Пустыня

Глава 1

Как далеко можно забежать в пустыню?

Не философский вопрос, не викторина по географии, всего лишь одна из детских загадок, которыми я пыталась отвлекать её от смерти. Зачем разрешать тревоге селиться в летний голубоватый вечер?

Она смеялась, не знала «правильного» ответа. Какая пустыня? Что такое пустыня? Это синоним к пустой жизни, как у неё?

Нет, пустыня — бесконечность во все стороны. Думай о пустыне. Думай о пустыне. О песке, о расставленных зигзагом кактусах, о том, как локтями раздвигать её границу. Думай о пустыне.

Ответ: в пустыню можно забежать только до середины. А потом ты будешь выбегать. Логично.

— Тогда, наверно, есть такое место, в котором мы не выбегаем и не забегаем?

— Вероятно… Своеобразный центр масс. Если рассматривать абстрактную треугольную пустыню, то тогда надо провести медианы, а в точке их пересечения поставить флажок. И бегать вокруг него, устремляя расстояние до палки к нулю.

— Я бы хотела побывать в центре пустыни… Это звучит необычно.

Словно «необычно» созвучно со словом жизнь! Да, да, нужно ухватиться, вытащить из неё эту мысль, чтобы зыбучая смерть не засосала опять. Держи мою руку!

— А почему тебе так кажется?

— Ну… Куда не поглядишь, будет всё одно и то же. Пустота, пустота, пустота…

— Как точка Немо?

— А что это?

— Точка в Тихом океане, океанский полюс недоступности. Самое отдаленное место от суши.

— Да, да, что-то в этом духе… Только не в воде, а на суше. И ты со всех сторон одинаково недосягаема…

Мало чем отличает от реальности. С какой бы стороны я её ни обнимала, всё равно она болезненно далеко, словно уже всё туловище поглотили пески. А глаза! Её чудесные глаза уже давно, без прежнего кокетства, прятались за вуалью отрешенности. Брат рассказывал, что если на фотоплёнке появляется потемнение и это влияет на контрастность кадра, то это тоже называют вуалью. Может, из-за такого словесного сходства мне и казалось, что сумерки, поглощающие её душу, всё нахальнее хозяйничали на её лице.

Почему люди смертны?

И почему чужая смерть ощущается, как тюрьма? Даже руки просунуть нельзя, прутья близко друг к другу, как атомы алмаза.

— А песок, — продолжала она, — течёт между пальцев… Как насекомые, решившие тебя сожрать…

Она вновь провалилась.

— Почему ты думаешь о них? — эта осторожность никак не поможет.

— Хочу, чтобы меня сожрали.

— Это же больно, Виви.

— Я всем причиняю боль, — и слабая улыбка, как будто она не понимает, что этими словами режет больнее мачете. — Это как правило… Не помню, как называется… Когда что-то никуда не исчезает. Раз я множу в мире боль своим существованием, то сама должна страдать. Так будет честно.

Какое возмутительное коверкание закона сохранения энергии! «Ты и так уже настрадалась...» — думала я, стараясь унять дрожь в руках. Так жалко. Так жалко.

Она не увидит сентябрь.

— Разве тебе не хватает того, что ты не ходишь?

Повезет, если застанет август.

— Это всего лишь физическая боль, ты чего… Я говорю о душевной. Но и её во мне так много, так много, она кричит во мне… Что я должна больше… Больше страдать, чем теперь… Лора, я…

— Что?

— Я…

— Что такое?

— Дышать...

Удар кашля.

«Лаура, не могу конечно просить о таком… Ты девушка занятая, учишься вечно… Но будет неплохо, если ты будешь приходить к Вивиане… К доченьке моей… Она говорила, что ты радовала её, когда она была… Живой...»

«Конечно, конечно, я буду к ней ходить каждый день, не волнуйтесь!»

Была живой.

