде пристально смотрит на нас Христос. Взгляд Его полон любви, но всякому, к чьей любви примешалась доля попечения о личном благе, этот взгляд почти невозможно вынести.

Пока мы живы, заботы каждого дня скрывают от нас жгучесть этого взгляда. Грядет день, когда перед этим любящим, но страшным взглядом мы останемся наги и беззащитны. Я молюсь о том, чтобы Вы в посмертии испытали Его любовь, а не ужас Его справедливости.

Если Вы согласитесь со всем написанным, месье — шанс на это, пожалуй, не более одного к сотне, и что ж, это неплохой шанс, — если, повторюсь, Вы согласитесь, не думайте чрезмерно о том, как поведёте разговор с Вашей невестой, и не продумывайте Ваших слов от начала до конца. Сердце подскажет Вам верные слова. Может случиться так, что в самом конце этой беседы Ваша уже бывшая невеста обнимет Вас и с глубокой благодарностью запечатлеет на Вашем лбу добрый, сестринский поцелуй. Этим поцелуем будут посрамлены все, кто дерзко возгласил, что учение Христа перестало быть компасом нашей повседневности. Отнюдь, и ничесоже совершим без Него.

Если же, выслушав меня и взвесив на весах Вашей совести все доводы, Вы решите поступить по-своему, знайте, что и в этом случае мой язык не произнесёт слов осуждения в Ваш адрес. Даже и в этом случае шлю Вам своё скромное благословение, и молюсь о том, чтобы совершённому Вами благу оказаться больше нечаянного зла. В мире много нечаянного зла, и избежать его нам, слабым людям, почти нет возможности.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Безымянный кюре

Письмо второе

Мадам,

вероятность того, что жених Вашей дочери прочтёт моё письмо, я ранее оценил как один к ста. Тогда, по справедливости, вероятность того, что моё письмо прочтёте Вы, не больше одного к тысяче.

Как бы ни случилось, я полагаю, Вашей первой, а то и единственной реакцией будет возмущение. Откуда, в самом деле, взялось у меня, безродного и безвестного сельского попа, право поучать Вас, успешную во всех отношениях женщину? Я ведь даже не знаю Вас, и Вы меня не знаете.

Это не поучение, мадам, а всего лишь слова беспокойства. Право обратиться к Вам с этими словами — зыбкое, исчезающее право — мне даёт только наша общая вера. В конце концов, и Вы — христианка, и ожидаете для Вашей дочери именно христианского венчания, а не бракосочетания по обряду диких кочевников или первобытных африканских племён.

Если Ваша надежда на христианское (а не исламское или буддийское) венчание связана только с отсутствием в Вашем городе мечети или буддийской кумирни, верней, с Вашим сознанием неприличности такого шага для девушки из хорошей семьи в 1958 году, простите меня. Если только приличия останавливают Вас, если они одни волнуют Ваше сердце, говорить нам не о чем.

Всё же я надеюсь, что это не так, а Вам предлагаю дочитать это письмо до конца — пусть хоть только из смешанного со сдерживаемым гневом и брезгливостью любопытства.

Ваши дела, кажется, устраиваются наилучшим образом. Дочь будет выдана замуж, и это замужество покроет «проступок», точнее, «беспечность» её юности. Вы сами отказываетесь называть плод её первой любви иначе как «беспечностью». Вы ожидаете от меня и людей моей профессии, что мы увидим в произошедшем «грех», и это изначально не добавляет Вашей симпатии к моему сословию.

Нет, мадам, Вы ошибаетесь. Я не могу поручиться за своих братьев, своих сотружеников в великом и безнадёжном деле. Люди бывают разными, и искушение впасть в прелесть системоверия, этого нового божка современности, подстерегает каждого, оттого не осýдим тех, кто с семинарии усвоил себе бездумную привычку клеить ярлыки направо и налево. Я не вижу в совершившемся никакого греха.

Именно поэтому, возвысив сейчас свой слабенький, нелепый голосок, я — не требую, а умоляю: умоляю Вас, мадам, не совершить огромной ошибки.

Со словом «ошибка» Вы наверняка не согласитесь, но ещё прежде того, раньше своего несогласия Вы возмутитесь моим желанием сделать Вас — виновницей, Вас — ответственной за происходящее. «Помилуйте, — скажете Вы мне, — моё-то дело какое! Дочь, если решится, решится на этот брак сама (и хоть бы она решилась!). Никто её не неволит, и я — меньше всех!»

Вы воистину никого не неволите, мадам. Вы всего только последовательно и методично приводите доводы, делитесь с дочерью своим пониманием, внушаете ей нужность и полезность этого брака, пробуете дать ей уразуметь, что видите в нём спасительный исход. Человеку среднего возраста не так уж сложно сделать всё это в отношении человека восемнадцатилетнего. Капля камень точит. Вот, она уже почти согласилась…

Вы всю жизнь считали себя хорошей матерью, мадам. Вы и впрямь неплохая мать. Смею ли я дерзко напомнить Вам, что хорошей, а не просто неплохой матери следует прежде всего заботиться о том, чтобы оказаться для дочери безупречным нравственным образцом, — и лишь во вторую очередь о том, чтобы свить для неё и её собственных детей, Ваших внуков, уютное гнёздышко?

«Но что же такого безнравственного Вы усмотрели в браке, месье кюре! — слышу я Ваш голос. — Поистине, у Вас очень смелые, модернистские взгляды на христианскую веру! Не об этом ли поговаривают как об аджорнаменто? Если об этом, избави нас Бог от такого обновления!»

Мои взгляды на христианскую веру, мадам, вовсе не модернистские. Они консервативны настолько, что их впору назвать ветхозаветными. Именно из своей ветхозаветности, а не из симпатии к обновлению веры, я смею сказать Вам, чтó считаю упречным. Я считаю упречным нарушение обещания, того обещания дождаться, что Ваша дочь выговорила своим полудетским язычком своему возлюбленному, то ли в ночь, на которую должен опуститься полог тайны, то ли за несколько часов до расставания.

«Не было никакого обещания, месье! Разве Вы находились рядом, разве держали свечку? А если и имелось обещание, Вы сами справедливо заметили о „полудетском язычке“! Кто из нас не был молод, кто не лепетал прекраснодушных глупостей? — Вы же, месье кюре, так и не повзрослели, если продолжаете лепетать их, отвлекая от дел взрослых людей! Ему, этому авантюристу, этому пропахшему бензином типу, этому грязному лису, забравшемуся в наш курятник, следовало думать первому! Обещания даются честным людям, а не тем, кто без спросу берёт то, что ему не дали! Договор с жуликом не сто́ит бумаги, на которой он написан! Да самим своим исчезновением на два года, — и не смейте говорить мне, что нет способа избежать призыва для человека с головой на плечах! — самим безответственным исчезновением своим он уже освобождает мою дочь от всех и всяческих обещаний!»

