ПЯТЬ ЛЕПЕСТКОВ СИРЕНИ

Глава 1

Владимир Кузенков

1. Пока левый берег дымится тенью Сокольих гор, а правый розовеет жигулёвскими известняками, майский луч уже купается у Переволок, разбрызгивая волжскую воду в Усу. По этой текущей в противоход речке можно сплавиться до Молодецкого кургана, палеозойские доломиты которого матушка Волга не размыла до сих пор. Тут-то и начинается удобная для разбоя Самарская Лука: пещера Разина, овраги Молебный да Стрельный. Иван IV грозился посадить воеводу на другом конце кругосветки, при его слабоумном сыне в слиянии Самарки с Волгой срубили городок, но и после 1586 года казачий мат отзывался эхом по жигулёвским просторам.

- Сарынь, на кичку!

Верные стрельцы не жалели живота своего, бурлаки рыли носом прибрежный песок, а славные ветераны русского эпоса разводили костры, со смехом обдирали плакучие ивы и с прибаутками жгли дорогих гостей огненными вениками.

- Жиг-жиг! Не скули.

Яблоневы горы

Жирным да пригожим

Горы Жиг-ули.

Деревянные города Российской империи сгорали дотла и сами собой отстраивались вновь; после отмены петровского указа, ограничивающего каменное строительство одним Петербургом, «Комиссия каменных строений» утвердила генеральные правила, и в 1782 году Самара получила свой первый геометрический план. От пивного завода до Хлебной площади береговую кривизну спрямили проспекты, под прямым углом разрезали их крутые спуски к Волге. Безымянные зодчие Дворянскую загримировали под Невский проспект, даже лютеранскую кирху сподобили, однако, со временем русский стильявил казённый свой лик не только в культовых сооружениях, но и в доходных домах Челышева, растянувшихся кремлёвской стеной на целый квартал. Когда в старом городе запретили деревянное строительство, капиталистическая Самара умножилась за счёт одноэтажных слобод, где куры и свиньи успешно воспроизводились вплоть до развитого социализма. Между тем в центре губернского города старомодные гибриды (каменный низ, деревянный верх) стал вытеснять модерн: три банка, театр-цирк «Олимп» и частные особняки, будущие владельцы которых штудировали историю мировой архитектуры, чтобы переплюнуть друг друга. Революция законсервировала это противостояние: во дворцы въехали госучреждения, по двухэтажкам распределили пролетариат. Строились и новенькие коробки из стекла и бетона, но выкидыши конструктивизма моментально осыпались и снова одевались в леса. Переименование города отметили взрывом Кафедрального собора, на месте которого встал в полный рост товарищ Куйбышев, тучная фигура Валерьяна Владимировича вдохновила скульптора на создание крупномасштабного символа советской власти; сзади по проекту ленинградского архитектора Троцкого (однофамильца) возвели, как и положено, строгое монументальное сооружение, но разместили в нём не обком партии, а Дворец культуры: за серыми сдвоенными колоннами оперный театр, над колоннами книгохранилище, в одном крыле читальный зал, в другом – спортивный.

Итак, в это раннее утро 1940 года мои родители едут на извозчике в родильный дом, до так называемого Красного Креста можно дойти пешком, но схватки уже начались, слава богу, подвернулся тарантас. Клацают по булыжникам копыта, дрожит на чёрном лакированном крыле испарина росы. Добротный, в четыре этажа, кирпичный Красный Крест отделён от Вокзальной площади густыми зарослями сирени, а от платформы, куда подают московский поезд, улицей Льва Толстого, бывшей Москательной. Всюду цветёт сирень, ею пропахли пелёнки на больничном дворе, лиловые крестики угадываются даже за решётками вагонов, которые доставляют в казахские степи строителей социализма. От Москвы до окраин, на погостах и центральных площадях, по ту и другую стороны колючей проволоки Syrina vulgaris родом из Африки, то ли деревцо, то ли кустарник – словом, обычная синель. Окуни лицо в крестовую круговерть, не спеши, они сами тебе попадутся – пять лепестков, можешь даже проглотить… на счастье.

