Пустые лодки

Глава 1

Виктор работал на государственном предприятии. Занимался наукой. Наверное. Не смотря на десятилетний стаж на данном поприще и звание инженера, он с трудом понимал свои обязанности.

На первых порах в порыве энтузиазма он перерисовывал на компьютер различные схемы и чертежи из ветхих журналов, сортировал гайки в мастерской, а также порывался кому-нибудь помочь, если этот кто-то делал что-то похожее на работу.

Иногда старшие сотрудники с ехидным блеском в глазах поручали ему оформить невнятные бумаги с длинными заголовками и отнести их на подпись в административный корпус. Престарелые начальники мелкого пошиба, обитавшие в кабинетах того корпуса, начинали выяснять с ним отношения за грехи его отдела, совершённые давно умершими людьми во времена развитого социализма. Виктор обтекал и плёлся обратно к себе, пытаясь понять, что происходит.

Предприятие носило гордое название «НИИ ФАП», что в переводе означало «Научно-исследовательский институт физики автономных процессов» («…что бы это ни значило», – добавлял про себя Виктор). На его верхушке восседал генеральный директор. Уже третий или четвëртый за последние лет восемь. Виктор их не считал, не всегда помнил в лицо и не видел нужным обременять память их именами.

Сценарий деятельности каждого директора был примерно одинаков. В первую очередь новый глава суетливо перекраивал верхушку вверенного ему института. Он увольнял и передвигал одних людей, а на их место назначал каких-то мутных типов. Затем в обязательном порядке вводились несовместимые с жизнью стандарты, скопированные до последней запятой из какой-нибудь устаревшей японской книги по эффективному менеджменту. Когда вышеозначенные действия не приводили к незамедлительной сверхприбыли, происходила попытка наладить жëсткий контрольно-пропускной режим, ведь всё начинается с дисциплины.

Поднятая очередным директором муть не успевала толком осесть, а последствия его волевых решений не успевали кристаллизоваться ниже пары верхних административных слоёв, когда головное предприятие назначало нового директора. Тот запускал эту карусель сызнова, уверяя, что теперича будет не то, что давеча.

В этой уютной тени, созданной бестолковым руководством, лучшие умы отечества занимались кто чем придётся. Учёные старой закалки обычно пили чай, дремали и болтали в курилке о старых добрых временах, когда работали настоящие профессионалы, не то, что нынешнее племя, а спирт для протирки контактов был слаще мёда и выдавался ежемесячно. Или вспоминали лихие девяностые, когда им приходилось перебрасывать через забор или проносить под одеждой медь, которую они потом сдавали в ближайшем пункте приёма цветного металла, чтобы на вырученные средства затариться дрянным спиртом «рояль».

Кто-то из неунывающих учёных с особо пробивным характером и достаточно твёрдым лбом умудрялся даже в текущих условиях проводить какие-то исследования, печататься в журналах и защищать патенты. Но как будто не благодаря, а вопреки родному предприятию, создававшему препятствия на каждом шагу. Но препятствия эти создавались не из вредности. Отнюдь! Всё делалось исключительно в благородных целях. Ведь нужно же было хоть как-то оправдать целую тучу кадров, проедающих бюджет. Они ведь тоже чьи-то мужья, сестры дети и зятья.

Там, где частная контора обходится парой приложений, согласующих производственные процессы и пакеты документов по одному клику, в «НИИ ФАП» собирали комиссии, членов которой аттестовывали другие комиссии, члены которых иногда аттестовывали сами себя, чтобы иметь право вести дела, посвящённые оптимизации и дебюрократизации производственных процессов.

На это уходили долгие месяцы и тонны бумаги, которой с введением электронного документооборота стало на порядок больше. Решения по тем или иным вопросам согласовывали, пересогласовывали ввиду новых обстоятельств и пересмотра стандартов предприятия. Когда впереди начинал маячить свет, менялся директор. И все круги ада начинали свой оборот с нуля.

Виктор давно понял, что главная задача их института – генерировать трудовой стаж на престижной должности. Был человек простым завхозом где-нибудь под Новгородом, а тут аж целым генеральным директором стал на два года. Да не где-то, а в самом Петембурге. А его фитнес-тренер стал заместителем генерального директора по работе с персоналом. И не где-нибудь, а в самом настоящем научно-исследовательском институте с восьмидесятилетней историей.

С таким послужным списком не стыдно будет занять ответственный пост где-нибудь поинтересней и поближе к первопрестольной. Виктор и сотни прочих простых служащих в этой картине выполняли важную роль. Роль, без который было невозможно всё остальное. Они были многоразовым планктоном, питающим административных титанов самим своим наличием.

В конечном итоге Виктор философски махнул на всё рукой и перестал вылезать из кабинета без крайней нужды в виде похода в туалет или столовую. А поход в туалет был событием, будящим мысль. Даже целых три, если быть педантичным. А если взять микроскоп и взглянуть вооружённым глазом, то все три мысли были по своей сути вопросами.

Первый вопрос Виктор задавал своему организму. Есть ли шанс потерпеть до дома? И лень тут не при чем. Ситуацию прояснит вторая мысль. Точнее, вопрос. Вопрос о выборе. Смыть за собой или помыть руки? Напора воды на совершение обеих процедур не хватало. Третий вопрос предшествовал второму. Не посещал ли кто-то уборную на протяжении последних десяти минут? Если посещал, то второй вопрос разрешался сам собой. Ведь в ближайшее время, пока не наполнится протекающий бачок, ни смыть воду, ни помыть руки не удастся. Ситуацию, бывало, спасал писсуар. Но однажды его перемотали скотчем и повесили объявление «Уважаемые ученые! В писсуар не ссать!» Лаконично, доходчиво, уважительно. Всё же не шарашкина контора, а предприятие с международной репутацией.

Выход из ситуации напрашивался сам собой. Нужно убедиться, что из крана течет вода, сходить в туалет, помыть руки, а потом уже смыть за собой. Но Виктор предпочитал потерпеть до дома, а не решать подобные головоломки. Службы главного инженера, главного энергетика, главного механика, главного ещё кого-нибудь уже давно выродились в шайку канцеляристов, ставящих своё «не одобрямс» в инструкции, которые уважаемые учёные писали сами себе. Поэтому просить кого-то сделать что-то реальное, вроде разрешения проблем с подачей воды, было бесполезно.

Виктор старался не терять времени зря. Сидя в кабинете, он самообразовывался на всякий случай в иных областях знаний. А то ведь не могла ж эта верëвочка вечно виться. Кто-нибудь когда-нибудь мог начать задавать вопросы. И к этому моменту хорошо бы иметь больше компетенций, чем способность поглощать пять литров чая и кофе в день, вопрошая организм, донесёт ли он этот чай до дома? Правда, самообразование происходило судорожно и бессистемно. Как только что-то на новом поприще начинало получаться, он брался за что-нибудь ещë, и прошлый навык угасал. «Надо будет – вспомню», – успокаивал он себя, просматривая очередные курсы, обещающие гарантированное трудоустройство и зарплаты с пятью нулями.

Виктор делил кабинет с двумя ветеранами труда, большую часть времени дремавшими под радио, вещавшем о нехватке инженеров, слесарей и прочих трудовых кадров в нашей необъятной. Почему дикторы с радио сами не спешили занять место у станка или пулемёта – вопрос, который Виктор давно перестал себе задавать. П…деть-то – не мешки ворочать, как говаривал его отец, суровый дальнобойщик из Уфы.

На рабочем компьютере Виктора интернета не было. Ибо генеральный директор видел в нём причину нарушений трудовой дисциплины. Поэтому Виктор раздавал себе интернет с телефона, имея официальный повод не заниматься рабочими вопросами, требующими доступ к сети. Большую часть рабочего времени Виктор общался на форумах, читал статьи и смотрел видяшки на интересующие темы. Стол он развернул так, чтобы сидеть лицом ко входу. И потому, если кто-то заходил, у Виктора всегда был запас времени, чтобы развернуть на весь экран непонятные схемы или научные тексты, открытые в соседнем окне.

В реальности у Виктора друзей не было. Было пару приятелей, которым он звонил или писал в среднем раз в год, чтобы встретиться и поболтать о том о сём. Но к сорока годам общих с приятелями тем для разговоров у него почти не осталось. Его это не волновало. Дефицит общения он восполнял в интернете. У него было полно виртуальных друзей на полуэзотерических форумах, посвящённых сновидениям и выходам из тела. Была ещё «сестрица названная», как он называл про себя соседку. С ней можно было болтать о чём угодно, но как-то не всегда хотелось. Она больше говорила, чем слушала. И тараторила так, что Виктор часто ловил себя на том, что не помнит и половины сказанного.

В один прекрасный день Виктор пришёл на работу, пожелал доброго утра коллегам, включил чайник и сел за компьютер. Он зашёл на форум, описал сон в своём дневнике и принялся читать новые сообщения в прочих топиках. В теме, посвящённой общим вопросам, один из форумчан предложил устроить вечером видеоконференцию, чтобы подвести своеобразный итог. «Расскажите, кто чего достиг за прошедший год». К сообщению прилагалась ссылка в видеочат. «Однако, – подумал Виктор, – кто ж посреди лета итоги подводит?» Но ответил согласием.

Глава 2

По дороге домой Виктор решил сделать пару записей в блокнот. Автобус качало на ухабах, из-за чего писать было трудно. «Видимо, дорожников у нас тоже в стране не хватает. Только ближе к осени новый урожай спелых рабочих завозят из тёплых стран. А потом они улетают на юг вслед за нашим руководством», – подумал Виктор. Но, поняв, что как-то по-стариковски ворчит, вернулся к записям.

Он вспоминал, чего он там достиг за последний год. И ничего утешительного в голову не приходило. Тогда он просто решил обозначить пункты, на которых зиждилось его мировоззрение относительно снов и реальности. Пожалуй, этого будет достаточно. Авось, кого-нибудь на какие-нибудь мысли интересные натолкнёт. «Или меня кто-нибудь на что-нибудь наведёт. А то как-то совсем жаштряль».

Виктор жил на четвёртом этаже панельной пятиэтажки. Он занимал свою комнату в коммунальной двушке с первого курса института. Жильё ему предоставили родители, надеясь, что это будет хорошей стартовой площадкой для начала самостоятельной жизни. Стартовая площадка по итогу стала стабильной орбитой, так как расширять жилплощадь, заморачиваться с кредитами, заводить семью, покупать машину и делать всё то, чем заняты приличные люди, Виктор даже не планировал.

Иногда он заводил себе подругу, но конфетно-букетный период, о котором с поволокой на глазах вспоминали его семейные приятели, он терпеть не мог. Необходимость дарить подарки, приглашать в театр, ресторан или на танцы вызывала в нём тоску и желание куда-нибудь спрятаться. Подруги быстро уставали от нерасторопного, занудного и безынициативного Виктора, и потому не сильно страдали, когда приходила пора «остаться друзьями».

Переступив порог квартиры, Виктор скинул обувь и пошлёпал в ванну, чтобы помыть руки и освежить лицо. До назначенной видеоконференции было около часа. «Как раз успею поесть», – подумал Виктор и стал загружать продукты в холодильник. Разогрев пиццу в микроволновке и налив в стакан шипящего лимонада, он уселся за ноутбук и заглянул на форум. Всего на дискуссию в онлайне согласилось пятеро человек, включая его самого. «Что ж, будет интересно. Особенно интересно, чего там этот Клоус наплетёт. Посты у него, правда, такие сбивчивые, что иной раз кажется, будто с Линдой общаешься. А пока…» Он запустил видосик одного музыкального блогера, чтобы было веселее уплетать нехитрый хавчик.

Полчаса спустя, вдохновлённый просмотром, Виктор отодвинул тарелку с остатками еды и решил помузицировать. Он подключил к компьютеру гитару, повесил на неё тяжёлую примочку, надел наушники, и стал играть секвенции, приходящие в голову. Услышав интересную последовательность, он повис на ней, пока сами собой не зародились слова. Виктор приступил к мелодекламации:

– Свобода, равенство и братство,

Друзья, прошу не расслабляться,

Давайте падать и валяться,

Чудесный вечер, чтоб надраться…

Он сделал паузу и, пытаясь удержать ускользающее вдохновение, рассеяно посмотрел в сторону полки с книгами. Кастанеда, Гурджиев, Брюс и Монро сделали вид, что они тут не при чём. Зато со стороны двери раздались одиночные аплодисменты. Виктор вздрогнул так, что его колени стукнулись о столешницу, стоящий на нём стакан подпрыгнул и чуть не опрокинулся. Повернувшись в сторону оваций, Виктор сорвал с себя наушники. Линда, его соседка по коммуналке, стояла в дверном проёме и часто-часто аплодировала, подвывала и изображала восторг. Виктор вопросительно на неё уставился. Она подхватила отзвучавший мотив и начала маршировать на месте:

– Вообще-то надо запираться, я задолбалась в дверь стучаться! – после этого она звонко захохотала.

Линда была женщиной лет тридцати. У неё было немного смуглое лицо, прямой нос и подвижные глаза почти чёрного цвета. Густые чуть вьющиеся тёмные волосы, едва достигали плеч. Смешливой она была до крайности. При этом смешила она, как правило, себя сама. Темпераментная соседка регулярно заходила, чтобы полить кактусы и опрыскать орхидеи, которые сама же надарила Виктору по случаю и без, и попутно обчистить ему холодильник. Он пробовал вяло протестовать, но она уверяла, что «вернёт с процентой». И вообще, «запирайся, если прям так жалко». В конечном итоге он махнул рукой. Поэтому он не сильно удивился, увидев соседку в дверном пройме в тот вечер. Видимо, её привлёк запах пиццы.

– Тебе чего? – спросил немного повеселевший Виктор.

– Да так, слышу – завываешь. Ну и решила на твой концерт глянуть. Чем занят?

– Ничем особо.

– Значит, не помешаю.

Линда достала второй стакан, налила себе лимонад, разогрела в микроволновке остатки пиццы, подтащила стул и плюхнулась рядом с Виктором.

– Включи что ли чего-нибудь, – сказала она, жуя пиццу и стряхивая на пол крошки со своего ярко оранжевого халата.

– Слушай, у меня тут дело намечается. И, это…

– Деловой какой, смотрите на него. А я тебе что, мешаю? Или ты собираешься провести ритуал с кровавыми жертвоприношениями и не хочешь меня в это втягивать? Или боишься, что я тебя объем, ты похудеешь и тебе придётся раскошелиться на новый гардероб?

– Кушай, не обляпайся. У меня просто тут будет видеоконференция. И…

– О, будете обсуждать судьбу отечественной науки? Класс, такое я не могу пропустить.

– Очень смешно. Нет, это с друзьями.

– Ой, не смеши. То ты сидишь на кухне, пьёшь и ноешь, что у тебя друзей нет, то единственного человека, готового разделить с тобой хлеб-соль, гонишь, чтоб не мешал, – она взяла печенье с холодильника, снова плюхнулась рядом и налила себе ещё лимонада.

Замечание по поводу кухни было правдой. Оттого было вдвойне обидно. Виктор часто в приступе экзистенциального кризиса сидел на общей тесной кухоньке, хрустел чипсами и запивал их чем-нибудь игристым. Линда не упускала случая перехватить у него вкуснях и платила за это беседой. Так она узнала о его делах на работе, про отсутствие друзей и про множество прочих жизненных обстоятельств. В особо откровенные вечера Виктор рассказывал про увлечение осознанными снами и выходами из тела.

– Ну, не совсем прям друзьями. Это друзья по переписке. С сайта про сны.

– А, с твоими этими, – Линда закрыла глаза и вытянула руки, изображая лунатика. – А можно рядом посидеть? – неожиданно спросила она.

– Ну, если не будешь лезть в кадр и ржать, как лошадь.

Она лишь закатила глаза. Виктор подключил к ноутбуку беспроводные наушники и протянул один ей.

Глава 3

Убедившись, что Линда не попадает в кадр, Виктор подключился к конфе. Дискуссия уже началась. Выступал парень с ником Andy. Это был полноватый мужчина примерно того же возраста, что и Виктор.

Andy: О, к нам присоединился Маффин! Тогда я начну сначала.

Виктор увидел краем глаза, как Линда согнулась пополам и начала сотрясаться, зажав лицо руками. Он порадовался, что не включал пока микрофон.

– Чё ты ржёшь-то уже?