Ну да, ну да, безответственным исчезновением, к которому может прибавиться безответственная смерть на поле боя. Некоторые люди и умирают-то безответственно, не как респектабельные буржуа…

Мадам, всё, сказанное Вами, справедливо для буржуазно-договорных отношений, для сдачи внаём квартир, для покупки и продажи автомобилей, стиральных машин и зонтов. Я вовсе не коммунист и не стремлюсь разрушить буржуазный строй — такое разрушение в нашем веке едва ли закончится чем-то хорошим. Я не коммунист, мадам, — но ведь и Ваша дочь тоже не зонтик…

Я не был рядом, мадам, но первое, во что я не могу поверить, — то, что никакого обещания не было. Я не видел Вашей дочери сам, я созерцал её только в глазах месье К. Эти глаза многое мне сказали. Та, что способна внушить надежду на новую жизнь человеку уже не первой молодости, едва ли окажется вульгарной дамочкой или разбитной, ищущей удовольствий особой. В Вашей дочери есть умение любить, мадам, есть дар внутренней жертвенности — только они и преображают женщину, превращая её из простого биологического существа, самки homo sapiens, в Тайну Тайн, наделяя её тем внутренним светом, отражение которого я увидел в глазах собеседника так же, как на лике Луны мы наблюдаем отражение света Солнца.

Ваша дочь — вчерашний подросток, а «подростки не отвечают за свои скороспелые обещания». О нет, мадам. Именно детям порой больше нашего ведомы добро и зло. Будь это иначе, Христос не проповедовал бы детям: никто не носит воду в решете, не поливает искусственных цветов, не наполняет бездонной бочки. И то, пред Христом почти все мы — подростки. Что́ есть истинно взрослый поступок рядом с Его жизнью? Разве что самому взойти на крест — и больше мне ничего не приходит на ум…

Что же до «взятия чужого», до «безответственного поведения этого пропахшего бензином типа», скажу Вам лишь одно, мадам: тяжесть нашего дурного поступка на весах вечной жизни не умаляется тем, как иные люди поступили с нами. Это чудовищно, согласитесь? И при том это правда.

Убийство не перестаёт быть убийством от того, что сам убитый был гадким, скользким, неприятным, малосимпатичным субъектом. Идолослужение не оказывается меньшим позором, если увлекший нас идол сверкает на солнце всей роскошью сокровищ Али-Бабы или блеском ярких, поражающих интеллект идей. Супружеская измена не обращается в свою противоположность, если законная супруга стара, сварлива, бедна и уродлива, а прельстившая нас красавица добра, молода и богата.

«В любом случае, нарушение наивного, детского и смешного обещания не есть супружеская измена!» О, мадам… Я не великий мудрец, и я, в отличие от Соломона, не предложу резать этого младенца пополам. Я не знаю, по какой линии его разрезать, как отделить одно от другого. Браки заключаются на небесах, и что соединил Бог, человеку лучше не разлучать. А Бог изрядный шутник, мадам! Он делает так, что сердце нашей дочурки, света наших очей, избирает и таинственно прилепляется к грязному провинциальному автомеханику, а не к чистенькому столичному ювелиру с безупречными манерами…

И ещё, возможно, скажете Вы мне, что очень уж я громкое слово — «измена», «предательство» — использую для такой житейской мелочи. Я не говорил этих слов, мадам, Вы произнесли их сами. Но сейчас, когда эти весомые слова уже произнесены, сложно притвориться, будто они не прозвучали.

«Да, но ждать целых два года!»

(Кажется, теперь полтора, не два?) Ах, мадам… мы, христиане, ждём уже два тысячелетия. Ждём — и оказываемся слишком нетерпеливы.

Наша первая любовь — не для всех, но для многих — есть любовь ко Христу. В юности мы очарованы Христом. Мы влюблены во Христа. Будучи почти ослеплёнными светом Его истины, мы лепечем своё трепетное, полудетское обещание — непременно дождаться нашего Жениха, дождаться Его не по подобию, а во плоти.

Исполняем ли мы это обещание? Вы сами знаете, сколько многим, верней, сколь немногим посчастливилось при жизни увидеть что Жениха, что Приснодеву воочию. Впрочем, Вам наверняка известно и то, что невежественной деревенской девочке из Лурда, как и паре других наших соотечественниц, это всё же удалось.

Не каждый умеет ждать без надежды. Жениха всё нет и нет, а какой-то усатый немецкий умник и вовсе распустил слух, будто Он состарился и умер… Мы не выдерживаем. Мы предаём любовь нашей юности в пользу… ах, в чью угодно пользу. В пользу, если желаете, парижского ювелира. (Человека, достойного во всех отношениях, впрочем, я уже говорил Вам, какое приятное впечатление он на меня произвёл.) Да и зачем использовать такие ужасающие слова, как «предательство»? Это просто наша смешная нетерпеливость, наша несдержанность. Просто дурной поступок. Просто грех. И родители, и братья, и сватья, и кумовья живут во грехе, отчего же и нам не жить в нём дальше…

«Вы приводите меня в отчаяние, месье! Неужели мне нужно вам поверить! Неужели эти жестокие слова окажутся правдой? Неужели одно поспешное слово, вырвавшееся у нас в юности, бросит тень на всю оставшуюся жизнь? Неужели я и впрямь виновата? Неужели невозможен благопристойный, но христианский выход?»

«Благопристойный» и «христианский» — это те два слова, которые сочетаются плохо, мадам, и в жизни нашего Спасителя им тоже не получилось соединиться: с трудом можно вообразить что-то менее благопристойное, чем распятие рядом с разбойниками. Но я вижу Ваши глаза перед своим умственным взором. Я чувствую Ваше горе, и я сочувствую ему.

Именно оно и заставляет меня написать: никто не может освободить нас от данного нам обещания, кроме человека, которому мы его дали.

