Путь одиночки

Пролог

— Кто там ещё остался из соискателей? — сердито спросил Борис. — Заканчивать пора, на банкет опоздаем.

— Некий Мирослав Корнев, — проворчал угрюмый Сергей.

— Это что за ноунейм? Псевдоним такой? — язвительно поинтересовалась Марина.

— Судя по паспортным данным, подлинное имя.

Сергей устало и лениво посмотрел на рукопись. Ему, равно как и другим собеседникам за столом, изрядно опостылела обязанность знакомиться с произведениями конкурсантов. Но раз вошли в состав жюри, терпели – взамен пообещали банкеты (всё включено за счёт организаторов) и поощрения.

— Интересно, что за деревня, где подобные имена ещё сохранились? – спросила Марина. Её лицо выражало скорее отвращение, чем любопытство.

— Обратный адрес стоит «село Лазо, Приморский край». — Сергей ближе придвинул стопку распечатанных листов, глянул на данные автора. — Судя по фото, типичный деревенский мужлан.

— Я смотрю, в писатели за последние годы лезут вообще все, неважно, есть у них филологическое образование или нет, — ворчливо сказал Борис. Он сдвинул брови и нервно подкрутил левый ус.

— И про что пишет сей самородок? — Марина устало откинулась на спинку удобного стула. Она внимала собеседникам вполуха.

— Если честно, я едва осилил половину романа. — Сергей протянул листы Марине, но журналистка, отмеченная десятками премий, не взяла их в руки, брезгливо отстранилась. – Перед нами банальное произведение про сельчан. Они отстаивают памятники архитектуры, построенные в годы основания Лазо, но бизнесмен настаивает на их сносе, чтобы строить современные особняки. Ближе к середине романа сельчане добиваются сохранения древних домов, но на этом не собираются останавливаться, настаивают на создании в регионе народного вече.

— Боженьки, какой архаизм всё ещё существует в двадцать первом веке! — Борис закатил глаза.

— Я тоже негодовал, когда дочитал до этого места. Дальше мне стало неинтересно. Сюжет, если честно, никакой.

— И вдобавок плагиат на «Аватара», — высказалась Марина, чем вызвала удивлённые взгляды мужчин. Она сделала выразительную паузу прежде, чем объяснить: — В фильме жители Пандоры отстаивают свои древние традиции и добиваются успеха. Но в кино масштаб галактический, а здесь — сельский, потому и неинтересно. Неужели его роман опубликуют?

— Как ни странно, да, — подтвердил Сергей, — одно мелкое издательство выпускает серию про жизнь в глубинке. Но если даже роман напечатают, у него нет никаких шансов получить нашу премию.

— Естественно, с подобным сюжетом я не собираюсь присуждать ему приз — даже поощрительный, — решительно заявила Марина.

— На этом и закончим, а то всё без нас съедят и выпьют, — подытожил Борис. Он поднялся из-за стола и не обратил внимания, что задел и уронил листы с рукописью.

Никто из уходящих участников жюри, представителей окололитературной элиты (сами давно ничего не писали, кичились прошлыми заслугами, в своё время купленными «по блату»), не потрудился поднять с пола отрывки из произведения. Лишь уборщица сначала поворчала, а затем заинтересованно взяла в руки упавшую распечатку романа. Она со слезами на глазах вспомнила прежнюю жизнь в подмосковном селе, прежде чем переехала в столицу. С тёплой ностальгией и щемящей грустью в сердце она села читать роман.

Спустя много лет роман Корнева станет классикой литературы.

Глава 1. Писатель

Мирослав искал вдохновение в природной стихии. Каждый вечер в свободное время он уходил за пределы родного села, сворачивал с просёлочной дороги, а затем шёл всё время разными путями. Нередко он сидел на берегу речушки Пасечной. Там Мирослав, тридцатипятилетний мужчина с лёгкими, первыми проблесками седины в рыжих волосах, разувался, присаживался на кромке берега и, побалтывая ногами в прозрачной воде, обдумывал сюжет очередного произведения — рассказа, повести или романа, что получится. Иногда он брал с собой стопку листов и ручку, записывал всё, что подарило вдохновение.

Муза прилетала с лёгкостью и быстротой, достаточно вслушаться в спокойное, плавное течение воды и мягкий шёпот листьев в кронах, колеблемых лёгким ветром. Несмотря на окружающую тайгу, Мирослав ничуть не боялся хищных зверей; он любил местную природу и знал, что без особой причины ни тигр, ни медведь нападать на человека не станут.

Мужчина писал увлечённо, не замечал сгустившихся сумерек. Но, едва совсем темнело, он лёгким движением поднимался и, не обуваясь, возвращался домой с ботинками в одной руке и рукописью в другой. Ему нравилось ощущать прикосновения трав, камешков, древесных корней к подошвам, чувствовать дыхание природы в удивительные моменты единения. Немногочисленные вечерние гуляки из местных поначалу косо посматривали на босого мужчину, идущего домой, но затем привыкли, не обращали внимания на чудачества.

С ранних лет для Мирослава лучшим занятием стало искусство. В детстве он удивлял всех пением. После ломки голоса сформировался сочный баритон. Рисование тоже удавалось ему. Но больше всего привлекало сочинительство: в голове постоянно мелькали образы, он хватался за них, с воодушевлением описывал персонажей, их поступки. Первый рассказ Мирослав написал в двенадцать лет, и с тех пор нередко уделял время писательству.

Правда, не обошлось в жизни без мрачного периода, когда стало совсем не до творчества. Родители однажды не вернулись домой. Пятнадцатилетний подросток с ужасом услышал на следующий день, что междугородный автобус из Находки перевернулся. Выжить удалось немногим, родителей Мирослава среди счастливчиков не оказалось. Выяснилось, что водитель находился в нетрезвом состоянии. Поэтому юноша возненавидел алкоголь.

Подросток долго переживал горе. Пришлось спешно доучиваться в школе и подрабатывать по вечерам, чтобы выжить в одиночестве. Мирослав в те годы прославился угрюмым и мрачным одиночкой; его не интересовали молодёжные развлечения. Он ходил по селу каждый вечер, искал работу — кому дров наколоть, кому ещё чем подсобить. Благо, силой природа не обделила.

Трудная служба в армии пришлась на тяжёлые годы перед новым тысячелетием. Мрачность новобранца стала причиной для ненависти среди зелёных юнцов и в кругу офицеров. Все два года службы в Биробиджанской военной части, куда его определили, над Мирославом издевались как могли: часто били, давали наряды вне очереди, заставляли выполнять тяжёлую, грязную работу. Со скрипом он преодолел все испытания.

Дома он обнаружил запустение. Повсюду скопилась пыль, паутина красовалась в каждом углу. Сказалась воспитанная во время военной службы привычка к уборке. Мирослав быстро навёл порядок. К счастью, жители Лазо, хорошо знакомые с его родителями, не дали разграбить дом.

За прошедшие годы парень вовсе позабыл о творчестве и дарованной им радости. Но что-то в душе постоянно просилось, рвалось наружу, а успокоения в родных стенах Мирослав найти не мог. Тогда он отправился в ближайший лес. В двадцатилетнем возрасте ощутил таинство единства с природой. Гуляя по березняку и вдыхая свежий воздух, парень почувствовал: печали и горести отходят на второй план; истаивает злость на людей; постепенно приходит умиротворение, а следом — и вдохновение. Слова и мысли пошли сплошным потоком. Мирослав постарался их запомнить. Дома он записал их на бумаге, получился пронзительный рассказ — исповедь отслужившего в армии, что вместо благородного дела — защищать Родину — ему пришлось два года драить полы и чистить унитазы.

С того дня Мирослав потихоньку возвращался к искусству. Конечно, ему пришлось устроиться на работу — снова подсобную, то дворником, то грузчиком или косарем. В селе с каждым годом становилось всё меньше жителей, и далеко не все нуждались в подобных услугах.

Вымотался на работе или нет, в любом случае Мирослав отправлялся вечером на природу. Только там он радовался жизни, улыбался широко и открыто. Лишь в тайге пел песни собственного сочинения, писал рассказы, читал свои стихи, запоминал пейзажи для будущих картин — краски, холсты и мольберт купил через пару лет упорного труда.

Все произведения создавал пока для себя, для отдохновения души, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Показать другим боялся: помнил, как жестоки бывают люди, Мирослав не желал раскрывать талант. Не хотел насмешек и критики, опасался, вдруг кто-нибудь пьяный ворвётся в дом да уничтожит все рукописи и созданные картины. Подобное случилось однажды, не с ним, с мамой, умеющей хорошо рисовать. Она рассказала сыну, как однажды пьяная компания загуляла рядом с домом. Подвыпившие застучали в дверь и громко потребовали денег. Жила она тогда в одиночестве, а потому боялась открывать незнакомым, агрессивно настроенным мужчинам. Тогда, не дождавшись желаемого, они стали крушить всё, что находилось на веранде, в том числе нарисованные картины.

Друзей и знакомых у Мирослава почти не водилось. Корнев привык к одиночеству, сжился с его крепким панцирем. Иногда метко сравнивал: словно разносил неудобное пальто. Другие работники не общались с замкнутым в себе мужчиной, вдобавок непьющим.

Родственников, живущих в Лазо или окрестностях, не осталось. Мирослав знал, что у него есть два двоюродных брата, один в Москве, другой во Владивостоке. Но начинающий автор стеснялся вести с ними переписку, опасался, что разбогатевшие за счёт собственного бизнеса кузены просто-напросто его засмеют или не захотят общаться с бедно живущим чудаком.

Всё проходит, всё изменяется. Однажды к Мирославу приехал кузен, Владимир Корнев. Он явился поздно вечером, когда Мирослав собирался спать. Громкий стук заставил вздрогнуть от неожиданности. Что-то в сердце подсказало: добром это не кончится. Но разве можно не открыть родственнику, уставшему с дороги?

— Здоров, кузен! — полный мужчина с рыжей бородкой вошёл внутрь и протянул руку. Мирослав подметил, что у забора припаркован крутой джип, правда, не знал марки, поскольку не интересовался автомобилями.

Владимир пожал протянутую руку, осмотрелся и заметил:

— Бедновато живёшь. Ну ничего, скоро мы это исправим.

От непререкаемого тона пошли мурашки по коже.

— Мне хватает, — произнёс Мирослав. — Раздевайся, проходи, я тебя чаем угощу. Мы столько лет не виделись!

— Да-а, — протянул Владимир. — За двадцать лет многое изменилось. Теперь мы не те неразумные пацаны.

Он сплюнул, словно сам стремился забыть детство.

— Чай, конечно, это хорошо, но у меня в багажнике есть пара бутылок текилы. Хочешь, принесу?

— А что это? — удивился Мирослав незнакомому названию.