– Маффин, – еле выдавила из себя Линда.

Виктор сделал бесстрастное лицо и помахал в камеру рукой.

Andy: Я как раз рассказывал, что то, что мы называем магией перестало быть таковой после того, как была разработана теория квантовой запутанности. Она может объяснить вообще всё. Вот, смотрите, да? Когда одна частица меняет состояние, да? Та, что с ней запутана тоже меняет состояние, да? Синхронно. (Он синхронно щëлкнул пальцами левой и правой руки). До большого взрыва была сингулярность, а значит, все частицы запутаны со всеми остальными! И все на все влияют. Притом, смотрите, влияют они на прошлое и будущее! Ведь когда мы о чём-то думаем, это же ток просто идёт через наши нервные ткани, которые тоже состоят из частиц, запутанных с прочими частицами, а также со своими будущими и прошлыми состояниями. А значит, когда мы думаем о будущем или вспоминаем о прошлом, мы влияем на частицы, которые все со всеми запутаны!

Он победно оглядел прочих участников, видимо, ожидая, реакции.

Виктор тоже оглядел окошки с другими участниками. Он раньше никого из них не видел. Только Энди, чья ава на форуме была его же фотографией. Его весёлый и открытый взгляд располагал к беседе. Светлая рубашка в сдержанно-голубоватую вертикальную полоску добавляла образу Энди респектабельности.

У женщины с ником Kikimora были тёмные распущенные кучерявые волосы. Их стягивала вокруг лба пёстрая лента. Она была одета в халатик с расцветкой «индийский огурец» (Виктору показалось, что это принт в виде павлиньих перьев) и меланхолично посасывала через трубочку из стакана какой-то коричневый напиток. На стене за ней висел большой плакат с Ганешей, нарисованный кислотными красками. Слоноголовый бог приветствовал участников одной из четырёх рук, держа в прочих сакральные предметы.

Alenka оказалась женщиной лет пятидесяти с круглым лицом и рыжеватыми волосами. На ней было простое домашнее платье тёмных тонов. Она что-то вязала спицами, изредка поглядывая в экран поверх квадратных очков в тонкой оправе. Судя по постам на форуме, она была масоном. Но не долго. Потому что, как Виктор понял из еë сообщений, эта древняя организация по сути своей отличалась от «НИИ ФАП» только направлением транзакций относительно кошельков еë членов. Магического в современном масонстве было примерно столько же, сколько научного в его институте.

Виктор перевёл взгляд на парня с ником Clous. Это был худощавый мужчина, одетый в чёрную футболку с математическим знаком суммы множества однородных величин на груди. На вид ему было от тридцати до сорока лет. Из-за мыльного изображения и плохого света точнее сказать было трудно. Он был очень коротко стрижен и носил большие очки с толстой оправой. По его губам блуждала немного ироничная улыбка. Чуть сбоку от него висел на пантографе большой микрофон с попфильтром. Голову Клоуса украшали громоздкие чёрные наушники. Это выделяло его среди прочих участников, в ушах которых виднелись лёгкие проводные и беспроводные гарнитуры. Посты Клоуса на форуме были настолько запутанными и перегруженными, что дальше пары предложений Виктор продирался редко. «Интересно, в жизни он так же выражается?»

Наконец, Виктор набрался смелости и посмотрел на себя. Он увидел смотрящего куда-то пониже камеры шатена. Его серые глаза, отражавшие свет монитора, были слегка раскосы – сказывались гены сурового дальнобойщика из Уфы. Тонкие губы, над которыми возвышался слегка повёрнутый на бок нос, были напряжённо поджаты. Кто-то из старых приятелей Виктора называл его выражение лица с поджатыми губами пуцкой. На нём была светло-серая футболка, а из правого уха свисала белая капля наушника.

Энди понял, что реакции не будет и продолжил вещать.

Andy: Короче, по нашей теме это тоже многое объясняет. Так мы видим вещие сны, так происходят синхронизмы и так мы выходим из тела. Наш мозг настраивается на определённые изменения запутанных квантов и расшифровывает эти послания, давая нам информацию, которую мы интерпретируем в виде образов на внутреннем экране, да? Ведь, как говорят в интернете, запутанные кванты похожи на левый и правый носок, да? Как только мы надеваем правый, второй мгновенно становится левым. Я как представил, что все частицы во Вселенной – это такие носки миллирдоногого паука, так всë сразу и понял! Как-то так. Вопросы?

Кикимора отхлебнула своего напитка, томно улыбнулась и подняла руку. Казалось, что она приветствует участников синхронно с Ганешей.

Kikimora: Зачем?

Andy: Что зачем?

Kikimora: Зачем городить такие огороды? Почему нельзя пользоваться простыми и понятными объяснениями? Когда что-то работает, разве так важно всё сводить к квантам и запутываться?

Andy: Но ведь это важно, да!? Важно, чтобы мы отталкивались от правды, а не предрассудков, да? Тогда, используя логику, мы сможем от одной правды придти к другой. А предрассудки и сами правду не говорят и ничего, кроме других предрассудков из них мы вывести не сможем.

Kikimora: Без всех этих ваших запутанностей целители лечили людей тысячи лет, а йоги постигали глубины сознания, не имея в своём гардеробе ни одного носка. Супер-пупер разумная наука сначала смеялась над ними. А теперь стала признавать пользу иглоукалывания, веганства и медитации. Честь и хвала науке. Только зачем себя так запутывать, чтобы пользоваться тем, что тысячи лет работало и без ваших учёных в белых халатах?

Andy: Гравитация тоже работала. Притом все миллиарды лет. Но без учёных мы бы не смогли летать на самолётах. Молнии тоже били сами собой, да? Но без учёных не было бы нормальной электрической сети. И интернета, с помощью которого мы тут общаемся, кстати, тоже бы не было. Мистики находят зерно истины, завораживают тебя ею и проталкивают с этой маленькой пилюлей тонну всякой чуши, так? Пока учёные ищут способы очистить от шелухи истину и с её помощью синтезировать что-то новое, свободное от предрассудков.

Kikimora: Что ещё за тонны чуши?

Andy: Ну, смотри. Верба лечит головную боль, так? Мистик тебе наплетёт что-нибудь про злых духов, которые изгоняются добрыми духами вербы, да? Мистик вылечит тебя один раз от головной боли отваром вербы, а потом заставит всю жизнь донейшн носить в свой храм свидетелей вербы, чтобы умилостивить добрых духов, которым ты теперь по гроб должен. Иначе духи разгневаются и накажут тебя руками своих адептов. Исключительно в благих целях, да? А учёный найдёт, что в вербе полно салициловой кислоты и изобретёт аспирин! И научится его синтезировать, так что даже вербу не придётся рубить лишний раз. И всё, что ты кому-то будешь должен, это десять рублей аптекарю!

Kikimora: Ага. А может лучше верить в добрых духов, чем изобретать ядерные бомбы, которые можно сбрасывать друг на друга прямо с орбиты нашей многострадальной Земли?

Andy: Ой, давай не будем сейчас про войны, ага? Как будто в крестовые походы людей погнал разгул научной мысли. Мы тут для другого собрались. Кстати, я тут вспомнил. Я ж ещё не закончил.

Кикимора пожала плечами и снова занялась стаканом с видом, дающим понять, что идиотов переубеждать ей надоело ещë во младенчестве.

Andy: Короче, всё, что я сказал, объясняет даже такие штуки как телепатию и дежавю, так? Короче, сами подумайте. Дежавю возникает, когда мы настраиваемся на те частицы в мозгу, которые связаны со своими парами, существующими в будущем. А телепатия работает потому, что мы настраиваемся на частицы, запутанные с частицами в мозгах других людей.

Женщина с псевдонимом Алёнка отложила, наконец, своё вязание.

Alenka: Я по твоим словам всё понять не могу, ты ставишь материю превыше сознания? Получается, что это не образ божий сформировал материю для того, чтобы она манифестировала его волю, а материя сама собой случайно сформировалась?

Andy: Конечно! Сознание – штука вообще странная, да? Нам кажется, что мы чего-то там думаем, решения принимаем…

Виктору стало скучно. Подобные разговоры в текстовом виде он читал на форумах тысячу раз. «Сейчас он расскажет про то, как решение формируется в бессознательном задолго до того, как мы его примем. И учёные, мол, это доказали с помощью МРТ. Учёные… Знал бы он, чем занимаются учёные. Белые халаты задом наперёд». Виктор вспомнил своих соседей по кабинету, которые месяцами дремали под радио, либо рассказывали о лучших временах и поливали дерьмом времена нынешние. Но почему-то не увольнялись, не смотря на преклонный возраст. Видимо, дома спать под радио им мешала религия. А ещё за это не платят.

Andy: Когда мы ударяемся мизинцем о тумбочку, мы испытываем боль и злость. Реактивно, так? Мы не решаем поорать от боли и позлиться. Мы только осознаëм факт: нам больно и обидно. Мы хотим дать этой квадратной садистке, ломающей чужие пальцы, сдачи. Точно так же ведут себя и все наши решения и выборы! Что-то делает их за нас в недрах мозга, да? Учëные давно это доказали с помощью МРТ. И когда мы с огромной задержкой получаем сознательный доступ к этому решению, мы переживаем его как сделанный после долгих мучений выбор! Но он по своей природе такой же, что и желание врезать тумбочке, да? То есть реактивный! Мы ничего не выбираем, а только фиксируем факты: боль, злость, совершён выбор.

Kikimora: Тоже мне, новость. Эмэртэ какое-то. Индийские гуру ещё до изобретения электричества и самолётов говорили, если хочешь перестать терять энергию, скажи себе, что ты чувствуешь и почему. И смирись перед волей богов. Это их воля внутри тебя принимает решения.

Алёнка снова оживилась.

Alenka: Таинство исповеди косвенно служит той же цели. Исповедь помогает человеку осознать свои греховные помыслы. И лишь усмирив гордыню, мы услышим глас божий в своём сердце! Истинно так!

Энди промолчал, посмотрев куда-то в пустоту. Видимо, осознавал своë решение удержаться от едкого комментария. Возникла небольшая пауза.

Kikimora: Отлично. Пока наши учёные изобретают велосипед, я бы хотела предложить то, что ушло далеко вперёд, не дожидаясь трудных формул и запутанных слов. Достаточно знать, что есть нирвана. Чем меньше мы понимаем, тем лучше. Главное – знать, что мы идём к ней. Это что-то вроде путеводной звезды, помогающей не сбиться с пути, конечную цель которого мы не видим. Ведь мы же не стремимся попасть на Полярную звезду, когда движемся на север, ориентируясь на неё. Пока мы идём к нирване, с нами будут происходить чудесные вещи. Потому что они происходят со всеми, кто идёт по этому пути. Но пока нашей целью являются сами чудеса, мы будем топтаться на месте…

Линда зевнула так широко, что ей слегка заклинило челюсть. Она схватилась за рот и осторожно его закрыла. Виктор выключил трансляцию своей камеры и спросил:

– Ты чего?

– Ничего, – изображая томность Кикиморы, ответила Линда, – просто доброе добро, противостоящее злому злу, это так правильно.

Виктор хмыкнул, покачал головой. Хотел что-то сказать, осознал, что выбрал промолчать, махнул рукой и снова включил камеру.

Kikimora:… вот и получается, что незачем себя запутывать, когда можно просто и смиренно служить божеству. Вопросы?

Алёнка оживилась, слушая Кикимору. Даже отложила своё вязание.

Alenka: Совершенно согласна с Кикиморой. Только хотела бы уточнить, что нам, западным людям не следует пытаться напрямую пользоваться знаниями восточных традиций. На западе есть и своя древняя эзотерическая школа.

Она говорила ровно и энергично, глядя прямо в камеру. Как теледиктор. Или учительница, привыкшая вести уроки на самоизоляции.

Alenka: Ведь есть понятные и знакомые для нас сущности: ангелы, демоны, бог. Мы пропитаны ими с детства, они вплетены в нашу культуру и искусство. То, что придумано на востоке, хорошо для восточного человека. На западе это не будет работать. Нужно сначала адаптировать.

Andy: Девочки, а что там на счёт снов говорят ваши ангелы?

Alenka: Так Кикимора всё сказала. Идя по пути духовного совершенствования, ты будешь копить благодать, которая сделает все твои сны осознанными. Но это будут лишь цветы у дороги на пути к Богу, Атману или Айн Соф, как его ни назови. Хоть Царством Божьим или, прости господи, третьим вниманием.

Andy: Понятно. Клоус, а ты чего молчишь? Расскажи чего-нибудь.

Clous: Молчу потому, что хотел послушать. Рассказывать особо нечего.

Kikimora: Так не пойдёт. Если берёшь, дай что-то взамен. Карма всё равно своё возьмёт. Так что лучше плати долги осознанно.

Клоус широко улыбнулся. Его голос звучал очень качественно, что нравилось склонному к аудиофилии Виктору. Однако это же качество выдавало небольшое волнение.

Clous: Для меня ваш спор не очень интересен. Я просто на вас поглазеть хотел.

Andy: В споре рождается истина, да? Для того я нас и собрал. И не спор, а дискуссия. И вообще, критикуешь – предлагай.

Clous: Все свои предложения я регулярно пишу на форуме. И в больших объёмах. Как я постоянно пишу, я большой сторонник интегрального взгляда. Но так, на пальцах я вам сейчас сказать ничего не могу.

Алёнка, которая вернулась к вязанию, стрельнула глазами поверх очков.

Alenka: Да мы не тупые. Скажи в двух словах. Не поймём – наши проблемы.

Clous: Ладно. Попробую в двух словах. М-м-м-м. Вы ведь не будете спорить, что глупо по запаху определять цвет, а по температуре пианино невозможно понять, какое произведение на нём исполняют? Наши с вами взаимные м-м-м-м недопонимания из того и исходят, что вы сравниваете, прикладываете друг к другу и пытаетесь вывести друг через друга несовместимые и несводимые друг к другу понятия и сущности. Они все истинны в своих пределах. И незачем сравнивать тёплое и мокрое.

Клоус, похоже, преодолел волнение и начинал горячиться. Виктору стало трудно следить за его речью, ведь он был скорее жаворонком, чем совой. Чтобы подзаправить мозг, он немного отпил лимонад.

Clous: Ведь есть же у шоколада и запах, и консистенция, и цвет, и м-м-м… история того, как он оказался у вас во рту. (Виктору захотелось шоколад.) Все эти вещи истинны. Все они есть. Но нельзя судить о цвете по истории, а о вкусе по обложке. Например, если я увижу что-то, завёрнутое в фантик с надписью «Костёр», то нет никаких гарантий, что там именно костёр. Или что там вообще конфета, если я приму во внимание определённый контекст. А если даже и конфета, то кто-то мог подмешать в неё слабительное. Всегда есть критический порог, до которого нельзя быть в чём-то до конца уверенным. Однако интеграция сразу всех чувств в пределах их м-м-м… юрисдикции и индивидуальной логики, относящейся к каждому из этих чувств, зажигают перед моим мысленным взором мерцание истины. А исключение тех чувств, которые противоречат логике, относящейся к какому-либо иному чувству, снижают такому мерцанию истины количество параметров…

Кикимора, не таясь, листала ленту на смартфоне, посасывая свой напиток. Алёнка давно перестала поглядывать на экран и хмурилась, глядя на свои вязания. Виктор стоически пытался сдержать зевок. Энди добродушно, но немного разочарованно улыбался. Невидимая никому, кроме Виктора, Линда сделала жест, изображающий взрыв мозга.

Andy: Ты был прав. Я ничего не понял.

Clous: Сами попросили. Я не хотел говорить.

Andy: А что у нас Маффин отмалчивается?

Виктор покосился на приготовленный блокнот. Потом на Линду.

Muffin: Сначала вопрос Клоусу. Что у тебя за микрофон? А ещё, что твоя интеграция говорит по поводу снов и выходов из тела?

Clous: Обычный китайский конденсаторный микрофон. Из недорогих. Продавался сразу с пантографом. А ещё он умеет вот так…

Клоус щёлкнул тумблером, и микрофон стал переливаться разноцветными светодиодами.

Clous: А по поводу снов… Моя интеграция, как ты изволил выразиться, говорит, что они есть. Чтобы развивать эти способности подойдут любые книги и учения. Если ты понимаешь, с каким из чувств они говорят. Ведь прийти из пункта А в пункт Б можно не только с помощью карты. Можно и с помощью путанных объяснений того, кто туда забрёл случайно. А можно с помощью описаний значимых ориентиров. Необязательно визуальных, кстати. А бывает и так, что по нужному маршруту курсирует автобус.