Я смиренно предлагаю, чтобы Ваша дочь обратилась «к этому беспечному типу», к этому «жулику из автомастерской», к этому «хорьку, забравшемуся в курятник», и именно у него покорно просила — видимо, письмом — разрешить её от непереносимого бремени, поскольку сам Христос не требует от нас несения бремени, которое нам не по силам. (Желает ли она такого освобождения? Ведь «иго Моё благо, и бремя Моё легко».) Когда сделать это? Да прямо сейчас, ведь и месье К. ожидает решения прямо сейчас. Нет нужды говорить, насколько такое письмо окажется жестоким; возможно, оно толкнёт человека в военной форме на безрассудный поступок. Но я убеждён, мадам, убеждён как Бог свят, что удар, нанесённый в лицо, лучше удара исподтишка, и что открытая жестокость лучше молчаливого предательства.

Если же, мадам, при одном упоминании такого письма Вашу драгоценную девочку бросает в дрожь, если она не может спрятать слёз и избегает глядеть Вам в глаза — я просил бы Вас отступиться, и отступиться не с огорчением, а с трепетом перед Неизведанным. В жизнь человека слишком нечасто входит любовь, бóльшая, чем его существо. Мы с Вами не испытали такой любви, мадам. Не будем же завистливы. Не будем выпалывать ростка, который не мы с Вами сажали. Не будем мешать действию Таинственной Жизни, которая дышит где хочет; незримое действие которой внутри человека мы почти всегда можем прекратить и почти никогда — создать.

С лучшими пожеланиями,

Безымянный кюре

Письмо третье

Мадмуазель,

призна́юсь Вам честно, что мне не нравится обращение «мадмуазель». Я желал бы назвать Вас своим добрым другом — но Вы ведь пока не наградили меня даром Вашей дружбы, оттого такое обращение будет поспешным. Более чем другом, я желал бы назвать Вас сестрой — своей бедной, усталой, страдающей сестрой. Это обращение мне больше всего по душе, оно же и самое правдивое, ведь мы все, по Адаму, братья друг другу, белые и чёрные, жёлтые и красные. Желал бы… но Ваших религиозных убеждений я не знаю, а слово «сестра», хоть и очень чистое, имеет для иных людей отчётливо церковную окраску. Я не хотел бы этой окраской заранее настроить Вас против себя, и я менее всего желал бы пользоваться своим в действительности несуществующим «авторитетом клирика». Оттого пусть моим обращением к Вам останется «мадмуазель».

Авторитет клирика, воистину! Как ложно все мы понимаем этот авторитет! Подлинный духовник, думается мне, подобен матери. Но если моя соседка, мадам Лёмаршан — милейшая, в сущности, женщина — является матерью Гастона Лёмаршана, разве станет она моей собственной матерью? Нет, лично для меня она останется всё той же шумливой дамочкой, которая любит расхаживать в цветастом переднике. Я вовсе не «ваше преподобие» для Вас, мадмуазель. Я — Ваш бедный, страдающий брат по человечеству, старший Вас десятком лет, не больше; брат, который прямо сейчас пробует Вашими женскими глазами поглядеть и в своё сердце принять всю тяжесть вставшего перед Вами выбора.

Не думаю, что когда-либо я сам оказывался перед столь тяжёлым выбором. Мои выборы были легче лишь потому, что они были безоглядней. Я меньше дорожу этой жизнью, мадмуазель, и больше готов потерять — что вовсе не делает меня более ценным образчиком рода человеческого (скорее, обратное является верным).

Несколько дней назад я говорил с Вашим теперешним женихом (именно он вручит Вам моё письмо). Ваш жених мне по-человечески понравился; будь я женщиной, он бы приглянулся мне, пожалуй, и по-женски. Это всего лишь шутка для поднятия Вашего настроения, мадмуазель, но, кажется, я точно могу представить себе женщин, которым нравится именно этот тип мужчин, с их бархатным голосом и глубоко посаженными, ласковыми глазами. Как правило, это дамы уже в возрасте, некто вроде… Вашей матери? Угадал ли я? Впрочем, едва ли важно сейчас. Более важным является то, что Вы сами, кажется, вовсе не относитесь к таким дамам…

Всю невыносимую мýку Вашего положения мужчине уразуметь сложно, но позвольте мне просто описать эту муку, и поправьте меня, если я ошибся. В семнадцать лет Вы любили так, как мы обычно любим только в семнадцать лет (и так, как никто никогда, казалось Вам, не любил больше). Плод этой любви Вы сейчас носите под сердцем. Любимый далеко, и ждать его возвращения предстоит ещё полтора года. О, сколько воды утечёт за эти полтора года! Что, если он найдёт другую? (В Алжире? Но воздержусь от иронии: у горя и тоски свои страхи, своя логика.)

Ваша семья принадлежит к среднему классу, но последние годы дела в лавке Вашей матери идут не блестяще. Если в ближайшее время не принять никакого решения, Вам придётся работать по целым дням — Вы не очень к этому готовы, мадмуазель, Вы мало чему учились, — придётся слушать в очереди к зеленщику осуждающие шепотки за вашей спиной, а по вечерам придётся укачивать люльку.

Между тем решение уже есть, оно — на расстоянии вытянутой руки. Месье К. — вежливый, заботливый; манеры у него безукоризненные. Противным его тоже не назвать, а парочка Ваших завистливых подруг и вовсе его сочтёт красавцем. Он уже намекнул Вашей матери, что примет Вашего ребёнка как своего собственного. «А если так, — призадумались Вы (признайтесь, ведь призадумались!), — значит, его чувства чего-то стоят…» Тот, первый, несомненный? Но от той перехватывающей дыхание любви у Вас осталась лишь фотокарточка, а без этой фотокарточки Вам было бы даже сложно вспомнить его лицо… Да и о малыше нужно подумать, ведь правда?

Правда, мадмуазель. Все доводы, сложенные в Вашем сердце, весомы; все они — чистая истина. Что бы Вы ни решили, я окажусь последним, с чьего языка сорвётся хоть слово осуждения, потому хотя бы, что никогда сам я, повторюсь, не оказывался перед столь тяжёлым выбором. Женщина в сем страшном мире со времён Евы страждет больше, и больше ей должно быть прощено. Мы, мужчины, рождаемся от Женщины, ради нас претерпевшей. Ещё ни одна Женщина, включая даже и Приснодеву, не родилась от Мужчины, оттого в любом осуждении любой матери или будущей матери нам, мужчинам, сто́ит прикусить свой торопливый язык.

Только разве меня стремитесь Вы убедить Вашими доводами, мадмуазель? Не со мною Вы сражаетесь. Вы вышли на брань сами с собой, и не с собою даже, а с крошечным неувядающим зерном Вашей души, с младенцем Христом внутри Вашего сердца.