2. Сталинское детство моё началось на той самой Рабочей (бывшей Почтовой) улице, где пятьдесят лет тому назад квартировал вместе с мамой, братиком и сестричками тот самый Володя, в честь которого стали называть советских младенцев. В конце Х1Х столетия Ульяновы осиротели дважды: умер отец, заработавший педагогической деятельностью потомственное дворянство, за покушение на царственного тёзку казнён старший сын Александр. Курсистку Анну выслали из Петербурга, студента Владимира отчислили из Казанского университета. На семейном совете решили сделаться помещиками, супруг Ани присоветовал купить Алакаевский хуторок в Самарской губернии. Летом неблагонадёжная семья осваивала сельское хозяйство, зимовали в городе, где снимали с 1890 по 1893 дом Рытикова на углу Почтовой и Сокольничьей. Сколько помню, деревянный дом этот был всегда тщательно выкрашен снаружи и внутри, даже в детской читалке на втором этаже было чисто и пусто, как в музее. Опрятность - фамильная черта:

-Тетрадь из белой бумаги ты, Маняша, сшила черными нитками. Неаккуратно! Пойди сейчас же распори и сшей белыми нитками.

Будущий юрист, исключённый из университета за поломку двери актового зала во время студенческой сходки, увлёкся на самарской земле экономикой и так ловко обсчитал доходы среднего крестьянина, что оба моих деда уже с пелёнок были исторически обречены на раскулачивание. Бога, Царя и Отечество они защищали плохо, даже побывали в германском плену. Иван Иванович, крепостные предки которого плели рогожи, вернулся на родину добровольным агентом европейского предпринимательства и, считая большевизм явлением вредным, но временным, с радостью поменял мужицкий хомут на нэпманский галстук. Иван Гаврилович угодил в чапаевскую дивизию, но перед самой гибелью героя объявился со стёртыми ногами в родном Дубовом Умете, где успешно крестьянствовал вплоть до коллективизации. Сдал всё добровольно и целых пять лет смотрел, как дохнут лошади в общественной конюшне; наконец, не выдержал – сбежал, скрылся с женой и детишками в самарском подвале.

Оба деда, естественно, были православными: один воровал и с удовольствием подавал нищим на паперти, другой, сам став нищим, покорно молчал, а пьяным каялся: женился по воле родителя для укрепления хозяйства, служил империалистическую в денщиках у генерала-карателя, от Василия Ивановича тоже сбежал.… Но в то немыслимое время, когда люди ели людей, односельчане именно ему доверили стеречь продовольственную помощь; и тщетно мать голодных детей допытывалась о содержимом заморских банок, муж отмалчивался по обыкновению или тянул невнятное:

- Мазь какая-то, а может дёготь.

Однако, отменив церковные заповеди, новая жизнь перепахала потомственного хлебороба. В шиноремонтной мастерской, которая грязным сараем совсем некстати торчала напротив мемориального дома, разнорабочий подпольно изготовлял высокие резиновые галоши для всей семьи, в огромной брезентовой кошёлке тайком носил куски автомобильных покрышек для растопки. Резина горела весело, но дух от тепла был тяжёлый, и траурные хлопья дрожали по углам. Не мог отказаться дядя Ваня и от шофёрских угощений:

- Только пьяному пожить!

По праздникам, потом регулярно по воскресеньям стала выпивать и Ольга Васильевна. Когда после очередной исповеди дед затягивал «Олечка цветик сорвет», тающие льдинки глаз превращали певца во врубелевского Пана: тот же грубый нос и лысина, только вместо рогов шишка на лбу – не жировик, а бойцовский костный нарост. Бабка хвастала, что в молодости муж был отменным кулачным бойцом, даже чуть не убил парня из соседней деревни. Рядом с юркой хозяйкой Иван Гаврилович казался богатырём, никогда ничем не болел, но с похмелья мучился страшно:

-Увижу кого с бутылкой - убью. Право слово. Вот кошка: греется на солнышке, и голова не болит, и на работу не надо.