Muffin: Спасибо. Очень интересно. Что ж, значит, моя очередь. Гм. На форуме значилось, что мы тут итоги года подводить будем. И я за последний год лишь убедился в старых взглядах. Ну, вы знаете, я тоже их неоднократно описывал. Я как-то читал у одного психолога, что он видел сон, будто он медитирует в храме. С тех пор он верил, что после смерти проснётся в том храме, а весь наш мир окажется иллюзией, пригрезившейся тому медитирующему монаху. Историю про то, как один китайский философ точно не знал, бабочка ли он или китаец, я думаю, вы тоже знаете.

Виктор запнулся. Как-то всё звучало не очень.

Andy: Кто там хихикает?

Линда выпучила глаза и давилась кулаком, пытаясь заглушить смех. Виктору пришлось отключить микрофон.

– Всё, молчу-молчу, – продышавшись, сказала Линда.

Остальные форумчане что-то заподозрили.

Clous: Кто это там у тебя? Пусть не стесняется.

Muffin: Да, это так, не обращайте внимания. На чём я остановился?

Kikimora: На китайской бабочке. Чей там локоть рядом с тобой мелькает? Показывай уже.

Но Линда выдернула наушник, кинула его на стол и бочком выскочила из комнаты. Из-за двери раздался смех, переходящий в кашель.

Muffin: Говорю, не важно. Типа, сестра.

Andy: Типа?

Muffin: Забей. Она всё равно ушла. Короче. (Виктор заглянул в блокнот.) Вы же замечали, что во сне мы способны за мгновение понять весь увиденный сюжет. Со всей предысторией и, как мы говорим, ложной памятью. Как будто мы видим корешок давно прочитанной книги и за одно мгновение понимаем, о чём она. Мы можем рассказать историю её персонажей. Мы можем открыть произвольную страницу и вспомнить события, которые случились с героем до этого места. Только книги мы именно что когда-то читали заранее, а события сна и наше место в увиденном во сне мире мы постигаем в одно мгновение без всякой подготовки. Как будто нам снится не только окружение, но и то, что мы считаем своей памятью. И за ночь таких сюжетов может смениться с десяток. Сон, как говорят, это маленькая смерть. И кто сказал, что после большой смерти будет как-то иначе? Мы живём с навязанной уверенностью, что смерть – это навсегда. Однако если сможем преодолеть иллюзию ещё при жизни, то, возможно, сможем найти себя в базовой реальности ещё до того, как случится якобы неизбежное.

Кикимора отвлеклась от телефона и взглянула в экран. Виктора немного раздражала невозможность смотреть в глаза собеседнику.

Kikimora: Не знаю как ты, но я уже давно не считаю, что смерть – это навсегда.

Muffin: Я имел в виду, что когда наше тело умрёт, то именно оно уже больше не воскреснет. (Виктор глянул на Алёнку, но она даже бровью не повела.) Разве наша память о том, что мы тысячу раз просыпались здесь, в этой реальности (Виктор стал тыкать указательным пальцем вниз), не может быть такой же ложной памятью? Может, мы в первый раз узнали про этот мир сегодня утром? Или полчаса назад? А завтра найдём себя в новом мире? И он будет такой же убедительный и такой же ненастоящий, как все сны в наших дневниках относительно дневной реальности.

Clous: Солипсист что ли?

Muffin: Кто? Наверное. Не знаю. Но больше особо добавить нечего.

У кого-то из участников раздался телефонный звонок. Кикимора отключила микрофон, откинулась на спинку кресла, приложила телефон к уху и начала с кем-то болтать, бессознательно наглаживая себе затылок свободной рукой. Алёнка вязала, не поднимая глаз. Клоус иронично улыбался, как будто весь этот мир ему абсолютно понятен. Было ясно, что говорить больше особо не о чем.

Andy: Что ж… Если никто больше ничего не хочет добавить… Тогда всем спок, ага?

Все стали друг друга благодарить и прощаться. Окна одно за другим погасли. Последней отключилась Кикимора, немного косившая глазом. Она, похоже, не успела вовремя сообразить, что происходит. Её стакан был пуст.

Виктор сидел и смотрел в монитор. Почему-то, высказав вслух своё виденье мира, он почувствовал опустошение и вину. Как будто он кого-то предал. Показал всем своё сокровище, от чего оно резко упало в цене. «А чего я ждал? Энди, по всему видать, тоже планировал нас в самое сердце поразить своей безупречной логикой про запутанность. Клоус что-то непонятное, но очень интересное сказал. Хоть якобы и нехотя. Умеет же он пузыри надувать, да лужу морем выставлять. Обозвал ещё. Как он сказал? Солипсист?» Виктор сделал запрос в поисковик. «И впрямь. Солипсист. Надо же». Настроение стало совсем поганым. «Так, пора спать, это всё от усталости».

Глава 4

Человек спускался по тëмной каменной лестнице. Света точечных ламп едва хватало, чтобы осветить ступени и обозначить его фигуру. Он был одет в тëмную хламиду с глухим капюшоном. Человек закончил спуск и потянул за кольцо, вделанное в дубовую дверь, закованную по периметру в железо. Дверь, издав вибрирующий звук, открылась. Вибрация была такой сильной, что пронизывала до костей, отдаваясь сильной щекоткой. И Виктор подумал: «Прям как при выходе из тела». Эта мысль заставила его осознаться.

Из-за открывшейся двери бил яркий свет. Он осветил человека в хламиде. Только это была никакая не хламида, а черный камзол. Капюшона тоже не было. Виктор увидел, как человек, сел за массивный стол, опершись на него руками, и посмотрел ему прямо в глаза.

– Чего ты хочешь?

Лицо, казалось знакомым. Но Виктор, боясь вылететь из сна, не стал мучить память. Тем более что лицо уже пару раз поменялось. «Чего я хочу?».

– Быть свободным.

Человек поскучнел, перевёл взгляд на бумаги, разбросанные на столе. Его лицо стало серым и сморщенным. Он стал деревом. Виктор обнаружил себя в сумеречном лесу. «Какое у меня задание? Какой сейчас месяц? Вроде, лето». Но обращение к памяти снова заставило мир потускнеть. «Позже, когда закреплюсь получше».

Среди деревьев виднелось лесное озеро, поверхность которого была затянута туманом. В озеро гуськом заходили люди. Они были раздеты по пояс. Их головы были гладко выбриты. Болезненно бледная кожа выделялась на фоне тёмного озера. Они уходили под воду и больше не появлялись.

Из-за дерева вышла женщина в платке и направилась прямиком к Виктору.

– Здравствуйте, – начал Виктор, – подскажите, что это за место?

– А ты не знаешь? – вопросом на вопрос ответила женщина. Это была мать Линды. Как только Виктор еë узнал, она рухнула на землю и стала биться в припадке. Она дёргалась так, будто её било током. Раскрыв рот в беззвучном крике, она уставилась в небо широко открытыми глазами, в которых читалась паника.

Виктор испугался и проснулся. Он взял карандаш и почти в слепую застрочил кривым почерком в блокнот: «Человек в хламиде, лесное озеро, туман, женщина в припадке (М.А.)». Удивительное дело, но сердце билось ровно. Не ощущалось и следа адреналина, который, казалось, струëй впрыскивался в кровь во сне. Оставив подробности на потом, Виктор поплёлся одеваться. Пора было на работу.

Глава 5

Виктор сидел в кабинете, изнывал от жары и листал форум. Духота стояла неимоверная. Открытое окно не спасало, установку кондиционера пересогласовывали уже третий или четвёртый год. Уйти пораньше тоже было нельзя: специалисты из охраны труда, обливаясь потом, проводили замеры и каждый раз постановляли, что температура в комнате ниже критической отметки на целых полградуса. Старички спасались в заваленном какими-то ржавыми железяками цеху. Там было в меру прохладно, и по углам стояли стулья, перевезённые сюда из «Дома учёных». Так называлось здание, находящееся в паре остановок от основной территории «НИИ ФАП». В нём когда-то проводились конференции и культурные мероприятия. Но в кризисные времена его продали в частные руки, а мебель рассовали по отделам. Новые хозяева открыли на месте «Дома учёных» магазин напитков «Синие и Чёрные». Виктор услышал эту историю, когда спросил у кого-то из старших товарищей, зачем в помещении проходной стоит клавишами к стене пыльный рояль?

Мобильный интернет в цеху практически не ловил, поэтому Виктор наслаждался одиночеством в душном кабинете, унимая жажду тёплым «Холодным чаем». Поглощённая влага, выходила не задерживаясь через кожные поры. К трём извечным вопросам добавился четвёртый. Есть ли шанс умыть липкое лицо?

Виктор уже оставил в дневнике запись про лесное озеро, умолчав о личных ассоциациях. Он перечитал сон, выкинул словечки, латающие дыры в памяти. Все эти «как-то я оказался» и «каким-то образом я понял» он заменил на «оказался» и «понял». Виктор знал, что другие сновидцы, рефлексирующие по поводу ночных событий, знают о подобных проблемах и задавать вопросов о переходах от сцены к сцене не будут.

Закончив со своим сном, Виктор задумался о его значении. С чего ему вообще приснилась Мария Анатольевна? «Сколько ей сейчас? Под пятьдесят?» Она лет десять назад уехала под Воронеж к своей овдовевшей маме, и Виктор как-то не удосужился ни разу справиться о её делах. Он сделал глоток чая и вспомнил, как они пили с Марией Анатольевной в день знакомства. «Давай на ты. И называй меня Машей!» Он только поступил в институт, и Маша казалась ему взрослой женщиной, умудрённой жизненным опытом. «Подумать только. Ей было меньше тридцати. Совсем девчонка. Девчонка…»

Виктор криво усмехнулся и вспомнил, как Маша привезла домой свою дочь Линду, которой тогда было лет тринадцать. Она жила до этого у деда с бабкой под Воронежем. Маша сплавила дочь к старикам, едва Линде стукнуло три года, чтобы без помех закончить институт, устроить карьеру и обзавестись кем-то надёжным. Впрочем, с последними двумя пунктами как-то всё не складывалось. Работать сутками диспетчером в службе спасения было, конечно, почётно, но у этой карьерной лестницы было маловато ступеней. А «кто-то надёжный» каждый раз подтверждал аксиому о принадлежности мужчин к семейству полорогих. Тогда Маша решила, что найдёт счастье в заботе о ребёнке. И привезла домой своё дитя в самый разгар пубертата. «Я забрала её, чтобы спасти от этих людей и нормально воспитать», – аргументировала мать своё решение, сидя за кухонным столом со стаканом, увенчанным белой пеной, в одной руке и книгой американского психолога, специализирующегося на воспитании детей, в другой, пока Виктор варил себе пельмени.

Сам Виктор к тому времени только закончил институт. Он взял на себя обязанности старшего брата. Подкармливал юную соседку, следил, чтобы она вовремя ложилась спать и помогал с уроками, когда Мария Анатольевна была на сутках или уходила в загул. Однако Линда быстро смекнула, что к чему, и на смену робости перед «взрослым дядькой» пришла дерзость. Когда Виктор пытался читать ей мораль о важности образования и благочестия, чтобы наставить на путь истинный, она называла его разными нехорошими словами, фрикативно «гхэ»-кая в моменты особо эмоциональных выпадов. Тогда Виктор решил, что семья, пожалуй, это не его. Особенно когда это не его семья. И махнул на это дело рукой. «В конце-то концов, мне-то что за забота?»

Виктор вынырнул из мыслей и окинул взглядом форумные темы на предмет новых сообщений. В оффтопе шёл жаркий спор о том, можно ли встретить во сне умерших людей, и какова природа такого опыта.

Andy: «Во сне мы видим только свою же психику. Конечно же «мёртвые люди» во сне не реальнее наших дневных фантазий.»

Kikimora: «А как же твоя запутанность? Вдруг явленные тебе картины это способ связаться с частицами мозга человека, которые находятся в том времени, пока он ещё жив? А если этот человек ещё и спит в это время, то он как бы видит сон про тебя будущего, пока ты объясняешь ему, что он мёртв. Это твоей же теории не противоречит lol»

Alenka: «Не важно настоящий человек тебе сниться или нет. При любом раскладе тебе следует помочь тому, кого ты встретил. Если это твоя же психика, то доброе к ней отношение не сделает тебя хуже. Если это настоящий усопший, то это шанс ему помочь. Возможно, единственный.»

Andy: «Чем ты ему сможешь помочь? Он уже умер. И как доброе отношение к фантазиям сделает тебя лучше? А что если я делаю добрые дела в реале, матеря про себя тех, кому помогаю? Это же всё ещё доброе дело. От того, что я во сне могу кого-нибудь придушить, в настоящем-то мире добра меньше не станет.»

Alenka: «Когда в следующий раз будешь есть суп в ресторане, подумай, изменится ли количество добра в мире оттого, что ты будешь знать наверняка, плюнул ли тебе в тарелку официант или нет. А если плюнул, но ты об этом не знаешь, стало ли в мире меньше зла?

Ты представляешь из себя не просто тело, которое вызывает реакцию в других телах. Человек – это комплекс ум/тело/дух! И добро станет добром только, если является таковым на всех уровнях бытия.»

Andy: «А как же Тень, о которой вы распинались в другой теме? То её нельзя подавлять, то выясняется, что её нельзя проявлять даже во сне, где она никому не вредит. Вот уж кто запутался, так это точно не я.»

Виктору в личку шлёпнулось сообщение. «Интересненько, кому это я понадобился?» В отправителях значился Clous. Тема была многообещающе названа «Привет».

Clous: «Привет, Маффин. Интересная беседа вчера получилась. Пользуясь своими сверхспособностями модератора, я не постеснялся заглянуть в список IP-адресов, с которых ты пишешь, и узнал, что ты живёшь в Питере. И я живу в Питере. Отсюда следует однозначный вывод, что мы живём в Питере)) В связи с этим у меня возникла идея. Почему бы не встретиться как-нибудь вечером на свежем воздухе? Поболтаем о нашем, о сновиденном, потупим глазки, попинаем камушки)) Или чем там ещё занимаются люди на пороге пятого десятка, когда заводят личные знакомства?»

«Интересно. Странновато, стрёмновато. Но интересно. Надо подумать». Думать, однако, мешала жара. Почему-то вспомнилось, что подрастающее поколение называет смайлики-скобочки ногтями. «Опять дед ногтей насыпал». Это заставило почувствовать, что они с Клоусом в одной лодке. Молодёжь варится в своих темах, старики прохлаждаются в мёртвом цеху среди руин рухнувшей империи. А люди вроде него или Клоуса оказались где-то посередине.

Когда Витя был маленьким, он прочитал книгу про старика Хоттабыча. Ему было абсолютно понятно, кто такой джин. Но кто же такие эти загадочные мифические пионеры, он так и не понял. Однако он был абсолютно уверен, что, спустя некоторое время, сам будет с гордостью носить красный галстук, собирать металлолом, обгоняя другие бригады, и по итогу окажется в обещанном Алисой Селезнёвой Прекрасном Далёко. Ведь это правильно и важно, об этом говорится в книгах про Чебурашку. Не за это ли Чиполлино мотал свой срок, в конце-то концов? Неуловимые Яшка с Данилой дали ясно понять, что всех, кто не согласен, можно смело расстреливать из нагана без зазрений совести. Все эти информационные осколки отжившей эпохи проникали внутрь сознания маленького Вити, прививая ценности, не совместимые с окружающей действительностью. Годы шли, а где вход в параллельную реальность, в которой живут герои советских сказок, никто не говорил.

В подростковом возрасте моральные ценности прививали уже не Волька и Знайка, а перекаченные актёры, играющие убийц, воров и бывших морпехов, у которых похитили жену или дочь. Так пролившийся на ум Виктора отголосок сияния погибшей Красной Звезды наложился на свет звёзд Голливуда, отважно сражавшихся со злодеями из KGB. Интерференция этих волн в сумме дала ноль, оставив Виктора неприкаянно висеть в духовном вакууме.

«Встретимся в людном месте. Не съест же он меня?» Принял, наконец, решение Виктор, вынырнув из смутных мыслей. Осознав по завету Энди своё решение, Виктор ощутил волну энтузиазма, которая сподвигла его отправиться в столовую.