Старые, истёртые учебники закона Божия, по которым Вы готовились к Вашей конфирмации, говорят нам, что Господь всемогущ. Ничто не может быть дальше от правды.

Господь и впрямь всемогущ — ровно до тех пор, пока отверсты Ему наши глаза и отворены для Него наши уши. В своей слепоте и глухоте мы низвергаем Его ежедневно, ежечасно. Как будто требуется много сил, чтобы уронить на землю младенца, пусть даже и младенца Христа! Любая дворовая шавка справится с тем, чтобы опрокинуть Его на спину.

Вы не дворовая шавка, мадмуазель. Именно поэтому я не хотел бы, чтобы Вы затворили уши для своей внутренней боли, боли, которая подаёт Вам настойчивую весть: однажды Вы устыдитесь Вашего решения и страдания, которое Вы причинили. Верно и то, что мужчине, солдату пристало терпеть боль. Верно и то, мадмуазель — простите, что напоминаю Вам этот трюизм, — верно и то, что женщине пристало дождаться солдата. Вовсе не голос седобородых отцов заставляет меня говорить так, и уж тем более не моя воинственность. Сами можете посудить, много ли воинственности в этом цыплячьем теле, не сгодившемся ни на что больше, кроме как исполнять служение сельского батюшки, да и его — посредственно! Война — скверное дело, мадмуазель. И именно потому, что война — скверное дело, не дождаться любимого с войны — дело ещё более скверное. Это похоже — извините мне сильное выражение, — это похоже на дезертирство. Мы все — солдаты этой жизни, и у каждого из нас — своё поле боя, а Вы, мадмуазель, прямо сейчас собираетесь покинуть Ваше собственное, сказав оружию: «Прощай!» Никто не осудит Вас за это, и я — меньше всех. Никто, кроме Вас самой. Никто, кроме младенца внутри Вашего сердца.

Я знаю и Ваши возражения, ведь там, где есть доводы в пользу одной позиции, есть и возражения противоположной. «Что, если первая любовь была не любовью, а простой влюблённостью? Что, если тот, первый, через полтора года и глядеть на меня не захочет? Что, если я останусь совсем одна? Месье К. — такой прекрасный человек, и разве хорошо заставлять страдать столь прекрасного человека?»

Действительно, мадмуазель, Вы правы, и правы полностью, говоря, что влюблённость — не сама любовь, а только её начало, не Храм, а только притвор Храма. Знаете ли Вы, однако, чтό есть любовь, в том числе и любовь супружеская? Любовь есть труд, труд каждодневного решения быть вместе, а не порознь; труд повседневной победы над худшей собой. Царство Божие силою берётся, и сильные восхитят его себе. В той же самой мере, однако, и любовь берётся силою, и лишь мужественные её достойны. Может быть, Вы слегка оробели перед этим трудом?

Да, и брак с месье К. тоже вполне может стать Вашим трудом, задачей всей жизни. Вы привыкнете к нему, а привыкнув, возможно, и полюбите. Прекрасные, достохвальные рассуждения — лет для сорока. Но Вам пока ещё не сорок лет, мадмуазель! Вам только недавно исполнилось восемнадцать. Если в восемнадцать лет Вам не хочется сбежать с Вашим теперешним женихом из дому, презрев угрозы и хитроумные планы матери, нет ли опасности того, что любая песчинка в ваших отношениях после вырастет в тяжёлый камень? Труд в каменоломне не всегда непременно возвышает душу…

Вы боитесь остаться одна — если, к примеру, Ваш первый возлюбленный не вернётся во Францию или если он Вам изменит. (Забавная мысль: так боитесь Вы его измены, что готовы изменить ему первая — словно мальчишка, который так боится укуса собаки, что сам себя решает укусить. Будь я из числа тех удальцов, которые укладывают своих пациентов на кушетку и спрашивают, что́ им снилось сегодня, я бы наверняка захотел поумствовать о причине такого страха. Я, к счастью, не из их числа, и я всегда считал такое умствование несколько безжалостным.) Ни его гибель, ни его измена не уронят Вашего достоинства. Уронить Ваше достоинство может лишь одно предательство — Ваше собственное. Там, где произнесено обещание, оказывается возможным и предательство; более того, лишь обещавший быть верным и может предать по-настоящему. Не виним же мы атеистов или иноверцев в том, что они предали Христа? Эти люди Христу никогда и ничем не обещались…

Вы страшитесь одиночества. Милая моя, разве одиночество страшно? Страшней любого одиночества — быть с тем, кого у Вас не хватает сил любить по-настоящему. Соизмерили ли Вы свои силы? Точно ли Вы знаете, что у Вас достанет воли нелицемерно любить теперешнего Вашего жениха, этого «прекрасного человека»? Кавычек он не заслуживает, и давайте отбросим эти насмешливые кавычки. Но разве можете Вы выйти замуж за всех хороших людей на земле?

Мотивы Вашего жениха, его причины принять чужого ребёнка как своего могут быть самыми различными. Боясь показаться циником, я всё же назову два его полусознательных, бессознательных мотива. Один из них — желание наказать себя за некий старый грех, что-то искупить в уже завершившихся отношениях с иной женщиной. (Стать орудием чужого искупления — сомнительное удовольствие, мадмуазель.) Другой и, вероятно, не менее важный — умиление собственной добродетелью, собственным христианским великодушием. (Ему самому я этого мотива не открыл: это было бы грубостью с моей стороны — грубостью ненужной: едва ли бы он ещё понял, о чём я говорю.) Такое умиление не исключает его подлинной любви к Вам: мы, люди, сложные существа, и одно в нас сосуществует с другим, мелкое с глубоким, пошловатое с возвышенным. А всё же помните, моя хорошая, что его любовь, окрашенная этим умилением, всегда будет к Вам несколько снисходительной — пусть даже у него хватит такта никогда не выражать свою снисходительность явно. Вы не заслуживаете этого снисхождения, мадмуазель. Видит Бог, Вы ни в чём перед ним не провинились, и Вам перед всем светом пока ещё не в чем каяться.