А сейчас моя дорогая Виви, с латыни — хорошая, мёртвая. Хуже, чем мёртвая, — неживая. Блекло пучит на меня глазами, их остатками, слабо гладит свою кошечку, когда та прибегает её проведать. И каждый раз, когда ей становится душно, я быстрее бегу открывать окно… И боюсь, что руки смерти поцарапают её за моей спиной так сильно, что никакая мазь не поможет, а форточка, пускающая свежий воздух, окажется совсем никому не нужной.

И сейчас тоже.

Я боюсь опоздать.

— Помнишь, я рассказывала, что приехала из мест, где живут тушканчики?

— Кто это?

— Это… Даже не знаю, как описать… Такие прыгающие белочки с большими ушками. Но похожи мордочкой на маленьких лисят…

— А обычные белочки не прыгают?

— Прыгают, но у тушканчиков сильные ноги. Чемпионы по прыжкам. Думаю, из-за того, что степи сильно схожи с пустыней… Помнишь, как мы в школе прыгали в песок с разбегу?

— Помню... Ненавижу физкультуру… Но сейчас я бы... Сама знаешь…

Я стараюсь вести с ней лёгкие и приятные беседы, когда отворачиваюсь, чтобы убеждаться в том, что она жива. Ей всегда тяжело говорить. Самые глупые темы, чтобы было не так тяжко. Почему всё всегда возвращается к смерти?

— Лора, — она снова подала голос, пока я пыталась расправиться с форточкой: та открылась, но не желала застыть, — ты живёшь в пустыне, если там водятся прыгающие белки?

— Можно и так сказать.

— А ты в неё территориально забегаешь или выбегаешь?

— Обитаю.

— А каково это: обитать в бесконечности?

— Она разрезается домами, дорогами и нудными людьми… Поэтому никакой романтики бесконечной и необъятной пустыни.

— Жаль.

— Там всё равно хорошо… Обещай, когда выздоровеешь, — я услышала, как она сглотнула смешок. Безумие. После кровати её ждёт гроб. Сколоченный специально под её тельце. — … Мы обязательно поедем ко мне на родину. Тебе бы там понравилось: на юге хорошо… Жарковато, правда, но по осени замечательно!

ОСЕНЬ.

СЕНТЯБРЬ. ОКТЯБРЬ. ДЕКАБРЬ.

ОНА НЕ УВИДИТ СЕНТЯБРЬ.

ЗАЧЕМ Я ВРУ ЕЙ, ДАЮ НАДЕЖДУ, ЧТО ОНА ВСТАНЕТ?

ОНА ВЕДЬ ЗНАЕТ, ЧТО Я ВРУ. ПРЕКРАСНО ЗНАЕТ.

Я вру не для неё, для себя.

И она, в отличие от меня, не обманывается. Только расстроено кусает губы.

— Ну чего ты? Обязательно встанешь, поедем вместе! Сутки езды, конечно, многовато, но мы справимся!

— Да мне бы до горшка вставать сначала… Святые молнии, мне девятнадцать, а я хожу под себя… И как тебе не противно со мной…

— С теми, кого любишь и ценишь, не противно.

Уголки её губ снова нелепо дёрнулись. Надо придумать, как порадовать Виви… Как же её порадовать?

— Помнишь, — только продолжать напоминать о жизни, — я тебе рассказывала о моей младшей сестричке? Уверена, ты бы ей понравилась! Она каждый раз, когда ко мне в гости кто-то приходила, обнимала их и говорила, что теперь у неё новая старшая сестра. Негодница!.. У нас в палисаднике растёт и земляника, и малина, и клубника.. И всюду гуляют кошки! Один из котов похож на барсучка, вонючий и с полосатым хвостом, поэтому я назвала его, угадай, как? Барсук! Он так похож на твою Бусинку по поведению, такой же наглый… Но я всегда покупаю ему чего-нибудь, подкармливаю… Ты даже не соскучишься по своей, пока будешь у меня, Барсук хороший! А ещё у нас нет холмов, совсем нет, поэтому ветер сильный… Придётся собирать волосы в косы, но ты не волнуйся, я…

— Лора, — перебила меня вдруг Виви. Я так сильно растворилась в счастье, которая хотела разделить с ней, что от этого меня пробило смущение. — Хватит, пожалуйста. Не надо обманывать.