Другой дед употреблял спиртное с нужными людьми, когда выставлял угощение, а сам любил хорошо заваренный чай. К его приходу ставили самовар, не тот медный, который и так весь день мурлыкал на кухне, а тульский с медалями. Евдокия Ивановна скорее маленького роста, но худощавый супруг не кажется в сравнении с ней великаном, так как часто простужается и жалуется на геморрой. Новая экономическая политика примирила Ивана Ивановича со смертельно уставшим вождём мирового пролетариата, сбылся прогноз о несостоятельности русского марксизма, и плотницкая шарага под его руководством жадно хватала подряды в Сызрани, Кинеле и даже в Саратове. До сих пор на самарских улицах попадаются частные дома с шехтелевскими разводами на парадных дверях – фирменным знаком фамильной артели. Дело разрослось. Уже куплены доходные дома для сдачи квартир, жилищные проблемы растущего города сулили верную прибыль. Бизнес-планы нарушила загадочная ленинская кончина. Очередная экспроприация грозила лагерем или ссылкой, но изворотливый предприниматель откупился и сумел сохранить дом на Рабочей, а сам превратился в скромного государственного служащего, устроившись заведовать продуктовым складом. Потомку рогожников была присуща не только практическая хватка, но и дар предвидения - к войне бывший военнопленный подготовился основательно: во дворе под дровяным сараем вырыл и забетонировал глубокий погреб, в котором хранилась не только квашеная капуста, тут в сорок втором прятали сына Анатолия от призыва в армию. Для остальных членов семьи укрытие не понадобилось, хотя немцы неоднократно пытались бомбить Куйбышев, но зенитки надёжно защищали резервную столицу - бомбы падали в Волгу.

Рабочая улица, соединяя футбольный стадион железнодорожников с оперным театром, начинается каменными особняками, продолжается самарскими двухэтажками, а заканчивается слободскими развалюхами. Крытый железом одноэтажный дом наш, ухоженный и всегда выкрашенный в зелёный цвет, находится как раз посредине. Со своими тремя окошками по фасаду он выглядит игрушечным, хотя вмещает в себя крытую веранду, кухню с русской печью, несколько комнат и зал на дюжину гостей. Ворота и высокий глухой забор скрыли истинные размеры строения, вытянутого вглубь двора, на котором стальным кольцом по проволоке гремела до войны учёная овчарка Дели.

Для кого добывалось и с таким трудом сохранялось добро? Старшего Сашку зарезали в уголовной разборке, о моём отце чуть позже, Анатолий коммунистов ненавидел, а предпринимателей презирал, оставался один Виктор, так как в младшем Борисе соединились недостатки всех братьев. Лидия девушка симпатичная, но путается с кем попало - скорей бы замуж, от младшей никакого толку: за два года музыкальных занятий «Чижик-пыжик, где ты был».

- Надо учительшу сменить.

- Слуха нет. В тебя: «На полянке два ужа, Сашка помер от ножа». Все в тебя – и девки, и парни.

- Что ж к Руслановой не сватался?

- Не в песнях дело.

- Знаю я твоё дело, оно в Запанском комнату снимает!..

- Ты в девках своё отгуляла. Озорница! Помнишь, как пугала старух на кладбище? Закутается в простынь, да ещё с косой!..

- Я и сейчас вас с любовкой так напугаю, что взвоете «Цыганочку» в два голоса.

- С тебя станет. В вашей родове без цыган не обошлось. В кого Борька весь кудрявый?

- В Пушкина.

- Одна надежда на Виктора. Если война, в лётное училище пристрою, пусть учится.

- С кем война-то?

- С Гитлером.

- Уже замирились.

- Политика. Комуняки долго не продержатся, воевать-то некому – сгноили полководцев по лагерям.

- В плен опять захотел, к своей немецкой жёнушке?

- Будет время – будут песни. Спать пора, завтра ревизия.

Не было такого разговора, но и согласия не было, и, пожалуй, счастлив в этой обеспеченной по тем временам семье был только я один.

3. В любое время года утро начиналось сладким дымком кухонного самовара. Ещё раньше уходит на работу мама, шелестит молитвою бабушка, чихает и ворчит на школьников дед. Впереди счастливый день, хотя счастливым меня никто не считал: ем плохо, часто болею, иногда вдруг сделаюсь вялым и отказываюсь понимать смысл происходящего.

- Тоське пацаном надо было родиться, а ему девчонкой.

Виктор учился средне, но даже с отцом разговаривал как-то свысока, передразнивал бабушку.

-Вовочка, где галстух дедушкин?

Глава семейства подвязывает домашние штаны галстуком, и суёт его в печурку или под диван.

-Спасибо, внучек. Вам бы другими уродиться. Каждую неделю в школу вызывают.

Моё послушание ставилось в пример, поэтому Борис меня не замечал, а Тоська исподтишка щипалась: « На-ка, Вавака».