Я дерзко говорю: «Вам не в чем каяться», хотя должен был бы, исходя из предписаний своей профессии, осудить Вас и Вашу «беспечность». Выскажу сейчас мысль не только не церковную, но как бы и не еретическую. Ложе свято (и поймите же, что движет мной, когда я пишу эти дерзновенные слова: уж, конечно, не желание сомнительной славы нового ересиарха или апологета «свободной любви»). Возможно, не существует никакого иного брака, кроме плотского соединения двух любящих. Уж, конечно, вовсе не любое такое соединение является подлинным супружеством, но увидели же Вы и «любящих» в предыдущей строчке. Я боюсь, мадмуазель. Я боюсь не меньше Вас. Я трепещу и ужасаюсь того, что ради нового брака, пусть даже и с прекрасным человеком, Вы нарушите святость Вашего прежнего…

Ах, девочка! Закрыв глаза, я вижу Ваши слёзы в минуту расставания с Вашим любимым. Я почти слышу Ваши слова, «нелепые», «детские», «немудрые» слова, которые говорятся раз в жизни: Ваше желание сохранить его от всех бед, Вашу надежду сокрыть его в укромном уголке, всему миру неизвестном, лишь бы он не покидал Вас! Солдат не может скрыться в укромном уголке, моя славная: ему нехорошо прятаться за женскую юбку. Но защитить его Вы можете — в тайном месте, куда нет доступа ни месье К., ни Вашей матушке, ни завистливым подругам, ни учителю Закона Божия. Это место — Ваше сердце. Лишь в сердце мы способны сберечь нашу первую любовь.

Знаю, что, читая это письмо, Вы уже приняли решение, что бы ни случилось, сберечь внутри себя память об этой любви. Это большое решение — может быть, самое большое из тех, что Вам прямо сейчас посильны. Но, если Вы готовы к такому большому решению, если уже прошли так много, неужели окажетесь Вы бессильны сделать последний, маленький шаг? Неужели не захотите попробовать сберечь эту любовь не в одной памяти, а в суровой и прекрасной жизни, наяву? Наяву и Христос родился, в сей тварный мир с его болью Он ступил, освятив его Своими шагами, а иначе ещё тысячу лет умствовали бы афинские мудрецы, воскуряя Ему фимиам на жертвеннике с надписью «Неведомому Богу».

Я не знаю, какое решение Вы примете, мадмуазель (верней, придавая полный вес своим словам о Вашем первом браке, я должен был бы сказать «мадам» — и вот, видите, я выговариваю это слово). Сам Господь Бог не способен вмешаться в свободу человеческой воли. Кроткими, ясными глазами наблюдает младенец Христос всё, совершающееся с нами, и остаётся внутри большинства из нас лишь бессильным созерцателем. Так и я пребуду лишь созерцателем Вашей жизни. Какое бы решение Вы ни приняли, одно я могу пообещать Вам, даже не спрашивая на это Вашего позволения. Я буду — не сомневайтесь в этом ни единой секунды — за Вас молиться.

Безымянный кюре

Письмо четвёртое

Мой дорогой брат,

я желал бы назвать Вас другом, но не знаю с достоверностью: согласились бы Вы считать меня своим другом? Вашей дружбы я пока не заслужил. Но уж сло́ва «брат» никто не отнимет у меня: одним и тем же воздухом мы дышим, одна и та же кровь, красная, бежит у нас по жилам. Вот, я уже присвоил себе право называться Вашим братом, хоть это и самоуправно с моей стороны. Я вообще известен в своём приходе как человек — что ж, не откровенно бесцеремонный, но странный до мозга костей. Простите мне моё самоуправство и мою странность: нестранные люди не пишут писем незнакомцам.

А я именно незнакомец Вам. Я знаком лишь с господином К., с которым, заочно, и Вы имели несчастье познакомиться. Я знаю о случившемся: об этой такой обыкновенной и такой невыносимой истории.

Если Вы читаете моё письмо, случилось, вероятно, худшее для Вас — иначе никому бы не пришло в голову передавать его Вам. Письмо постороннего клирика для всех участников оказывается очень кстати, позволяя каждому и каждой лишний раз умыть руки: дескать, мы всё сделали, чтобы не задеть ничьих чувств, даже обратились за духовным советом, и белы как снег наши ризы, так что ещё Вашей душеньке угодно?

Нет, этим ризам далеко до снежной белизны… Ваша любимая, по всей видимости, оставила, предала Вас ради брака с респектабельным господином из столицы. Не знаю, впрочем, справедливо ли слово «предала»: полагаю, что чисто формально, буквалистски, она предоставила Вам иллюзию выбора, своим письмом попросив освободить её от данного Вам однажды обещания — этим несчастным, искапанным слезами, написанным под диктовку матери письмом с его притворно-равнодушными, вымученными фразами. Не исключаю, правда, что не было у Вас даже видимости выбора, что всё её письмо в своей наивной жестокости напоминало просьбу пятилетнего ребёнка: «Мама, можно, я уже взяла варенье?» А если и была такая видимость, Вы как мужчина и как солдат не могли не вернуть ей её сло́ва: «подарок нам не мил, когда разлюбит тот, кто подарил». Всё случившееся — не про её любовь к Вам, которая, думаю, вовсе не угасла, а про капитуляцию Вашей бывшей невесты перед серым драконом повседневности, но это — отдельное рассуждение.

Вы едва ли могли поступить иначе, но Вам от этого не легче. Вот так, значит, родина встретила солдата, проливавшего за неё кровь! Я не иронизирую: в моём восклицании горечи не меньше, чем в Ваших горьких мыслях. Дорогой брат, я на Вашей стороне.

Настоящее отвратительно. Бабочки этого мира превратились в гусениц — или, думается Вам, всего лишь сбросили маски, явив миру бездумно-жрущее естество, равнодушное к полёту. Отчаяние тёмной стеной встаёт со всех четырёх сторон.

Отчаяние… Нам, клирикам, оно тоже известно: оно — едва ли не наше обыденное состояние. Отчаяние — знакомый нам уголок земли, привычные нам стены повседневного жилища. Известно оно, думается мне, не каждому из нас, а только тем, кто принимает это ремесло всерьёз. Наша единственная супруга — Церковь, а она порой тоже способна к неверности, ветренности, легкомыслию…

Да и не в Церкви же одной дело. Существует, знаете ли, теплохладная буржуазная вера, и такой вере вполне достаточно знать о Боге — далёком хозяине дома, который, временно отсутствуя, позволяет нам в этом дому управляться по своему усмотрению. Взгляд остроумный и временами не лишённый смысла, но мы сейчас не о нём. Большая вера — мать отчаяния или, может быть, её сестра. Что важней Бога? Можно ли во всём мире помыслить нечто важней, драгоценней и дороже Бога? На что нам мир, эта пустышка, без Божьего присутствия? Если так, как верующему не желать быть рядом? А меж тем мы — почти никогда не рядом: мы отделены от Бога километрами, непроходимыми лесами, реками слёз. Мы мучимы страстями, которые сами же находим позорными (но пока не находим в себе сил для изгнания этих позорных страстей), и всякий день в зеркале своего ума мы наблюдаем собственное нравственное уродство, которое ничуть, ничуть не уменьшается ободряющими возгласами вроде «Славный малый!» или даже льстивыми шепотками в духе «Великая личность!». Как тут не впасть в отчаяние!