Нет.

— Но там правда… безумно красиво… и хорошо…

Нет, нет, нет.

— Я верю, что на юге хорошо… Но я не увижу даже улицы родного города. Ты вот… Когда покинешь меня… Выйдешь за порог дома, и будешь дышать воздухом, который целуют деревья…

— Виви, прекрати...

— Деревья! Впивающиеся в настоящую землю! А не эти жалкие кактусы… Ты пойдешь через рынок и купишь там огурцов, причём не те, которые тебе принесут на тарелке, а сможешь сама выбрать. Гладкие или пупырчатые, большие или маленькие. И сможешь пойти, куда захочешь, потом… А я останусь, буду тыкать ножом в горло, пока окончательно не сгнию…

Она всё понимает.

— Виви, но ты же обязательно выздоровеешь! Не смей думать, что это не так! Не смей! Ты живая, такая же, как и я!

«Прогнозы очень плохие… Мы не будем ее госпитализировать. Пускай доживает с родными. Давайте ей обезболивающие… Но если будет харкаться кровью, уже поздно...»

— Я не дура. Я знаю, что скоро умру... Знаю.

— Нет!

— Перестань врать, мне от этого только больнее, что ты каждую нашу встречу выдумываешь мне жизнь, когда я и смерть уже слились сознанием. Это страшно… Это больно…

— Что ж ты говоришь тогда, что хочешь больше боли, если такая нежная?

Вырвалось из голеней. Не из меня, откуда-то снизу. Таким басистым, чужим голосом. Вуаль моментально затвердела, стала стоять, как сосулька в сильные морозы.

Что я натворила.

Что я сказала?

— Уходи.

— Нет, нет, Виви, я…

Чудовище.

Её руки впились в одеяло, сжав его так, будто вместо него была моя глотка.

— Тебе пора идти, правда… — голос прозрачный, не ограненный никакими эмоциями. Я убила. — Уже темнеет, кажется… Тебе стоит добраться поскорее в общежитие, безопасно…

— Ты?..

— Я подумаю над твоими словами. Почему же человек так тянется к боли, когда так боится её? Бегает от всего острого и горячего, но подставляется под вынутые из пламени ножи? А ты… Иди… Я не сержусь, просто хочу… Побыть одна… Как придёшь, обязательно поделюсь, что надумала… Вдруг ко мне придёт озарение… Это всё звучит, как секрет жизни. Забавно! Вдруг я при смерти пойму жизнь? Отчего из всех нас сосёт душу батюшка-мазохизм...

Я хотела извиниться.

Я безумно хотела извиниться.

«Прости, пожалуйста… Я… Ты обязательно выздоровеешь, верь в этом, и я буду рядом! Мы вместе поедем на юг, к тушканчикам!»

Я хотела извиниться больше всего на свете, иначе я буду гореть в аду.

Ушла, не попрощавшись, не обернувшись, не погладив напоследок, не загадав очередную загадку. Просто оставила и ушла, оставшись в поглощающей массе отвращения к себе. Она мазала по коже против роста волос, оставалась следами сандалий весь мой путь.

Может, тоже проткнуть горло? Или позволить лимону обмазать себя, чтобы тот щипал, доказывая, что всё это к сожалению не сон… Реальность… Лимон, вернул бы ты в реальность, где всё хорошо! В наше прошлое, где Виви не болела, где мы бегали целыми днями по пшеничному полю от туч, где мы лазали в чужие окна, притворяясь Пахадроном и воруя книги… Где было так много всего, что отнял всего лишь один день, ударивший Виви так, что она отлетела в пасть кровати.

«Вы недостаточно молились» — тупые, безжалостные твари.