— Ну ты, брат, даёшь! Спиртное, — ответил Владимир и неодобрительно покачал головой.

— Нет, спасибо, я не употребляю, — отказался Мирослав.

— Тогда понятно, почему не знаешь. Ну ладно, ты суетись, а я всё-таки принесу, не могу с дороги отказаться.

Владимир вышел, а щуплый по сравнению с ним Мирослав лишь пожал плечами. Годы изменили мальчишку, которого он знал в детстве, пока тот не уехал во Владивосток. Не осталось в глазах родственника весёлости, задора, наслаждения жизнью. Владимир преобразился в совсем другого человека; позже выяснилось, изменился не в лучшую сторону.

За чаем они сначала болтали о том, о сём. Затем Владимир не выдержал, налил себе текилы, насыпал соли на ладонь, лизнул, отхватил дольку лимона, выпил, закусил солёным огурцом из запасов Мирослава — тот принёс одну из заготовленных на зиму банок. После этого разговор перетёк в другое русло.

— Нет, кузен, хватит дворником да грузчиком работать. Я никогда бы до такого не опустился. — Владимир рубанул воздух правой ладонью. — Вот что предлагаю. Давай мы переоборудуем часть дома под магазин. Буду привозить товары, ты их станешь продавать, часть прибыли мне, остальное всё твоё. Как тебе такое предложение?

Вопреки ожиданиям Владимира, кузен не загорелся мыслью.

— Зачем? — непонимающе спросил Мирослав. — Мне на жизнь хватает.

— Да что это за жалкое существование? — Владимир обвёл руками всю комнату. — Нет, кузен, ты ещё не видел настоящей жизни. Решено: завтра вызываю бригаду строителей, они забабахают магазин, такого в этих краях ещё не видели!

Мирослав осознал, что кузен давно всё решил за него, спорить бесполезно. Накатила волна подавленности, безысходности: ничего не противопоставит Владимиру — тот и без согласия брата осуществит задуманное, чтобы получить прибыль.

Одна из комнат в доме почти всё время пустовала, в ней Мирослав хранил нарисованные картины. Владимир при осмотре дома после ужина даже не обратил внимания на художества. Он потёр ладони и произнёс:

— Эта комната подойдёт под магазин. Вот что: я сегодня переночую, а завтра сделаю один звонок, и сюда приедут строители. А ты пока барахло лишнее убери.

Судя по тону, Владимир не догадался, что рисунки принадлежат Мирославу. Скорее всего, он решил, что кузен хранит их как наследие матери.

Даже слова поперёк вымолвить хозяин дома не решился: понимал, что брат всё равно сделает по-своему. С молчаливой обречённостью он принялся перетаскивать холсты в другую комнату, благо, там нашлось для них свободное местечко. «Не ценит у нас народ искусство, — подумал Мирослав. — Все только о деньгах размышляют».

Так его жизнь резко изменилась. Он каждый день просыпался не от петушиного звонкого крика в соседском дворе, а от резких звуков дрели. Бригада молдаван-строителей по воле Владимира поселилась прямо в той комнате, где работала. Пятеро парней мгновенно превратили помещение в филиал свинарника. Мирослав не переставал удивляться, как они живут в грязи и пыли. Он старался со строителями не общаться.

Владимир подсуетился, чтобы кузен больше не числился на унизительной должности дворника. Он вечерами надоедал «нравоучениями» на тему: «Как побольше забашлять в бизнесе».

Мирослав каждый день старался уйти от окружающего бедлама подальше, как обычно — на природу. Поэтому с утра он, прихватив с собой немного еды, крепко запирал двери в остальные помещения дома, чтобы молдаване туда не пробрались, и уходил в лес на прогулку.

На второй день после коренного изменения жизни на смену душевной боли снизошло вдохновение. Так Мирослав начал писать роман, где он изменил смысл произошедшего. Обычный дом стал памятником архитектуры, а вместо магазина решили возвести особняк. Дальше фантазия отправилась в свободный полёт, и за два месяца стройки написал половину романа. Мирослав увлечённо строчил, как сельчане защитили старые здания, добились успеха. Увы, в реальной жизни дело обстояло иначе.

Ещё через месяц молдаване наконец уехали. Мирослав вошёл в комнату... и не узнал её. Теперь вместо ветхих досок на полу лежала красивая узорчатая плитка. Напрочь прогнившие шкафы строители выкинули, вместо них стояли высокие, до натяжного потолка, стеллажи. На стенах выложили замысловатую мозаику. Вместо лампочки на проводе наверху расположились несколько длинных узорчатых плафонов с мягким белым светом.

Во время стройки Владимир почти не показывался, занимался делами во Владивостоке, но после ремонта вновь приехал в Лазо. Он остался доволен результатом и похвалил молдаван. Видимо, подгонял их, поскольку от соседей Мирослав узнал, что та же самая бригада почти год ремонтировала здание почты.

Конечно, комната преобразилась, но вид у неё стал совершенно безжизненный. Мирослав совсем не обрадовался заявлению Владимира: в этом помещении придётся торчать за прилавком до вечера. Но делать нечего, такова работа.

Молдаване сделали вход в магазин со стороны двора, пристроили крылечко. Вскоре завезли первые товары. К удивлению Мирослава (ожидал открытия продуктового), в ящиках он обнаружил канцелярские товары, посуду, сувениры и детские игрушки. «Но всё это не нужно жителям села, ну разве что дети придут», — подумал он. Как выяснилось, ошибся. В первый день торговли у него приобрели много посуды и ручек, бумаг, скрепок и прочей офисной мелочи. Поскольку Мирослав раньше ничем подобным не интересовался, то и не знал, что в селе открылись несколько юридических офисов и экономических контор.

Но работа удовольствия не доставляла, вдобавок, осталось мало времени для романа. Подступала зима, смеркалось всё раньше, а магазин работал до семи вечера. Кое-какое время удавалось поймать в обед, но вдохновение редко приходило к Мирославу, когда он сидел дома. А на природу выбирался всё реже.

Выпал первый снег. Раньше Мирослав с удовольствием каждый вечер отправлялся в тайгу на лыжах. Теперь прогулки совершал только по воскресеньям посреди дня. После семи-восьми километров он останавливался в любом живописном месте, присаживался, доставал из заплечного рюкзака листы и продолжал роман. Произведение продвигалось медленно.

Поначалу Владимир часто гостил у кузена. Всякий раз во время его визитов плюс пару дней после них у Мирослава случался творческий кризис. Ни рукописями, ни картинами кузен не заинтересовался — попросту не обращал на них внимания. Вдобавок Мирослав забыл, когда в последний раз чисто, от всей души пел. Работа хоть и принесла больше денег, но подавила творческое начало, словно подтвердила теорию, что её название происходит от слова «раб».

Потом гость из Владивостока убедился, что торговля идёт вовсю и магазин приносит прибыль, стал приезжать всё реже, только чтобы получить положенную долю выручки. Мирослав неохотно разговаривал с кузеном, поскольку Владимир всё время вёл речь о деньгах. Однажды на предложение поторговать немного книгами владелец магазина возразил:

— Нет, это в наши времена не прибыльно. Проза неактуальна, поэзия – тем более.

Переубедить Владимира не удалось, он понимал только язык цифр и денег, и в этом торгашеском сленге, похоже, не нашлось места для искусства и культуры.

Единственной радостью в жизни для Мирослава стал роман. Потихоньку повествование подходило к финалу. К весне автор поставил последнюю точку. Вместе с ней ушла и радость творчества. Роман закончен, а сил написать новое у Мирослава не осталось. Он слышал, якобы так происходит со многими настоящими писателями: после долгого труда над произведением наступает затишье, когда выплеснуты все творческие силы, их невозможно быстро восстановить. Поэтому Мирослав не считал писателями тех, кто умудрялся выдать пять и более романов в год.

Кроме прочего, автора терзало одиночество. Однажды в надежде встретить суждённую половинку написал стихотворение:

Есть ли призрачный шанс разогреть нежность

И почувствовать горенье сердец?

Ужель застилает глаза безбрежность,

Та, кому имя "слепец и гордец"?

Да, отвергаю порой позолоту,

Но под нею — часто ржавая чернь,

Ищу крылья, что готовы к полёту,

Не люблю, когда живёт в душе зверь.

Где же ты, моя милая молния,

Что ударит — и душу разожжёт?

Где мечта, словно яркое полымя?

Нет пока — словно надежду под гнёт.

Но я знаю — найду обязательно,

Глотну вдох неистовой свежести,

И расстелется белою скатертью

Мир моей искрящейся нежности!

Написанное порой сбывается. В мае произошло ещё одно событие, когда вдохновение вернулось, появилось желание написать прекрасное произведение.

Гости в село Лазо заглядывали редко. Обычно останавливались возле живописных уголков, чтобы сфотографироваться или просто погулять на природе. Воскресным днём Мирослав неспешно брёл вдоль речки с надеждой, что творческие силы вскоре вернутся. В двадцати метрах от него ехала машина, затем свернула к берегу и остановилась. Наружу вышла пожилая пара. Они принялись делать селфи на фоне природы. Издалека Мирослав видел, что в салоне машины кто-то сидит. Его не особо интересовало происходящее, пока из машины не вышла живая богиня.

Русые волосы ниспадают до пояса, точёные руки, высокая вытянутая фигура, расшитое славянскими узорами платье, изящные, но сильные ступни – всё сложилось в единый неземной образ. Мирославу вспомнилась песня группы «Пикник» — «Русы косы, ноги босы».

— Вероника, обуйся, простудишься! — сердито заметил пожилой мужчина, видимо, её отец.

— Вот ещё! — со смехом промолвила она приятным, музыкальным голосом. — Я закалённая. А мужчина тоже не боится простуды. — Она показала в сторону смущённого Мирослава. Тот по привычке ходил без обуви. Только зимой надевал сапоги, и то иногда закалялся, ступал по белоснежному мягкому ковру босиком.

Сердце забилось сильнее, почувствовало искреннюю душу. Мирослав полюбил с первого взгляда, понял, что перед ним – та самая, единственная суженая, вместе они в силах свернуть горы. Сделал пару шагов навстречу, но оторопело остановился, когда увидел неодобрительный, пронзающий взгляд отца Вероники. Почудилось, тот готов сжечь любого, кто посмеет прикоснуться к дочери.

— Ника, иди в машину, — нервно произнесла мать. — Уезжаем.

— Но почему? Я хотела прогуляться. Здесь свежий воздух, красивая природа! — Вероника разочарованно всплеснула руками, не желая подчиняться воле родителей.

— В следующий раз, — грубо заметил отец, не отводя пристального взора от Мирослава. — Не при посторонних мужчинах лет на десять тебя старше.

