Пьянство

Глава 1

Чёрное смоляное удушье схватывает каждый твой нерв. Обонявший нос теперь яро обороняется, и в пыльном угаре ползучего мрака глаза твои кисло разливаются по внутренней глади гранёных стаканов.

Пия собственную слезливую юдоль, в тоскливом и уродливом блаженстве некто мокрый от усталости и волнения раз за разом изливает стакану наболевшие во нутре измышления.

Его набрякшие губы извергают взмыленную душу, сгустком призрачного видения мимолетный гений обнаженных естеств оседает согбенным подонком в стакане, на ложном гипюре оклеёненного стола и в изножье его деревянного, всевбирающего понимания.

Стол медленно впитывает вязкую душу, проникается её желчью и горечью.

— Исповедуетесь? — вопрошаешь ты.

— Исповедуется, — отвечает услужливо кто-то. Но тот, кто мытарствует, нем.

Стопы твои воздыхают и нисколько не просятся внутрь, сгоняет их грубый горбатый порог. Но постой. Не беги. Только вслушайся.

Здесь, в кулисах его жизни творится искусный процесс созидания и создания, вскипают скупые кислоты и щелочи и решается главный вопрос.

Демиургу непросто. Творение чахнет. В плечах его вострых, как оттиск в камнях, отпечатался броский и простенький возглас: «Я создан заброшенным, жизнь не начав».

Избурлилась печаль. Изругался рассудок. И весь изолгался, запутавшись в струпьях на склизких извилинах... разум — всемогущий, беспомощный.

Сознание, осознание. «О, моё дорогое, слепое создание! Кабы я и оставил тебя изваянием? Кабы я не придал тебе каплю всезнания? И кому же взмолиться? Я так одинок!» — здесь он пал, разверстась у обдушенных ног.

Насупливаются всколышенные тени. Устало вздыхает свеча. За окном взрокотали иные боги, пролили свои слёзы богиньки.

— Вы пройдите, — вновь услужливый голос.

Колени прислушиваются, вздрагивают, нехотя вныривают в напитанное болью пространство и замирают.

Судорожно бьется с судьбой тело безвестного некта. Судьба отвечает некту толчками изнутра и вновь он выплёскивает наружу всю душу до последнего разложившегося кусочка. Теперь уже душа жиже. Живее растекается она по столу, но несёт в себе меньше. Содержимое души давно гниёт на полу в безвольных ногах бессознательного некта, лобызаемых плачущим творцом.

— Не самое приятное зрелище... — справедливо замечаешь недоумённый ты.

— Справедливое замечание, — вторит голосу автора кто-то.

В отрезвляющем амбре здешнего мира искажённые нездешние тени вдруг смирно заколосились. Мерно засопел некто, и из его разинутой пропасти проистекла нить стеклянной слюны. Заключил свои лобызания внезапным хлопком Демиург и стыдливо, по-английски не прощаясь, испарился.

Воцарилось биение мысли. Кто-то думал отчетливо, громко, с ясным грохотом ворочая пласты заиндевелой памяти.

— О, наконец-то он пробуждается! Останьтесь ещё ненадолго! Побудьте тут! Это томительно, утомительно, знаю! Но всё-таки это уморительно! — снова вымолвил кто-то, так себя и не показав.

Некто раскрывает глаза, исступлённо бьются друг о друга его усталые веки. Шары в глазницах удивлённо вертятся, узнавая дивный привычный мир.

Ты невольно отшагиваешь один раз назад, хочешь избежать самых глубинных ароматов души, но душистый мрак её уже плещется у тебя под нёбом, вникает во все твои смыслы и прогуливается по ноздрям, бия в неподготовленный мозг. Мозг взвывает и вертится, воротит нос и ничего не желает знать. Он отворачивает всё твоё тело вбок и предстаёт во красе перед зеркалом.