Глава 6

Вечером Виктор стоял на остановке, ждал автобуса и думал, чего бы зацепить в магазине по дороге домой. Клоусу он решил ответить за ужином. Авось, к тому времени нужные слова сами найдутся. Из раздумий его отвлёк молодой папаша, который звал непослушного сынишку. «Сейчас начнётся», – смекнул Виктор, не любивший подобных сцен. Сын усиленно игнорировал своего родителя.

– Смотри, наш автобус едет!

Автобус и впрямь вырулил из-за поворота. Но сын делал вид, что бумажка на тротуаре чрезвычайно интересно валяется.

– А я тебе мармеладку дам, – сказал отец, весело улыбаясь.

Сын радостно подбежал к отцу и, смеясь, повис у него на шее. Папа достал из своей визитной сумочки пачку мармеладок и скормил маленького красного медведика своему чаду.

– Ом-ном-ном! – громко стал жевать сын.

– Ничёсе! Целого медведя слопал!

Ожидаемый Виктором маленький скандал с криками, наказаниями, взятием на понт и попытками утвердить авторитет, не состоялся.

В автобусе Виктор занял стоячее место у окна. Свободные сидения ещё были, но на следующей остановке всегда заходило много пожилых. Откуда они едут, что они там делали и куда направляются, Виктор не знал. «Прохлаждаются в цеху, видать. Не иначе», – думал он, ловя лбом струю воздуха из окна.

– Хочу играть!

Виктор увидел, как тот же мальчик, сидящий рядом с отцом, протягивал тому свою ладошку. «Сейчас будет всю дорогу в телефон играть», – решил снова пованговать Виктор, злорадно надеясь, что молодой папаша зажмёт свою трубу и скандал всё же случится. Но папа взял ручку сына и стал водить по ней пальцем. Сынишка отвернулся и стал называть своим звонким голоском на весь автобус буквы, которые, видимо, рисовал отец.

– Пэ!… О!… Опять Пэ что ли?!… А!

– Что получилось?

Сын стал беззвучно шевелить губами, складывая буквы. После небольшой паузы он воскликнул: «Попа!» – и залился радостным смехом. Другие пассажиры поглядывали на них и улыбались. Поняв, что ему отчего-то обидно, Виктор воткнул наушники и включил особенно надрывный плейлист.

Линда была дома, ела на кухне окрошку на квасе и что-то строчила в телефон. Виктор решил поужинать омлетом. Когда на сковороде зашкворчала залитая взбитым яйцом ветчина, Линда решила поторговаться:

– Меняю порцию окрошки на кусок омлета.

– Лады, – пожал плечами задумчивый Виктор.

– Чего хмурый такой? Кто-то из стариков твоих помер что ли от жары? А ты его час откачивал, пока «Скорая» ехала по пробкам? Но он всё равно отправился к праотцам? И сказал на последнем издыхании, что ты ему был как сын? А потом на твоём плече плакала безутешная вдова, пока ты рассказывал о том, что он умер как герой, отстаивая интеллектуальные рубежи нашей Родины? А потом ты узнал, что ты единственный наследник его замка во Франции? И теперь ты задумчиво ждёшь решения о выдаче тебе шенгенской визы с учётом непростой геополитической обстановки?

– Э. Нет. Один приятель из интернетов встретиться предложил, – проморгался Виктор.

– Это этот, который в носках запутался?

– Ну, почти. Тот, который в очках и с «сигмой» на груди.

– А можно с тобой?

– В смысле? Зачем?

Линда пожала плечами.

– Интересно просто. Может, я пишу статью о влиянии наблюдений за снами на занудство наблюдателя. В журнал «Работница».

Виктор взял паузу, чтобы разложить по тарелкам еду и налить себе чай.

– Ну, я спрошу. Мы ещё и день-то не выбрали. А уж такие детали…

– Тряпка ты! – прервала его Линда. – Стукни кулаком по столу (она показала, как надо стучать) и скажи: встречаемся в тринадцать ноль две у статуи Ленина! С тебя две полторахи квасу и поход в кино на три персоны! Опоздание приравнивается к побегу!

Виктор, хлебнувший чая, закашлялся.

– Ладно. Сейчас напишу.

Он открыл на телефоне форумную личку, нажал «ответить» и стал писать: «Конечно, давай встретимся. Я бываю свободен по вечерам или на выходных». Он печатал и одновременно бормотал, якобы диктуя себе:

– …. Ле-е-енина… К по-бе-гу… Всё, ждём ответа.

– Эй! Мы договаривались на одну порцию! – замахала Линда руками, когда Виктор стал накладывать себе ещё окрошки.

– Не переживай, верну с процентой.

Глава 7

Клоуса в миру звали Павел. Встретиться с ним договорились на Горьковской.

– Земляне! Мы прибыли с миром! Отдайте нам нефть, и почти никто не пострадает! – провозгласила Линда, протолкнувшись через тугую дверь на улицу.

– Ты что, американка?

Они спустились по каменному трапу тарелкоподобного вестибюля метро, и пошагали в поисках свободной скамейки. Виктор глянул на часы. До назначенной встречи было ещё с четверть часа.

– Американец у нас вы, не очень молодой человек. А я пришелец с альфы Кентавра. И вообще, не хотите ли угостить девушку мороженым, раз мы припёрлись в такую рань?

– А чего это я у нас американец? – спросил Виктор, как будто большего оскорбления придумать было трудно. – И вообще, ваша раса астрокентавров не обнаглела? Как будто я тебя силком за собой тянул. Ладно, пойдём.

«Надо бы ещё кофием зарядиться, – подумал Виктор, – с этим Клоусом соображать надо быстрее, если он всегда так мудрёно общается».

Они закупились, нашли свободную скамейку и стали молча прихлёбывать и закусывать. До них доносились звуки уличного певца, охрипшего от попыток попасть хоть в одну ноту своей почти настроенной гитары. Он пел о жажде перемен. Виктор нарушил молчание:

– Так почему это я американец? Потому что вожусь с зелёными человечками?

Линда покосилась на свою зелёную футболку с написанным на груди слогом «Зю», стилизованным под «Ом», потом на Виктора.

– А, может, тебе ещё по пунктам расписать, почему ты зануда?

– Было бы неплохо. И всё же?

– Ну, смотри. Ты же знаешь, откуда в позднем Совке дул ветер перемен, о котором так тоскует наш безголосый друг?

– Из волшебного забугорья, откуда ж ещё?

– Вот именно.

– А причём тут это?

– А притом, что по вашей части, – Линда экономным жестом, чтобы ничего не расплескать, изобразила лунатика, – информация просачивалась оттуда же. И знания эти были тайными и запретными на законодательном уровне. И потому столь привлекательными для юных умов, истосковавшихся по религиозному инстинкту.

Виктор слышал вариации на эту тему много раз. Но коротать время, слушая мысли Линды по этому поводу, было интереснее, чем под звуки непризнанного гения с площади.

– В основном это были переводы заокеанских книг, сделанные с помощью словаря и какой-то матери, напечатанные и сто раз перепечатанные через копирку на машинке «Ундервуд».

– Да, тяжко жилось без интернета, – сказал Виктор флегматично и надкусил вафельный стаканчик.

– А то. Все эти тексты учили тому, о чём ты говорил со своими лунатиками: мир иллюзорен, бла-бла-бла, стоит только захотеть, тогда придёт Дед Мороз с мешком подарков за правым плечом и феей Динь-Динь с косой за левым и сдвинет твою точку сборки на Марс, освободит от всех обязательств, будет за тебя звонить маме по выходным, обеспечит деньгами на всю оставшуюся жизнь и бесплатно покажет кино. Притом жить ты будешь вечно. Даже после того, что глупые и смешные люди называют смертью. Все будут просить тебя рассказать формулу твоего успеха, молодой внешности, а ты будешь лишь загадочно улыбаться, уверяя, что деньги – это всего лишь грязь и бумага, прикуривая в доказательство гаванскую сигару от пачки стодолларовых купюр, не боясь при этом рака лёгких, никотиновой зависимости и призывов пожертвовать деньги в пользу голодающих детей Африки, вместо того, чтобы от них прикуривать. А однажды ты просто для всех исчезнешь, как будто тебя никогда и не было, а все будут носиться и спрашивать: «А где же наш Ви-и-и-итя?» – поиск Вити она изобразила закрыв глаза и медленно водя головой из стороны в сторону, будто играла в ку-ку с младенцем. Затем как-то сердито доела, затолкала стакан из-под кофе в урну и вытерла руки влажными салфетками.

– И где же эти волшебные тексты можно найти? – сказал немного обалдевший от такой тирады Виктор. Он даже забыл про свою еду.

– Да ты их читал сотню раз. Притом в лучшем переводе, чем твои предшественники из восьмидесятых.

– И почему я ничему не научился? Где мой Дед Мороз и мешок фей?!

– Да вон идёт, – сказала она, мотнув подбородком в сторону летающей тарелки.

Мимо билетного киоска шёл Клоус-Павел. Его голова была выбрита практически наголо. Очки на его лице были те же, что при видеосозвоне, но с потемневшими на солнце стёклами-хамелеонами. На нём были бежевые шорты и чёрная футболка с принтом в стиле советского плаката. Когда Павел подошёл ближе, Виктор разглядел, что это была фантазия на тему знаменитого плаката «НЕТ!», где сознательному рабочему за обедом протягивали рюмку, которую тот блокировал рукой. В роли сознательного рабочего был Киану Ривз, показывающий абхайамудру, которой он останавливал в фильмах пули. На футболке он не то приветствовал, не то блокировал этим жестом две руки, которые тянулись со стороны зрителя. На руках лежало по конфете: «барбарис» и «мятная», что было видно по фантикам. Надпись в верхнем правом углу гласила «NET!»

– Всем привет! – улыбнулся Павел, узнав Виктора, и протянул руку. Засуетившийся Виктор встал, попытался поставить стаканчик кофе на ладонь левой руки, удерживая в её пальцах мороженное, и всё уронил, чуть не обляпав свою серую футболку и светлые шорты. Линда рассмеялась, пожала руку Павлу и представилась:

– Я Линда, соседка этого американского оболтуса.

– Павел, – улыбнулся Павел.

– Привет, Павел. Вот и свиделись, так сказать, – натужно улыбнулся Виктор, убирая мусор с тротуара. – Линда, дай салфетки, пожалуйста.

– Сколько можно сидеть на моей шее?! – возвела она очи горе и вынула из сумочки пачку салфеток.

Совсем красный Виктор привёл руки в порядок и сунул использованные салфетки в переполненную урну вслед за недопитым кофе и недогрызенным вафельным стаканчиком.

– Почему американского? – спросил Павел. Видимо, с оболтусом ему всё было ясно.

– Мы как раз об этом говорили. Потому что весь этот бред про иллюзии к нам пришёл оттуда.

Они медленно зашагали.

– А разве не из Индии? И почему ты считаешь такой взгляд бредом?

– Может, и из Индии. А в Индию пришло откуда-нибудь из Африки. Если так глубоко концы искать, то можно и до одноклеточных докопаться. И да. Конечно это бред. Если всё кругом – иллюзия, то это что же получается? Что я ему только кажусь? А чего он тогда красный, как рак? Витя, перестань обижаться на глюки. Они же тебе кажутся. И получается, что обижаешь ты сам себя. Или как это работает?

– Знал бы, как это работает, давно бы уже… – Виктор замолчал.

– Давно бы что? Исчез? А мы бы тебя бегали и искали?

Троица приближалась к мини городу. Это было что-то вроде музея под открытым небом. На площадке располагались уменьшенные в тридцать три раза копии главных достопримечательностей питерского центра. Они были отлиты из бронзы и располагались друг относительно друга пропорционально своим оригиналам. Земля была устлана керамическими и гранитными плитами. Тёмные плиты изображали воду рек и каналов, светлые – сушу.

– Есть старая и очень противоречивая притча, – решил нарушить напряжённое молчание Павел. – Она как раз про эмоции, которые в нас вызывают другие люди. Только есть у неё изъян. Хотите, расскажу?

– Ещё бы. Авось Витя после неё станет мудрым, просветлённым и не таким обиженным на всех.

Виктор тоже не стал возражать.

– Один рыбак получил освобождение, когда лежал на дне лодки. О его борт ударилась другая лодка, испортив ему возвышенное настроение. Он поднялся и хотел обматерить неуклюжего кормчего. Но вторая лодка оказалась пуста. Всё событие слилось в один пронзительный акт понимания: злость приходит изнутри, а не следуя чужой злой воле, и становится твоей ношей, а не того, на кого ты зол. Притча заканчивается тем, что с тех пор, когда кто-то задевал рыбака психологически, он говорил: «И эта лодка пуста!» Затем он смеялся и уходил.

– Так вот он до сих пор бегает и смеётся, – подвела итог Линда, фотографируя задумчиво глядящего на игрушечный город бронзового святого Петра. Тот сжимал в руках кольцо с парой ключей от райских врат. – Оставь меня, старушка, я в печали, – озвучила Линда апостола расщеплённым голосом.

– Хорошая притча, – нашёлся, наконец, Виктор. – Я её слышал уже. И даже какое-то время мне удавалось следовать её посылу. Но почему-то эффект оказался недолговечным. Я потому до сих пор в интернете сижу и общаюсь. Ищу способ, который поможет окончательно освободиться от навязчивого ощущения, что мир и эмоции – это то, что приходит снаружи. Во сне-то персонажи уж точно не живые люди. Их сознание вероятнее всего является моим. А эмоции они вызывают такие, будто это кто-то извне. Притом даже в осознанных снах. Даже сильный страх вызвать могут иногда. Хотя уж в осознанном сне-то есть все гарантии и понимание, что ты пробудишься.

– И кого же боится во сне наш Витя?

– Да, что-то такое ты недавно писал, – подтвердил Павел.

– Да так, – он решил не говорить, что последний раз испугался её мамы, бьющейся в припадке. – Знаешь, приснится что-то такое эдакое, а ты и сам не понимаешь, чего испугался.

– Где-то там, в мини-камере пыток, думает над своим поведением Мини-Достоевский, – мечтательным голосом сказала Линда, фоткая Мини-Петропавловскую крепость.

– А ты полагаешь, что к людям из этой реальности, – Павел махнул рукой, как будто рассеял горсть зерна, – нужно относиться так же, как к людям из сна и наоборот?

– Ну, отчего ж. Если бы я в реальности вёл себя как во сне, сидел бы сейчас по соседству с Мини-Достоевским.

– Но в конечном итоге ты стремишься к этому, так?

Виктор лишь пожал плечами.

– Кстати, ты сказал, что у притчи есть изъян, – решил он сменить тему.

– Да, чётко и по пунктам, пожалуйста, – вставила Линда.

– Ну, вот, смотрите, что рыбак делал каждый раз, когда кто-то вызывал в нём эмоции?

– Надевал каску, бегал и смеялся, – напомнила Линда.

– Вроде того. Потому что кругом, видите ли, пустые лодки, – знакомая по памятному созвону ироничная улыбка проявилась на губах Клоуса. – На первый взгляд притча поучительна: мы сами в ответе за свои чувства и реакции. Но что, если кто-то намеренно начнёт рушить тому рыбаку жизнь? Что, если придут солдаты из соседнего государства, сожгут его лодку, а ему перережут сухожилия на ногах? Рассмеётся ли он из-за того, что его погубили пустые лодки? А ещё не раскрыта тема его собственной лодки. Она же непустая. И получается, что непустой он считает только её?

– Да, мне тоже всегда почву из-под ног выбивает эта мысль. Как может это быть моей иллюзией, когда про себя это может сказать любой другой человек? – задумчиво сказал Виктор.

– То есть ты предлагаешь считать, что в наших чувствах виноват кто-то ещё, а мы вообще ни за что не отвечаем? Как тот запутанный пухляш с паучьими носками? – снова встряла Линда.

– А, так это твой локоть мелькал, – догадался, наконец, Павел. – Сестра или типа того? И к тому же соседка?

Линда сделала реверанс, что на фоне Мини-Зимнего дворца смотрелось даже уместно.

– Нет, это другая крайность.

– Ты предлагаешь искать во всём компромиссы? – уточнил теряющий нить Виктор.

– Вот! И это крайность!

– Многовато краёв как-то, – буркнул Виктор, борясь с раздражением.