Он хотел крикнуть, остановить безумие, сказать, что возраст любви не помеха, но горькое чувство засело в груди, сдавило шею, не позволило вымолвить ни слова. Мирослав будто ежа проглотил. Остался на берегу, а Веронике пришлось опустить голову и подчиниться родителям. Все трое сели в машину. Резко завёлся двигатель. Автомобиль выехал на дорогу и с большой скоростью скрылся за горизонтом. Мирослав разочарованно проводил его взглядом. Всё, что запомнил – номер машины.

Минут пять находился в подавленном, безрадостном состоянии, не в силах смириться с несправедливостью. Но надежда в сердце не позволила опустить руки, заставила верить, что эта встреча — не последняя. К Мирославу пришло вдохновение, встряхнуло душу. Он забыл про печаль и написал рассказ — первое творение, полностью посвящённое высокому чувству любви. А затем из глубины души пришли строчки:

Тает

Отраженье звёзд на чистом зеркале воды,

Знаешь -

Настаёт рассвет, где вместе будем я и ты.

И там,

Где ледяной туман отступит под лучами

Всем нам

Даруют крылья, чтоб летать под облаками.

Возьми,

Возьми мир в ладонь и согрей его дыханьем,

Зажги,

Зажги навек солнце одним своим мечтаньем.

Создай,

Создай для всех судьбу, наполненную счастьем,

Раздай,

Раздай свою любовь, избавь всех от ненастья!

И мы,

И мы светим огнём, что иссушает слёзы,

И мы,

И мы с тобой вдвоём, как пламенные звёзды!

Вскоре случилось ещё одно событие, в очередной раз резко изменило жизнь Мирослава. В один из обычных будних дней он стоял за прилавком в магазине. Обратил внимание на вошедшего мужчину, рослого, средних лет. На новом посетителе солидно смотрелся строгий чёрный костюм. Едва войдя внутрь, незнакомец пробасил:

— Уважаемые посетители! Магазин закрывается. Просьба покинуть помещение.

Он произнёс это настолько непререкаемым тоном, что двое мальчишек и дама поспешили немедленно выйти из магазина. Мирослав непонимающе спросил:

— В чём дело? Кто вы такой?

Солидный мужчина посмотрел на него и укоризненно произнёс:

— Славка, ты что, не узнаёшь кузена?

Мирослав только тогда заметил, что в чертах лица вошедшего есть неуловимо-знакомое, родственное. Но кузен просто невероятно изменился! Если Владимира узнал быстро, то второго двоюродного брата — только после пристального рассматривания.

— Андрей! Неужели ты?

— Я, кому ещё быть. – Он махнул рукой. — Сейчас речь не об этом. Тебе нужно срочно закрывать лавку и отдавать весь бизнес другому.

— Но что случилось? — встревоженно спросил Мирослав.

— У Владимира серьёзные неприятности. Желая подзаработать, он вляпался в связанную с криминалом историю. Начались угрозы, а потом он пропал и до сих пор не объявился. Если конкуренты узнают о магазине, то же самое случится и с тобой. Я услышал о пропаже Владимира, сразу вылетел из Москвы. Знаешь, неохота терять двух кузенов сразу.

Раскатом грома в голове Мирослава пронеслась горькая мысль: «Вот он, бизнес-то, до добра не доводит».

— Тогда конечно, жизнь дороже, — согласился он с Андреем.

— В общем, закрывай магазин, сделаем вид, что владелец обанкротился. Тебе придётся немного пожить без работы, ну ничего, может, найду что-нибудь.

Мирослав торопливо закивал: понял, насколько всё серьёзно. Когда все товары из магазина увезли, комната опустела. Словно камень упал с души. Всё-таки он до конца не полюбил новую работу, похоже, сердцем чувствовал возможную беду.

— Но где Владимир? Ты пытался его найти? — спросил он вечером, когда предложил кузену чай.

— Конечно, — откликнулся Андрей. Глотнул ароматного напитка, насладился вкусом и продолжил: — Я и полицию привлёк, но пока всё безрезультатно. Вспомнил, что он открыл магазин в родном селе, поспешил в опаске за твою жизнь.

Мирослав покачал головой. Горько на душе стало от мысли, что ради наживы человек способен на всё, даже на связь с уголовниками. Но за тёплым чаем лучше не думать о грустном. Поневоле разговор перешёл на другие темы.

— Чем занимаешься в Москве? — поинтересовался Мирослав.

— Уж точно не криминалом, — откликнулся кузен. — Я организую различные культурные мероприятия: выставки, концерты, презентации. Доход, понятно, скромнее, чем у Владимира, зато работа намного безопасней и приятней. – И добавил непонятную для собеседника фразу: — Откаты – наше всё.

«Вот он, шанс», — подумал Мирослав. Конечно, он понимал, что не к месту задаёт вопрос, но полюбопытствовал:

— А напечатать книгу ты смог бы?

— Сам — нет, но у меня есть пара знакомых в мелком издательстве. А почему ты спросил?

Мирослав смутился, но всё-таки признался:

— Понимаешь, в свободное время иногда пишу. Так потихоньку получился собственный роман.

— О! Так это же хорошо! — с воодушевлением произнёс Андрей. У кузена от сердца отлегло. Он сначала опасался насмешек, но теперь осмелел.

— Хочешь, покажу рукопись? — спросил Мирослав.

— Давай. Хотя неплохо бы её в электронном виде глянуть.

— Прости, это как?

Андрей присвистнул.

— Славка, да ты совсем отстал от жизни, пока торчишь в глухомани. Это значит — на компьютере, смартфоне или ноутбуке. Неужели у тебя их нет?

Мирослав помотал головой и полез в шкаф за рукописью. Достал аккуратно сложенные пронумерованные листы и протянул роман Андрею. Тот бегло взглянул на первую страницу.

— Начало интересное, — заметил он. — Как будет время, прочитаю всё. А вообще, Славка, могу поспособствовать изданию романа, но только если ты доверишь моему знакомому из Владивостока перепечатать рукопись на компьютере. Не за бесплатно, конечно, но сам понимаешь — даром в наши времена никто ничего не делает.

Пришлось на минуту задуматься. Конечно, Андрей — не Владимир, если заинтересовался творчеством кузена, не обманет. Но неизвестный знакомец Андрея мог запросто присвоить рукопись себе. Мирослав привык верить в лучшее, всегда старался найти положительные черты в людях. Поэтому ответил после краткой паузы:

— Пожалуй, согласен.

— Вот и хорошо. А ещё предлагаю электронную версию распечатать в трёх экземплярах. Один я передам в издательство, второй ты оставишь себе, а третий рекомендую отослать на ежегодный литературный конкурс.

На том и решили. Мирослав воодушевился предложением Андрея, но тревога за другого двоюродного брата не покидала его. Поэтому, когда гость лёг спать, хозяин вернулся в зал, чтобы быстренько набросать сюжет рассказа, где главный герой пропадает, как и Владимир, но потом его находят, а бандитов сажают в тюрьму. Он искренне надеялся, что позже, когда допишет рассказ, всё сбудется наяву. А пока Мирослав с чувством выполненного долга и с верой в будущее тоже уснул.

Говорят, когда человек испытывает и веру, и надежду, и любовь одновременно, тогда совершается чудо. Мирослав с нежностью вспоминал лицо Вероники, фиалковые глаза; надежда на скорую встречу с ней не покидала ни на мгновение. Вера, что Владимир появится целым и невредимым, придала сил для творчества.

И в день, когда Мирослав поставил последнюю точку в рассказе, кузен объявился. Владимир вышел из-за поворота, махнул рукой брату и снова скрылся. Мирослав поспешил следом. За разросшимися высокими кустами крыжовника он едва заметил кузена. Владимир сам вышел навстречу и сказал шёпотом:

— Здравствуй, Слава. Только тихо, а то за мной могли проследить.

— Брат, где ты был? Что случилось?

— Меня решили разорить конкуренты. Они связаны с криминальной группировкой. Весь бизнес пришлось закрыть, а я срочно уехал в Дальнегорск, где остановился у знакомого на даче. Там залёг на дно. Тревога не покидала меня, и вскоре в Дальнегорске появились подозрительные личности, якобы разыскивающие родственника, но желающие устранить меня. Дело в том, что я нарыл компромат на бандитов. Они рыщут повсюду, в каждом посёлке и городе Приморья. Кто знает, могли досюда тоже добраться, вот и приходится играть в прятки.

Мирослав молча слушал и потрясённо качал головой. Он не понимал, отчего люди столь жестоки. Владимир глубоко вздохнул и продолжил:

— Боюсь, мне придётся скрыться подальше. Мне жаль расставаться с тобой и Андреем, но мы, наверно, больше не увидимся. Я собираюсь доехать до Хабаровска и улететь в Калининград — постараюсь не особо попадаться на глаза, хотя в аэропорту это непросто. Надеюсь, на западе меня не найдут. Передай Андрею, что я жив и вынужден уехать, и ещё — вручи ему это.

Кузен отдал плотно закрытую коробочку. Затем протянул руку брату. Они молча попрощались и постояли, с грустью посмотрели друг на друга. Мирослав почувствовал, что из глаз текут слёзы. Всё-таки это двоюродный брат, из немногих людей на одиноком пути. Некстати вспомнилась Вероника, и от осознания, что, возможно, больше не увидит её, на душе стало ещё горше.

— Прощай, брат. Жалею, что заставил делать работу, противную твоей душе. Только сейчас я понимаю это. Не деньги главное в этой жизни, — сказал Владимир и прикрыл глаза рукой – видимо, у него тоже наворачивались слёзы.

— Не извиняйся, Вов. Я всё понимаю, значит, нам требовалось через это пройти. У тебя хоть что-то осталось на жизнь в Калининграде?

— Да, есть немного. А теперь прости — пора. И без этого задержался, нужно ещё ловить попутку.

— Прощай. Надеюсь, ещё свидимся, — перебарывая комок в горле, с трудом произнёс Мирослав. Владимир повернулся и скрылся за густыми кустами, предпочитая идти через ближайший подлесок.

Мирослав ещё долго стоял на месте. В голове путались мысли. Да, Владимир едва не погиб, но, похоже, осознание хрупкости жизни дало ему шанс многое понять и переосмыслить. Оставалось надеяться, что кузен скроется от преступников и начнёт новую жизнь.

Вернувшись домой, Мирослав пересказал всё гостившему Андрею.

— Неожиданно всё обернулось. Что ж, пожелаем ему лёгкой дороги. Надеюсь, кузен многое изменит в своей жизни. Кстати, что он тебе дал?

Мирослав протянул кузену тёмную коробочку. Андрей открыл её.

— Ого! Похоже, внутри флэшка с тем самым компроматом. Ну нет, мне этого даром не надо. Жизнь ещё дорога. Я, конечно, посмотрю, что на ней, а потом избавлюсь от опасной вещицы. Подкину полиции, пусть дальше сами разбираются.