Хранитель Домостроя учил дочь плёткой, палочка с косичками из кожаного ремня висела в прихожей на видном месте. Озорница орала на весь дом, но отплатила племяннику по-христиански. Когда я заболел скарлатиной, двоечница сначала возрадовалась карантину, а потом вдруг стала ежедневно давать уроки. Преподавала Антонина Ивановна на веранде, было это ранней весной, поэтому ученик сидел на маленькой скамеечке перед партой-табуретом в пальто и шапке. Неожиданно открывшийся педагогический талант вскоре исчез, но теперь за вечерним чаем я читаю вслух «Волжскую коммуну» - нас с дедом увлекает сам процесс превращения типографских знаков в живую речь. Разрешают мне перелистывать и огромные божественные книги, но чёрно-белые литографии Доре требуют комментариев, а из церковнославянских букв не складываются слова. И во храме, куда бабушка водила по праздникам, в застывшей шепчущей толпе не сошла на меня благодать. Я так и не выучился молиться Всевышнему, который дозволил родиться в это жуткое время и одарил младенческим неведением. Но судьба гладила по беленькой головке будущего атеиста, и ни разу не свалился в яму соседского полуподвала мой зелёный трёхколесный велосипед.

А между тем война, которая началась ещё до того, как я начал себя осознавать продолжалась. Настоящая, мировая. Сначала забрали на фронт немецкую овчарку Дели, потом дядя Толя, который всегда улыбался мне как-то особенно, перестал приходить из своего погреба ужинать – его арестовали и отправили в штрафной батальон на передовую. Вечером окна стали закрывать чёрной бумагой, так как фашистские самолёты пытались прорваться к секретным заводам на Безымянке. Наконец, в сорок третьем сняли бронь с отца, и на этом закончилась моя беззаботная жизнь. Когда я пытался разобраться, что же случилось в эту кошмарную (уж наверняка осеннюю) ночь, бабушка успокаивала:

- Ничего. Приснилось тебе.

- А сны откуда?

- Хорошие от ангела-хранителя, плохие от лукавого. Ты, верно, не помолился на ночь, как я тебя учила. Басни всякие наизусть сказываешь, а Отче наш никак запомнить не можешь.

Во сне и наяву отец так и остался для меня загадкой. За двадцать восемь лет нашей совместной жизни виделись мы редко, разговаривали ещё реже, поэтому пришлось верить ближним, ожидания которых он, судя по всему, не оправдывал. В годы массового энтузиазма старший сын продолжал гонять голубей, влюблялся в пухлых буфетчиц и запивал водку жигулёвским пивом. Но в двадцать шесть Коленька удумал жениться на комсомолке, которая после окончания ФЗУ работала слесарем и училась в вечерней школе. Сам жених с трудом получил права шофёра и к тому времени отслужил действительную вместе со старшим сыном Ивана Гавриловича и Ольги Васильевны, который и познакомил молодых, живших в пяти минутах ходьбы друг от друга. Странной была эта февральская свадьба: без венчания в церкви с росписью в Загсе, куда невеста пришла в чёрном платье. Стол накрыли в подвале, где кроме хозяев была только дальняя родственница жениха.

- Возгордился твой папаша, зазнался. Забыл, как промышлял рогожами!

- Ревизия, говорит, нагрянула.

- Но мать-то родная какова: даже на полчасика заглянуть не сумела. Железобетонная женщина!

Иван Иванович и Евдокия Ивановна выбор не одобряли, но препятствий не чинили, даже предоставили отдельную комнату – может у женатого ответственность проявится. Но слободской эпикуреец и не думал себя ограничивать: бегала в подвал поплакать беременная жена, перемигивались младшие братья, виновато покрякивал свёкор, держала порядок в доме суровая свекровь. Один Анатолий, которого везде увольняли, защищал сноху, боявшуюся съесть за столом лишнее:

-Нашли домработницу бесплатную. Куркули!

Не помог и ребенок; то ли от радости, то ли с горя загулял папаша и при регистрации сделал меня на десять дней моложе. До шестидесяти лет я верил в этот семейный миф, так как пользовался повторным свидетельством о рождении. Но совсем недавно нашёлся оригинал, где дата указана верно: 18 мая, день великомученицы Арины. А повторное свидетельство было выдано в 1943 году, когда отец уже был на фронте.

