Путь Маши

Глава 1. Коричневый человек

Она впервые толкнула тяжёлую дверь редакции районной газеты. На первом этаже за высокими створчатыми дверьми ухали и стучали печатные станки. В типографии был свой загадочный мир, и позднее Маша, Мария Кузнецова, двадцативосьмилетняя темноволосая хрупкая женщина, познакомилась с ним.

А пока поднялась по высокой лестнице с широкими ступенями на второй этаж. Длинный сумрачный коридор, двери с обеих сторон. Пришлось заглядывать и спрашивать, где кабинет главного редактора.

Редактором оказался пожилой мужчина, невысокий, плотный, со светлыми редкими волосами и ускользающим взглядом. Он как-то мельком взглянул на Машу, и, не дослушав, отправил к ответственному секретарю, Константину Петровичу Карпову.

Если у главного был просторный кабинет, да ещё приёмная с цветами в кадках, секретарь ютился в узкой длинной комнате, с обвисшими жёлтыми шторами, со столом, на котором среди вороха бумаг стояла печатная машинка. В то время компьютеров и в помине не было. Ещё в кабинете обитали пара стульев и шкаф, забитый подшивками газет. Убогая обстановка.

Появился сам Константин Петрович. В коричневом заношенном костюме, возраста неопределённого, озадаченный чем-то. Он слегка сутулился, видимо, заботы согнули его со временем. Мельком взглянул на Машу карими глазами и кивнул на стул у стены.

Ну что за мужчины тут в редакции! Пришла молодая симпатичная женщина, а они и взгляда не могут задержать на её фигуре, а уж о том, чтобы в глаза взглянуть, и речи нет..

Маша достала тетрадку и взялась читать стихотворение, то, что вчера сочинилось.

Секретарь перебил:

— Я не воспринимаю на слух. Дайте сюда, я прочту. А печатной машинки у Вас нет?

— Нет...

Секретарь долго мусолил Машину тетрадку.

— Это Ваши все?

— Конечно.

— Не переписали откуда-то?

Маше после этих слов захотелось вырвать тетрадку из рук «коричневого человека», как она мысленно его окрестила, и уйти. Но сдержалась.

— Это мои стихотворения.

— А ещё есть?

— Да. Дома толстая тетрадь.

— Принесите. И фото своё. Сделаем небольшую подборку.

Сказать, что Маша как на крыльях вылетела из редакции, нельзя ни в коем случае.

Дома, перелистав альбом, Маша отобрала студенческий снимок, который ей нравился. Он был довольно большой. Решила, что в редакции они как-нибудь уменьшат. Взяла серую тетрадь и отправилась со вторым визитом к ответсекретарю Карпову.

В кабинете никого не было. Пахло пылью, бумагами, кожей, чернилами... Открыть бы окно, проветрить. Но Маша не посмела, присела на стул и ждала. Константин Петрович буквально вбежал в кабинет, бросил на стол газетные полосы. Как и в первый раз, на гостью почти и не взглянул, бормотнул ответное приветствие и закопался в своих газетах.

Наконец и о ней вспомнил. Почитал тетрадку, полистал.

— Тетрадь оставьте, придёте в пятницу. Да, на этом листке напишите свои имя и фамилию.

В пятницу она пришла, он протянул газету. Фото не уменьшили, и это Машу напугало слегка. Кто она такая, чтобы фотография была на четверть страницы! Напечатали несколько стихотворений об осени, картинку поставили. У Маши от волнения руки дрожали, строчки расплывались в глазах.

— Правда Капустин ворчал, что столько места Вам отвели, сказал,что для начинающего автора многовато.

Этим добавил Маше смятения.

— А газету можно забрать? И тетрадочку мою...

— Да, здесь газеты.

— Я думала, что фото уменьшат...

— Нет, его на специальном станке отпечатали.

Тимофея Ильича Капустина Маша увидела позже. Оказалось, он раньше был корректором. Дед, с белой бородой лопатой и острым взглядом из-под кустистых бровей, он, бывший геолог, тоже писал стихи, потому так ревниво отнёсся к Машиной публикации.

Глава 2. Разборы

Маша зачастила в редакцию. У родителей в кладовке много лет стояла без дела печатная машинка. Со скрипом и ворчанием всё-таки отдали. Пришлось долго её чистить от пыли и мышиного помёта, смазывать, покупать чернильные ленты.

Теперь Маша уносила стихотворения на желтоватой бумаге, пачку которой вручил Константин Петрович, аккуратно напечатанные столбиком. Возвращалась домой с этими же стихами, вдоль и поперёк испещрёнными красными чернилами ответственного секретаря. Ладно бы он просто подчёркивал слабые рифмы, указывал на сбой ритма, на смысловые ошибки и неточности. Стихи он разбирал «под лупой», не построчно, а пословно. И театрально издевался, озвучивая строки с неподражаемым ехидством.

— Маша впервые увидела поезд, и стояла, открыв рот! Вы пишете так, как будто до Вас не было литературы, делаете банальные открытия!

Тем не менее, увидев что-то небанальное, набрасывался коршуном. Выбросил в корзину стихотворение «Звероферма», которое дорого было Маше. В другом стихотворении зацепился за строчку «облака — что шахматные кони». Облака, действительно, плыли по небу с плоскими подошвами, с изогнутыми шеями, гривами. Зачеркал. Черкал он много и густо, и Маша приходила домой с этими исполосованными листочками без сил.

Дома муж не раз ей говорил, если возвращалась расстроенная:

— Бросала бы ты эти походы в редакцию, одно баловство и трата времени и нервов. Детьми лучше занимайся, хозяйством.

Маша и так с детьми занималась, готовила еду, прибиралась, стирала, мыла, и хозяйство с коровой, курами, собакой и кошкой вела. У неё было высшее педагогическое образование, раньше работала в школе, потом в районном управлении народного образования, а сейчас сидела с двухлетней дочкой в декрете, и пятилетние сыновья тоже обитали дома, потому что в садике был очередной карантин.

Стихотворения она начала писать ещё в классе седьмом. В школе многие пишут стихи, а потом бросают. Маша не бросила. Но понимала, что нужна крепкая поэтическая школа.