Они посидели полчаса молча. Осознание того, что Владимир уехал далеко, они могут больше не увидеться, придало щемящей грусти. Вскоре Мирослав поднялся, взял бумагу с ручкой и прямо при Андрее набросал сюжет будущего рассказа — про трёх братьев и то, как они сначала перессорились, но, когда пришла общая беда, помирились и вспомнили, что они родственники.

— Жизнь всегда всё расставляет по местам, — произнёс Андрей, когда прочёл написанное. — Владимир занялся бизнесом, это едва его не погубило. Моя работа тоже связана с бизнесом, но более безопасным. Никогда не сталкивался с криминальными личностями — их просто не интересуют культурные мероприятия. Но тебе, Слава, думаю, суждено стать писателем. Я помогу в этом. Завтра поеду во Владивосток и отдам твою рукопись в печать. Надеюсь, роман всё-таки опубликуют. И обязательно закончи начатый сегодня рассказ.

— Благодарю тебя, брат. — Мирослав произнёс простые слова, способные затронуть душу Андрея. Однако тот не обратил внимания на теплоту в голосе кузена — торопливо собирал вещи.

На следующий день Андрей уехал, а Мирослав пошёл на природу, где и написал задуманный рассказ, а заодно поразмыслил обо всех переменах, произошедших в жизни. И, несмотря на тяжёлый камень на душе после расставания с Владимиром, писатель отметил, что его собственные сокровенные мечты и желания потихоньку сбываются.

А дальше всё пошло, как и задумывалось. Текст набрали на компьютере, распечатали и переслали по электронной почте в издательство, а также в жюри престижной премии. Любовь, вера и надежда по-прежнему шли вместе с Мирославом по жизненному пути. Писателя окрылила новость, что книгу скоро опубликуют.

Так прошёл год, полный событий, радостных и грустных, но подаривший Мирославу новые силы для дальнейшего творчества. Андрей вернулся из Владивостока и пригласил кузена в Москву, чтобы провести презентацию книги, а заодно посетить церемонию награждения лауреатов премии. Также он предложил перевезти картины, чтобы организовать впоследствии выставку. И Мирослав, преисполненный надеждами на лучшее, радостно согласился посетить столицу Родины. Ему чудилось, что одиночество вскоре закончится, все беды и неудачи скоро пройдут. Увы, мерещилось. Судьба порой обманчива и лжива. В этом она берёт пример с людей.

***

Москва Мирославу не понравилась. Шумный, многолюдный город ударил в глаза навязчивой неоновой рекламой. Столица не могла прийтись по душе человеку, привычному к размеренной жизни в селе. Единственные места, где Мирослав чувствовал себя спокойно — скверы и парки. Он с удовольствием посетил Серебряный бор, где дышалось легче после удушливой смеси выхлопных газов. Там и гулял, благо, Андрей жил неподалёку.

Городская суета не притягивала к себе, хотелось отдыха и покоя. Поэтому все дни до презентации книги Мирослав провёл в бору. Зачастую присаживался на скамейку неподалёку от озера и строчил очередной рассказ.

Андрей, когда вернулся в Москву, развёл кипучую деятельность; целыми днями пропадал на различных встречах и мероприятиях. Мирослав побывал на одной подобной вечеринке, но понял, что больше не желает в них не участвовать. Мужчины, зачем-то напомаженные, с апломбом и пафосом читали невыразительные стихи, а дамы с огромными несуразными париками с глупым послушанием усердно им аплодировали. Блюда и коктейли вызвали у Мирослава отторжение одним видом.

Презентация романа прошла скромнее. Она состоялась не в ресторане, а в библиотеке, где собрались три десятка гостей, частых посетителей книжного храма. Мирослав кратко рассказал о романе, о том, что подтолкнуло к написанию, ответил на довольно странные, как ему показалось, вопросы («А не лучше ли памятники архитектуры приспособить под особняки?», «Зачем жителям села противиться?»).

За час продали всего десять экземпляров книги. Андрей уверил кузена, что это лишь начало, а после публикации в интернете и газете релиза о презентации весь небольшой тираж романа живо раскупят. Мирослав остался доволен и тем, что тысяча человек прочитают его произведение. На большее количество экземпляров он просто не рассчитывал.

А затем подошло время для долгожданной церемонии. Многие участники не приехали из отдалённых краёв и областей, однако большинство включённых в шорт-лист премии (Андрей поспособствовал тому, чтобы кузен стал одним из претендентов на призы) всё-таки прибыли в Москву.

В холле местной гостиницы, где проводилась церемония, столпились люди. Кроме самих участников, присутствовали многие именитые поэты и писатели. Мирослав не чувствовал страха или стеснения, заинтересованно разглядывал знаменитостей – когда ещё увидишь автора вживую? Он горячо надеялся, что сегодня станет лауреатом премии, тогда откроется дорога в большую литературу, к самым вершинам.

Андрей обратил внимание кузена на троих участников жюри. Они судили номинацию «Проза» и с важным видом, не обращая ни на кого внимания, проследовали в конференц-зал. Кузен сообщил, что низенькая полная женщина – Марина, известная журналистка. Мирослав при первом взгляде на неё понял, что добродушное лицо — маска, а за ней скрываются злость и хитрость. Двое других, Борис и Сергей, показались молодому автору строгими. Мирослав не терял надежды, поскольку внешность порой обманчива. Правда, в одном не сомневался: от Марины добра не жди.

А затем сердце затрепетало в груди, ведь перед взором возникла она. Вероника прошла в конференц-зал вместе с вечно угрюмыми родителями. Сама девушка, с лёгкими сабо на изящных ногах и в красивом зелёном платье с цветами, улыбалась непринуждённо.

— Андрей, ты её знаешь? – Мирослав показал на Веронику.

— Одна из начинающих поэтесс. Она живёт в Подмосковье, но много путешествует по стране вместе с родителями. Год назад я устраивал для неё литературный вечер. Её зовут Вероника Славнова. В премии второй год участвует, но пока не побеждала. Что, понравилась?

— Да, — вынужденно признался Мирослав.

Андрей покачал головой.

— Её родители строгие, мало кому из мужчин позволяют приблизиться к дочери — мечтают её выдать замуж за достойного и богатого.

Мирослав тяжело вздохнул. Любовь одновременно близка и недосягаема; остаётся надежда получить звание лауреата, тогда родители Вероники станут снисходительнее.

Андрей представился как «литературный агент Мирослава Корнева», чем вызвал странный смех у секьюрити. Они вместе вошли в конференц-зал. Зрительный зал почти заполнился; оба прошли на свободные места в последнем ряду. Мирослав обратил внимание, что Вероника сидит в самом центре. Она обернулась, явно увидела его и привстала. Сердце учащённо забилось: поэтесса тоже к нему не безразлична! Однако отец Вероники резким жестом показал ей сесть на место. Увы, два близких сердца пока стучат в отдалении.

Всю вступительную часть церемонии, когда ведущие и члены жюри говорили обычные торжественные слова, а музыканты в перерывах исполняли номера, Мирослав смотрел не на сцену, а в сторону Вероники. Это не укрылось от взгляда Андрея:

— Смотрю, она крепко тебя зацепила, согласен, хорошенькая, — вполголоса заметил он.

Мирослав скептически вздохнул. Кузен и не задумался: дело не в красоте, а в необъяснимом чувстве гармоничного слияния душ, в уверенности: только она – твоя единственная половинка.

Затем началось награждение лауреатов премии. Первыми объявили победителей в номинации «Фантастика». Мирослав неодобрительно покачал головой, когда услышал название повести одного из призёров — «Девочка и мертвецы». По его мнению, произведение с подобным заглавием не имело права на жизнь. Он вообще не понимал странной мании многих современных авторов писать про кладбища, зомби, упырей и прочую нечисть. Зачем плодить мрак и ужас, когда лучше радоваться жизни?

Лауреаты вышли на сцену, постояли, чтобы их сфотографировали; кто-то произнёс пару благодарственных слов. Затем наградили остальных победителей. Постепенно дело подходило к объявлению лауреатов двух основных номинаций — «Поэзия» и «Проза». Марина вышла, чтобы огласить имена победителей-стихотворцев. Мирослав обратил всё внимание на сцену, ожидал услышать имя любимой, но этого не произошло. Он видел издалека, как поникли плечи Вероники, девушка обречённо съёжилась.

Андрей пояснил:

— У неё слишком простые стихи. Их легко читать, но сейчас в моде постмодерн и авангардизм.

Мирослав пожал плечами, не понимая смысла последних двух слов. Кузен принялся объяснять, но соседи по ряду призвали их к тишине — начали объявлять лауреатов в номинации «Проза».

Спустя минуту Мирославу, сидевшему в радостном ожидании, предвкушении если не первого, то хотя бы третьего места, пришлось, как и Веронике, опустить голову и плечи. Его имя в числе призёров не прозвучало. Андрей снова встрял с пояснениями:

— Понимаешь, у тебя роман для судей простой, прямолинейный.

Но эти слова не послужили утешением, они, напротив, ещё больше расстроили Мирослава. Губы молодого автора задрожали; сквозь горечь он вымолвил:

— Значит, не быть мне писателем.

Выросший в глубинке, он наивно полагал: настоящий автор непременно должен получить немало премий. И, конечно, не знал, что спустя много лет роман станет общепризнанной классикой литературы.

После Мирослав плохо помнил, как покинул конференц-зал и добрался до дома. Кажется, сначала увидел, как безучастную ко всему Веронику выводят её родители. Эта картина добавила масла в огонь горечи.

Андрею пришлось тащить кузена к выходу. Когда Мирослав сел в машину двоюродного брата, потерял сознание — настолько сильно ударило поражение по его израненной душе.

Мирослав очнулся в квартире кузена.

— Не думал, что ты столь чувствительный, — сказал Андрей и покачал головой. – Ничего, не получилось выиграть в этот раз, может, удастся позже.

— Не будет следующего раза, — с горечью в голосе произнёс Мирослав. – Не осталось у меня никаких душевных сил, чтобы написать новый роман.

Андрей пожал плечами. Кузен едва не разрыдался, но всё-таки сдержался и забылся, уснул прямо в одежде на диване.

Интерлюдия. Стихотворение Вероники

Одна.

И ни единой

Души родимой.

Сама –

Ранима.

Не понимает никто.

Живу

Иль существую?

Но торжествую –

Судьбу

Увидела, ликую!..

Но – крылья отобрали.

Навзрыд

Кричу стихами:

Сердце – не камень,

Болит

Не по программе.

А они – всё о себе.

Куда,

Куда бежать мне?

Беда.

Беда пришла к ней,

Душе моей.