Хоть и нежеланным, но был я первым внуком, и хвастливый дед подчёркивал это, демонстрируя нужным знакомым мою память и звонкий голос.

-Попрыгунья Стрекоза

Лето красное пропела.

Я верил, что эта жуликоватая публика меня любят, да и сейчас верю, в жестокие времена самая бесчувственная тварь мечтает:

-Как под каждым ей листком

Был готов и стол, и дом.

К тому же, любое обычное дитё, как известно, ангел во плоти.

-Ты все пела? Это дело:

- Так поди же попляши…

Хромовые сапожки бьют дробь под новогодней ёлкой, но разве можно сравнить эту детскую самодеятельность с настоящим Большим театром! За хорошую работу на оборонном предприятии маму поощрили билетами на «Евгения Онегина»; дедушка с бабушкой гостили у родственников в деревне, а Тоська наотрез отказалась остаться со мной, поэтому Лидия, моя крёстная, решилась:

-Берём с собой.

-Он же ничего не поймёт, там петь будут.

-Тебе заниматься надо? Иди, долби до-ре-ми, пока дома никого не будет.

-Не распоряжайся, старшая нашлась. Ребёнку в девять спать надо.

-В театре и поспит, там кресла мягкие, бархатные…

-Николай даже один раз захрапел, мне неудобно, люди смотрят, а он, как ни в чём не бывало, я, мол, всегда глаза закрываю, когда хорошее слушаю.

-Неправда, Коленька музыку очень любит, не оперную, конечно, а настоящую.

Если я спал во время спектакля, то наверняка видел сон от ангела-хранителя. В кошмарном сне от лукавого солдат, уходя на фронт, рвал ковёр со стены и бил жену, а тут под снегом, который падает с колосников, юноша с женскими волосами, прижимая перчатку к белоснежной груди, даже умирает красиво.

4. В 44-ом Виктора зачислили в сызранское лётное училище, где он и проучился на техника по обслуживанию самолётов до конца войны. Отец продолжал возить снаряды на передовую, а от Анатолия писем так и не было.

-У меня теперь три сына на фронте!

Семьям фронтовиков полагались льготы, и деду разрешили купить вишнёвый сад. Поляна имени Фрунзе (бывшая Барбошина или Барбошева) спускается к Волге просеками – пыльными шоссейными дорогами в цветущих белоснежных кущах. Девятая начинается деревянным мостиком через овраг, от неё к дубовой роще снижаются поросшие травой линии. Только наша пятая взмывает в гору к яблоневым садам, машины сюда почти не заворачивают, поэтому вдоль серого забора озеро одуванчиков. От калитки, вымытой дождями и просушенной на солнце, к дому между комочками вскопанной земли тянется тропинка. Если присесть, то сквозь побелённые вишнёвые стволы сразу увидишь крыльцо террасы в мальвах и золотых шарах. Над входом замысловатый вензель – инициалы тщеславного хозяина. Крытая терраса не застеклена, и вишнёвый цвет падает прямо на выскобленный пол. В доме три комнаты: жилая с постоянно зашторенными окнами, глухая кухня с плитой, из чулана приставная лестница ведёт на чердак, где в душном сумраке мреет сушёная вишня на чёрных противнях.

Весь день проходит на террасе и в саду. За домом дровяной сарай и уборная отделяет нас от соседей сзади; с правой стороны из-за колючей проволоки угрюмо пялится заколоченными окнами пустая изба; зато соседи слева живут в красном домике из вагонки всё лето – гремят железной цепью на деревянном барабане своего колодца. Когда приезжает из деревни наша Антонида, у изгороди с геометрическим сквозным узором возникают две веснушчатые девочки с одинаковыми косичками. Но летом тётка, как и остальные домочадцы, отдыхают друг от друга; один дед по воскресеньям (сказывается крестьянское происхождение) с удовольствием копается в земле. Только редкие праздники судорожным весельем вносят разорение и напоминают о войне. В шумном застолье глава семейства обязательно скажет, что дачу купил для слабого внучека и, поднимая гранёную рюмку за здоровье супруги, добавит про арендованную на целое лето козу. Её привязывали к колышку возле калитки, где спасительница паслась, кося на меня хитрым глазом.