Павел немного нервно провёл рукой себе по макушке.

– Ты прав. Пусть будет не край, а просто поспешный вывод. Скажем так, мне не нравятся широкие выводы по поводу частных случаев. Вернёмся к нашему рыбаку. Притча как будто учит, что все лодки пустые, и в этом наше спасение. Я говорю, что не согласен с этим посылом. И ты сразу решил, что мы стоим перед выбором между двумя позами: считать ли себя полностью и безоговорочно ответственным за свои чувства или свалить всю вину мира на кого-то ещё. Но ведь, это не так. Я лишь говорю, что есть как сила нашего выбора, так и сила внешнего принуждения, которые как бы сконцентрированы в полюсах. И в разных людях эти силы друг друга баланасируют. Как давление атмосферное и кровеносное. Одно без другого сомнёт нас или разорвёт изнутри.

Они медленно шагали хаотическим маршрутом от одного экспоната к другому. Павел немного разгорячился. Он встал на Мини-Стрелку Васильевского острова между Мини-Ростральными колоннами и указал рукой под ноги своих спутников на тёмные плиты керамической Невы.

– Опять же вода. Она ведь не только ледяная, тёплая или мокрая. Она ещё и вязкая. Но в нашем масштабе её способность собираться в маленькие шарики – это и есть пустая лодка. То есть то, по поводу чего нет смысла тратить душевных сил. Однако есть жуки, живущие в пустыне. Для них единственный способ попить воды – это собрать шарики утренней росы, которые оседают на их лапках. Для них сила поверхностного натяжения – гарант выживания, а не просто забавный эффект, заставляющий бегать и смеяться.

Виктор окончательно потерял мысль. «Надо было двойной эспрессо брать».

– Ты это имел в виду, говоря, что мы путаем тёплое и мокрое? – припомнил он, пытаясь как-нибудь вырулить на твёрдую почву.

– Возможно. Я не помню подробно, что я там говорил. А сейчас я хочу сказать, что притча про рыбака учит нас пренебрежению одними силами в пользу других. Да, есть вещи, которые мы можем в разные моменты жизни не учитывать. Например, когда невыгодно поддаваться на провокацию, можно представить, что тебя донимает пустозвон, рассмеяться и убежать. Притча показывает, как переключить внимание от охвативших чувств на что-то ещё, чтобы не разжигать их дальше. Приём хороший. И вывод можно сделать интересный. Думая о тех или иных вещах, мы их заряжаем энергией. Притом не важно, сам ты о них решил подумать или тебя кто-то заставил. Но, услышав притчу, такой вывод можно сделать лишь случайно. Ведь очевидно же, что изначально нас тут не учат прощать и отпускать. Нас учат видеть пустое место там, где всё-таки что-то есть. Например, чужая мотивация.

Повисло молчание. «Наверное, он давно всё это придумал. Теперь, вот, вывалил мне на голову. Затем и звал погулять», – подумал Виктор.

Друзья миновали Мини-Исаакиевский собор и, наконец, вышли через калитку к бронзовому столу, за котором бронзовые зодчие обсуждали проект строительства гранитной жемчужины.

– Классная футболка, – нарушила Линда молчание. – Эдакий постмодерн в эпоху пост-пост модерна.

– Ну, да, – смущённо улыбнулся Павел, судорожно проведя рукой по затылку. – Твоя тоже.

– Спасибо.

Линда хотела спросить что-то ещё, но её перебил Виктор:

– Погоди, – троица притормозила. – По твоим словам я никак понять не могу. Люди во сне настоящие? Как в итоге ты предлагаешь к ним относиться?

– Хочу уточнить. Ты хочешь узнать, страдает ли тот, кто тебе снится?

– Вроде того.

– А потом на этом основании ты придёшь к выводу по поводу всех людей вообще? Будь они хоть соседи по дому, хоть персонажи книги, хоть герои кино? Или мы? – он положил одну руку на лицо Киану Ривзу, а другой указал куда-то в сторону «Зю».

– Всё как-то смешалось. Люди, киногерои, фантазии, – пробурчал Виктор.

– Именно. Каждая из этих сущностей есть. Ты способен каждую из них каким-то образом увидеть или помыслить. Но это не значит, что их нужно и можно приравнивать. Так только первобытные люди делают. Смотрят на грозу, думают, что дух неба злится, как будто это его мелочный сосед, и пытаются задобрить его. Сжигают что-то ценное, чтобы отправить в небеса подарок в виде дыма. Но гроза и гнев соседа ведь не одно и то же. Изучая музыку, например, ты же не будешь нюхать нотную тетрадь?

– О, анекдот вспомнила! Приходит мужик в филармонию и говорит: я могу любую мелодию…

– Линда!

– Что?

– Ничего.

Линда засмеялась.

– Тебе обязательно что-то ляпнуть надо?

– Вот, смотрите, – поспешно сказал Павел и подошёл к бронзовому столу. Он указал на одного из архитекторов. Фигура изображала худого лысеющего человека в камзоле. Он сидел, откинувшись на спинку стула. Его руки были широко расставлены и касались пальцами стола. Виктор немного побледнел, испытав дежавю, но быстро справился с собой.

– Кто это по-вашему?

– Архитектор, – бесстрастно ответил Виктор. Он не любил ни историю, ни географию.

– И что же он построил?

– Петербург, видимо. Какой-нибудь собор или дворец.

– Не угадал. Ещё варианты?

– Это статуя зодчего, – догадалась Линда. – И строить она может только глазки, – она поморгала ресничками, глядя на Павла.

– Почти, но тоже мимо, – сказал Павел, щёки которого слегка зарумянились.

– Это химик Томас Томсон. Который никогда не был в России и связан со строительством Петербурга чуть меньше, чем никак. Изначально это должен был быть Тома де Томон, который Стрелку на Ваське спроектировал.

– Фома оказался не верный.

– Тебе не надоело паясничать? – снова сделал сердитую пуцку Виктор. – А как так вышло-то? Как же комиссии, проверяющие и прочие? Денег-то, небось, вложили столько, что можно было себе позволить лишний раз в энциклопедию заглянуть.

– В нашу эпоху непрофессионализма это дело обычное. Никого это особо не коробит. Пока я не сказал, вы бы, наверное, и внимания не обратили. Потому что физический мир не имеет прямых смыслов. Это мир твёрдых объектов. Вот они, – Павел раскрыл руки, как будто приглашал архитекторов обняться. Линда, непрерывно всё фотографировавшая, успела его запечатлеть. – А мы как бы наполняем видимую форму смыслом. Во сне всё наоборот. Мы пытаемся оформить видимый смысл.

Виктор помотал головой, как будто пытаясь загнать раскатившиеся по мозгу шарики в лунки.

– И? Персонажи настоящие или нет?

– Я не знаю, – сдался Павел. – Но считаю, что делать им вред в любом случае неправильно. Делая вред персонажам сна, мы вредим смыслам, на которые они указывают. Общаясь с ними и помогая, мы как бы получаем возможность видеть скрытый смысл почти напрямую…

– Как будто смотрим на каплю кофе через микроскоп, – закончила Линда, нервно проведя рукой по макушке и изображая возбуждённо-взволнованную интонацию Павла. Затем она сменила выражение лица на унылое и проштрабасила:

– И в этой связи я, Витя, угощу вас всех крепким ароматным кофе.

Но Виктор пропустил её слова мимо ушей. Речь Павла он тоже перестал воспринимать. Его перегруженный мозг поплыл. Он смотрел, не отрываясь, на фейкового де Томона и что-то припоминал. «Чего ты хочешь?»

– Быть свободным, – прошептал он одними губами.

– Что ты там бормочешь?

Виктор тряхнул головой и посмотрел на Линду.

– А? Кофе, говоришь? Ну, пойдём.

Они двинулись обратно в сторону метро.

– Павел, а ты сам до всего этого додумался или вычитал где-то? – спросил Виктор, чтобы хоть что-то спросить.

– Знаешь, иногда кажется, что сам. А потом перечитаешь забытую книгу и понимаешь, откуда набрался мыслей, которые стали частью меня. Я даже где-то вычитал, что это называется парамнезия.

– Это как одна амнезия. Только дайте две, – с деловым видом сказала Линда. Виктор в этот раз её совсем проигнорировал.

– И где же ты подцепил мысль про то, что соседи – отдельно, – он покосился на Линду, – фантазии – отдельно?

– В этом смысле очень рекомендую начать с Шопенгауэра… – телефон Павла издал мелодичный звук. Он остановился, достал из кармана видавший виды аппарат, тихо ругнулся и что-то застрочил. Телефон что-то брякнул в ответ. Павел поднял хмурый взгляд на новых друзей.

– Ребята, вы меня простите, но мне пора. Как насчёт ещё раз встретиться?

– Да хоть сто! – воскликнула Линда и неожиданно чмокнула его в щёку. Покрасневший Павел пожал руку Виктору и зашагал в сторону летающей тарелки.

– Он улетел. Но обещал вернуться… Пойдём, поедим чего-нибудь что ли? А то не кофе единым.

– Шопенгауэр, – тихо проворчал Виктор, тронувшись следом за стремительной Линдой. – Мог бы и сам догадаться.

Глава 8

Виктор стоял у входа в каменный лаз. Он знал, что предстоит долгий путь. Это вызывало тоску. Стоит сделать только один шаг и назад дороги не будет. Виктор знал, что сделает его, но медлил. Когда времени не осталось вовсе, он полез…

Было темно, но серый сумрак позволял видеть каменные шероховатые стены. Они всё теснее смыкались вокруг и уже начинали давить на грудь. Но Виктор помнил, что проделывал этот путь много раз. Он дойдёт до конца, чтобы развернуться и отправиться обратно. Так надо. Так было всегда…

Он очутился в тёмном коридоре с кирпичными стенами, под ногами был холодный песок, низкий потолок едва позволял стоять прямо. Надо идти. Но как же ещё далеко. Навстречу шли люди. Они уже дошли до конца и теперь возвращались. Виктор завидовал им. «Почему я снова тут? Я же думал, что всё в прошлом. И что я ушёл далеко вперёд. Что-то случилось и мне пришлось вернуться? Что же случилось? Не хочу, не хочу, не хочу…» Он провалился в темноту и с облегчением понял, что скоро проснётся.

Виктор с трудом приоткрыл глаза и увидел стену напротив кровати. Усилием воли он заставил себя увидеть бежевые обои, освещённые утренним светом, проникающим сквозь шторы. Иллюзия, будто он смотрит на подвальную стену, исчезла, и привычная комната окончательно проступила через завесу сна. Торчащие из-под одеяла ноги обдувал сквозняк. Виктор взглянул на часы и понял, что дальше спать смысла нет. Будильник зазвонит через пять минут. Записав в черновик «каменный коридор», Виктор слез с кровати и пошёл умываться.

Когда он сел в автобус, утренний кофе вывел его сознание на орбиту, с которой открывались причудливые виды. Кофеин, действуя как принудительный клей для объектов в поле внимания, собирал обрывки мыслей и образов в пёстрые конструкции, переплетая их друг с другом и не угасшим до конца шлейфом сна. Совершенно разрозненные в обычных условиях вещи оказывались соединены единым смысловым полотном. У предметов появлялись лица и характеры, произнесённые случайными прохожими слова рифмовали мысли, абстрактные узоры обивок сидений порывались показать серию образов, связанных сюжетом на тему вырванных из обрывков чужих разговоров слов. Однажды, когда он в подобном настроении заходил в метро, у него попросили предъявить документики.

Виктор воткнул один наушник и достал мобилу, чтобы не пялиться на всех вокруг, хихикая невпопад. Он открыл приложение для просмотра видосиков и тыкнул в заголовок «Переоценённые книги». На экране появился блогер. Тот стал рассказывать о сомнительной ценности тех или иных художественных произведений именитых авторов. Досталось даже Чернышевскому с его «Что делать?» Поразглагольствовав о несомненном влиянии этого произведения и на глубокий культурный след, который оно оставило, разгорячëнный ведущий перешёл к недостаткам:

«…Давайте говорить современным языком. Эскортница, ещё сохранившая красоту но уже в определённом возрасте. Рядом с ней её два потенциальных любовника. Один из них говорит:

"– Нога удовлетворительная…"

Есть кто вообще в принципе так может сказать? Можете себе представить?»

Виктор представил. У него получилось. Почему-то представилось, что сцена происходила в блинной, где все называют друг друга сударь или сударыня:

– Какая удовлетворительная нога у этой сударыни, не находите?

– Всенепременно. Я положительно считаю, что вы правы.

– Проездной приложите, пожалуйста, – выдернул Виктора из мыслей контролёр. Виктор удовлетворил требования женщины в кислотной жилетке. «Нога, эскортница. Он там со свечкой что ли стоял, раз уверен, что так не бывает?» Виктор вспомнил своего приятеля, которого при личном общении называл исключительно «сударь». Тот отвечал взаимностью, а общий тон общения оба старались сделать максимально витиеватым. Это будит мысль, это создаёт атмосферу, это превращает приставшего попрошайку в господина Маргинала, а разбросанный вокруг урны мусор в элемент Петербурга Достоевского.

Пока Виктор разбирался с контролёром и своими мыслями, блогер отстал от ноги женщины полусвета и докопался к тому, как персонажи называют её груди. «…"я как человек положительный" – читал ведущий с искривлённым от желчи лицом – "интересуюсь более существенным. Я рассматривал ее бюст…"» Что-то ёкнуло в груди самого Виктора. Бюст. Он уже не слушал блогера, брызгавшего слюной по поводу того, что реальные люди обсуждают грудь как-то иначе. Перед его мысленным взором всплыл вчерашний памятник фейковому Фоме. Блогер уже закончил с Чернышевским и распекал Коэльо. Его речь ездила по ушам, отвлекала от мыслей, и Виктор поставил видосик на паузу. «Что там Павел говорил? Шопенгауэр?» Но он не успел набрать запрос. Автобус как раз подъезжал к его остановке.

Зайдя в кабинет и поприветствовав своих старичков, Виктор уселся за стол и залогинился на форуме. Среди пользователей появился новенький. Это была девушка с ником Somnia. Другие участники приветствовали её в теме «Давайте знакомиться» и желали успехов. Он тоже написал дежурное «добро пожаловать». Как и многие новички, Сомния в порыве энтузиазма заполонила своими комментариями все темы, совершив при этом пару воскрешений. В топы поднялись ветки с обсуждениями, в которых никто не писал уже несколько лет. Среди воскрешённых тем была и та, которую создал пару лет назад он сам.

Тема: «Этапы сновидения».

Muffin: «Накопив достаточно материала из ваших дневников, а также собственного опыта, я обратил внимание на одну закономерность. Череда переживаний, которую мы испытываем как в обычных, так и в осознанных снах, имеет повторяющуюся структуру. Поскольку она круговая, то началом отсчёта можно выбрать любой этап.

Назовём первый этап «тьма тьмущая». Его особенность в отсутствии зрения. Но вокруг не обязательно именно темнота. Это может быть и серая туманная мгла. Многие люди предлагают начать шаманить и танцевать с бубном в этот момент, выкрикивая —да будет свет!– Неплохой способ скоротать время, оставаясь при этом активным. Однако всё, что надо сделать – просто подождать. На первом этапе хорошо работает осязание, поэтому можно заняться материализацией предметов. Мы можем нащупать любую вещь, какую пожелаем у себя в кармане. И когда включится зрение, эта вещь останется у нас в руках.

Второй этап назовём «утро»…»

И всё в таком духе. Виктору было лень перечитывать свои же открытия.

Somnia: «А у меня не так.»

«Видимо, я должен спросить, а как же у тебя? В другой раз».

В недавней теме про помощь усопшим Сомния тоже отметилась.

Somnia: «А как нужно помогать усопшим? Если я встретила бабушку, например, что мне с ней делать?»

Ей уже ответила Алёнка.

Alenka: «Нужно смотреть по обстоятельствам. Узнать, есть ли незаконченные дела, помочь осознать, что нужно идти к свету. Можно взять за руку и проводить.»

«Свет разный бывает», – подумал Виктор, вспомнив наставления из «Книги Мёртвых», которую читал много лет назад, но отвечать поленился. Он зашёл в свой дневник и коротко описал сон. Подобные сюжеты про тесные пещеры и каменные коридоры он уже описывал неоднократно. Обычно кто-то обязательно упоминал в комментах о пренатальных переживаниях. Виктор благодарил и обещал подумать, хотя подобная трактовка казалась ему ужасно натянутой. Так можно сны о еде связать с кормлением бюстом. И поди опровергни.