После разборов, отдышавшись, Маша внимательно всматривалась в подчёркивания и перечёркивания. Если это были, действительно, серьёзные ошибки: неточная рифма, неправильное ударение, сбой ритма, то она пыталась исправить, не убивая накал стихотворения. Если были просто придирки, по смыслу, то не обращала внимания. «Я постараюсь выдержать, — думала Маша, — ругай, бей, издевайся, только научи!»

Она переписывала, переделывала исчёрканные строки. Мозги дымились от напряжения. Муж этого не понимал и не хотел понимать. Хотя до свадьбы любил, когда она читала ему стихи разных поэтов. Особенно нравилось ему симоновское «Жди меня...». То есть поэзию он признавал, но жену в качестве поэтессы не видел.

Постепенно она подружилась и с добродушной Любовью Ивановой, корректором, и с женщинами из бухгалтерии, и с молодыми кадрами, корреспондентами Лёшей и Юрой. С ними она иногда пила чай, и специально, отправляясь на очередную экзекуцию к ответсекретарю, покупала пачку печенья или сдобу в ближайшем магазинчике.

Любовь Ивановна поведала ей, что Константин Петрович сам пишет прозу и стихи, в библиотеке должна быть его книжка, в литературный институт поступать не решился, и что к нему на разборы приходило много начинающих авторов, но никто не смог выдержать, всех он «съел».

Маша побывала в районной библиотеке, набрала книг по поэтике, и книжку Константина Петровича обнаружила на полке.

Сказать честно, стихи его ну совершенно не впечатлили. Писал о природе, красиво, но общими словами. О сельской жизни, о послевоенном детстве. О матери более-менее трогательно. Что-то было в них такое, что скулы сводило. Маша долго подбирала определение. Нашла потом: морализаторство.

Шли недели, месяцы. Маша быстро поняла, что лучше не трогать давние полудетские стихотворения. Они хрупкие, написаны на одном дыхании, править их — всё равно что расправлять крылышки сухой бабочке. Всё рассыпается. Лучше писать новые стихи.

У неё всё лучше и лучше стало получаться. Хотя недавно Константин Петрович поисчеркал её зимнюю подборку, Маша дома всё исправила, и, сердитая из-за его ехидства и ёрничания, не понесла в редакцию, а отправила письмом. Подборка появилась в газете. Когда Маша возникла в его кабинете, он встретил её буквально с распростёртыми объятиями.

Да, она быстро училась. Настолько быстро, что он перестал узнавать её стихотворения. Жаловался журналистке Марине, из областного радио:

— Кузнецова писала серые бездарные стихи, и вдруг стала писать хорошо и ярко. Не наворовала ли где-нибудь?

Марина, с которой у Маши после первого же знакомства установились тёплые, дружеские отношения, немедленно передала ей слова Карпова. Машу они, конечно, ранили. Но как доказать, что ты не вор? Продолжать писать дальше. И она, проглотив обиду, продолжала. Шла хорошо.

Константин Петрович включился в этот поток, понемногу смягчился, включил Машу в свой круг, начал доверять и рассказывать ей обо всех литературных новостях и сплетнях. Более всего он поражался тому, что ей были неизвестны местные писатели и совершенно было ей неинтересно, что они публикуют. Она, выписывая много газет и журналов, читала творения российских и зарубежных писателей, а в здешней иерархии не разбиралась и не собиралась отвоёвывать себе место под солнцем. И тогда Карпов сам взял её под крыло. Помог Марии Кузнецовой издать первую книжку «Струны души». На издание книжки этой Маша потратила деньги, которые копила на новое пальто. Обложка была неброской, но всё равно Маша была очень довольна.

Константин Петрович был редактором, написал предисловие, а потом разослал рецензии по всем областным и районным газетам. Маше неловко было от такой заботы и опёки. Но она и это постаралась перенести благодушно. Он знал писательскую среду, заранее оградил её от камней и стрел. Его уважали, побаивались, и не тронули.

Самое интересное, что потихоньку Константин Петрович и сам ожил. Пошли его новые стихотворения, повести, рассказы, очерки, которые потом вылились в книги. В нём словно открылось второе дыхание, он распрямился, и будто стал выше ростом. Не сказать, что Маша его оживила, но не без её участия ожил полузасыпанный камнями исток. Они много разговаривали, вернее более вещал и выступал он, а Мария слушала, изредка вставляя реплики.

Более того, его и в сторону влюблённости понесло, и это неизбежно, когда пожилого мужчину внимательно слушает молодая привлекательная женщина. Он, конечно, держал себя в руках, хотя порою выдавал такое, что только ахнешь.

Глава 3. Писатели

Маше представлялось, что стоит ей только оказаться в среде писателей, как она сразу со всеми подружится, у неё будут душевные братья и сёстры. Все её мечты рассыпались весьма скоро.

Её пригласили на областной поэтический и прозаический семинар. Она, волнуясь, собрала свои, на её взгляд, самые лучшие стихотворения. И пачку книжек захватила.

Приехало много литературных дарований. Семинар прошёл очень интересно и весело, разборы Марии всем понравились. Она выискивала удачные строчки, не особо останавляваясь на недочётах. По себе знала, как тяжело, когда тебя с издёвками клюют за каждую ошибку.

Присматривалась Мария и к старшим товарищам по перу. Горин, классик, запомнился тем, что выдал формулу: «Надо не рассказывать, а показывать!». Детский писатель Лебедев удивил её тем, что, остановив в коридоре после семинара, сказал:

— Знаете, Вы с виду взрослая женщина, а на самом деле — девочка. У Вас душа ребёнка.

И с тех пор между ними установились ровные, тёплые отношения.

Самым непонятным из писателей показался Василий Крутиков. Мутный какой-то. Улыбается, а глаза холодные.

Жаль, не было авторитетного в писательской среде Петра Кержакова. По совету Карпова, Маша прочла его книгу. Очень она ей понравилась. Крепкая, яркая, глубокая, и много в ней оказалось болевых точек, на которые откликалась Машина чуткая душа. Она этим непременно поделилась бы с Кержаковым.