Отец и мать – о том не знают.

Но с ним я б полетала,

Всегда о нём мечтала –

Кто прикоснётся взглядом

И душу приласкает.

Не надо больше яда.

Пустите же, пустите!

Я рвусь из паутины

И разрываю нити!

Хочу быть на свободе

И – никакой рутины.

И пусть пока

Никто меня не ценит,

Пройдут века –

Слова мои нетленны.

…Единым духом вместе с ним

Мы новомирье сотворим!

Глава 2. Художник и певец

Следующие пятнадцать дней Мирослав провёл в одиночестве: Андрей с утра уходил по важным организационным делам, а кузен оставался наедине с невесёлыми мыслями. Апатия подкралась и захватила разум; Мирославу мерещилось: больше никогда и ничего не напишет; думал, что его произведения никому не нужны в современном жестоком мире. Читали сейчас в основном только «эпатажные» книги: романы про зомби, убийства, вампиров, криминальные разборки, любовные похождения (побольше эротики!), грязные измены и прочее, что назвать литературой язык не поднимался. Книги с обычными житейскими сюжетами, как у Мирослава, не привлекали публику.

В один из дней он вспомнил, что успокоение приходит на природе, и выбрался в Серебряный бор. Грусть догнала и здесь: печально смотреть, что природой овладевает осень. Беспощадный ветер сорвал последние листья с деревьев. Меланхолия увядания воцарилась в душе Мирослава.

Он решил, что больше не станет обременять Андрея, в ближайшее время вернётся домой. Вечером он сказал об этом кузену, но тот покачал головой:

— Ты попытался один раз, не нужно сильно расстраиваться. Теперь, раз у тебя нет желания писать, мы организуем выставку картин.

Казалось, двоюродный брат заботится о судьбе Мирослава, но скорее всего им двигала жажда выгоды: выставки приносили Андрею неплохую прибыль.

Попытка поспорить с кузеном не увенчалась успехом. Андрей твёрдо настоял, чтобы Мирослав сосредоточился на подготовке к выставке. Пришлось согласиться и попробовать ещё раз влиться в культурную жизнь столицы.

Вскоре все художества Мирослава перенесли в выставочный зал одного из небольших музеев Москвы. Подобные имели мало собственных экспонатов и отчаянно цеплялись за жизнь. Андрей заметил, что кроме произведений Мирослава представят работы художников-авангардистов, чтобы заинтересовать публику. Кузен внутренне сжался: в прошлый раз он услышал это слово после неудачной попытки стать писателем.

Мирослав не понимал и не хотел воспринимать слов «экспрессионизм», «сюрреализм», «авангардизм» и «постмодернизм». Да ему и не требовалось – рисовал картины с душой, старался отразить в них частичку себя, а также оживить природу, передать через рисунок увиденное. И если он изображал птицу, то настолько впечатляюще, что чудилось — вылетит из картины наружу; если рисовал ручей — полутонами передавал журчание, бег по камням. Все картины Мирослава оживали перед взглядом человека, настроенного на гармонию с природой. Но таких людей в Москве становилось всё меньше.

Всего работ у Мирослава набралось чуть больше десятка — он отдавал предпочтение писательству. Рисунки требовали много сил — оставлял в них частичку души. Если бы кто-то попытался понять настроение художника, заглянуть за грань нарисованного, то увидел в свете восходящего солнца улыбку молодости и задора, в опадающей листве — одиночество и грусть вместе с надеждой на будущую тёплую весну.

Мирослав считал одной из лучших картину с изображением резкой границы между селом и лесом. Слева нарисовал дома в Лазо — одни заброшенные, другие — построены на манер современных коттеджей. Но резкий контраст между зданиями не шёл ни в какое сравнение с главным противопоставлением — напротив, через асфальтовую, порядком разбитую дорогу, стоит дремучей, дикой стеной гордый лес. Он выстоял, несмотря на браконьеров и дельцов, вывозящих древесину из страны. Могучие дубы и стройные берёзы единым строем охраняют границу, пропускают под сень крон только тех, кто не чурается природы, не боится, а наоборот, дружит с нею.

Всё это мог увидеть человек с незамутнённым взором, не опороченный благами цивилизации. Мирослав желал, чтобы нашлись те, кто разглядит и поймёт его одинокую душу. Ещё искренне надеялся, что на выставку придёт Вероника. Но все эти мечты после неудачи выглядели несбыточными. Неуместно, считал Мирослав, проводить выставку в Москве, где многие позабыли, как выглядит настоящая природа. Порой и в Серебряном бору редко встретишь ценящих её горожан.

Но надежда жива, пока бьётся сердце. Возникла мысль: настоящий писатель или художник продолжит творить, даже если у него будет всего один читатель или человек, разгадавший смысл рисунка. Корнев уповал, что найдётся истинный ценитель, воспримет красоту картин, и тогда к нему вернётся вдохновение, появятся силы и на художества, и на новый роман.

Пока шла подготовка к выставке, незаметно пролетели дни до очередного дня рождения Мирослава. Несмотря на все протесты кузена, Андрей устроил настоящий праздник. С помощью своей знакомой Ларисы, сожительницы (с браком пока не торопился) накрыл богатый стол с различными блюдами. Купили вино с шампанским, хотя Мирослав по-прежнему предпочитал вести трезвый образ жизни.

Андрей настоял на презенте для двоюродного брата. Мирослав предпочитал в качестве подарка увидеться с Вероникой, но выяснилось, что после неудачи она вместе с родителями уехала из Москвы. «Неужели мне суждено остаться одиночкой?!» — с грустью подумал Мирослав. Предстоящий праздник не радовал его.

День рождения начался буднично. Андрей ушёл по делам. А Мирослав удивился сам себе: раньше всегда вставал рано, а тут проспал до десяти часов. Настроения не ощущал; праздник мерещился чужеродным торжеством, предназначенным другому. Но Мирослав решил провести день насколько возможно весело. Чтобы встряхнуться, прийти в себя, отправился на прогулку в Серебряный бор.

На улице становилось с каждым днём всё холоднее, но Мирослав не обращал внимания. Во время прогулки он увидел компанию «моржей», они шли босиком к озеру. «Потрясающе, и в столице есть закалённые люди! — подивился Мирослав. — А я чего? Утратил гармонию с природой?»

Неожиданное желание подтолкнуло его. Мирослав разулся и присоединился к трём мужчинам и двоим девушкам. Холодная земля обожгла стопы, по спине поползли мурашки от одной мысли, что вскоре тоже разденется, окунётся в ледяную воду. Но Мирослав принял решение и не желал отступать. Вдобавок увидел: две девушки смело прыгают в воду и выныривают со счастливыми улыбками.

Он прогнал все страхи. Когда подошла очередь, быстро разделся и без сомнений сиганул в воду. Огромная глыба навалилась ему на грудь, затруднила дыхание. Сердце забилось сильнее, холод пробрал до косточек. Мирослав вынырнул и почувствовал, что невидимый тяжкий груз испарился от дышащего жаром тела. По туловищу растеклось приятное тепло. На лбу выступил пот. Когда Мирослав вышел спустя пару мгновений из воды, от всего тела пошёл горячий пар.

— Впервые? — обратился к нему рыжебородый мужчина лет сорока.

Мирослав кивнул.

— Молодец, стойко держишься, — похвалил «морж». Другой мужчина хлопнул Мирослава по плечу.

— Так держать, для здоровья полезно! Как звать?

— Мирослав.

— А меня Антон.

Одеваясь, познакомился с остальными. Две девушки бросали любопытствующие взгляды, но внутренне он не чувствовал искры и духовного подъёма – всего, что даровал один-единственный взор на Веронику. Она осталась идеалом, которому не собирался изменять. Только вместе разожгут искры чистого и свободного творчества.

«Моржи» ещё походили по округе, не раздеваясь, но иногда сбрасывали обувь. После купания идти босиком по стылой земле куда приятнее, почти не холодно. Сказалась давняя привычка Мирослава. Он снова ощутил удивительное гармоничное слияние с природой; медленно возвращались настроение и вдохновение. Неожиданно запел, слова сами пришли:

Не замерзай,

Согрею душевным теплом!

Не умирай,

Согрею сердечным огнём!

Остальные с готовностью подхватили строчки. Затем Мирослав придумал ещё куплет, а потом ещё один. Антон заметил:

— А здорово у тебя получается! Слова сам сочинил?

— Да, — сказал Мирослав и пожал плечами: не считал талант особо выдающимся.

— Слушай, я знаю одного организатора, так он устроит для тебя выступление на концерте.

— Его случайно не Андрей Корнев зовут?

— Да, откуда...

— Это мой кузен, — с улыбкой ответил на непроизнесённый вопрос Мирослав.

— Так ещё лучше! Тебе обязательно надо выступить, с подобными вокальными данными!

— Попробую. — Мирослав почувствовал, что на душе полегчало. «Если с выставкой ничего не получится, есть возможность петь. Раз простому человеку моё исполнение нравится, то и другим не будет противно», — подумал он с надеждой на лучшее.

На границе парка «моржи» и Мирослав обулись и распрощались, а напоследок договорились встретиться на том же месте через неделю. Глядя вслед новым знакомым, Корнев запоздало вспомнил, что не пригласил их на выставку. И всё-таки Мирослав почувствовал, что на душе гораздо легче. Он поднял настрой прогулкой и отбросил непрошеные мысли, что простудится. Но, увы, обстоятельства сложились так, что встретиться с моржами больше не довелось.

***

Вечером пришли Андрей, Лариса и трое гостей. Кузен торжественно поздравил Мирослава и поднял бокал с шампанским. Именинник поморщился, но пригубил.

После первого тоста и пробы холодных закусок Андрей на минуту отлучился, а затем вошёл в комнату с планшетным компьютером.

— Мирослав, дарю, пользуйся! — Кузен протянул планшет имениннику.

— Спасибо. Правда, я не умею. — Мирослав покраснел и со смущением принял подарок.

— Ничего, научим! — бодро проговорил Андрей и произнёс второй тост. Опять двадцать пять! Мирослав нахмурился, но глотнул вместе со всеми.

Вскоре гости потребовали от хозяина развлечений. Тот включил музыку и принялся танцевать с Ларисой. Мирослав остался за столом: другие девушки среди пришедших в гости не нашли отклика в сердце. Знакомые Андрея вовсю выплясывали с девушками. Затем кузен заметил, что Мирослав сидит в одиночестве, попросил его развлечь гостей.

То ли выпитое шампанское пузырьками ударило в голову, а может, повлияла бодрящая утренняя прогулка, — Мирослав расхрабрился и вместо заявленного Андреем чтения стихов запел. Он запомнил все слова песни, сочинённой утром, и воодушевлённо её исполнил. Гостям понравилось, они зааплодировали в конце. Польщённый Мирослав сел на место и подумал: «Я точно стану если не писателем или художником, то хотя бы певцом».