Загадка о пустыне пряталась в середине сборничка детских головоломок. В самой середине… Есть ли всё-таки грань пустыни?

Моя преподавательница как-то сказала на лекции, что нелюбимая тема математического анализа у студентов однозначно грани множества. Если не опускаться до уровня технических определений, то грань — то, что как бы сдерживает множество, сжимает, консервирует и прячет под стол. В жизни тоже так бывает, что всего одна случайность — и как будто мелом обвели твою душу, ставя четкую грань между прошлым телом и настоящими мыслями… И всё зажимает тебя, как в теореме о двух милиционерах…

Хочу перестать бегать от тревоги в абстракцию. Хочу обратно к Виви, в наше прошлое, в её квартиру хотя бы, прямо сейчас, просто извиниться.

И чтобы она выздоровела.

Туман успел сожрать город, а меня сожрала тревога. Мы ведь даже не ссорились, почему такой осадок? Наверно, потому что я её обидела. Точно обидела. Говорит, что она делает всем больно, но это я… Я делаю больно.

Как-то красиво она сказанула о том, что люди тянутся к боли, хотя боятся… А вот я не понимаю, как сказать так же хитро о том, что каждой видится, словно она центр всех проблем. Я как ядро атома, все электроны подчиняются мне, вертятся миксером вокруг, и только от меня зависит их баланс с протонами. Только от меня, ни от кого больше.

Но на самом деле я всего лишь песчинка в масштабах бесконечной пустыни, из которой можно выбегать или забегать; почему тогда море этих порождающих негатив песчинок вообще образует население планеты? Наверно, оттого и пустыня, мёртвая и безжизненное… Общество — это не просто, когда каждый человек центр проблем, но и их генератор.

А страдает Виви.

А скоро умрёт Виви.

А не увидит больше солнца Виви. Только через форточку. Её комната с западной стороны, а кровать целуется со стеной в десна.

И ей, не кровати конечно, а Виви, останется только думать о том, почему же люди так жаждут боли, когда так хотят безопасности? Однажды я сказала отцу, что почти не чувствую чего-то: у меня высокий болевой порог, поэтому я тушу о себя сигареты и выдираю ресницы от скуки. Он рассмеялся. Рассмеялся, потому что я плакала, когда он меня бил.

«Когда тебя бьют, тебя расщепляют… Это ментальная боль, скорее… Папа хочет расщепить тебя… Тебя хотят уничтожить, оставить душу без тела, без кожи, без скелета...»

«Меньше пей, дура малолетняя!»

А может, только это и спасает такие вечера, когда чувствуешь себя такой гадкой и противной. У меня ведь была единственная работа: спасать Виви. Я даже с этим не справилась. Только и могу пить под звуки секса соседей.

Я хочу забыть всё. Я хочу забыть обо всём существующем, вернуться в прошлое, пшеничное поле, побеги от туч, пшеничное поле, побеги от туч, пшеничное поле, побеги от туч, пшеничное поле…

Ещё.

Пшеница ломается под ботинками, а поле горит под безжалостным солнцем, которое терпеть не может зелененькое и живенькое.

Ещё больше.

Сухая солома бегает между пальцев, превращаясь в песчинки. Pirouette, и указательный палец становится лазером, выжигая всё дотла, подобно южному солнцу. Жарко. Очень жарко.

Виви рядом со мной в пустыне.

— Смотри, вокруг — одни песчинки! — вырвалось вместо приветствия у меня. Я не могла поверить своим глазам: она снова стояла! Моя дорогая Виви снова стояла! — Люди похожи на песок.

— А мне кажется, что люди — это песочные замки. А мы с тобой плаваем внутри людодельни.

И она влечет меня рукой, медленно так качая ей, что можно запросто вычислить амплитуду математического маятника. Небо позади неё врезается в бесконечность, а та бежит во всех направлениях, пытаясь выбраться из самой себя, порвать собственную оболочку… Можно ли найти выход из места, где по осколкам собираются новые души и застревают старые, теряясь в тысячах подобных?