После семинара молодёжь отправилась в кафе, девушки и юноши позвали Марию с собой. Но она осталась со старшими.

Была она голодной, на семинар приехала на троллейбусе, сойдя с автобуса, и не успела перекусить. Тут сразу разлили вино по рюмкам. Маша едва успела проглотить кусочек сыра, а здесь первый тост. С первой же рюмки она опьянела. Иначе бы не разрешила себе откровенно разговориться с нарядной солидной дамой рядом. Речь шла об отсутствующем здесь Коржакове.

— У него прекрасные стихотворения, но в них столько боли! У него больная душа!

Эх ты, Маша! Знала бы ты, что этим же вечером Василий Крутиков, кривляясь и заводя очи к потолку, сообщит Петру Кержакову, что некая Кузнецова при всех назвала его душевнобольным. Тот только зубами скрипнул...

Глава 4. Редакторша

К тому времени Мария уже трудилась в редакции. Дочке исполнилось три годика, надо было её устраивать в сад, а самой выходить на работу. Возвращаться в управление народного образования, где она была методистом, совершенно не хотелось. Пожаловалась Карпову. Тот мигом решил вопрос. Позвонил заведующему РУНО, и Машу переводом оформили корреспондентом районной газеты.

Сначала Мария отбивала пальцы на казённой машинке в общем кабинете, где балагурили молодые корреспонденты. Трудно было сосредоточиться. А потом ей выделили небольшой кабинетик, освободив его от бумажной рухляди и сломанной мебели. Кабинет был с северной стороны, от деревянного окна дуло, но Маша всё равно была рада, что никто не мешает. Окно она проклеила бумажными полосками, клейстер принесла из дома. Сразу стало теплее.

Она вела отдел писем, приходилось много печатать и перепечатывать. Новая редакторша, Анна Егоровна, маленькая круглолицая женщина с копной седых волос, черкала тексты не меньше Карпова.

Но Маша была старательной и терпеливой. Править тесты приходилось до десяти раз, и Маша вырезала удачные куски, а исправленные перепечатывала и приклеивала к старым. Её материалы получались лоскутными и длинными.

Анна Егоровна была пробивной и энергичной. Только она одна в голодные 90-е могла нагрянуть в районную администрацию и выбить какие-то деньги на зарплаты работникам редакции и типографии. В то тяжёлое время в некоторых организациях зарплаты почти не платили. Анну Егоровну уважали, хвалили в глаза, но не любили за острый, язвительный язык.

Маленькая, решительная, она принципиально не красила волосы, и голова её с копной серебристых волос выделялась среди прочих на всех совещаниях. Совещания она любила и частенько затевала свару, задавая неудобные вопросы. В газете, поднимая рейтинг, сталкивала лбами враждебные стороны. Ставила параллельно два письма, со взаимными претензиями, и недели две район «стоял на ушах», а подписка на газету увеличивалась в разы.

В редакции Анна Егоровна всех подмяла под себя. Но Машу она не смогла согнуть. Это для неё было странным, и она приблизила новую работницу к себе, чтобы понять, где у молодой женщины слабое место, чтобы потом обесценить и придавить, как любила делать. В конце-концов у неё это почти получилось, но окончилось совсем не так, как ожидалось.

Сближение началось с того, что Анна увлеклась целительством, ходила по кабинетам, жгла бумажные трубочки, «чистила пространство». Взялась всех желающих лечить пассами. Женщины, подлизываясь к начальнице, бегали к ней в кабинет одна за другой.

Маша не собиралась этого делать, но однажды принесла готовый текст и подала, морщась от сильнейшей головной боли. Анна Егоровна без лишних слов усадила Машу на стул, велела закрыть глаза. Маша чувствовала то холод, то тепло. Анна ходила вокруг, старательно махала руками, и Марии как будто бы стало легче. Но с работы она отпросилась, дома выпила цитрамон и пораньше легла спать.

На другой день на работе, а Маша в то время трудилась вместо заболевшей корректорши, её снова начала мучить боль в висках. Сильнее вчерашней. И вдруг она услышала голос в голове, с неким волевым воздействием: «Иди срочно к Анне Егоровне, упади на колени, проси её исцелить тебя!»

Мария ахнула от такого предложения! Это была не её мысль! И Маша очень ясно поняла, что нельзя к ней ходить! Это насилие над волей, нечистое дело! Отпросилась и уехала домой. Надо было молиться, а она, хотя и крещёная была, не умела в ту пору это делать.

Кстати, Анна Егоровна как-то поведала Маше, что бывала в церкви, но ни разу не смогла перекреститься. Едва подносила руку к голове, как посередине лба вспыхивала сильная боль. Позже поняла Маша: к этому привели заигрывания с нечистой силой.

Тем не менее, как-то так повелось, что Анна Егоровна стала зазывать Машу к себе в кабинет и они вели долгие разговоры. Вернее, Анна Егоровна толкала пламенные речи, а Маша слушала, изредка вставляя реплики.

Много чего поведала редакторша о себе, в том числе и то, что Маше казалось ужасным. Например, рассказала о том, что специально переспала с мужем своей подруги, чтобы отомстить той за высокомерие и превозношение.

Всем доставалось от Анны Егоровны, и не менее других трудолюбивому Карпову. Тот терпел её барское отношение, издёвки и насмешки, а ведь он один, практически, тащил на себе основную работу. Без конца мотался в типографию, много писал сам, правил чужие материалы. Маше было очень жаль его, и недовольство Анной копилось в ней медленно, но верно.

Глава 5. Юбилей Карпова

Юбилей Константина Петровича, как событие районного масштаба, праздновали в Доме культуры, на втором этаже. Приехали писатели из областного центра.

Мария чувствовала себя, как рыбка в воде. Знакомилась, подписывала первую свою книжку.

Приехал и сам Пётр Кержаков, высокий, плечистый. Внимательно посмотрел на раскрасневшуюся, пьяную без вина Марию, книжку принял, ничего не сказал. А Маше и не нужно было никаких слов, она была счастлива, что он здесь, и книжку взял.