Андрей клятвенно заверил всех присутствующих, что талант не пропадёт, и вскоре после выставки он организует для кузена выступление на одном из ближайших концертов. Гости похлопали. Мирослав улыбнулся и почувствовал себя полным творческих сил, а главное — нужным для других.

Он присел за стол, чтобы насладиться вкусными салатами, приготовленными Ларисой. Сама подруга Андрея обладала одновременно притягательной и отталкивающей внешностью. Роскошные тёмные волосы, изящная шея, узкая талия — но резкие скулы, вздёрнутый подбородок, слишком толстые бёдра. Она часто во время празднества притрагивалась к спиртному, грубо шутила. Нет, Мирославу Лариса не пришлась по душе. Конечно, не видел возлюбленную Веронику в обстановке, подобной сегодняшней, но внутри жила уверенность, что она не способна на пошлый юмор и резкие замечания вкупе с беспрестанным опорожнением бокалов.

Сам Андрей, похоже, не замечал недостатков подруги. Он с готовностью смеялся над шутками, не раз подливал ей шампанского или вина, а то и покрепче. Видимо, не имел ничего против подобной спутницы на всю жизнь. Мирослав расслабился и предоставил право двоюродному брату решать самому.

Остаток вечера пролетел быстро. Гости вскоре разошлись, Лариса осталась переночевать, ведь после обильных возлияний она не держалась на ногах. Поддерживаемая с двух сторон Мирославом и Андреем, добралась до дивана и заснула. Мужчины сами убрали со стола и вымыли посуду.

Тщательно полируя одно из блюдец, Андрей заметил:

— Не умеешь ты веселиться по-настоящему. За весь вечер не расслабился толком.

— Не умею, — признал Мирослав. — Потому что не люблю выпивать, не понимаю пошлых шуток и не участвую в дёрганых танцах. Такой я дремучий. — Он развёл руками с зажатыми в них вилками.

— Поосторожнее, а то в глаз мне попадёшь. — Андрей отклонился. Он вздохнул и счёл бесполезными дальнейшие попытки переубедить кузена.

А Мирослав подумал: «По-настоящему отдохнул душой и расслабился утром».

***

Через два дня Мирослав ощутил недомогание. Заболела голова, во всём теле поселилась вялость, а из носа, чудилось, скоро потечёт неостановимый поток. «Кажется, переусердствовал с «моржеванием», ведь давно не закаливался, — подумал он и некстати вспомнил, что сегодня открывается выставка. — Ещё не хватало при всех расчихаться».

Андрей опять ушёл с утра. Мирослав встряхнулся, поборол желание чихнуть и прошёл в ванную. Умылся тёплой водой, почувствовал себя получше, но в носу по-прежнему хлюпало. Мирослав торопливо вытер сопли платком.

Он перекусил очередным салатом, приготовленным вчера вечером Ларисой. Мирослав твёрдо убедил себя, что болезнь пройдёт: никогда не жаловался на здоровье.

В голове промелькнула мысль: «Клин клином вышибают». Он встал, решительно оделся и направился к Серебряному бору. По пути всё ещё сдерживался, чтобы не чихнуть, и спорил сам с собой: «Я никогда не болел! Да, но переусердствовал во время закаливания. И сейчас иду зачем-то купаться. Хотя мне скорее природа поможет, чем таблетки в аптеке».

Мирослав решительно подошёл к озеру. Сейчас, в будний день, никто не гулял. Но на глиняном берегу отпечаталась чья-то босая нога — кто-то из «моржей» побывал рано утром.

Глубокий вдох. Мирослав не обратил внимания на головную боль и хлюпанье в носу, и быстро разделся до трусов. Через миг смело прыгнул в ледяную воду — и почувствовал то же, что и два дня назад: нечто огромное навалилось на него и мешает дышать. Мирослав переборол вялость, вынырнул и ощутил лёгкость во всём теле, свободу и горящую внутреннюю силу в согревающей всё тело крови. На берегу напрочь забыл про головную боль, вялость и шмыгающий нос. Тело испугалось закаливающей процедуры и больше не беспокоило.

Через четыре часа Мирослав почувствовал себя здоровым. Андрей заехал за кузеном. Они вскоре прибыли в музей. Возле входа собрались около двадцати заинтересованных людей.

Без пышных церемоний, разрезаний ленточки и тому подобного сотрудник музея объявил об открытии выставки и пригласил всех пройти в зал. Конечно, Андрей и Мирослав зашли первыми, следом — пара девушек с раскрашенными зелёными волосами и цветными точками на лбу. Кузен пояснил:

— Это близняшки с псевдонимами Чакра и Мана, соседи по выставке.

В зале Мирослав убедился, что творения двух сестёр под стать их внешнему виду: аляповатые, бьющие в глаза яркими красками, непонятные. На всех картинах – неясные контуры разноцветных пятен. Даже с развитой фантазией Мирослав не понял, что у них на первом рисунке: пьяный дракон или сломанное фортепьяно?

Картины на противоположной стене резко контрастировали с работами двух юных художниц. В творчестве Корнева чувствовалась жизнь, она пробивалась горным чистым источником на одном полотне и прорастала подснежником сквозь сугробы на другом; пламенела красками заката и рассвета; тянулась к солнцу ветвями деревьев. Мирослав знал, что частичка души осталась в каждом мазке.

Но посетители больше интересовались работами Чакры и Маны. Они пытались понять, что кроется за неясными образами, но не желали вглядываться в картины Мирослава, искать в них чистые порывы души. Люди не задерживали взгляд на произведениях, считали их незамысловатыми. Всё, что нарисовал Мирослав, не напирало на зрителей яркими красками или вычурными образами. Его картины взбудоражили бы душу ценителя живого, естественного, но в суетливой столице России подобных людей осталось мало. Здесь все привыкли к другим художествам, вроде тех, что висели напротив.

— Ой, ну мы так рисовали только в юношестве, — резким голосом заметила Чакра (у неё, как пояснил Андрей, цветная точка смещена влево, а у сестры вправо. Мирослав еле сдержал назойливую шутку про снайперскую винтовку).

— Да, вроде взрослый мужчина, а рисуете с детской наивностью, — добавила Мана. — Поглядите на другую стену — поймёте, как рисовать надо.

Мирослав не стал им ничего отвечать. Горький комок засел в горле. Его грызла обида, что творения не оценили по достоинству, да ещё и взялись поучать, «как надо» — и кто! Две девчонки, обе моложе лет на десять!

Конечно, он мог обмануть себя мыслью: «Да у них ещё ветер в голове, что понимают в искусстве?», — но реакция остальных посетителей обеспокоила Мирослава. Они не смотрели и не желали вглядываться в его картины, зато наперебой хвалили двух девиц. Близняшки высокомерно глядели на конкурента с невысказанной мыслью: «Да как он посмел разделить с нами выставочный зал?»

Андрей снова пытался доказать кузену несовременность картин, говорил про новые течения в живописи. Мирослав не прислушался. Сердце, как и в день вручения премии, разбилось на тысячи осколков. Несостоявшийся писатель и художник почувствовал себя раздавленным и растоптанным; накатила утренняя усталость. Не удержался, чихнул. Мгновенно по всему залу чёрной змеёй осуждения пополз шёпот. Его унизили не за художества, а за болезнь.

— Нет, ладно нарисовал простецкое, деревенское, но простить, что пришёл нас всех заражать, невозможно!

Мирослав не знал, услышал он слова наяву или в воспалённом от болезни воображении. В голове помутилось. Яркие краски картин близняшек больно ударили по глазам, вызвали тошноту. Он почувствовал, что проваливается в пропасть, и без сил упал на пол.

— «Скорую»! — крикнул мужчина слева. Слово едва не потонуло в поднявшемся ропоте. Посетители не стесняясь возмущались. Пожилая супружеская пара заторопилась прочь из музея, другие люди отошли подальше от упавшего художника. Андрей попятился с опаской — боялся заразиться. Но всё-таки достал смартфон и вызвал бригаду санитаров.

***

Яркий свет мешал ему заснуть, раствориться во мраке. Тьма обещала забытьё, избавление от страданий измученной души. Свет бил изнутри, накатывал волнами. Мирослав благодаря ему не срывался в пучину небытия. Он понимал: если свет исчезнет, жизнь оборвётся. Но пауками лезли в голову тёмные мысли, свивали мрачные паутины: «А стоит ли жить в жестоком мире, не принимающем талантливых одиночек?». Вспышки придавали сил Мирославу, позволяли разрубить ловчие сети смерти.

Внутренняя борьба не затихала ни на мгновение. Воспоминания о Веронике и крохотная надежда на певческую карьеру позволили не сдаться. Мирослав не дал тьме подступиться, сражался с болезнью, преодолевал её, словно легкоатлет-барьерист.

Тьма вынужденно отступила, яркий свет наполнил всё тело. Корнев открыл глаза, увидел обычную больничную палату.

— Пациент очнулся, — произнёс мужской голос. Мирослав осторожно повернул голову – опасался, что боль вернётся, но движение далось легко. Перед ним предстало лицо санитара – обычное, овальное, частично скрытое под белой маской.

В голове роем завихрились мысли, внутренний голос зашептал Мирославу: «Маски, сорви маски, увидишь истинную суть, прозреешь, поймёшь».

Рука против воли потянулась к санитару, чтобы заглянуть под маску. Мужчина опасливо попятился и произнёс:

— Лежите, больной, вам ещё нельзя вставать.

Мирослав опустил руку обратно. «Что на меня нашло?» — озадаченно подумал он.

В палату вошли два врача, тоже в масках, и снова в голове Мирослава возник шёпот: «Увидишь, что под маской, истинную суть». Корнев застонал и замотал головой, чтобы прогнать наваждение.

— Больной, что с вами? Плохо? — участливо спросил один из врачей.

— Голова, — промолвил Мирослав. Он едва узнал собственный голос, охрипший и слабый.

Апатия и тьма снова попытались завладеть разумом. Внутренний шёпот отличался от предыдущего, но тоже давил на сознание: «Не бывать тебе певцом, теперь нет голоса». Корнев застонал в отчаянной борьбе с собственным бессилием. Затем вернулся иной шёпот, более навязчивый: «Сорви маски, сорви, сорви! Узнай то, что скрыто». Мирославу померещилось: безумие овладевает им. В отчаянии закрыл глаза с надеждой снова увидеть внутренний свет. Но не ощутил ничего, кроме тьмы — и безликих голосов в ней, шепчущих, зовущих, не дающих покоя.

— Вам лучше отдохнуть, — раздался голос рядом и одновременно — словно из отдалённых галактик. Мирослав почувствовал укол.