Евдокии Ивановне, которой на самом деле я обязан своим долголетием, в то время было около пятидесяти. Со своими непутёвыми детьми, с нужными гостями и с самим супругом, иногда разрешавшим себе истерики, была она терпеливой, но властной хозяйкой. Дом держался на ней, и, когда она умерла, не дожив до шестидесяти, семья моментально рассыпалась. Мы уезжаем из города после Пасхи, доедаем знаменитые куличи, которые остаются свежими до самой Троицы, а возвращаемся к началу учебного года. Встаём рано. Пока гремят кастрюли, я, кутаясь в полотенце, греюсь на ступеньках террасы, а когда начинает припекать, умываюсь и с блюдечком через мокрый колючий малинник иду за клубникой к утреннему молоку. Проверяю заодно кустики крыжовника, чёрную и красную смородину дед недавно выкорчевал. В саду с десяток яблонь, несколько слив и даже груша, но больше всего вишни. Раскидистая владимировка и стройная лиловоствольная марель с подтёками прозрачного клея. Из вишни делали компоты и наливку, варили варенье, сушили, дарили, даже иногда продавали. Частная торговля процветает на девятой просеке, где ходят машины: почти у каждой калитки таз с ягодой – старухи, а то и дети всегда готовы отмерить стаканом свой товар. Хотя наш забор тоже выходит правым краем на шоссе, дед реализует излишки в городе. Пока Лидия с удовольствием затягивает белой марлей два ведра и корзину, мама безуспешно пытается отказаться от поездки на базар. Бедная! никак не может привыкнуть к порядкам в новой семье, где частенько случаются пропажи. Когда исчез мой первый золотой крестик, хозяйка (внушительная связка всевозможных ключей всегда при ней) провела тщательное расследование, которое закончилось ничем. Домочадцы довольно спокойно относятся к этим допросам и очным ставкам, все прекрасно знают, что Борис и Лидия время от времени компенсируют недостаток карманных денег. Раньше подобные заимствования делали старшие братья, на очереди младшая дочь. Виктор, отцовский любимчик, ни в чём не нуждается, поэтому с удовольствием философствует:

- Воровать, конечно, не хорошо, но если бес попутал, следует помнить: не пойман – не вор.

Мать, которую легко заподозрить в желании помочь бедным родственникам, тяжело переносит подобные намёки. Впрочем, свекровь ни секунды не сомневается в честности снохи и только ей доверяет ключи от погреба. Крёстная по доброте душевной не упускает случая дать полезный совет:

- Возьми наконец своим палку копчёной. Не обедняем – отцу без разницы, сколько тащить со склада.

Воспитывает и крестника.

-У соседей картошка лучше.

-Откуда она, ведь они не приезжают?

-Посадили солдаты, это генеральский участок. Бери у них.

-Узнают.

-Ямки закапывай.

Продукты на дачу привозят из города, хотя на поляне продуктовый магазин и даже небольшой базар в самом конце девятой просеки перед «Здравницей», размещённой в бывшем загородном доме самарского купца. Модерновый особняк до сих пор крепко стоит на крутом волжском склоне, от него вниз спускается белая каменная лестница со смотровыми площадками. Греется на солнышке жигулёвская кругосветка. Врезаются в песок узкие лодки: бьют хвостом о дно лещи, прыгают, свиваясь в кольцо, щуки, и среди трепещущей плотвы равномерно пульсируют жабры толстого язя. Тут и кончается дачный рай, воскресным утром по холодку мы с дедушкой проходим его туда и обратно. К Волге под гору и в гору мы идем без остановок, но на обратном пути с тяжёлым куканом стерляди отдыхаем у ворот лагеря, где скоро затрубит в горн мое пионерское отрочество. А пока шоссе ещё не заасфальтировано, и пыль медленно оседает на придорожный репейник. Водители ухитряются проезжать здесь даже после дождя, превращая жирный чернозём в тесто, из которого так хорошо лепятся лимонки. Засаду мы устраиваем в необитаемом генеральском саду, заранее продумав план отступления через наш участок, но бывшие фронтовики не обращают внимания на наши дружные залпы. Всё это будет уже после войны, когда на пятой линии подрастут местные пацаны, живущие тут круглый год.