Маша резвилась, взахлёб общаясь с очередным журналистом или писателем, и вдруг поймала на себе полный ненависти и осуждения взгляд Анны Егоровны. Она, царица всех мероприятий и застолий в районе, вдруг оказалась не у дел, задвинутая на задворки. А какая-то пигалица Кузнецова чувствовала себя в писательской среде как у себя дома.

Маша знала, что Анна Егоровна обязательно отомстит. Но сейчас её это совершенно не волновало, она была счастлива.

После официальной программы, с награждением юбиляра, букетами, открытками и речами, выступлениями гостей, песнями и плясками местной самодеятельности, все сели за столы. Но Маша посидела чуть и незаметно ушла. Пить она не хотела, общаться и ловить на себе злобные взгляды редакторши устала. Тем более, что Анна Егоровна пришла в себя и произносила многоречивый тост. Она наконец-то почувствовала себя хозяйкой и звездой.

Утром в редакции все были притихшие. Как-то почувствовали, что Анна не в духе. Но настроение её сразу улучшилось, когда в редакторском коридоре раздался зычный голос Кержакова. Маша услышала его, сидя в своём кабинетике, но решила носа не высовывать.

Прошло полчаса, и вдруг возник суетливый Константин Петрович и сказал, что Машу зовут к редактору.

Она оставила недопечатанную статью и отправилась в логово льва. Картина была такая. Во главе стола восседала Анна Егоровна, красная, как помидорка. Почётное место рядом занял Пётр Кержаков, далее сидел Карпов. Чинно сложила руки на коленях главный бухгалтер, очень гордая тем, что попала в элитное общество. К ней притулился старенький Капустин, он пытался поймать на вилку кусочек сала. На другой стороне стола наблюдались рыжеволосая пышногрудая начальница типографии, худощавый печатник, две тихие типографские женщины.

Стол украшали домашние разносолы и целая батарея бутылок.

Мария не стала устраиваться напротив начальницы, а, взяв стул, уселась рядом со стариком Капустиным Тимофеем Ильичом.

Анна Егоровна царствовала. Вела умные беседы, а Маша потихоньку клевала салаты, до которых смогла достать. Думала только о том, как бы по-тихому отсюда слинять.

Капустин её опередил. Долго прощался и кланялся, исчез за дверью. Только Маша решилась пересесть на его место, чтобы дотянуться до солёных груздочков, как на свободный стул грузно опустился... Кержаков. Маша обмерла.

— Ну давай выпьем, Кузнецова, за знакомство!

Пришлось выпить. После второй рюмки язык у неё развязался и её понесло. Она говорила о его книге, о том, на каких строчках плакала. И Кержаков вдруг тоже смахнул набежавшие слёзы. Потом она рассказывала, как гостила в его родной деревне и начала описывать дорогу от трассы через берёзовую рощу, по песочной дороге вдоль холма, где паслись куры и индюки, мимо высоких крепких домов со светлыми окнами... И он прослезился во второй раз...

— До самого нутра достала ты меня, Кузнецова, — глухо проговорил он.

Маша ушла в свой кабинет, не хотела напиваться допьяна. Кержаков пришёл следом. Написал стишок-посвящение, а потом приступил к более детальному исследованию. Спросил:

— Сколько у тебя было мужиков, Кузнецова?

Маша, покраснев, ответила, что один. Муж.

— А что же ты тогда такие стихи пишешь?

— Какие?

— Ну такие... Будто через всё прошла?...

Маша не знала, что ответить, углубилась в свои бумаги.

— А ведь ты подлая, Кузнецова, — выдал он вдруг и внимательно заглянул в её глаза. Маша в изумлении уставилась на него, не веря своим ушам. Побелела и ощутила боль в солнечном сплетении. Этакий энергетический удар. Он посмотрел, посмотрел, а она опустила голову, и снова уставилась в бумаги, ничего не отвечая. Губы её дрожали. Он ожидал, видимо, любой реакции, только не этой.

Маша не стала юлить, не стала грубить. Повела себя как ребёнок, которого ударили ни за что ни про что, сменилась с лица, радость в глазах погасла, она замкнулась и ушла в себя. Умерла для общения. Кержаков посидел ещё немного и ушёл, Маша головы не повернула. Он долго ещё сидел в кабинете ответсекретаря, а уходя стукнул кулаком в дверь. Попрощался.

Что-то в нём изменилось по отношению к Марии. Позже она с недоумением и обидой пожаловалась Константину Петровичу, они попробовали разобрать ситуацию, что в то время была непонятной. Но позже всплыла история с доносом Крутикова, стало более-менее ясно, из-за чего сыр-бор. Но Маша долго ещё была настороже с Кержаковым.

Иногда, на писательских мероприятиях, получалось перекинуться с ним парой-тройкой реплик. И прозу, и стихи Марии он читал. Хвалил за детали, поинтересовался, откуда у Машиной неверующей героини возникла вера. Благодаря ему, Маша вспомнила о своей бабушке, что молилась вечерами перед сном, и эпизод этот вошёл в книгу.

Когда Кержаков организовал областную литературную газету, Мария стала одним из постоянных авторов. Брал он, конечно, далеко не всё, что она присылала. Но печатал регулярно.

Несмотря на взаимную настороженность, откликнулся на просьбу Карпова и дал прекрасную рекомендацию в Союз писателей России, назвав Марию «боевым штыком российской литературы». Но до этого было ещё много лет впереди.

Глава 6. Месть Анны Егоровны

Редакторша была очень зла на Марию. Та заняла место местной царицы на юбилее Карпова, оттянула всё внимание к себе. Порхала по залу, щебетала и красовалась, а к самой Анне Егоровне никто не подошёл, и областные писатели смотрели на неё, как на пустое место. Да и на банкете её практически никто не слушал.

В редакции только собралась она, слегка кокетничая, глубоко и важно пообщаться с мэтром Петром Кержаковым, как тот встал и пересел к молоденькой Марии, что мышью серой притихла на краю стола. А потом вообще ушёл к ней в кабинет! Вернулся какой-то растерянный, рассеянно отвечал на вопросы, а потом вообще встал и удалился, не простившись. Позже с Константином Петровичем они, судя по всему, отправились к ответственному секретарю домой.