Мрачные шепотки не отпускали его, не давали возможности пошевелиться. Но один голос – разума — произнёс и успокоил: «Лежи, всего лишь снотворное. Тебе полегчает».

Спустя минуту Мирослав погрузился в спасительный сон.

***

С каждым следующим пробуждением он чувствовал себя всё лучше. Понемногу отступили головная боль, вялость, тошнота. Мирослав больше не чихал и вскоре свободно ходил по палате. Не тревожили навязчивые голоса в голове, хотя Корнев не раз возвращался мыслями к услышанному, не в силах понять, что всё это значило. Но разгадка не приходила, и Мирослав перестал гадать. Главное — выздороветь.

Постепенно крепчал голос. Через пару дней нормально разговаривал, а в день выписки запел, чем немало удивил врачей и пациентов. Мирослав гнал прочь от себя болезнь и мрачные мысли, старался не вспоминать неудачи. Пение оценили все, сказали, что у него прекрасный голос.

— Раз пациент поёт, он точно выздоровел, — шутливо заметил доктор.

То, что никто не стал критиковать его вокальные данные, обнадёжило Мирослава. Когда вернулся к Андрею, он заверил кузена, что полностью поправился и готов принять участие в концерте. Пока двоюродный брат с кем-то созванивался, договаривался насчёт выступления, Мирослав взял бумагу и ручку. Он размашисто набросал текст песни, исполненной в больнице. Затем, когда кузен сообщил, что выступление через две недели, написал на другом листке тот же текст и отдал, чтобы композитор написал музыку. Этот вид творчества не давался Мирославу, но скорей от недостаточности знаний, чем из-за отсутствия вдохновения. Андрей читать стихи не стал, заявил, что не хочет «сглазить».

— Да ты причём? — удивился Мирослав. — Мои прошлые неудачи — вина тех, кто не желает воспринимать настоящую культуру, кто привык к помпезному и выпячивающему себя искусству.

Андрей покачал головой, но спорить не стал.

Дальнейшие дни слились в один. Мирослав постоянно тренировал голос — не разбираясь в нотной грамоте, он инстинктивно чувствовал фальшь. Брал то высокие, то низкие ноты, тянул гласные звуки как можно дольше, самостоятельно разучивал правильное дыхание. Занимался Мирослав обычно днём, когда Андрей и соседи по дому находились на работе.

Во время подготовки он берёг себя, гулял только по примыкающей к дому улице. Первый снег ещё не выпал, хотя ноябрь подходил к печальному концу. Мирослав, конечно, хотел погулять на природе, посетить Серебряный бор. Опасался, что не удержится от искушения попробовать ещё раз окунуться в ледяную воду. Внутри жила твёрдая уверенность: заболел не столько от неумеренности в «моржевании», сколько из-за расстройства и разочарования, что не удалось стать ни писателем, ни художником. На краю сознания промелькнула утешительная мысль, что написанные картины и роман с рассказами делают его и тем, и другим.

Мирослав дал себе твёрдое слово поберечься перед выступлением. «Певцом я точно стану, все положительно отозвались», — с этими мыслями и надеждами на будущие свершения он тщательно готовился к выступлению.

В один из дней Андрей принёс на флэшке музыку, написанную одним из начинающих композиторов на стихи Мирослава.

— Только он просил тебе передать, что музыку на стихи писать сложнее, чем наоборот, — заметил Андрей. — Поэтому в следующий раз послушаешь записи композитора, попробуешь сочинить сам.

Если говорить честно, Мирослав не любил себя ограничивать в творчестве, а потому не понимал, как это — писать стихи, идеально подходящие к музыкальной записи. «Хотя, наверно, композитору тоже пришлось непросто, когда подбирал мотив», — подумал он и дал себе слово в случае успешного выступления записаться на музыкальные курсы, освоить нотную грамоту и попробовать силы в новом направлении.

Благодаря урокам Андрея и Ларисы он освоился с планшетным компьютером. Сбросил запись, прослушал её. Композиция понравилась, хотя местами не совпадала с ритмом стихотворения. Мирослав заменил пару слов, чтобы мелодия идеально подходила к написанным строчкам.

На следующий день, когда все ушли на работу, Мирослав включил на планшете запись и поставил её на повторное воспроизведение. Затем долго и без перерыва репетировал, старался добиться идеального звучания. Через час пот валил с Мирослава градом.

После репетиции он остался доволен получившимся результатом. Мирослав почувствовал непередаваемое парение души. Творческое начало осталось его уделом и призванием в жизни. «Нипочём все трудности, если занимаюсь любимым делом!» — подумал Мирослав и с воодушевлением повторил припев.

С каждой репетицией песня и собственный голос звучали намного лучше и приятнее. Предстоящее выступление не страшило. Мирослав запретил себе думать о возможной неудаче.

Накануне концерта почти не волновался, хотя смущала мысль, что зрителей будет не десять-двадцать человек, а больше тысячи. Вдобавок, на одной сцене с ним выступят именитые артисты. Но благодаря репетициям посчитал себя полностью готовым к предстоящему событию. Огорчило отсутствие Вероники – по слухам, навсегда уехала из столицы. Но Корнев не терял надежды найти любимую – глядишь, отправится на гастроли.

Вечером двадцать девятого ноября Андрей повёз кузена в концертный зал. Конечно, без помощи двоюродного брата Мирослав никогда не выступил бы на подобном мероприятии. Большинство исполнителей не нуждались в представлении для московской публики, хотя Мирослав не разбирался в современной музыке и не знал многих артистов.

Публика разоделась по странной моде добавлять перья в костюм. Люди ожидали начала концерта в холле. Мирослав с Андреем прошли за сцену, где сновали переодевшиеся исполнители. Кузен специально для выступления одолжил светло-серый костюм-тройку. Он почти подходил по размеру. Мирослав гордился тем, как элегантно на нём смотрится новый наряд, подчёркивает культурность и внутреннюю творческую силу.

Но не все певцы решили предстать перед зрителями в строгих костюмах. Многие выбрали молодёжную, крикливую одежду. Девушки нарядились в платья с глубоким вырезом на груди, демонстрировали всем напоказ женские прелести. У Мирослава подобный эпатаж вызвал отвращение: считал, что в каждой женщине ценна загадка, скрытая тайна, это касается и душевных качеств, и внешней красоты.

Он решил не обращать внимания на крикливо разодетых девиц. Вскоре концерт объявили открытым, и музыка ударила по ушам – Мирослав решил, что звукорежиссёр не отрегулировал громкость. Но никто не обратил внимания, все, похоже, привыкли к подобному шуму.

Первыми выступали разодетые девицы. Мирослав еле выслушал песню, полную пошлых намёков и глупых фраз. «Странно, что им доверили открывать концерт», — удивился он и отметил, что девушки не всегда попадают в ноты. Он и представить себе не мог, что новая молодёжная группа вдобавок пела под фонограмму.

С каждым последующим номером в душе Мирослава прибавлялась щемящая тревога. Не верил, что эстрада, высокое искусство вокала опустились так низко. Аритмичная музыка била по ушам. Вдобавок, упал уровень культуры в смысле и словах песен — «Мулатка-шоколадка», «Чумачечая весна» или просто бессмысленный набор звуков.

Непосредственно перед выступлением его посетили мрачные мысли: «И зачем только согласился прийти на концерт? Кому я нужен с обычными песнями? Здесь все привыкли к другим текстам — бездушным, написанным под заказ, к однодневкам, что не останутся в вечности, а сотрутся из памяти через пару лет».

Думы оборвались, когда он услышал слова конферансье: «А сейчас выступает талантливый певец из села Лазо Приморского края Мирослав Корнев». Волнение вернулось, сердце затрепетало, но не в сладостном предвкушении, а в страхе повторения прошлых неудач. Немыслимым усилием воли Мирослав справился с собой и вышел на сцену. Полный зрителей зал встретил молчанием — никто не знал нового исполнителя. Зазвучала музыка, и Мирослав запел чистым, звонким голосом:

Светлая земелюшка ручейком поила,

Ласково говорила: «Где же твоя сила?»,

Ясное солнышко лучами омывало,

А с рассветом встало с колен и не пропало.

Кланялась берёзонька, совет подавая,

Зная, нет ничего лучше родного края,

Ветер тяжким вздохом пронёсся над водою:

«Я каплями умою, от всех бед укрою».

Мирослав набрал воздуха в грудь, чтобы затянуть величественно-нежный припев, но бессильно выдохнул. Гул и свист в зале оглушили. Музыка прервалась, на первом ряду мужчина выкрикнул с места: «Уходи прочь, деревенщина!», а разукрашенная девица швырнула мелкую шпильку – благо, не попала.

Рядом возник высокий парень, один из тех, кто выступал раньше. Несмотря на обманчивую внешность, он кулаком нанёс мощный удар по нижней челюсти Мирослава. У певца на мгновение померкло в глазах. Он зашатался, едва устоял. Зрительный зал неистовствовал; мужчина кричал: «Врежь ему! Ещё! Давай!». Мирослав увернулся от очередного удара. Парень рявкнул:

— Убирайся прочь! Тебе не место на этой сцене!

И Мирослав окончательно сдался, опустил плечи и голову. Под улюлюканье толпы, жаждущей зрелища, ушёл прочь. Его провожали ухмылки других исполнителей. Корнев чувствовал себя униженным и раздавленным. Только сейчас осознал, что изначально не имел шанса на успех. Разукрашенная, разодетая, расфуфыренная публика не понимала и не ценила настоящего искусства, отвергала истинную культуру и подменяла её массовой пошлостью и бездарностью.

Андрей догнал его, хотел что-то сказать, но натолкнулся на резкий взгляд Мирослава и осёкся.

— Не останавливай меня, кузен. Нечего мне делать в столице. Возвращаюсь в родное село.

— Подожди, Мирослав. Ты так ничего и не понял. Изменись, войди в колею, я сделаю тебя звездой. — Андрей вновь попытался заставить кузена прогнуться под реальность и стать нечестным перед собой.

— И не пойму. Не в силах уразуметь, почему всё это называется культурой и искусством. Можешь забрать себе планшет и деньги, я взял только на обратный билет до Владивостока и на проезд до Лазо.

Мирослав достал из кармана пачку банкнот и протянул Андрею. Тот принял деньги и вновь заспорил, но двоюродный брат махнул рукой и, преодолевая жуткую боль в коренных зубах (удар не прошёл бесследно), произнёс:

— Не нужно лишних слов. Прощай.

Андрей недоумённо пожал плечами, не согласный с поведением Мирослава. А затем долго смотрел вслед кузену, пока он медленно брёл по обширному холлу к выходу.