Разделавшись с форумом, Виктор решил заняться Шопенгауэром. Он полез в поисковик и ознакомился с внешностью философа. Среди найденных по запросу картинок он увидел коллаж, на котором пожилому всклокоченному Шопенгауэру, похожему на Лемони Сникета, кто-то прифотошопил руки, протягивающие зрителю две таблетки – красную и синюю. «Видимо, барбарис и мятная», – флегматично подумал Виктор. Спустя несколько часов, чашек кофе и пары-тройки видосиков на посторонние темы он узнал, что был де такой склочный философ, который всю жизнь боролся за истину, и под конец, вроде, даже получил какое-никакое признание. А уж после смерти, как водится, и совсем зазвездился. Да так, что до сих пор влияет на всех нас, хоть мы и не в курсе.

Виктор решил не распыляться на многочисленные произведения, вышедшие из-под пера мыслителя, и перейти к главному труду его жизни, трактату «Мир как воля и представление». Поняв, что название совершенно ему ни о чем не говорит, Виктор перешёл к содержимому. Предисловие трактата встретило его двумя условиями. Во-первых, предварительно следовало осилить трактат «О четверояком корне достаточного основания». Виктор несколько раз перечитал название, но так и не смог даже предположить, о чём этот текст может быть. А во-вторых, книгу следовало прочитать дважды. «Класс. Как они это делают? Уже умерли все давно, а озадачивают похлеще живых. Не то, что нынешнее племя. И за ручку их к свету проводи и дела за них закончи».

Он посмотрел в окно и подумал о прочих авторах, чьи книги некогда зашли в его мозг легко и со свистом, как сахарный сироп. Они подарили ему свободу… «Точнее, не свободу, а уверенность, что она достижима, – подумал Виктор. – Как легко после них было… Свобода… А ведь именно свободой кичатся американцы… Вот гадство». Он почувствовал, как надвигается неотвратимое.

В студенчестве Виктор прочитал много книг об иллюзиях, о возможности уйти в лучший мир ещë при жизни, если только достаточно плотно поверить, что это возможно. Он был твёрдо уверен, что единственное препятствие, которое мешает ему прямо здесь и сейчас пробудиться, чтобы гнуть эту иллюзорную реальность в любом направлении, как ту ложку взглядом, это недостаток веры в чудеса. «И тогда я исчезну, а все будут спрашивать, где Ви-и-итя?» Он взъёрошил свои редеющие волосы. Разве эти книги приблизили его хоть на шаг к истине? Прошло уже так много лет, а воз и ныне там. «Цветы у дороги. Хоть бы один захудалый цветок попался».

Всë, чего он достиг, это чувство превосходства над теми, кто не читал подобных книг, и ощущение сопричастности к тайне. «Какой тайне? Тайне, что все, кто слишком серьёзно воспринимает реальность – клоуны? А тот, кто усерднее всех кричит об иллюзиях, войдёт в рай прямо в шляпе и ботинках? А в итоге, пока я гоголем шагал к реке, возвышаясь в своём преисполненном познании, другие люди успели по-настоящему стать кем-то. Полюбить своё дело, завести семью». Виктор вспомнил молодого отца с автобусной остановки, который так ловко, весело и совсем без подзатыльников обращался со своим сыном. Потом вспомнил своё детство. «А чего достиг я? Способности громоздить одну чушь поверх другой?» Вспомнился Энди с призывом выводить истину из другой истины с помощью логики. «Что-то в этом есть. Пользоваться логикой, отталкиваясь от лжи, это как пользоваться картой Праги в Петербурге. И город и карта отражают истину, но есть нюанс. Уж не это же ли имел в виду Клоус, предлагая слушать пианино ушами, а не носом?»

Виктор остро ощутил, что большая часть жизни прожита впустую. Когда-то в молодости он отбросил все «ложные ценности» под впечатлением от «великих писаний». Ведь что ему деньги, положение и прочее, когда они мешают достигнуть Тайны? В могилу-то с собой ничего не утащишь. «А Тайну разве утащишь? И что там с ней делать? Искать сновидящих, чтобы они меня за ручку к свету отвели и оплатили незакрытые квитанции за газ?» Ему всё труднее было видеть глубину, мудрость и истинность убеждений, которые он годами лелеял внутри себя.

– Чего ты? Случилось что? – встрепенулся один из старичков, перекрикивая диктора, вещавшего о положении дел на фронте и количестве сбитых беспилотников. Видимо, Виктор слишком выразительно ерошил волосы и елозил на стуле.

– Не, всё нормально, спасибо, – вынув один наушник, сказал Виктор. Наушники с активным шумодавом он использовал не только, чтобы блогеров смотреть, но и как затычки, чтобы радио не мешало думать.

«Но ведь было же что-то в этих книгах, что заставило меня в них поверить». «Ага, было. Потакание твоей склонность избегать ответственности, – ответил он сам себе, – украшенная блëстками, отточенными формулировками и обещанием чуда, если продолжишь в том же духе. Плюс пару фокусов для прикормки. Главное – верить. Платить за семинары, покупать новые тома и безоговорочно верить, что тебе помогают избавиться от презренного металла, тянущего ко дну. Кто не верит, тот проиграет. А сами великие маги и адепты аскетизма ездят на «ролс-ройсах» исключительно потому, что практикуют невозмутимость, ага. Презрительно прикуривая сигару от голодающих детей…»

Виктор испытал что-то вроде небольшой паники. «Так, это от кофе, это нормально», – постарался он успокоиться и отвернуться от захватывавшего его чувства. Но внутреннее цунами было неотвратимо. То, что ещë утром казалось ему таким очевидным и само собой разумеющимся, он увидел именно как слепую веру, за которую он годами держался мëртвой хваткой, сам того не замечая. Притом никому не нужную веру.

Виктор машинально отправился в туалет. Он умыл лицо, сообразил, что вода течёт сносно и воспользовался данным обстоятельством, чтобы разрешить хотя бы три насущных вопроса, вызванных выпитым кофе.

«А ведь Павел прав. Если я перечитаю любимые книги, то выяснится, что большинство моих убеждений и не мои вовсе. Как он сказал? Какая-то там-незия. И даже две. Многие из авторов магических книг, обещавших свой аналог спасения, давно отправились проверять свои теории на опыте. Жаль, но отчёт они вряд ли напишут. Разве что попросят прочитать их книги дважды, когда я захочу их за ручку во сне подержать. И умирали они как-то слишком уж прозаично. Ни тебе чудес, ни тебе знамений, ни вознесений, ни парада планет, ни даже игры в ку-ку. Просто рак или сердечный приступ. А то и выстрел в висок. Как будто все их тексты…» Виктор, шедший по коридору назад в кабинет, встал как вкопанный. Волна накрыла его окончательно. Все книги о магии, иллюзиях и прочих необычных гранях мира превратились в его восприятии в обычную художественную литературу, мимикрирующую под отчёты о реальных событиях. Такой вот литературный приём. И увидеть их по-другому он уже не мог. На пороге пятого десятка он осознал, что портал на платформу девять и три четверти всегда был обычной стеной, про которую придумали интересную историю. И он годами бился о неё лбом, считая клоуном кого-то другого.

Глава 9

Недалеко от дома был универсам. Виктор вышел из него с покупками. Чёрный пакет с оранжевым логотипом звякал стеклом в такт его шагам. Этот пятничный вечер он планировал отметить по всем канонам, чтобы притупить чувство фрустрации, накатившее утром.

Налетел ветер, который насыпал в глаза песок. Надвигалась туча. Она была странного светло-серого цвета. Виктор уже подходил к своему дому, когда с неба посыпались крошки градинок. Он неловко пробежал остаток пути, стараясь не размахивать своей поклажей. Шорох льдинок, осыпающих припаркованные машины, стих, когда подъездная дверь за ним закрылась, и он начал подъём на четвёртый этаж.

На тесной кухоньке было сумрачно. Крошево, всё ещё сыпавшееся с неба, шелестело по металлическому карнизу. За общим столом сидела Линда и тоже, похоже, отмечала пятницу. Её лицо было спокойным и задумчивым. Перед ней стоял бокал с чем-то красным и открытая бутылка тёмно-зелёного стекла. «Чем-то мать напоминает», – подумал Виктор. На контрасте с привычным оживлением и безудержным желанием сангвинически расхохотаться от малейшего движения бровью, её спокойное состояние было похоже на глубокую печаль. Виктор стал доставать свои покупки. Линда молчала. Виктор больше не мог игнорировать слона в комнате.

– Что случилось?

Он надеялся, что «ничего», «ну и ладно». Ведь что может быть глубже его духовного кризиса? Но Линда ответила коротко и прямо:

– Мама умерла.

– Как?… Когда?

– Как-как. Понятно, как. Давно к этому шло. Вскрытие покажет, если тебя прям детали волнуют. Надо ехать.

Он стал вспоминать, что говорят в подобных случаях.

– Сочувствую. Может, помочь надо?

– Надо. Поедешь со мной?

Внезапные дела даже в пределах его родного города вызывали у Виктора тоску и панику. Он ещё не оправился от поездки на Горьковскую, а тут… Воронеж… Сослаться на работу? Но он так часто ругался на её бессмысленность и бестолковость в присутствии соседки, что это выглядело бы смешно. КПП-то у них строгое, и проход через турникет во внеурочное время был чреват последствиями. Ведь всё начинается с дисциплины. Правда, из-за разгильдяйства наладчиков системы доступа приход-уход сотрудников электронно не фиксировался никак. Ни один из директоров так и не смог это исправить. Зато на проходной появился журнал, в который от руки вносили всех, кто проходил после начала или до окончания рабочего дня. Тех же, кто вообще не приходил, не фиксировали никак.

Так что, если не наглеть, то пару-тройку прогулов никто и не заметит. Особенно, если непосредственного начальника предупредить. А других дел у него по жизни не было. Зачем суетиться, если всё кругом иллюзия?

Пока он судорожно соображал, выкладывая на стол вяленую рыбу, чипсы, батон, колбасу, плавленый сыр и небольшой отряд бутылок, Линда внимательно на него смотрела.

– Ну что? Не придумал ещё?

– Что? Чего не придумал?

– Отмазку. Кстати, ты-то чего? Опять кризис или что-то празднуешь?

– Да так, пятницу отмечаю.

Его собственные горести показались ему какими-то надуманными. Пи…острадания, как окрестил бы их отец Виктора, суровый дальнобойщик из Уфы. У Линды зазвонил телефон.

– Да, привет, Паш.

Виктор навострил уши.

– Держусь, нормально. На поезде, конечно. С самолётами нынче… сам знаешь. Отвезёшь? Серьёзно? Было бы здорово! Спасибо. До завтра.

Она повесила трубку и слабо улыбнулась:

– Пакуй чемоданы, завтра сосранья выезжаем.

– Кто звонил-то?

– Паша.

– Ясно, что не Миша. Какой Паша-то?

– Тот самый.

Виктор, к своему удивлению, испытал что-то похожее на ревность. Он уселся напротив неё, откупорил пшикнувшую бутылку, наполнил кружку и открыл пакет с чипсами.

– Мы же только вчера впервые в жизни встретились. Когда ты успела?… Да ещё так близко сойтись, что он тебя готов на край света отвезти?

– Ну, па-а-ап. Между прочим, я уже взрослая девочка. И ты не представляешь, как сильно он облегчил нам жизнь своим предложением. Мы бы двое суток ехали. Сначала на поезде, а потом бы перепрыгивали с автобуса на автобус в таких местах, куда такси не ездят.

– Но откуда он-то знает? Про…

– Мне позвонили, когда мы с ним гуляли.

– Когда это вы гуляли? – Виктор от удивления вытаращил глаза, утратив на мгновение внешние признаки отцовой родословной.

– Сегодня.

– Погоди, – он достал телефон, порылся в нём немного. – Сомния? Это ты что ли на форуме зарегалась?

– Возможно.

– Понятно, – он стал судорожно вспоминать, не описывал ли он чего-то, что могло бы показаться ей достойным для подколок материалом. Но махнул рукой: если захочет – унизит и без всякого дневника.

– Надолго едем-то? – сдался он. Уж лучше быть рядом. Мало ли, что там у этого Клоуса на уме.

– Не знаю. Когда дед с бабкой умерли, я просто приезжала, кидала горсть земли и уезжала. Всё остальное маман брала на себя. Она, когда есть проблемы, которые нужно срочно решать, как-то всегда в тонус приходит. Приходила… – запнулась Линда, отвернулась и выпила из бокала.

– Знаешь, а мы с Мариной Анатольевной вот так же сидели иногда. Она рассказывала про то, как тебя старики мучают, гоняют, работать заставляют. Как она тебя заберёт, и вы будете счастливо жить вместе.

Линда усмехнулась:

– Всё-то у неё родители были виноваты во всех бедах и мучениях. Моих в том числе. В деревне, если хочешь знать, даже в туалет сходить – целое приключение. Особенно ночью зимой. А уж работа там такая, что становится очевидно, что корень у этого слова всё же «раб», а не «Ра», что бы там ни говорил один юморист. Это тебе не дремать весь день за комплюхтером. И зарплату за неё не платят. Что выросло – всё твоё. А не выросло – ложись да помирай. Не забудь только налог заплатить. При этом люди умудряются между делом за МРОТ или натурпродукт батрачить на местных фермах и прочих почтах. Так и живут, не разгибая спины. И ведь даже праздники иногда справляют с таким размахом, что потом годами вспоминают.

– Ну, сейчас-то, наверно, всё по-другому, – жуя рыбу сказал Виктор.

– Сейчас-то – да. Когда в последний раз приезжала, деревню было не узнать. Дома пустые и все покосились, огороды заросли, детишек вообще нет, башня водонапорная вся в ржавчине. Из жителей остались одни древние старухи да их сынки-алкаши, пропивающие их пенсию. Зато вместо сепаратора магазин «Чёрные и Синие» открылся.

Виктор представил себе древнее село, заполненное до отказа господами Маргиналами, которые с приходом тьмы слетаются на вывеску магазина всяких разных напитков.

– Мрачняк. Не зря тебя мама забрала, получается.

– Это точно. В городе-то возможностей побольше. Особенно, когда есть, где жить.

«Особенно, когда за твои квитанции кто-то платит», – чуть не вырвалось у Виктора. Его раздражало, как легко он прогнулся. Всё, вроде, правильно: дел нет, помочь надо, человек не чужой. Клоус этот опять же. Но отсутствие хотя бы формальной возможности выбора его бесило. Он занял себя приготовлением бутера.

– Мне тоже сделай… Пожалуйста, – добавила она, видимо, что-то уловив в его взгляде. – Верну с процентой.

Глава 10

Уничтоженный накануне отряд бутылок переродился в сушняк и позыв прогуляться до туалета. Виктор выполнил все требования организма. Благо, он жил не в деревне и экзистенциальных вопросов его домашний туалет не возбуждал. Затем снова лëг под одеяло и понял, что в ближайший час не заснëт.

За окном надрывались соловьи, воспевая закат, который без склеек и долгих переходов перерождался в рассвет. Когда-то Виктор вычитал шутеечку, что птицы не солнце приветствуют и не бога славят, а орут на весь лес о готовности к серьёзным отношениям. «Когда-нибудь обязательно куплю блэкаут шторы, маску для сна и беруши», – пообещал себе в сотый раз Виктор.

Вчерашняя пятница, обещавшая сладостное саможаление на пару с самокопанием, стала по итогу поминальной. С Линдой они под конец почти не говорили. Только не чокаясь пили, хрустели чипсами и думали каждый о своём. «Теперь куда-то в Воронеж ехать надо. Зачем? С другой стороны, я ж не совсем посторонним человеком был для Маши…», – Виктор поспешно отогнал эти мысли и стал переключать внимание между слухом, зрением и осязанием.

Некоторое время спустя Морфей сжалился над ним и протянул мятную таблетку. Приятная истома разлилась по телу, и Виктор понял, что сейчас заснёт. Да не просто заснëт. Из центра головы при каждом выдохе по телу разбегалась электрическая дрожь. Вскоре усилием мысли он попробовал осторожно встать.