— Мы умерли?

— Ты говорила, что я никогда не умру. Ты ведь никогда мне не врёшь.

— Никогда.

— Значит, и смерти больше не существует. Мы откупились от неё особым восприятием мира, и теперь можем бесконечно влиять на новых людей, смотреть, как одни рассыпаются, а другие собираются из кристаллов чужих личностей. Человечество — это бесконечный конвейер поверхности, чтобы не сойти с ума. Я познала это, потому что поняла, почему мы так хотим уколоться. В боли кроются самые яркие и вкусные, как кровь, эмоции. В боли можно спрятаться от обязательств и другой боли, поэтому мы такие жадные, такие мазохистки, такие зависимые друг от друга. И мы сошли с конвейера, стали выше всех, потому что познали простые истины. Будешь киви?

Я внимательно слушала её и чувствовала, как меня наполняет что-то сильное, волевое, как будто мои внутренности перестраиваются в рисунке, а руки и колени становятся сильнее.

— Откуда здесь киви?

А какая, впрочем, разница. Так ярко теперь ощущается абсолютно пустой мир, и мы бегали по нему, как дети. Как будто выкрутили взрослую блеклую цветокоррекцию на максимум, поэтому всё-всё казалось и понятным, и необычным одновременно. Без Виви всё блеклое. А теперь нет.

— Я так рада, что ты снова можешь ходить!

— И я! — Она остановилась, и винтом прыгнула вниз. Никогда я не видела её такой счастливой, как теперь, когда в песке под её руками росли крылья — делала песчаного ангела. — Это настоящее счастье — ходить, бегать, танцевать… Летать с тобой по пустыне!

И улыбается, без вуали, не прячась, а сияя.

— А как думаешь, Лора, мы выбегаем или забегаем?

— Это центр!

Почему мне так показалось? А не знаю, и плевать на всё, важно только то, что мне больше не нужно врать Виви.

— Почему?

— А видишь вдали куб со шторами? — как только я это сказала, перед нами вырос огромный куб из обсидиана, с верхней грани которого свисали кружевные шторы, будто моя бабушка вязала. — Он растёт здесь для того, чтобы такие, как мы, могли вытереть ноги шторами.

— А зачем вытирать ноги в пустыне?

— Наш путь уже пройден. Мы нашли центр масс человеческих душ.

Как только вязаные цветы забрали песок с наших пяток, всё померкло. А меня озарило.

Я хочу познать жизнь. И Виви тоже должна успеть познать жизнь.

Меня разбудила ругань соседки на то, какой бардак я устроила. А мне всё равно: плевать, что я сделала в отключке, мне нужно к ней!

Я надела джинсы, забыв о трусах, напялила чужой красный лифчик, не удостоив внимания кофту, и побежала, охраняя в памяти сон. Не сон, нет, настоящее видение: они были в пустыне, и они там будут! Они пройдут весь путь вместе, потому что Виви будет ходить, я чувствовала! Когда я приближалась к кубу, он шептал, что всё взаправду. Куб не может врать!

Осталось только чтобы она, как пазл, дополнила моё видение своим: пусть скажет, почему же люди так любят боль. Мне плевать, что быть с Виви безумно больно, ведь боли не существует: вместе мы выше боли и разрушения, мы руководим миром, мы познали солипсизм.

Люди пялились на меня, как на городскую сумасшедшую, прячась от дождя зонтиками, а меня совсем не мочила вся эта вода, я шаталась, но бежала изо всех сил. Я должна ей сказать.

Должна.

Я не могу опоздать.

Мне столько всего нужно ей сказать, я начну с приветствия, теплого приветствия, и…

И только увидев гроб, сколоченный специально под её тельце, её плачущую мать, врачей, я поняла, что не прощалась. Я не попрощалась с ней.

Куб со шторами внутри меня взорвался, заляпав крыльцо песком.