Анна Егоровна задыхалась от злости. Надо было поставить на место эту выскочку Кузнецову. И редакторша придумала, как.

В понедельник объявила Марии:

— Сегодня в районной администрации очередное совещание по экономическим вопросам. Идёте со мной, слушайте внимательно, потом напишете статью по итогам встречи.

Маше нравилось работать в отделе писем, а экономика была глубоко неинтересна. Но она подчинилась.

Шло совещание, Анна задавала острые, а скорее наглые и бесцеремонные вопросы, типа куда ушли выделенные деньги, подозревая руководителей в воровстве. Обстановка быстро накалилась. Она вывела из себя всех руководителей, сама сидела красная, а Маша в этой дикой обстановке почувствовала сильнейшую головную боль и утомление. В ней росло возмущение, потому что нарушались все мыслимые и немыслимые границы в общении. Сплошной лай и склока, а не совещание.

Когда раскрасневшаяся Анна Егоровна и бледная Мария вышли из зала заседания, Маша едва держалась на ногах, а редакторша торжествовала.

Статью по совещанию Мария ей принесла, корректную. Она мягко обошла все острые реплики и нападки своей начальницы. Той не понравилось. Она сначала сказала, что Мария ничего не понимает в экономике, потом, что только и может, что писать о своих учителях и врачах, потом выдала, что она вообще никто в журналистике! Маша спросила:

— Увольняться? — и ушла.

Никто её, конечно, не уволил, но задушевные разговоры с Анной Егоровной прекратились.

В последующие дни редакторша откровенно её не замечала. Маша с болью переживала их разрыв, всё-таки она искренне привязалась к ней, но со временем почувствовала облегчение. Что-то выгорело в ней.

А когда через неделю Анна Егоровна снова вызвала Марию в кабинет, чтобы поболтать, как прежде, Мария явилась, но отвечала равнодушно и сухо. Причём не специально. Просто ей стало скучно общаться. Если бы редакторша извинилась, призналась бы в своей ревности, может быть прежние отношения и восстановились бы. Но увы.

Редакторша попробовала завязать общение то с одной женщиной из коллектива, то с другой. Но так как в своё время неслабо унизила и покусала каждую, то собеседницы по себе не нашла. Оказалась в эмоциональной пустоте. А она этого терпеть не могла, и откровенно бесилась.

Как-то Маша отправилась в больницу, договорилась побеседовать с главврачом по поводу нового оборудования. Спустилась на первый этаж, а там, в приёмном покое, на бетонном полу лежала на носилках маленькая женщина, в грязном, пыльном тряпье.

Маша присмотрелась и ахнула. Анна Егоровна! Позвала санитаров, и они унесли несчастную редакторшу в палату. Маша шла следом. Там нашла ножницы и осторожно разрезала её брюки, колготки. Потом пришёл врач. У Анны Егоровны оказались многочисленные закрытые переломы ноги. Она ехала на велосипеде, штаниной запуталась в велосипедной цепи, с размаху упала на камни.

Мария взялась навещать её в больнице, привозила то варенье, то блины. Анна жаловалась, что ответственный секретарь, который так обходительно вёл себя на работе, здесь, в больнице, не навестил ни разу. Я подумала, значит и его, обычно чуткого к чужому горю, она как-то особенно больно укусила. Больше всего она удивлялась, что Маша её не бросила, хотя она так её унизила.

Анну выписали. Кости срастались медленно, несколько месяцев редакторша с великим трудом ходила по квартире на костылях. А когда более-менее выздоровела, продала квартиру и уехала на Дальний Восток. Там устроилась в клуб заведующей. Маше было жаль, что она уехала, что не смогла смириться. Колоритная, яркая была особа.

Глава 7. Вызов

Так как разборы Константина Петровича были довольно жёсткими, у Марии накопилось много стихотворений, которые он забраковал. Для неё же они были живыми, логичными, с авторскими открытиями. И для первой книжки наставник отобрал только те стихотворения, что нравились ему.

Маша рвалась за рамки, которые он ей поставил. Ей жизненно необходима была поддержка авторитета, что оказался бы выше наставника. Сама Мария противостоять его требованиям не могла, не хватало уверенности в себе. Он, как истинные абьюзеры, умел опустить «ниже плинтуса», недаром никто из учеников не мог надолго задержаться. Всех он обесценивал и обезличивал. Маша же терпела его издёвки и ненормальную критику. Карпов активно душил, она сопротивлялась.

Весной в Литературной газете она прочла объявление о поступлении на заочное отделение Литературного института им. Горького. Требовалось выслать краткую биографию и подборку стихотворений. У Маши застучало сердце.

Она достала папку с забракованными Карповым творениями. Нашла и «Звероферму». Перечитала ещё раз:

Мир отгорожен (нет смысла метаться)

Ржавою сеткой.

Лучше б цепочке следов оборваться

Выстрелом метким.

Лучше б на воле, глотая искристый

Воздух морозный,

Рухнуть

Бесформенным комом пушистым

Молниеносно…

…В клеточку небо. И неуловимо,

Жутко и близко,

В грязном халате

Смерть ходит мимо

Лая и визга.

...Всего набралось около двадцати стихотворений, свежих и давних .

Как выяснилось потом, конкурс был — сорок рукописей на одно место. И всё-таки она прошла. Куратор, сказал, что его зацепила строчка «В грязном халате смерть ходит мимо лая и визга».

Когда пришёл вызов из Литинститута, Мария уронила конверт на пол и несколько раз промахивалась, не могла его поднять от волнения. Восторг и торжество переполняли её. Муж молчал весь день, а вечером сказал, что она может ехать, если найдёт деньги на поездку и пристроит детей родителям. С тем Мария и отправилась к Карпову.

Константин Петрович был шокирован этой новостью, его ученица поднималась на новую ступень! И он развил бурную деятельность. Упросил заведующего РУНО выделить Марии Кузнецовой деньги на билеты на самолёт в Москву и обратно. Тот, подумав, согласился.

Далее надо было решить вопрос с пристройством детишек, и Кузнецовы всем семейством отправились в Машиным родителям.

Те сначала восприняли просьбу дочери в штыки. Поднялся на Машу и брат:

— Славы захотела!