Пространство было густым, как патока. Виктор видел патоку только в списке, перечислявшем состав пастилы, но почему-то всегда сравнивал такое сопротивление пространства с патокой. Физическое тело нещадно пыталось втянуть его фантом обратно. Мысленно стиснув зубы, Виктор схватился за подоконник и стал перебирать руками, вытягивая себя из тела, как крайне сознательная репка из грядки. Зрение ещë не включилось, но осязание работало отлично. Он перебирал руками так долго, что объективность данного опыта вызывала серьёзное научное сомнение. Если, конечно, кто-то незаметно не подменил его подоконник на десятиметровый, пока он спал.

Пространство перестало сопротивляться, в окружающей серой мгле появились очертания предметов. Виктор прыгнул сквозь стену и оказался в своей же сумеречной комнате. Он прыгнул ещё раз и снова оказался в своей комнате. Ему захотелось попасть куда-нибудь ещё. Он прыгнул в окно и оказался в кровати, но смог встать уже без всякой патоки, и снова нырнул в окно.

За окном рассвело. Виктор летел над двором. Под ним была детская площадка, залитая мягким пастельным светом. Песочница, горка, лесенки – всё было сделано из красных труб. Повсюду бродили люди. Виктор приземлился и стал идти сквозь наплывающую толпу. Среди прохожих мелькали лица форумчан, с которыми он недавно созванивался по видеосвязи. Он решил, что настала пора вспомнить о своих планах на сон, но кто-то схватил его за плечо. Он обернулся. Это был Павел.

– Ты помнишь свою задачу?

– Да. Я ищу выход из иллюзии.

Виктор стал озираться. Мальчишка в песочнице приветствовал его, подняв ладонь, на которой был нарисован какой-то завиток, похожий на буквы санскрита. Завиток всё время менялся, пока не стал просто пятном грязи. Виктор понял.

– Он в песочнице!

И радостно побежал копать. К нему присоединились прохожие. Они копали песок вместе с ним голыми руками. Людей стало слишком много. Его всё время толкали. Он копал, но не мог разглядеть ни своих рук, ни результата своих усилий.

– Ви-и-и-итя!

Окружающие люди синхронно закрыли ладошками глаза и стали водить головами из стороны в сторону. «Как бы у них глаза не загноились, – подумал Виктор, – Мало ли какие кошки сюда по ночам гадят».

– Ви-и-и-тя! Да проснись же ты!

Линда трясла его за плечо.

– Паша через полчаса уже будет. Вставай давай!

Кое-как разлепив глаза, Виктор пробубнил, что сейчас встанет и попробовал перевернуться на другой бок.

– Ага, щас. Предусмотрено.

Линда сорвала с него одеяло и стала прыскать в лицо пульверизатором. Поняв, что сопротивление бесполезно, Виктор сдался и побрёл умываться, натянув на лицо свою фирменную пуцку, пока Линда занималась орхидеями.

Они молча поглощали на кухне бутерброды, оставшиеся от вчерашних поминок, и запивали их кофием, когда раздался звонок в дверь. Виктор открыл. За порогом стоял Павел. Он был одет в простую чёрную футболку и серые джоги. Через плечо висела сумка из джинсовой ткани. Его очки в этот раз были прозрачными.

– Зайдёшь? Мы почти готовы, – выглянула из-за плеча Виктора жующая Линда. – Чай, кофе, бутеры?

– Стараюсь в дорогу много не пить, – ответил Павел, улыбнувшись, – но закусить, пожалуй, не откажусь.

Он перешагнул порог, снял с лысой головы фуражку песочного цвета, повесил её вместе с сумкой на крючок, скинул кеды и, помыв руки, проследовал за Линдой на кухню. Та предложила ему не стесняться и позаботиться о себе самому, а сама начала носиться по квартире, хватая какие-то вещи и заталкивая их в чемодан. Виктор под видом сборов засел в комнате и стал ждать, листая ленту в телефоне. Свой рюкзак он набил вещами ещё вечером.

– Выходим! – наконец прокричала Линда.

Глава 11

Павел приехал на белой пятидверной «Весте» с глухой тонировкой на задних окнах. Автомобиль был уже заведён, когда они спустились. Павел открыл багажник, в котором без проблем уместились их сумки, захлопнул его и открыл Линде переднюю пассажирскую дверь. Салон встретил их прохладой.

– С богом, – сказал Павел, сделал музыку погромче, и они тронулись в путь.

Навигатор показывал, что ехать им предстояло шестнадцать часов. «Да уж. Если Линда не соврала по поводу двух суток и автобусов, то повезло нам знатно».

Из динамиков раздавалась музыка одной тяжёлой американской группы волны две тысячи седьмого года. Экстремальный вокал прилагался. Виктор понимал одно слово из трёх, хотя и слышал эту песню раз сотый. Лирический герой сетовал на то, что «ты пытаешься мной завладеть», пока «они пытаются меня заставлять». И вообще, что он сам уже «устал пытаться» или что-то вроде того. «Надо как-нибудь почитать слова», – решил Виктор уже далеко не в первый раз. Видимо, эта мысль прилагалась к песне. Почему-то он не хотел залезать в телефон при Павле, полагая, что должен изображать независимость от гаджетов после своих заявлений об иллюзиях. Он вспомнил о своём вчерашнем кризисе. Но это воспоминание задевало его не больше, чем сила поверхностного натяжения в выпитом кофе.

Песня закончилась, и диктор забубнил скороговоркой: «И снова здорова, дорогие радиослушатели! С вами утреннее шоу для ранних птах, которым не спится бы по выходным. Знали ли вы, что после смерти Уэйна, его группа не распалась и наняла нового фронтмена, который прячет свою личность и выступает загримированный под зомби умершего основателя группы? Это ли не дань уважения? А теперь давайте поиграем в игру…» Павел переключил и попал на новости. У Виктора сработал многолетний рефлекс, и он абстрагировался от положений дел на фронте, от количества сбитых беспилотников и от многоходовочек на политической арене.

На него нахлынуло странное и полузабытое чувство. Когда-то в детстве он так же ездил с родителями на машине, плохо понимая, куда и зачем. Иногда они приезжали на рынок, где его заставляли мерить вещи и с пристрастием спрашивали, как на нём сидят штаны или ботинки? Что бы он ни отвечал, это никак не влияло на выбор: жмёт – разносишь, велико – на вырост. Иногда в конце пути ждал врач, который проверял зрение, стучал молотком по коленям, вырывал молочные зубы или ломал его психику внезапной пробой на энтеробиоз. Иногда они приезжали в гости к какой-нибудь тётушке, где он должен был поиграть с другими детьми в какие-нибудь прятки, чтобы не мешать родителям отдыхать и общаться. Попытки выяснить конечную цель пути в его начале всегда проваливались. На вопрос «мы куда?», он неизменно получал ответ: «ж…пой резать провода». В добавок, его всегда ужасно тошнило от запаха бензина, который проникал в салон. Его за это обычно ругали, потому что «Зачем тебя тошнит, когда никого не тошнит? На мятную конфетку», от которой становилось только хуже.

Из раздумий его выдернул Павел. Он переключал радиостанции.

– Что включить? – спросил он, наконец.

– Что хочешь, дорогой, – пробубнила Линда, не отвлекаясь от телефона.

– А тебе самому что нравится? – спросил Виктор.

– Да всё подряд. В юности больше по року был. Но юность на то и юность, что слушаешь больше тембры. С возрастом больше ценишь гармонию. А с ней в роке как-то так себе.

– Ты музыкант? Играешь на чём-нибудь?

– Ну, как. Купил в детстве журнал с аккордами для гитары да научился брынчать летом на даче. В студенчестве даже в группе играл. Мы как-то собрались дома у нашего фронтмена и попытались записать альбом. Получилось хуже, чем у Летова, – хохотнул Павел.

– Да, уж. Когда начинаешь вникать в тонкости звукозаписи, понимаешь, что тебе будет, чем заняться в ближайшие несколько лет, – подытожил Виктор, который пытался некоторое время назад стать звукорежиссёром в течение своих рабочих будней. Он так и не дочитал учебник, но ему запомнилась одна особенность основателя науки об акустике.

– Помню, как меня удивило, что акустику основал глухой учёный, – решил он блеснуть эрудицией. – Наверное, хотел компенсировать свой недостаток. Или понять, как там всё устроено, чтобы придумать, как это можно поправить.

Линда, не стесняясь, залипала в телефоне и как будто не слушала их разговора. Павел крутил руль, выезжая на кольцевую дорогу. Он встроился в поток. Трафик в это время дня и недели был несильным.

– Ну, не знаю. А эхолокацию, электромагнитные волны, инфразвук и прочие не воспринимаемые вещи люди тоже изучают, чтобы компенсировать недостаток? – улыбнулся Павел.

– В каком-то смысле. Только, когда ты изучаешь что-то, чего нет у других, ты скорее не недостаток компенсируешь, а преимущество нарабатываешь. И потом, учёные сначала изучают особенности. А применение уже потом ищут. И не они, а люди в военной форме.

– Мне кажется, что интерес не в том, чтобы наработать преимущество или найти полезное применение. Просто недостижимые для прямого виденья вещи являются своеобразной тянущей силой, возбуждающей интерес…

«Ну, понеслась, – подумал Виктор. – Опять сейчас декламировать свою тягомотину будет».

– …Это источники вдохновения, которые побуждают нас проецировать всё более тонкие нюансы недоступного чувства на прочие ощущения, которые даны нам непосредственно. И нам кажется, что мы вот-вот поймём что-то важное, увидим сам объект, а не его тени, и таким образом овладеем своей целью и увидим её изнутри. Но именно гарантированная недостижимость конечной цели обещает, что нам всегда будет, чем заняться…

– Паша, Витенька же у нас американец. Он не любит длинные мысли, – отвлеклась от дисплея Линда.

– Извините, конечно, но при чём тут американцы и длинные мысли? – возмутился Виктор.

– Как же это, причём?! Ведь вся суть ментальности человека просвечивает через его язык. Если ты посмотришь на эволюцию английского языка, то увидишь, что в нём выживают только короткие слова и фразы. Прям как ты любишь! Желательно, чтоб их можно было написать одной буквой. Ай, си, ю, ви, пи-пи. И короткие слова при этом ведут себя, как хищные амёбы. Они поглощают все смыслы, до которых могут дотянуться. Скоро у американцев останется только двадцать шесть слов, которые будут содержать в себе все смыслы мира.

– Это точно, – подхватил Павел. – В английском языке для новых сущностей редко придумывают новые слова, если можно найти что-то плюс-минус подходящее из имеющегося. Как-то раз в интернете наткнулся на обсуждение дословного перевода компьютерной терминологии. Для нас это сплошные неологизмы, а в оригинале какая-то древняя чёрная магия просвечивает: служитель, огненная стена, жуки и прочие лицекниги. Казалось бы, мы уже давно привыкли к словам «сайт» или «контент». И используем их потому, что для этих новых вещей у нас в языке нет адекватных аналогов. Но ведь в переводе эти слова значат просто «место» и «содержимое». Участок земли и палатка на нём – это для англичанина тоже сайт и контент. Притом такое значение даже более изначальное. А наш язык скорее похож на старого хламовника: и это когда-нибудь пригодится, и это тоже мне нужно.

– Ой, только не надо мне тут про контент, – заявила Линда.

– Это почему это? – спросил Павел.

– А я ж у нас тыжкопирайтер. И вообще, палатка – это просто тент.

– А, ну да, – Павел улыбнулся.

– Линда говорит, вы вчера опять гуляли днём. Ты тоже на фрилансе?

– Нет, я в отпуске.

– А кем ты работаешь?

– Тыжпрограммистом. На самом деле сисадмином в одной конторе логистической. В основном выключаю манагерам капслок и читаю книги внутри служительной. Летом это особенно приятное место.

– Служительной?

– Серверной.

Линда хихикнула.

– А почему там приятно летом? – не понял Виктор.

– Кондиционеры.

– А.

Павел стал шустро перелезать в крайний правый ряд.

– В этом месте каждый год ремонтируют, – сказал он. Они переезжали мост через Охту. – Неужели нельзя один раз нормально стыки сделать?

– Ага, чтобы деньги перестали выделять? Если бы я могла специально допускать ошибки, за исправление которых мне каждый год бы платили, я бы не сильно горевала. Слушай, а у тебя есть аудиокниги?

– Всегда с собой. Только… – Павел замялся.

– Что только?

– Только это обычные книги, которые читает робо-читалка. Она делает ошибки в ударениях и не справляется с буквой ё. Я-то привык…

– И мы привыкнем, не переживай.

Виктор тоже не переживал. На этот случай у него с собой всегда были наушники с шумодавом.

– Кстати о книгах. Ты мне Шопенгауэра советовал. Я попробовал, но, если честно, не осилил даже названия.

– Что ж там за названия такие?! – рассмеялась Линда.

– Я так не вспомню.

– «О четверояком корне достаточного основания», полагаю?

– Точно.

– Да, не самое простое чтиво с непривычки. Но, когда вникнешь, поражаешься. Сначала любви немцев к классификации, а потом тому, к каким последствиям это ведёт.

– Да уж. Последствия любви немцев к классификации мы до сих пор разгребаем, – изрекла Линда, глядя в окно на проплывающее мимо сине-жёлтое здание, в котором когда-то была «Икеа».

– Я говорю о других последствиях. Как-то так выходит, что с одной стороны ничего не меняется. Ты живёшь ту же жизнь и на внешний мир реагируешь так же, как и раньше. Но всё выглядит совсем иначе.

– То есть как это? – не понял Виктор.

– А как в школе. Мы же, когда в школу идём, умеем уже бегло говорить на довольно сложном языке. А там нам уже рассказывают, что слова имеют разные падежи, а ещё переплетены хитрыми связями. Тут подлежащее, здесь определение, а там, вообще предлог. Вроде, ничего не поменялось, мы всё так же умеем бегло говорить на том же языке. Но слова уже больше не будут прежними.

– Почему? Мы же не вспоминаем про все эти подлежащие вне школы, и ничего.

– Говори за себя, – сказала Линда.

– За себя и говорю. Что прям такого поменялось от того, что я узнал про именительный падеж, например?

– Вить, – позвала Линда.

– Чего?

– А какой падеж у слова Ви-и-и-ить?

Виктор испытал чувство нереальности происходящего и стал медленно моргать. При каждом открывании глаз он смотрел, не поменялось ли что-нибудь в окружающей действительности? Майка Линды осталась своего светло-голубоватого оттенка, головной убор Павла тоже не стал менять свой песочный цвет на что-либо ещё. Виктор поискал глазами текст. Белые буквы на чёрных кнопках магнитолы были стабильны. «Не сон», – пришёл он к однозначному выводу.

– Именительный. Кто? Витя.

– Не Витя, а Ви-и-и-и-ить. Это звательный падеж. И ещё много есть падежей, о которых ты не в курсе, но регулярно пользуешься.

– Например?

– Как правильно, налить чаю или налить чай?

– Налить кому? Чаю. Или, погоди. Налить что? Чай. Или чего? Чаю? Ерунда какая-то, – Виктор задумался. – Когда долго о словах думаю, они все какие-то неправильные становятся. Так, по всем понятиям – винительный. Налить что? Чай. Хотя Толстому бы я налил дательного чаю.

– Как ловко мы, однако, от Шопенгауэра к Толстому перешли, – констатировала Линда.

– Ничего удивительного, – заметил Павел. – Толстой любил Шопенгауэра. В философских главах «Войны и мира» он практически его мысли озвучивает.

– Витя не читал, не смущай его.

Виктор состроил сердитую пуцку, но промолчал. И врать не хотелось и возразить было нечего.

– А всё-таки, в двух словах, про что Шопенгауэр пишет? – справившись с собой, решил вернуться к теме Виктор.

Павел вздохнул.

– Опять, в двух словах? Пересказать философский трактат в двух словах?

– Ага, чётко и по пунктам, пожалуйста, – ввернула Линда. – Слушай, Вить, а, может, ты немец? Не, ну, а что? Говорят же, что современную Америку немцы под шумок построили? И всю эту иллюзорную фигню, видимо, тоже они на запад занесли? А подхватили её, когда искали в Индии следы ари…

– Линда! Давай не будем об этом, пожалуйста. И вообще, там скорее без англичан не обошлось. Что в Индии, что в Америке.

– Ну, па-а-ап! И вообще, что плохого в том, чтобы быть немцем? Ты Джанго смотрел? Там доктор Шульц такой лапочка.