Одинокий, никем не понятый писатель, поэт, художник и певец Мирослав Корнев посреди вечерней морозной темноты брёл к стоянке такси, чтобы навсегда покинуть столицу Родины, где многие позабыли о настоящей культуре.

Глава 3. Срывая маски

Огрызок новой луны и тусклые звёзды почти не освещали путь Мирославу, скорее, делали тьму вокруг ещё гуще. Автобусы не ездили из Находки в село посреди ночи, пришлось воспользоваться такси. Он отдал все оставшиеся деньги водителю и медленно побрёл по сельским улицам. Никто не встречался на пути — ночное Лазо притаилось, мертвенно-тихое, подобно замёрзшему волку. Изредка глухо лаяли и повизгивали от холода собаки — будто жаловались, что всё ещё живы.

Мирослав остался наедине с мыслями, не менее мрачными, чем окружающая ночь. Надежда и радость покинули душу, оставили пустую скорлупу отчаяния. Он брёл, едва не сбивался с дороги, и желал одного: поскорее добраться домой, обессиленно рухнуть в постель. Но надежда развеялась снежной крупой.

Корнев подошёл к родной улице и замер в ужасе. Вместо приземистого деревенского домика, не отличающегося от прочих, он увидел двухэтажный магазин с мерцающей в ночи неоновой надписью: «Офисный рай». Название выглядело глупым, как и само здание – оно резко выделялось на фоне соседних домов.

Мирослав ошалело посмотрел по сторонам, подумал, что просто ошибся и в темноте забрёл не туда. Но нет — на стилизованной табличке, подсвеченной изнутри, красовался домашний адрес.

Ничего не понимая, Мирослав бросился к парадной двери магазина. Заперто! Корнев достал ключи, — увы, не подошли к новому замку. Обошёл дом кругом, но не обнаружил иного входа. Тогда Мирослав принялся отчаянно колотить в дверь кулаками. Он крикнул:

— Откройте немедленно!

Поначалу это не дало никакого эффекта, но через пару минут за дверью послышались чьи-то тяжёлые шаги.

— Кто? — спросил грубоватый, но неуловимо знакомый голос.

— Хозяин дома, Мирослав Корнев! — возмущённо ответил он.

Изнутри послышался смешок. Лязгнул замок, дверь открылась. Мирослав обомлел. На пороге стоял Владимир!

— Ты что тут делаешь?

Кузен хохотнул ещё раз и произнёс ядовитым голосом:

— А сам-то как думаешь, бывший хозяин?

Мирослав хотел шагнуть через порог, но Владимир его не пустил, загородил проход всем телом.

— Но ты ведь уехал...

— В Калининград, якобы. — Двоюродный брат криво ухмыльнулся. — Нет, Слава, это ложь. Я сделал всё, чтобы Андрей уговорил тебя отправиться в Москву, а дом освободился. Понимаешь, с рэкетирами договорился делить выручку, если займусь в Лазо бизнесом. Они потребовали расширить магазин, а ты явно воспротивился бы. Я попал в тупик: при невыполнении условий найдут меня где угодно. Ты мешал мне с ними договориться. Тогда обратил внимание на писульки да художества, ха.

Владимир с отвращением произнёс последнюю фразу, прочистил горло и продолжил:

– Знаешь, что я скинул на флэшку? Инструкцию, как заработать на твоём творчестве. Андрей согласился помочь и увёз тебя в Москву, а я вернулся в Лазо и всё перестроил. Что, братец, не вышел с тебя толк? Не пробился в культурную элиту? Не беда. Твои проблемы.

Владимиру явно нравилось ёрничать. У Мирослава рука не поднималась ударить кузена, хотя он того и заслуживал. Но разве можно ненасытный кошелёк победить кулаками либо словами? А Владимир продолжал издеваться:

— Андрей звонил мне и рассказывал про твои жалкие потуги стать писателем, художником и певцом. Он долго наблюдал за стараниями, но вскоре понял, что ничего не получится. А ещё рассказал про твою возлюбленную. Едва я увидел фото Вероники, решил: она станет моей! Найти её родителей не составило труда, посложнее — уговорить переехать в Приморье и купить дом в селе. А чтобы выплатили долг за покупку, поставил условие: должны всей семьёй работать у меня в магазине. И ты знаешь — они согласились. Вероника, конечно, воспротивилась, но куда ей деваться? И трудится она в твоём бывшем доме. — Владимир снова усмехнулся. — Думаю, что родители не возразят против брака с ней. Так что, кузен, можешь смело разворачиваться и валить куда угодно – хоть проситься на постой к соседям. Мне плевать на твои проблемы, поскольку, повторюсь, мешал мне договориться с рэкетирами.

Мирослав молча стоял и слушал, не понимая, что случилось с кузеном, почему он опустился ниже дна Марианской впадины. Сначала подступили гнев и ярость, затем отошли на второй план, уступили место бессилию, отчаянию. Он понял, что лишился всего — дома, возлюбленной, радости творчества и надежд на будущее. Мирослав ничего не ответил кузену, лишь осудительно покачал головой. Он развернулся, ушёл в морозную ночь. Владимир, полностью довольный тем, что «научил» кузена «уму-разуму», расхохотался вслед, закрыл дверь и ушёл спать обратно в подсобное помещение магазина.

Мирослав с горечью подумал, что атрофия чувств и души – самая страшная болезнь современности. Она распространяется с безумной скоростью через СМИ, интернет и «элитарную культуру», не имеющую ничего общего с истинным искусством. И если даже близкий человек не способен тебя понять, откликнуться на горе и несчастье, что говорить в целом обо всех людях Земли? «Давно пора бы отринуть всё наносное, навязанное, зажечь огонь подлинного гармоничного развития в каждом», — подумал Мирослав.

Писатель, художник и певец брёл в неизвестность и чувствовал, что путь одиночки скоро закончится, оборвётся в бездонную пропасть. Ноги понесли его к любимой речушке. Мрачные мысли овладели сознанием: «Решено! Нечего терять. Пусть ледяная вода закалит дух и тело. Останусь жить в тайге. Со зверьми порою лучше, чем с людьми. А не примет меня природа, простыну, не найду подходящего укрытия – значит, суждено погибнуть безвестным».

С небес повалил снег — чистый, пушистый, он таял на лице и руках, падал крупными хлопьями, но не радовал Мирослава. Писатель, художник и поэт потерял цель в жизни. Он понимал всю бессмысленность борьбы с ветряными мельницами. Незримая система извечно заставляла людей ради денег совершать низменные поступки. Мирослав никак не ожидал подобной подлости со стороны Андрея и Владимира. Он увидел их истинную суть, то, что скрывалось под масками, и пожалел, что во время памятного лихорадочного бреда не догадался, в чём дело.

Конечно, можно поискать Веронику в селе, но зачем? Родители никогда не позволят девушке стать женой нищего, человека без денег и сложившейся карьеры. Зато Владимир, с их точки зрения, идеальный партнёр.

Мирослав всё ниже опускал голову. Он завершал путь одиночки — никем не понятой, но изначально чистой души.

Часть реки у быстрины ещё не покрылась льдом. Мирослав скинул верхнюю одежду, а затем и всё остальное.

Ночь подошла к завершению, ударили предрассветные морозы. Обнажённое тело покрылось пупырышками. Он пинком отбросил в сторону всю одежду, быстро скинул обувь. Мирослав медленно подошёл к берегу мерно бегущей речки. Коснулся ступнёй воды, ощутил обжигающий холод. «Вот и всё. Пара шагов — и я либо закалюсь, заживу в гармонии с природой, либо пропаду навек», — подумал Мирослав.

Хруст надломленной ветки заставил Корнева приподнять голову, увидеть то, во что не сразу поверил: вдоль реки бежала его любимая Вероника, босая, почти без одежды, словно поднятая из постели пожаром. Девушка почувствовала на себе взгляд, посмотрела на другой берег, остановилась. Взоры двух влюблённых застыли с умиротворённой нежностью. Первые рассветные лучи коснулись их, подтолкнули друг к другу. Мирослав и Вероника пошли навстречу, не обращая внимания на ледяную воду.

— Я сбежала от родителей, когда они хотели притащить ко мне в постель Владимира. Неслась сквозь ночь, мороз безжалостно бил тело. Не разбирала дороги, пока не пролетела по мостику, а дальше интуитивно шла вдоль реки, неизвестно на что надеялась, и не зря, — мелодичным голосом произнесла его любимая. – Невероятно рада, что встретила тебя! Закончен мой путь одиночки.

— Мой тоже, — сказал Мирослав и улыбнулся.

Они вместе нырнули, соединились в сладком поцелуе в глубине вод посреди реки. Оба не боялись ни холода, ни жизненных невзгод. Зачем им деньги, лживые слова, когда есть нечто большее? Влюбленные обрели друг друга, хотя потеряли всё.

Сердца в унисон гулко ударили пять раз. Мирослав и Вероника вынырнули посреди вечного лета. Их любовь преодолела все невзгоды. Больше не осталось места для одиночества.

Эпилог. Феникс

Никто не понимает

Писателей, поэтов,

Никто не понимает

Счастья, радости жизни,

Все только лишь и знают

Про деньги и про «это»,

Притом никто не знает

Смысла жизни и тризны.

Они живут работой,

Про душу забывая,

Они живут «заботой»,

Наживу забирая.

А я лечу на крыльях!

Но — мне их обломали

Родные, но чужие

И другие, без рода…

Останусь, видно, былью,

Мою душу поймали,

И крылья вмиг сложились,

И нет моей свободы!

Скажи, как жить на свете,

Коль свет-то отключили,

Не в доме, на планете,

В груди тьму поселили?..

Я выживу — уверен.

И снова вспыхнут перья,

И фениксом из праха

Восстану вмиг, без страха!

Эпилог 2. Феникс-2

Где-то там шелестит древесная песня,

Где-то там хрустит лёд, прозрачен, как хрусталь,

И, пожалуй, именно там моё место,

Где-то там, где есть солнце, не властна печаль.

Ну а здесь — одно лишь безумие свищет,

Дребезжат посудные сплетни и слухи,

Ну а здесь — я, пожалуй, что буду лишним,

Здесь не светит сердце, а медленно тухнет…

Но вдали — разгорается горе, пепел,

Но вдали — есть лёгкий трепет трещащих трав,

Возрождается феникс, истинно светел

И вдали начинает полёт средь дубрав.

Да, он прекрасен! Но жаль — скорее, он чужд

Тоскливому и серому миру людей…

Да, он прекрасен — для поэтических нужд,

Да, он прекрасен в природе среди полей!

…Где-то там найдётся и для меня место,

Где-то льётся счастья древесная песня…

Где же именно не будет властна печаль?

Не могу найти пока ответа, а жаль…

Но я верю — скоро взлечу в одночасье

И крыла отнесут к тому, что прекрасней!