При чём тут слава! Марии, как воздух, поддержка нужна была на литературном пути. Никто из местных писателей, задавленных авторитетом Карпова, а он, оказывается, имел в этой писательской среде непререкаемый вес, не мог помочь Маше обрести независимость.

Но оправдываться и объяснять папе и маме она не стала. Просто присела на стул с поникшими плечами и замолчала.

Всё рушилось, но родители как-то почувствовали, насколько ей нужна эта поездка. Конечно, никто в неё не верил, не думали, что она поступит. Решили – съездит, провалится, обожжётся, и перестанет стремиться в заоблачные дали. Будет знать своё невысокое место. И – отпустили свою дочь в далёкую Москву.

Детишки, понимая, что дед с бабушкой сердятся на маму, плакали, разрывая Маше сердце. И всё-таки она поехала. В городе купила билет на самолёт.

В самолёте у неё было только одно чувство: остановите, я сойду. И ещё – Маша весь полёт молилась, своими словами.

Заплачено тревогою родных

За синий путь над облачною цепью.

А в городе чужом – другие сны.

Дрожит душа, опоры ищет слепо.

По нитям собирает, торопясь,

Отзывчивых сердец живую силу.

Иной узор плетётся в этот раз,

Но кажется – когда-то это было…

Глава 8. Общежитие

В Москве Маша побывала в Литературном институте, устроилась в общежитии на Дмитровской улице. Общежитие её поразило. Семиэтажное, из кирпича. Между этажами были натянуты зелёные сетки. Кто-то ей сказал, что не поступившие поэты, бывало, выбрасывались из окон. Маша, конечно, в любом случае не выбросилась бы.

Кастелянша обещала вечером выдать бельё. Заселили Машу в комнатку с двумя кроватями на четвёртом этаже. И хорошо, что матрасы были покрыты тканью. Она подложила полотенце под голову и уснула. Поздно вечером велели забрать постельное бельё. В её родном посёлке в это время было уже пять часов утра.

Утром пришли Ангелы. Маша восприняла их именно так. Появились на пороге высокая девушка и юноши. Они поступали в литинститут на очное отделение. Пожелали Марии непременно поступить и подарили иконку Сергия Радонежского. Маша, к стыду своему, вообще никого из святых не знала! Иконку она забыла на окне, когда улетала домой, но игумен земли Русской ей всё равно помог!

После ангелов появился мелкий бес по имени Макс. Поинтересовался, как Маша устроилась, приволок чайник электрический, посуду, ворох книжек. Пришёл вечером, они пили чай, потом разговаривали. Маша сидела на кровати, поджав ноги. У неё из-за перепада времени странное было состояние, полусонное какое-то. Да что говорить, если в Москве было девять часов вечера, у неё дома — три часа ночи.

Макс смотрел на неё голодными глазами. Она имела неосторожность сказать:

— Ты что, меня соблазнить пытаешься?

После этих слов он прыгнул к ней на кровать, Маша отбивалась, а потом проговорила, задыхаясь:

— Хочешь быть отцом моего четвёртого ребёнка?

— Щас! — и вымелся из комнаты. Маша замкнула дверь. Она сидела и тряслась: пойдёт к кастелянше, возьмёт запасной ключ. А что, он сам говорил, что у него всё тут схвачено.

В дверь постучали. Маша обмерла. Потом раздался гортанный женский голос:

— Есть кто? Откройте, мы ваши соседи.

Маша щёлкнула замком, вошла высокая полная русская женщина с дочкой, по внешности еврейкой.

Потом, когда познакомились, и Маша коротко рассказала о нападении Макса, Антонина, так она представилась, сказала со смехом:

— Вот оно что! Я думаю – сидит какая-то, от страха зелёная. Думала – больная.

Макс прискакал, заглянул в комнату, увидел грандиозную Антонину, и исчез. Он потом, к счастью, Марию не преследовал, хотя проходил мимо с каменным обиженным лицом.

Вскоре нашёл себе даму сердца, дарил ей астры, на дорогие цветы не разорялся. Та носила распущенные по плечам кудлатые волосы и… ходила по Москве босиком. Это по траве или песочку — куда ни шло, но когда Маша наблюдала, как она восходит босыми ножками по ступенькам загаженного автобуса с холодными маслянисто-угольными ступеньками, её в дрожь бросало.

Антонина с девятилетней дочерью приехала из Дагестана. Говорила с восточным акцентом. С мужем-евреем развелась. Но родня еврейская научила её вкусно готовить. Маша с Тоней экономили каждую копейку. Не покупали сливочное масло и колбасу, брали овощи, кусочек мяса, и варили на кухне такой ароматный суп, что многие поэты, прозаики и драматурги облизывались тайком.

Можно было бесплатно в литинститутской столовой взять первое или второе. Они брали второе, обычно — рожки с сосиской, хлеб, чай, тем и жили до вечера.

Кухня на их этаже была ужасной. Стояло три газовых плиты, и комфорки не выключались. Горел вечный огонь, часто гас, и тогда воняло газом. Открытое окно не спасало. Маша приходила и выключала всё. Но в следующий раз снова все комфорки полыхали.

Антонина была грозной и невозмутимой. Но однажды и её допекли. Пьяные соседи-мужчины начали вдруг орать «смерть жидам!», и она испугалась за дочь. Побелела, затряслась. Маша отправилась к этим мужикам и с порога возмущённо сказала, чтобы заткнулись. Как ни странно, они послушались. Тоня была Машиным ангелом-хранителям, потому что мужчины к ней липли, а она спасалась у Тони под крылышком.

— Сама виновата! Улыбаешься кому ни попадя!

— Так что, теперь и поулыбаться нельзя? — оправдывалась Мария.

Однажды на кухне прицепился к ней подвыпивший прозаик.

— Что это вам, бабам, дома не сидится? Куда вы лезете, поетессы! Ваше дело мужа обслуживать, готовить и убираться, детям попы вытирать. Вот зачем ты сюда приехала?

Таких воспитателей было полно. Один ущербный написал мерзкий рассказ о женщинах, принёс на консультацию перед экзаменом и, довольный, наблюдал за реакцией однокурсников.