5. Вместе с весной пришло чувство уверенности в необратимости Победы. От отца вместо треугольников стали приходить открытки с ангелами и вещевые посылки. Первого мая целовались и обнимались даже самые суеверные. Засекреченная Безымянка в открытую двинула к центру прямо по проезжей части: ветер полощет разноцветные флаги, заливисто тявкают друг на друга трофейные аккордеоны, их накрывает канонада духовых оркестров – и эту весеннюю круговерть благославляет, одобрительно помавая своими многочисленными головами, суровый Генералиссимус. На пустыре, где совсем недавно гудела барахолка, и где уже осенью пленные немцы начнут строить дом для военного начальства, толпа формируется в заводские колонны, чтобы по Красноармейской выйти на площадь Куйбышева. С нашего парадного крыльца хорошо видно, как активисты с красными повязками на рукавах выстраивают ряды и шеренги. Девятого мая будет ещё более многолюдная демонстрация, но в памяти останется только чувство детской радости, точно такое же, как у всех – родных и чужих, старых и молодых. Сейчас я понимаю: один этот день сделал исторически необходимым существование Союза Советских Социалистических Республик.

Жениха Лидии демобилизовали в конце мая, и дед устроил деревенскую гулянку на весь наш квартал: брали выкуп за невесту, расписывались, венчались, пили у жениха, потом у нас, будили молодых, пели, плясали, матерились и даже дрались. На третий день бабы вырядились в мужиков. Усы, нарисованные сажей на миловидном лице, - куда ни шло, но бумажный цветок в расстегнутой ширинке ватных штанов предвещал недоброе. Ребёночек родился раньше времени и почти сразу же помер. Вместо зыбки его положили в маленький гробик, а нас расставили полукругом – дети спереди, взрослые сзади. На выцветшей фотографии личико в темном овале среди живых и бумажных цветов. Мы смотрим в закрытые глаза неназванного младенца и спрашиваем: зачем По-беда так скоро обернулась бедой? Дядя Толя мог пропасть без вести и по собственному желанию, ведь он мечтал о России без коммунистов, но почему мой отец стал совершенно другим. Всё чужое: слова, гостинцы, даже выцветшие брови на кирпичной коже лица. Встретились мы на крыльце, еще перед свадьбой его покрыли жёлтой краской, только ступеньки оставили, чтобы скоблить косырём. В этот жаркий июльский день мама была на работе, полы мыла Лидия. Солнце уже высушило ступени, и мы с Пушком собирались уйти в тенёк на веранду.

- Вот вам шпиц заместо овчарки, - смеялся дедушка, вытряхивая из кошёлки белый лохматый ком.

Торчащие ушки встречают трамвай с вокзала, сейчас он наберёт скорость и прозвенит мимо нас.

- Хенде хох!

Проворонивший чужака Пушок разразился отчаянным лаем. Солдат оторвал меня от ступенек, потёр щетиной щеку.

- Эх, ты! – поставил меня на крыльцо, поправил мешок за плечами и прошел в дом. От жары, от одуряющего запаха и собачьего визга я сделался вялым и тупым.

- Коленька вернулся! – неслось из открытых окон, это крёстная, гладившая утюгом на углях, звала бабушку, спустившуюся в погреб. Стоны и хохот заполнили дом, грохала то и дело дверь в сенях, ошалевший шпиц испуганно жался ко мне, а в дверях стоял голый по пояс отец:

- На, играй, зассанец! – шлепнулись на выскобленные доски белые и жёлтые кружочки солдатских медалей.

Мне было шесть лет, теперь за шестьдесят, но до сих пор человечество не оценило однозначно смысл и качество этой Победы. Очередной юбилей открывает новых Матросовых с одной стороны и бе(а)ндеровцев с другой; растут скорбные списки замёрзших и сожжённых в сибирских и польских концлагерях, а число не опознанных останков бесконечно. На каком языке мычит после инсульта этот несчастный:

- Я всё делал правильно. Стрелял. Насиловал их жён и дочерей. Защищая уничтожал.

Время идёт, уже ХХ1 век, но в начале мая они вновь и вновь воскресают в мертвенном сиянии телеэкрана, на улицах и площадях. Уж не мои ли сверстники, увешанные наградами, встречаются в сквере у Большого театра? Может быть, эти реликвии достались им от отцов:

- На, играй, зассанец!