Заменив «Бог» на «любимая», Вы поймёте меня, а я, заменив «любимую» на «Бога», пойму Вас. Мы единокровные братья, и моё положение ничем не похвальней, не приглядней и не лучше Вашего. По крайней мере, Вы томитесь по той, с которой разделили несколько минут осязаемого счастья, а про нас, клириков, современные умники давно всем разболтали, что объект нашей тоски — химера, что Его и вовсе никогда не было, а если Он и был, то давно умер. Кажется, я совсем недавно писал об этом мадам. Я повторяюсь, и немудрено, учитывая напряжение сегодняшней ночи.

Чёрную ночь Вашего отчаяния, дорогой брат, можно лишь исчерпать до дна. Все утешения, которые придут в голову мне или моим товаришам по ремеслу, для Вас сейчас будут нелепы и карикатурно-отвратительны, словно жирная старуха, натянувшая на себя платье пятнадцатилетней девочки. Если бы кто-то вздумал сейчас утешать Вас тем, что Бог, хоть и незаметный Вам, на самом деле всегда близко, всегда присутствует в Вашей жизни, Вас попросту стошнило бы от таких рассуждений. Сказать это Вам сейчас — примерно то же, что сказать: Ваша любимая, хоть и невидимая, всегда неподалёку, всегда в Вашей жизни. Смехотворно и лживо, даже если, в известном смысле, это и правда, но разве Вам легче от этой правды? Равным образом мысль о библейском Иове, который прошёл через свою бездну отчаяния, а после был награждён новым богатством и новыми детьми, не вызовет сейчас отклика в Вашей душе. Что проку рассуждать о новых детях! Старые умерли, умерли, и никто не воскресит их!

Внутри этой чёрной ночи любой звук искажается, и самое сочувственное, ласковое слово звучит криком летучей мыши. И всё-таки я скажу Вам на ухо: пребывая внутри Вашей му́ки, помните, что Спаситель в земном теле знал полную меру Вашей боли, Вашей — и большей. Ваше страдание — подлинно, и всё же кровавые капли пота пока не выступили на Вашем лбу и не оросили землю Гефсимании.

Только что сказанное, пожалуй, оставит Вас равнодушным (хоть ненадолго Вы и удивитесь этому кровавому поту — удивление, которое едва ли продлится дольше трёх минут). Прямо сейчас, мой дорогой брат, Вы едва ли думаете о земле Гефсимании. Какое Вам в эту минуту жизни дело до «поповских сказок» и вообще до какой бы то ни было теологии? Это не риторическое восклицание и тем более не попытка устыдить Вас, а честный вопрос, который я задаю сам себе, и честный ответ на него — «Ни малейшего».

Я совершенно искренне думаю, что вера для людей вроде Вас начинается не с причастия, не с катехизических формул, не с «Творца небу и земли», а с переживания Спасителя как страдающего собрата. Не нужно даже верить в Его божественность. Зачем Вам прямо сейчас Его божественность? Вот, Вы оба распяты на кресте по соседству, Он на Своём, а Вы — на Вашем. Его му́ка — несоизмеримо больше, но кресты стоят вровень. Распятие — не стадион, и в страдании нет призовых мест.

Поверните в Его сторону Ваше залитое кровью, засиженное мухами лицо. Шепните Ему из глубины своей непрекращающейся боли: «Терпи, брат». И Он — Он Вам шепнёт то же самое.

И не два креста выставлены в сей пятничный день, а три. Поглядите: ведь и Ваша возлюбленная — бывшая невеста, но вечная возлюбленная — распята на кресте по соседству. Её крест — крест страха положения матери-одиночки, крест осуждения обществом, крест ужаса перед возможной бедностью, крест беспокойства за ребёнка и стареющую мать, крест — если удастся избавиться от всех этих волнений одним-единственным согласием — вины перед Вами. Её положение не имело ни одного «хорошего» выхода так же, как распятому на кресте разбойнику не получается сказать, какой из двух гвоздей, вошедших в его руки, кажется ему «лучше». Знаете ли Вы, что эти гвозди, говорят, вбивались не в центр ладони, а несколько ниже запястья, между локтевой и лучевой костью?

Пока ещё Вы не можете её простить, да и наивно думать, что Голгофа сего мира — место безусловного и радостного прощения. Пока не можете, и я, дорогой брат, не тороплю Вас с этим. Знаете, существует, языком одного немецкого пастора (он был бойцом своего рода, и он бы Вам приглянулся), дешёвая благодать, а есть — дешёвое, пустое прощение. Я бы не хотел, чтобы Ваше прощение было дешёвым. Пусть оно будет дорогим, пусть, когда оно совершится, оно будет стоить всех алмазов мира! А если оно не совершится до самой Вашей смерти — что ж, не судьба.

Но я верю, верю даже несколько вопреки очевидности сегодняшнего дня, что, сказав Распятому: «Терпи, брат», Вы неизбежно скажете однажды — не знаю, впрочем, когда — и ей тоже: «Терпи, сестра».

Когда у Вас достанет сил выговорить эти два слова, ещё не обязательно содержащих в себе всю полноту прощения, знайте: ночь перешла середину. Подъём из бездны отчаяния уже начался. Он будет нескор, этот подъём; он будет полон срывов, глупых, а порой и просто постыдных. Не корите себя за эти срывы чрезмерно.

Не корите себя за них, но держите Ваши глаза широко открытыми. Рядом с Вами, думается мне, находится уже сейчас или скоро объявится близкая Вам душа. Может быть, эта душа — женская. Может быть, в миг самой острой тоски именно эта женщина протянет Вам руку помощи.

Первая любовь не повторится — она не повторяется. Но верю, что по милосердию Того, Кто распят рядом, Того, в Ком Вы пока видите только страдающего брата, в Вашей жизни совершится любовь иная: не столь безоглядная, но ровная, не обжигающая, но тёплая, а порой и горячая. Но и первая не исчезнет тоже.