Глава 9. Экзамены

Экзамены были удивительными. Один из них пришёлся на Машино тридцатилетие. За изложение по рассказу Куприна она получила тройку. Надо было додуматься, вписать слово «иллюстрирует» в текст рассказа, оно было из другой оперы.

Русский язык и литературу принимала Чудакова Мариэтта Омаровна. Маша сказала, что работала в школе. Та ответила, что зачем тогда экзамен сдавать? Спросила, кто из современных поэтов нравится. Маша назвала Соколова Владимира. Она улыбнулась: «я ему передам!». О как! Попросила прочесть своё, и Маша прочла:

Прижалась к твоему плечу

Доверчиво и нежно.

И - не иду я, а лечу

Над этим миром снежным.

Навстречу ветер, мокрый снег,

А я - смеюсь и плачу.

А я, мой милый человек,

Счастливых глаз не прячу!

Мариэтта Омаровна попросила его переписать. Маша написала на листочке, и та бережно спрятала. Поговорили о литературе, и она с удовольствием поставила Марии пять.

За творческое задание, рассказ на тему «Кем сердце успокоится» Маша получила четыре. Но там никто не заработал высший балл, студентам сказали, что они ещё до него не доросли.

С историей России произошла настоящая история! Маша в школе и в институте учила историю СССР! Шла на экзамен совершенно неподготовленной. Впереди сидел некий Валера. Он был историком и называл Петра Первого «Петькой» и тому подобное. Он начал отвечать, и Маша поняла, что надо срочно записывать его речь, есть ответы на её билет! Они с Валерой оба сдали на четвёрки! Он не заслужил пятёрку из-за «фамильярного отношения к историческим личностям». На собеседовании Маше тоже тоже поставили пять.

Короче, она поступила. Студенты ходили на установочную сессию. Слушали и конспектировали интереснейшие лекции. Но у Маши уже заканчивались силы, она страшно хотела домой. Если видела малышку у кого-то на руках, начинала плакать.

Хотя Москва ей нравилась. Как дома чувствовала она себя здесь. Ездила на медленных троллейбусах, училась без страха вставать на дорожку эскалатора в метро. Она писала:

Калейдоскопом лиц

Не обольщай, метро.

Я не приемлю мир

Статичных отражений.

Я улицы люблю.

В стихийности движений

Спешащие по тротуару предстают

Как цельные и независимые звенья.

И в каждом, каждом, каждом –

Законченность творенья…

Очень ей хотелось привезти подарки детям. Денег было в обрез. Как-то Маша заскочила в один яркий магазинчик и остановилась в недоумении. Она думала, что это магазин игрушек. Игрушки там были, но очень странные. Когда до покрасневшей до корней волос Маши дошло, что это секс-шоп, она вылетела оттуда как пуля, шла по улице и нервно посмеиваясь. Она купила в другом магазинчике дочке платье, мальчикам рубашки и сувениры-брелки в киоске.

Подружилась с Никой и Ликой, у которых была комнатка на третьем этаже, ходила к ним в гости. Деньги они не экономили, пили чай с колбасой и сыром. Ника была из Норильска, поступала уже в четвёртый раз. Писала поэмы в стихах. Лика сочиняла рассказы. Один из них потряс Машу. Лика начала его так: «Мой маленький рыжий ребёнок умер». У Маши оборвалось сердце, к глазам подступили слёзы. Такая молоденькая, и такое горе пережить! Продолжила чтение и возмутилась. Речь шла о котёнке. Маше, матери троих детей, и в голову не могло прийти, что котёнка можно назвать ребёнком. Больше она Ликины опусы не читала.

Они втроём вечерами гуляли по Москве, рассматривали красочные витрины, но Ника и Лика одёргивали Машу:

— Не смотри долго, а то подумают, что мы деревенские.

К ним нет-нет, да и подходили какие-то хорошо одетые мужчины, спрашивали, сколько они возьмут за ночь. Ника и Лика смеялись, а Маша пугалась, ей это было дико. Однажды они остановились у ночного бара, из длинной сверкающей машины вышла дама в длинной шубе. Маше это показалось нелепым: конец августа, а она в шубе. Зато Лика и Ника смотрели с восторгом на эту даму, которую провожал старик, ниже её ростом, в блестящем пиджаке.

Выпало несколько свободных дней, но, к сожалению, Маша заболела, температурила несколько дней. Один раз только с Антониной и её дочкой они выбрались на Красную площадь. Шли по брусчатке и Маша с волнением думала, сколько исторических событий помнят эти древние камни! Ей очень захотелось зайти в храм Василия Блаженного, но он был закрыт.

Установочная сессия ещё шла, а Маша улетела домой.

Дочка-крошка сказала ей, не признав сразу:

— Ты как моя мама, — а Маша обнимала её, тормошила мальчишек и плакала от радости. Муж сказал, что ему не верилось, что она вернётся. Как это? Она что, детей бросит? Тех, кого любила больше жизни?

Глава 10. Сессия

Весь год Мария выполняла задания и отправляла в литинститут по почте. Весной поехала на сессию. В этот раз муж не отправил детей к Машиным родителям, сказал, что справится сам. Утром отвозил сыновей и дочь в садик, вечером забирал, варил что-то...

В этот раз Маша добиралась на поезде, в Москву и обратно, на свои деньги.

Она приехала, и вдруг поняла, что всё изменилось. Осталась за бортом. Группа их за время установочной сессии, на которую она не осталась, сдружилась. Появились лидеры, возникла своя иерархия. Одна поэтесса сочинила целую поэму, в которой каждому однокурснику была отведена своя роль. Игра у них была такая. Маша и Антонина в неё не вписалась. Да они и старше были многих из них. Маше тридцать, Тоне вообще тридцать семь, а остальным чуть больше двадцати.

***

Какие стихи писались в Москве!

Литинститутовский воздух – творческий.

Пусть равновесие – на волоске,

И слишком стремительно сроки окончились,

Успела вглядеться. По лезвию шла.

Колодцы, кручины, восторги, провалы…

Поныне вздыхает, как вспомнит, душа:

Успела хлебнуть и тщеты, и отравы.