У отца были только медали, дети Ивана Гавриловича воевали успешнее. Василий вернулся с орденами и трофеями; сначала продал харлей, потом нарядный аккордеон, в конце концов, выпрашивал у родственников старые вещи на опохмелку. Старший Иван, благополучно объехав все фронтовые воронки, угодил в дорожную аварию – долго и мучительно умирал в Клинической больнице от неподвижности. Но, может быть, им просто не повезло. Должны же быть счастливые победители в победившей стране: хозяева пятиэтажной хрущобы, скитавшиеся двадцать лет по баракам и коммуналкам или герой Малой земли, сиськимасиськи награждавший себя через тридцать лет после Победы. Бронзовый Алеша!!! Скоро и тебя по прибалтийской схеме отправят на кладбище чернявые братушки. Еще (или уже) в 1957-ом году после падения железного занавеса финский студент за бутылкой водки втолковывал мне по-немецки:

-Твой отец убил моего отца.

Я даже на чистом финском не смог бы объяснить ему, чем отличается одно вероломное нападение от другого. А отец мой, может быть, вообще никого не убивал – я так и не сумел спросить его об этом. Наши отношения не заладились с самого начала, мы не радовали друг друга. Он оставался равнодушен к моим успехам, меня до сих пор тошнит от шофёрских забегаловок, а грандиозная свалка, куда его студабеккер сваливал трофейные самолеты, стала для меня символом технического прогресса. Даже дороги я полюбил позже, когда на пазике пылил по казахской степи.

Всё чаще отец ругался с дедом:

- В этом доме и моя доля есть, с 16-ти лет топориком машу.

- Никто не гонит, живёшь с женой и ребёнком в отдельной комнате.

- Живу. И помню, до смерти не забуду, кто меня на фронт спровадил.

- Сам виноват: не ссорься с начальством.

- Жаль, что я этого зяму вовсе не кончил, всё равно дальше передовой не услали б.

- Ешьте, щи стынут.

- Прости, мать, кусок в горло не лезет. Отец пожалел деньжонок для сына родного, сначала для Анатолия…

- Иди, проспись.

- Для Витьки не пожалел!

- Коленька, уймись.

- Внучека они выходили козьим молоком. Не гонял бы я на передовую, купили вы садик вишнёвый, купили б?

Так закончилось моё детство на Рабочей улице; после двух-трёх переездов отец (не без помощи деда) купил половину дома в слободе, где я и пошел в школу. До двенадцати лет единственный внук каждое лето отдыхал на даче, но даже бабушка относилась теперь ко мне, как к гостю, ведь семья наша рассыпалась. Отца посадила в тюрьму любовница, доказав факт кражи ей же подаренных вещей. Срок повезло отбывать на строительстве Волжской ГЭС. Самарский инженер Глеб Кржижановский убедил самого Ленина, что Жигулёвские ворота удобны не только для разбоя, но и для коммунизма. Строительство начали ещё до войны, и в середине пятидесятых по обеим сторонам кругосветки возникли два рукотворных моря – Жигулёвское вверху и Саратовское водохранилище внизу. Расширилась Волга и у Куйбышева, теперь отцу не перемахать её сажёнками, хотя течение замедлилось, и на городском пляже уже в июле вовсю расцветает изумрудная дрянь. Ушли под воду яблоневые сады, окружавшие зону, где за колючей проволокой в бараках жили строители одной из великих строек коммунизма.

На свиданку собирались заранее. Встали затемно и пешком с тяжёлыми сумками, трамваи еще не ходили, тащились до автостанции, что у железнодорожного вокзала. Разбитый ЗИС забили до отказа хмурые люди с мешками и вёдрами, нам повезло – я всю дорогу смотрел на мелькавшие в грязном окне стволы, дремал и снова просыпался от лучей уже холодного августовского солнца. До Красной Глинки доехали благополучно, но на месте были только к обеду. Всё время свидания я пребывал в том же вялом состоянии и помню только запах хлорки.

- Что ж не радуешься? Эх, ты!

За примерное поведение и трудовые успехи отца освободили досрочно, у него будет новая семья и родится сын, а за несколько дней до смерти и внук – мой старший сын Алексей.

Победившая страна переживёт многих победителей. Будут космонавты, олимпийские чемпионы и нобелевские лауреаты, наконец, на радость и удивление всему человечеству сами победители, их дети и внуки победят Перестройкой империю зла – совок обрыдлый. Уже в новой стране цветёт сирень. Белая, лиловая, персидская. Такая же обычная синель. Вот и пять лепестков, но это … уже другое счастье.

Москва 2000 г.