Дорогой брат, примите сейчас совет бестолкового клирика, который не разбирается ни в чём, кроме своего ремесла: обращайтесь с памятью о Вашей первой любви так же, как Вы обращались бы с памятью о Вашей покойной матери. Не взывайте к ней, не тревожьте её дух понапрасну! Не оживляйте кладбищенских привидений: в спиритизме нет ничего хорошего, ни в обычном, ни в любовном. Вы ведь не сделаете этой глупости? Не оживляйте этих привидений — а просто молитесь за её благополучие. За благополучие, я хотел сказать, и той, и другой: пусть Вам будут дороги и Ваша покойная мать, и Ваша вечная возлюбленная.

Впрочем, если желаете, не возобновляйте общения, но пошлите ей однажды и письмо, полное прощения и благодарности. Повинитесь, если сможете, в этом письме перед ней и сами: перед всяким, причинившим нам боль, мы тоже чем-то виноваты, пусть наша вина и в сотни раз меньше. Я вычитал это в одной книге, повествующей об ушедшем на покой епископе восточной церкви, и пока не могу принять эту мудрость в свой ум. Мой разум капитулирует перед ней, а сердце моё перед ней вздрагивает трепетом узнавания неясной правды. Она именно неясна мне, эта правда, как и тысячи иных правд, до которых не вырос мой ум духовного ребёнка, но я просто верю, что святой человек не мог солгать.

Если же написать ей Вам хочется, но сил на многословие нет, а полное прощение кажется Вам пока подвигом изуверства, пошлите ей очень короткое письмо, состоящее, может быть, только из двух слов. Каких слов? Всё тех же самых, новых не изобрели на Голгофе мира. Терпи, сестра.

Протяните ей дрожащую руку — и, думается мне, что это малое доброе дело не останется без награды.

Тот, в Ком Вы видите страдающего собрата, не оставит Вас Своим промыслом. Вам не требуется склоняться перед Ним как перед Сыном Божиим. Достаточно Вам пока разглядеть в Нём боевого товарища, который прикрыл Вас от вражеской пули. Согласитесь, что и это уже немало.

На всякий случай знайте, что мой дом всегда открыт для Вас, если Вы доберётесь до моего прихода, и я всегда разделю с Вами пот-о-фё, который у меня варится почти не переставая, на малом огне.

Терпи, дорогой брат. Худшее уже позади.

Безымянный кюре

Письмо пятое

Дорогая сестра,

о Вашем существовании я знаю буквально из двух фраз месье К., нового жениха бывшей возлюбленной человека, к которому Вы неравнодушны. Странным образом мне кажется, что — не только неравнодушны. Возможно, Вы давно и безответно его любите…

В этом предположении я могу ошибиться, но я не боюсь своей ошибки. Какова, в самом деле, цена такой ошибки? Вы отбросите письмо прочь, Вы усмехнётесь; Вы расскажете подругам о том, что у кюре из дальнего сельского прихода, похоже, совсем шарики за ролики заехали, бедняжки. Я вовсе не страшусь этого — даже если слух о моём неудачном, вопиюще-бестактном вмешательстве дойдёт до моих прихожан, в этом нет беды. Им и без того известно, что у бедняжки шарики заехали за ролики… Но если я не ошибся, сколь велик выигрыш! Мой «выигрыш» — ведь я тоже своего рода страстный игрок, — в надежде сделать неизвестное миру, безымянное, но благое дело. Само собой, лишь ради спасения своей души. Чистый эгоизм с моей стороны, мадмуазель, и никакой благотворительности.

Нет, всё же не «мадмуазель», и отбросим юмор. Не «мадмуазель», а дорогая и заочно любимая мною сестра. Есть люди, к которым мы прилепляемся сердцем, даже и вовсе их не зная, и Вы для меня стали таким человеком. Не прилепился же я сердцем к месье К., и о его возможной будущей тёще тоже не особенно болит моя душа. А о Вас — болит. Отчего бы? «Она его за му́ки полюбила», как английский бард сказал о Дездемоне. Вот и я заочно полюбил Вас за му́ки — и за внимание к чужому страданию больше, чем к своему собственному.

Будущее — в руках Бога, а значит, неизвестно доподлинно никому, кроме Бога. Может произойти так, что Ваш любимый вернётся из Алжира измученным, несправедливо обиженным, преданным своей первой любовью. Тогда, я знаю, Вы будете рядом. О, я вижу эту судьбу, эту прекрасную молодую семью, которую Вы с ним создадите, словно прямую, ровную дорогу без единого препятствия! В этом случае примите моё скромное благословение и разрешите выразить надежду на то, что этот брак соделает вас обоих ближе к Богу, а не дальше от Него. Пусть ровная дорога окажется взлётной полосой. Никакого специального благочестия для этого, дорогая сестра, не нужно. Я сам отношусь к излишне ретивому благочестию с подозрением и Вам советую делать то же самое. Нужно для этого всего только быть хорошей женой и хорошей матерью: вещи бесконечно сложные. Эти дары уже содержатся в Вас, и мне радостно думать о том, как легко и естественно они раскроются.

Может, однако, случиться и так, что бывшая невеста Вашего любимого вспомнит свои обещания, свои клятвы, детские, но священные, и не захочет эти клятвы бросать под ноги свиньям буржуазного здравого смысла. Ей придётся перетерпеть нелёгкий год… но тем радостнее будет воссоединение двух любящих. Вам же это воссоединение не оставляет надежды.

Посторонний человек увидит в последнем предложении романтическую фантазию, сгущение красок, нарочитый школьный драматизм. Может быть, так и есть. Но Вы — если я не ошибся в том, как вижу Вас, — человек особого, углублённого склада. Люди вроде Вас не увлекаются легко и не гонятся за личным счастьем любой ценой. Подозреваю, что именно поэтому на первую невесту Вашего любимого, которая прямо сейчас заблудилась в трёх соснах, Вы глядите с жалостливым недоумением. Для Вас её терзания непонятны, и там, где она видит выбор, Вы никак не можете усмотреть возможности выбора — примерно так же, как рослая, сильная лошадь не понимает, как могла бы спрятаться в небольшой канавке, достаточной для того, чтобы схорониться кошке. Вы из тех, кто дожидается. Бог даст, Вы ещё дождётесь…

Я не Бог, дорогая сестра. Я не знаю, как развязать этот запутанный узел с наименьшей болью для каждого, — я лишь вижу, что развязать его вообще без боли, увы, не получится.