В том мире оружие – это презрение.

Неброское, умное, с тонкой гордынею.

Свои – иерархия, лидеры, мнение,

Свой круг, и незримая жёсткая линия.

А я не вписалась. Как, впрочем, повсюду.

И в подхалимы – и в те не зачислили.

За скобки, как некую странную чуду,

Вынесли, словно заранее – выслали…

***

Поначалу из хаоса и анархии

Создание шло – иерархии.

Выявление уровней, групп,

«Прощупывание», «проба на зуб».

Я исключила себя из процесса.

У меня были «высшие интересы»,

Для других невозможные, непонятные:

Дети, муж… Лишние пятна

На солнце литературного общения,

Взаимно-духовного обогащения.

И когда через полгода явилась,

Оказалось, что в зеркале не отразилась.

Стала скучнее лет этак на двести.

Одно поколение,

но разные интересы.

Я оказалась молодою старушкою.

Я их оставила, со всеми игрушками.

Сессию Маша сдала хорошо. Загвоздка была со старославянским языком. Горшков не признавал никаких иных учебников, кроме своих. Помогла Антонина, Мария переписала её работу и сдала зачёт.

В этот раз Маша и Антонина с дочкой заняли просторную комнату. У девочки была своя кровать. Она, похоже, считала, что это их с матерью комната, а Маша всего лишь гостья. Капризничала, вредничала. Маше не хотелось быть с ними. Она сунулась было, по старой памяти, к Лике и Нике. Но у них завелись сожители, им было не до Маши.

К Марии тоже приставали мужчины. Историк Валера ходил хвостом, а однажды постучал в дверь:

— Маша, приходи часов в пять вечера. Мы плов варим, вкусный.

А через полчаса Маша встретила драматурга Петю, который жил с Валерой в комнате:

— Петя, что за плов вы с Валерой готовите?

— Какой плов? — удивился тот, — Валерка попросил к вечеру освободить хату, бабу какую-то ждёт.

— Понятно, — только и смогла ответит Маша.

Огромным событием для начинающих писателей были разборы стихотворений. Руководитель Олег Долгов приходил на занятия в синем джинсовом костюме, со скучающим выражением светло-голубых глаз. Оживлялся, когда начиналось безжалостное обсуждение. Глаза наливались энергией, синели. Одну даму до того наобсуждали, назвав бездарностью и серостью, что она потом весь вечер пролежала в общежитии на кровати, отвернувшись к стенке. Хорошо, хоть в окно не сиганула.

Маша со внутренней дрожью, словно собралась прыгать в холодную воду, бросила на растерзание однокурсников книжку свою, «Струны души». Она как-то почувствовала, что, хотя будет тяжело, другой такой возможности не будет.

Книжку важные первокурсники прочли. На занятии поначалу никто не хотел ничего говорить. Олег Долгов удивился:

— Странно. Обычно все рвутся в бой, а тут тишина. Давайте, говорите!

Встала высокая девушка с косой через плечо:

— Знаете, ругать эти стихи — всё равно, что бить младенца по голове. Ясные, чистые. Ну маловат словарный запас, надо бы Марии почитать Бунина и Набокова, у неё явная связь с ними...

Сам гуру задумчиво заявил, что у Маши нет никаких подражаний, что он не знает, откуда она пришла и куда идёт. Словно свет в комнате из коридора. Хотя эту цитату он частенько повторял и по адресу других студентов.

Потом начался разбор стихотворений некоего Сергея Петухова, с его шедеврами, типа «в змеиной шкуре, пришитой к телу, ползёшь по жизни, где повезёт». На его творчестве однокурсники оторвались по полной.

На другом занятии Маша рассказала о своём учителе Карпове, и однокурсники дружно раскритиковали его методу, назвали самодуром, и Маша была этим полностью удовлетворена.

Как-то на такси ехали они с Екатериной из общежития, та писала прозу. Вечером принесла Маше почитать свой рассказ. Кое-что понравилось. Двери в метро та сравнивала с крыльями бабочки. Но в общем и целом повесть была такой описательно-унылой, что скулы свело.

Маше стало интересно, как проходят занятия с прозаиками, и ей разрешили побывать на одном из них. Там были четверокурсники, спокойные и солидные, и с некоторыми из тех, что обитали в общежитии, Маша подружилась. Беседовала с деревенщиками, читала их опусы, а книжку её они похвалили, сказали, что для первой книги очень даже неплохо. Познакомилась Маша с поэтессой Милой Кошкиной, они обменялись книгами. Побывала в гостях у Татьяны Суровцевой. Но с нею сдружиться не получилось.

Денег и в это раз было обрез, но Маша всё-таки купила детям подарки. Мальчикам коллекционные машинки с открывающимися дверцами. Их продавал мастер-самоучка в переходе метро. А доченьке набор кукольной посудки.

Это была её последняя поездка в литературный институт. Учиться далее у неё не было ни сил, ни денег. Жаль было, но главное она приобрела. Это убеждённость в том, что её творчество не лучше, но и не хуже, чем у других, и что далее она может продолжить путь самостоятельно.

Маша не раз размышляла о том, что если бы стала учиться дальше, обязательно обрела бы друзей своего круга. Да, связи все оборвались, об однокурсниках она узнавала из редких публикаций в периодике. Интернета тогда ещё не было. Она не знала, все ли с её курса состоялись как поэты, прозаики и драматурги. Что до неё, то она устояла, не сошла с выбранного пути.

Отношения с Константином Петровичем Карповым изменились. Мария стала более уверенной в себе, разрешила себе писать то и как она считала нужным. Ему не понравилась её повесть об учителях, он был недоволен, что она стала писать на темы православия. Но если она его слушала, когда дело касалось техники письма, то содержание она вольна была выбирать сама.

Прошли годы. Книги стихотворений и прозы, творческие встречи с читателями, и труд, ежедневный и напряжённый, вывели её на уровень заметной фигуры среди областных писателей. А к большему она и не стремилась. Главное — не сломалась, выстояла в начале пути, крылья окрепли, и к своему постаревшему наставнику ничего, кроме тихой благодарности, она не испытывала.