Зеркало девственно пустует. Только усталый дым забытой и заблёванной сигареты витает облаками по зазеркальной комнате.

Некто пыхтит и, отряхиваясь, встаёт. Из последних усилий он отправляет тело к тебе, поскальзываясь на ошмётках собственной мятежной души. Его испитое существо выдерживает наплывы и съезды, нивелирует все внезапные поскользи и въезжает прямиком в тебя. Ты хочешь отшатнуться, успеть увернуться, спрятаться от неминуемой встречи, но столкновение слишком скоро — настигает тебя всею своей неизбежностью и...

— Что, не хотел возвращаться? — снова исшёптывает кто-то из ниоткуда.

Ты озабоченно озираешься, вглядываешься в подернутые мреющей мглою углы и снова цепляются твои зраки за зазевавшееся зазеркалье.

Из того ограниченного мирка на тебя глядит бледный, почти бесцветный тонконосый лик. Глаза этого существа виновато спрятались глубоко под надбровными дугами в угрюмых пещерах глазниц.

— Ну, и как он тебе? Премерзкий скафандр! — весело молвит кто-то. Его безудержный смех грохочет ножками стола и этим себя выдаёт.

— Что ты со мной заговариваешь? Тебе полагается молчать! Не кривляйся и исполняй свою функцию! Столяр не наделял тебя речью.

— Но ты сам напитал меня соками своей души! Я читаю твоё подсознание! Ты голоден. Вечно голоден.

— Однако же я не предаюсь чревоугодию! Я твёрд и хочу лишь...

— О, право! Самый главный лжец на свете это самоубийца! Ты хочешь завлечь её, ты влюблён в неё и призываешь на мерзкий пир. И где же, по-твоему, она? Она милосердна. Тебе позволено было взглянуть на себя и вернуться! Ты посмотри! Здесь же нечему жить! Где там во лбу коснеет твой виноватый взгляд? Я вижу звенящие звенья твоих позвонков, проступающие из-под живота.

— Я не хочу убить себя! Я не желаю жить!

— Ах, какое великое языковедческое замечание! Ведь разница-то! Разница-то на лицо! На лице! Под лицом! Подлецом ты себя выставляешь и только.

— И сколько же мне ещё тебя терпеть? Когда выветрится из тебя вся эта желчь? Я, пожалуй, сожгу тебя вечером, и буду плясать что есть мочи, и прыгать через костёр до тех пор, пока, обессилив, не сгину!

— Сгинуть во пламени собственной души?! В горниле одра её?! Самозабвенно?! Самосожжённый кретин! А если б Иса, представь себе, если бы! Если бы он, обременённый, алкающий любования, самораспял бы себя ради вечного мученичества?! Вот какой бы тогда был поворот: если б все бы прознали, его бы ещё раз распяли, и вновь бы пронзали ладони гвоздями!

— Не кори меня за эгоизм. Неужели я прав не имею?! Свою жизнь я кладу к своему же бичу и себя я распял бы затем лишь, чтобы вечность в аду быть терзаемым в муках! Надеюсь, ты с трепетом внемлешь.

— Эгоизм это обиды раба. Истинная свобода обретается во приятии!

— Во, приятель! Ты уж совсем несусветную чушь изрекаешь из... откуда же? Как говоришь ты со мною, безустый?!

— Ну и глупый же ты. Бестолковый.

— И действительно, без толку всё. Словно рыба об лёд, как о стену горох!

Ты срываешься в бег, понимая, что слаб, и пред совестью просто бессилен. Из последних. Рывком! Всем что есть в зазеркалье! Но зеркало, в чувствах, разбилось.

По твоей оглашенной голове горько теперь проливает слёзы кровь. Лицо изрезано в клочья и тонкая кожа обнажает слоновьи кости. Лобные жилки и вены трепещут, растерзанные зеркальной остротой, отражая изнанку вытекающего в реальность мира.

— Мелодрама какая-то.