Я слышу в своих ушах Ваш тихий напевный голос, и этот голос говорит мне: «Да, я и после их сбывшегося счастья — моего сбывшегося несчастья — всё ещё могу выйти замуж. Я буду хорошей, верной женой почти любому; я этот ежедневный труд буду совершать без особых усилий. Но первая любовь не повторяется… Так сто́ит ли? Все последующие женихи одинаковы, нужно ли размениваться на них и позабыть о Женихе, о единственном настоящем Возлюбленном для любой христианки? В моём первом, через него, сквозь него я могла бы увидеть того, Небесного Жениха! Любой другой будет обманом, и замужество за любым другим — шитьём тупой иглой, стрижкой ржавыми ножницами, нарезкой хлеба негодным ножом. Не честней ли послужить Небесному Жениху напрямую? Даёте ли Вы мне благословение на постриг, Ваше преподобие?»

(Отчего-то с самого начала не сомневался я, дорогая сестра, что Вы — нашей, христианской породы. Да и то, с Вашим именем — именем изначальной Мадлен, Магдалины, — какой, взаправду, породы Вы ещё могли быть? Мир по сей день ещё недостаточно прославил Магдалину и недостаточно склонился перед её преданностью Богочеловеку. Носители этого имени словно принимают на себя судьбу лёгкого пренебрежения со стороны мира. Но вы, дорогая сестра, знаю, и не ждёте славы, даже понимания не очень ждёте. Для Вас, как и для Вашей евангельской тёзки, близость ко Христу дороже шепотков за Вашей спиной.)

Нелёгкий вопрос. Но своё скудное, малосильное благословение на монашество я даю Вам охотно, от всего сердца — с условием Вашей полной верности своему призванию. А чтобы это призванию сбыться вполне, чтобы Вашему выбору не оказаться затуманенным облаками слишком человеческих соображений, я нижайше прошу Вас об одном: не принимайте поспешного решения, не рубите сплеча!

Дождитесь возвращения Вашего любимого во Францию. Дождитесь того мига, когда его первая любовь скажет ему одно из двух, или «Твоя!», или «Прощай…». И даже после этого мига, смиренно молю Вас, подождите ещё один год, а если целый год Вам ждать невыносимо, тогда — полгода. Может случиться, что за эти полгода новая большая любовь, пространство для нового служения, войдёт в Ваше сердце… Дух дышит где хочет. Бог — в каждом атоме. Для верного ему Он — в стенах малой обители, и Он же — в спальне и в детской. Дайте Ему свободу проявиться так, как Ему будет угодно и именно для Вас благотворно.

Ваш выбор в любом случае не станет выбором горделивой человеческой воли. Вы — малое и послушное дитя Господне, из тех, что не сражаются с Богом, а принимают любую долю и в ней открывают Его промысел. Да и вовсе это не выбор: даже в миру, даже на самом брачном ложе, в Вашей сосредоточенности, Вашей чистоте, Вы останетесь честно́й сестрой, и даже в обители — радостной невестой. Ни там, ни там Вы не измените себе… если только, дорогая сестра, Вы действительно себе не измените, от обиды ли на мир, из ложно ли понятого великодушия или по другой причине. Вы — верный, испытанный боец, и я почти не сомневаюсь в том, что Вы сумеете преодолеть любую слабость, любое искушение пожалеть себя чрезмерно, любое желание, помня о непереносимости прошлой боли, убежать от новой обжигающей любви в монастырь, который не обжигает — правда, и не греет. Если я и прошу Вас остаться верной себе, своей прямой и ясной цели, то делаю это, считайте, лишь по долгу службы, на всякий, как говорится, случай.

Дорогая моя сестра, Вам не требуется длинных наставлений, оттого и моё письмо Вам выходит короче, чем я думал. Вы, в отличие от господ и дам, так славно устроенных в жизни, так достоверно осведомлённых, с какой стороны хлеб намазан маслом, понимаете меня с полуслова. Не наставления Вам нужны, а посох, чтобы опереться на него в Вашем пути. Не поучения, а оружие, чтобы сражаться со своей нерешительностью и с пошлостью сего мира, который — не сомневайтесь в этом, да Вы это и без меня знаете! — осу́дит Вас и так, и иначе, за «мракобесный крест на своей юной жизни» в одном случае и за «подбирание чужих объедков» в другом. (Ах, сгореть бы им со стыда, выговорившим такое! Но нет, эти субъекты никогда не стыдятся…) В последних строчках своего письма я желал бы вручить Вам подобное оружие. Только вот какое? Я ведь и сам невеликий духовный воин…

Я думал о цитате из Писания; о том или ином псалме. Святое Благовествование, Псалтирь — замечательные снаряды для духовной битвы. Но ведь они у Вас и без того под рукой, разве нет? Думал я и о нескольких торжественных стихах Терезы Младенца Иисуса, моей любимой святой. И от этой мысли отказался тоже: её поэзия дышит чисто монашеской, чисто аскетической, непримиримой к мирскому счастью восторженностью. Заразить Вас сейчас этой восторженностью означает склонить чашу весов Вашего выбора в пользу монашества. Пока первая любовь того, кого Вы любите, не примет окончательного решения (и, помните, в течение ещё целого года после), было бы немудро утяжелять ни эту чашу весов, ни другую. Оттого пусть эти стихи пока подождут…

А тут я вдруг вспомнил, дорогая сестра, слова народной песенки, что слышал в детстве, да и Вы, уверен, много раз слышали, — той самой глуповатой, но нежной песенки о фрейлине из дворца, за которой ухаживает молодой сапожник. Вы ведь помните, как кончается та песенка?

Счастливыми нам быть,

Счастливыми нам быть,

И до скончанья века,

И до скончанья века.

Эти слова не юный удалец — сам Христос поёт нам и таинственно вкладывает в наше сердце.

Сей мир полон боли. Это боль неразделённой любви; боль тяжёлого, однообразного труда; боль расставания и долгой разлуки, боль непонимания самыми близкими, боль физической немощи — и тьмы иных страданий. В непрекращающемся шторме этого мира единственный надёжный якорь имеется у нас — наша вера — и единственное спасение — распятый Сын Божий. Зри: ныне отвален камень и пуста гробница. Небесный Жених протягивает нам руку и обещает, что — вопреки всей столикой жестокости этого мира, вопреки всем ранам, которые мир уже нанёс и ещё нанесёт нам, вопреки тысяче оскаленных пастей, шипению, рычанию и лаю — мы, держа Его за руку, всё же навечно пребудем таинственно счастливы.

Безымянный кюре

1958

2 — 5/XI, 2026