– Да, кстати. Интересный персонаж. Я как его увидел, понял, наконец, как магия работает, – сказал Павел. Виктор удивился.

– Ты веришь в магию? Да и потом, Энди уже нам объяснил: запутанные кванты, левый носок, правые идеалы.

– Да нет, я про другое. Помнишь сцену в самом начале, когда Шульц и Джанго приезжают в город? Шульц убивает шерифа, героев десять ружей берут на мушку и вот-вот готовы разорвать на части. Напряжение на пике. А теперь представь всё глазами человека из средневековой деревни. Желательно, не понимающего по-английски. Он видит, что один человек убивает другого. Что такое убийство, понимает даже зверь, так что жестокость содеянного несомненна. Далее он видит, что убийцу самого готовы растерзать. И тут… – Павел сделал драматичную паузу. – Доктор Шульц произносит какие-то слова, предъявляет какой-то свиток, и всё меняется. Теперь его не только не хотят убить, но даже должны дать ему денег и отпустить. Настоящая магия: слова, наполненные силой, свиток, скреплённый волшебной печатью.

– Но ведь это никакая не магия. Просто Шульц рассказал и доказал, что шериф был беглым преступником, – сказал Виктор. – Это даже средневековый крестьянин поймёт.

– Да, с нашей точки зрения всё элементарно. Но… – Павел задумался и нервно поправил кепку за козырёк. – Ты читал «Обыкновенную историю» Гончарова?

– В школе проходил, – уклончиво сказал Виктор.

– Вместе с Толстым, когда чаю ему наливал, – ввернула Линда.

– Я напомню, – политично сказал Павел. – Там юноша со слугой приехал в город из провинции, поварился в столичном воздухе, а потом вернулся домой. Был весь грустный и печальный. В депрессии, как нынче говорят. Мать стала пытать слугу, что с моим сыночком? Слуга стал голову ломать, пытаясь сообразить, что же произошло с его юным хозяином? Говорит, мол, они так мудрёно изволили выражаться, что я ничего не понял. Помучив память, он по складам смог вспомнить лишь слово «раз-о-ча-ро-ван-ный». И это слуга дворян, образованных людей. Совсем дремучий человек сказал бы, наверное, что главного героя сглазили, так как вообще бы не понял, из-за чего страдает и худеет избалованный барчук, у которого всё, вроде, есть: дом, слуги и всё время мира, чтобы заниматься праздными делами. А уж с точки зрения средневековых крестьян на этом фоне различные официальные устные заявления и бумаги, которые могут мгновенно переворачивать ситуацию с ног на голову, делать из преступника героя, а из грязи – князя, выглядели бы как настоящая магия.

Виктор решил, что что-то в этом есть. Но решил уточнить:

– То есть ты считаешь, что настоящая магия невозможна?

– В смысле? Я же только что сказал, что возможна.

– Но это всё равно не магия никакая.

– А что ты называешь настоящей магией? Намеренное действие с неочевидной причинно-следственной связью?

– Ну, вроде того, – немного удивлённо сказал Виктор.

– Ну, так это оно и есть. Средневековый крестьянин не осознаёт связей, которые создают последствия определённым словам и бумагам. И получается, что для него это самая настоящая магия. Если он сам попробует изготовить похожую бумагу или произнести слова силы, услышанные от местного шерифа, то его вполне могут и за решётку посадить. А жители родной деревни решат, что его посадили за колдовство.

– Ну, если так смотреть. Всё равно как-то неубедительно. Для меня магия – это всякие там взрывы силой мысли, телекинез и всякое такое.

– Причинно-следственная связь всё равно будет. Даже у способности читать мысли, если таковая тебе откроется. И, если тебе захочется понять, как это работает, ты начнёшь расплетать цепочку причинности и в какой-то момент найдешь такое звено, которое тебя удовлетворит. И ты скажешь: «А, вот, в чём дело». Помнишь, как Энди докопался до квантовых запутанностей и ему стало всё понятно? Или как Линда сказала, что в своих поисках виновника иллюзорности мира можно докопаться до одноклеточных?

Линда послала Павлу воздушный поцелуй. Покрасневший Павел продолжил:

– Можно идти по этой цепи причинности всё глубже в материю и всё дальше во время, пока не упрёшься в наскоро сколоченную учёными заплатку на мироздании в виде теории Большого взрыва. Если уж кто виноват во всём, так это сингулярность, тут я с Энди соглашусь. Кстати, об этом примерно и пишет Шопенгауэр, если в двух словах. Если точнее, то он уверяет, что причинно-следственная цепочка бесконечна. Но есть такое звено в этой цепочке, после которого мы говорим своё: «Довольно! Я всё понял!» Потому-то Шопенгауэр назвал такое основание достаточным, а не окончательным. Копать можно бесконечно, но нам больше просто уже не надо. Мы всё поняли.

– Мы поняли тебя, учитель! – покорно склонила голову Линда.

– Ну, допустим, с достаточным основанием примерно понятно. А что за четвероякий корень?

– Это как раз то, к чему я регулярно призываю на форуме. А теперь и в личных беседах, – улыбнулся Павел. – Шопенгауэр пишет, что мы обладаем способностью воспринимать четыре рода объектов. И каждый из этих видов объектов существует по своим правилам, которые можно условно назвать причинно-следственными. Только причинность у них тоже разной природы. И нельзя законы, по которым существуют одни объекты, применять к объектам иного рода.

– Четыре вида объектов, это типа как четыре элемента?

Они подъезжали к пункту оплаты проезда. Павел перестроился на полосу оплаты по транспондеру и стал замедляться.

– Алохомора! – воскликнула Линда. Что-то пиликнуло и шлагбаум перед ними открылся.

– Нет, – сказал Павел, когда отсмеялся. – Типа как четыре вида представлений, которые мы можем наблюдать. Мы наблюдаем физический мир. Это первый вид представлений. Его причинно-следственные связи изучает физика. Это самый понятный для нас вид представлений. Им даже животные пользуются. Например чайки, когда скидывают моллюсков на камни, чтобы разбить раковину.

Мимо них на запредельной скорости пронёсся чёрный внедорожник.

– Да, трудно бороться с соблазном, когда такая моща, – задумчиво сказал Павел, провожая его глазами.

– Может, дело не в соблазне? Просто он утюг забыл выключить? – пожал плечами Виктор.

– Может. Я как-то посчитал и сравнил, много ли смысла ехать сто пятьдесят от Питера до Москвы, когда едешь на юг. Вышло, что времени экономишь в процентном соотношении не очень много. А вот энергия удара в случае аварии возрастает квадратично.

– А какие ещё виды представлений есть? – вернулась к прерванной теме Линда.

– Есть ещё абстрактные представления. Они совершенно другой природы, чем созерцаемые. И законы причинности в среде абстрактных представлений абсолютно другие. Эти законы изучает психология. Движущей энергией в психической среде является мотивация. Когда камень упал с горы, мы спрашиваем себя, какая сила его столкнула? А какая сила породила ту силу? И так до Большого взрыва, если вовремя не остановимся. Но если мы узнаем, что это был не ветер, например, а кто-то намеренно столкнул камень с горы, то мы всегда задаёмся вопросом, зачем он это сделал? И задаёмся им ровно до того момента, пока не решим, что увидели для такого поведения достаточно оснований. Психологи могут пойти дальше, изучить, как протекала беременность его мамы и раскопать причину, побудившую её курить на восьмом месяце. И так до Адама с Евой. Вопрос лишь в том, чтобы сказать себе: достаточно.

Виктор прикрыл рот, стараясь сдержать зевок. Ночной призрак уничтоженного отряда навалился на него с новой силой. Да и Павел уже перегрузил его достаточно основательно.

– А как выглядят в этой среде представлений объекты? – оживлённо спросила Линда.

– А никак. Ты не можешь их увидеть. Зато ты можешь их помыслить, – улыбнулся Павел. – Это слова. Если физические объекты мы способны воспринимать телом напрямую, то абстрактные видны только нашему уму. И только к мыслимым объектам применима логика, которая является чем-то вроде физики для этой среды…

Дальнейшего разговора Виктор уже не услышал. Его неудержимо тянуло в сон, и он не стал сопротивляться.

Глава 12

Виктору казалось, что он только на минуточку клюнул носом, но день уже вовсю разгорелся. До него доносился монотонный женский голос.

«…– Таинство, матушка, великое, – отвечало духовное лицо, проводя рукою по лысине, по которой пролегало несколько прядей зачесанных полуседых волос…»

Виктор стал выискивать в окне знаки с названиями населённых пунктов.

«…Вторая княжна вышла из комнаты больного с заплаканными глазами…»

– О, Витя, ты почувствовал? – спросила Линда, увидев, что он зашевелился.

Павел поставил книгу на паузу.

– Почувствовал что? – спросил Виктор.

– Как поребрик стал бордюром, конечно!

– А?

– Проезжаем Бологое. Хватит так ошалело озираться.

– Скоро будет заправка. Можно подкрепиться, – предложил Павел.

Выйти из машины возле оживлённой трассы в солнечный день было интересным для Виктора опытом. Что-то опять стало вспоминаться из детства. Вспомнились роуд-муви вроде «Тупой и ещё тупее» или «Трасса 60». Даже запах бензина вызывал скорее ностальгию, чем тошноту. Виктор вспомнил, что в детстве боялся заправок, потому что в фильмах про накаченных борцов с KGB бензоколонки всегда по-чеховски взрывались.

На заправочной станции было кафе. Троица расположилась на диванчиках за столиком у окна. Линда села рядом с Павлом. Павел взял комплексный обед, Линда ограничилась слоёными булочками и чаем, а Виктор под её насмешливым взором заказал себе гамбургер и шипучку.

– Давай я хоть половину бензина оплачу, – настаивал Виктор.

– Брось ты! Я всё равно куда-нибудь хотел рвануть. А то с этой работой ни днём ни ночью покоя нет. А так, извините, я далеко, подключиться удалённо тоже не могу, нет, с телефона тоже не получится. Так что считай, что вы меня выручили.

– Всегда пожалуйста, – благосклонно кивнула Линда.

– А что мешало раньше куда-нибудь рвануть? – спросил Виктор и дёрнулся от боли, потому что Линда пнула его под столом.

– Не занудничай и жуй свой гамбургер! – сказала она, пародируя американский акцент на слове гамбургер. – Лучше спасибо скажи, что так вышло. А то сейчас тряслись бы в плацкарте, нюхали чужие носки и подмыхи под шуршание фольги, в которую дорогие пассажиры завернули прочесноченную курочку.

– Устаревшие у тебя представления какие-то, – пробурчал Виктор.

– А что такого? – встал на защиту Виктора Павел. – Логичный вопрос. Просто, когда нет никакой необходимости или сильного желания ехать куда-то конкретно, тонешь в выборе, как тот осёл.

В глазах Линды мелькнул озорной блеск, но Виктор покачал головой, скорчив предостерегающую пуцку.

– Я мог сесть и поехать в любую сторону, но это было бы не куда-то, а откуда-то, – продолжил Павел. – Когда очередной звонок помешал мне с вами тогда погулять по-человечески, я решил, что всё, рвану в субботу в южную сторону. По большому счёту так и вышло.

– А почему именно в субботу? – не унимался Виктор.

– Чтоб Москву объехать без проблем. В пятницу можно встрять на МКАДе.

– А.

Сесть обратно в машину и тронуться в путь было приятно. Как будто надел разношенные кроссовки и продолжил бег в разогретом теле.

Чем ближе к столице, тем дороже машины проносились мимо них.

– Носятся, как кометы. Опаздывают что ли? – проворчал Виктор.

– Скорее, как гаметы, – заметила Линда. – Стремятся поскорее добраться до центра не резиновой, чтобы выиграть эволюционную гонку. Но такое прокатывает только у одноклеточных. О!

Она достала телефон, потыкала какие-то настройки и, обернувшись, уставилась в заднее стекло. Долго ждать не пришлось – сзади на большой скорости к ним приближалась машина. Линда снова села ровно, выждала момент, тапнула кнопку затвора и несколько секунд держала телефон неподвижно, пока мимо нёсся к своему утюгу очередной торопыжка.

– Что ты там снимаешь? – заинтересовался Виктор.

– Гамету.

Она показала. На фотографии, сделанной с длинной выдержкой, была видна белая полоса пронёсшейся машины.

– Да, прям линия гравитационного поля.

– Не гравитационного, а экзистенциального, – изрёк Павел, следивший за друзьями краем глаза.

– А, это ты тёзку нашего Витеньки цитируешь? – ехидно заметила Линда.

Виктор скорчил непонимающую пуцку, заставив Линду смеяться.

– Только не говори, что не читал.

– Не читал что?

– Пашины посты на форуме.

– Когда ты всё успеваешь?

– Ой, да там немного. Хочешь, в двух словах, чётко и по пунктам расскажу? Прям как ты любишь? Молчание – знак согласия. Итак, жил-был Витя. Но не ты, а другой. Ты ещё и не жил толком. Так вот, был он к тому же ещё и Эмиль. Но не из Лёниберги, а прямиком из Австрии. Виктор Эмиль Франкл, если все вышеозначенные факты в кучу собрать. Настоящий учёный. К тому же очень уважаемый, – Линда выделила слова «настоящий» и «уважаемый». – Был он психологом. И так вышло, что он попал под каток немецкой любви к классификации. То есть угодил в концлагерь. Натерпелся он там столько, что не нам ему рассказывать о своих эфемерных горестях. Начнём с того, что он там потерял родителей. И, в отличие от прочих психологов, которые копают в сторону Адама и Евы, считая, что это как-то поможет человеку жить долго и счастливо, Франкл считал, что на это можно вообще не тратить время. Человеку нужно просто ответить себе на главный вопрос вселенной и всего такого, – Линда закончила свою речь на устойчивой ноте, достала телефон и принялась тапать в экран, показывая всем видом, что всё сказала.

– Какой вопрос? – решил поддаться на провокацию Виктор.

Линда убрала телефон, обернулась, посмотрела своими чёрными глазами прямо в раскосое кривоносое лицо Виктору и спросила:

– Зачем?

– Зачем?… А. И зачем?

– Это ты мне ответь.

– В смысле?

Линда снова села ровно и стала говорить через плечо:

– Что тут непонятного? Вот, Паша, например, всё не мог придумать, зачем ему куда-то ехать? Побег от обязанностей, в отличие от некоторых, он не считает достаточным основанием.

Павел смущённо засмеялся, нервно поправив кепку за козырёк.

– А вот, чтобы помочь друзьям, он без малейших сомнений бросил всё и при этом счастлив.

Мимо пронёсся мотоцикл.

– Вот-вот, – сказала Линда, указав на мотоциклиста. – Готова поспорить, этот господин в кожаных штанах тоже имеет сотню аргументов в пользу того, чтобы стремительно мчаться в направлении мавзолея.

– А если мне и так неплохо? – неожиданно для себя вспылил Виктор. – Если у меня нет желания носиться наперегонки с торорпыжками в кожаных штанах и кому-то что-то доказывать? И, особенно, нет желания, чтобы было желание нестись, сломя голову, навстречу своему мавзолею? Нет желания отвечать себе на вопрос «зачем?»? И чувствую я себя при этом нормально…

– Нормально? Сидеть бобылём в своей конуре десятками лет, считая всех кругом привидениями – это нормально? Напиваться и ныть каждые выходные о бессмысленности своей жизни одному из таких приведений – тоже нормально?…

– Спасибо за пересказ, – встрял Павел, чтобы разнять своих пассажиров. – Я уж думал, что пишу в пустоту, никто не читает, а если и читает, то не понимает. Теперь у меня появился ответ на вопрос «зачем писать на форуме?».

Повисло неловкое молчание.

– Кстати! – воскликнул Павел, – Помните, что Кикимора говорила?

– Конечно, – ответила Линда и продолжила томным голосом. – Йоги не носят носков, когда собирают цветы, чтобы впасть в нирвану у дороги.

– Что-то вроде. Она тоже говорила про экзистенциальную динамику.

– А что такое экзистенциальная динамика? – спросил Виктор.

– А это желание что-то делать, – поторопился ответить Павел вперёд Линды, – которое возникает, когда ты видишь смысл в своих поступках. И видишь ты его именно как ответ на вопрос «зачем?». И Кикимора предлагала выбрать в качестве ответа что-то неопределённое, но такое, чтобы оно было у всех на слуху.

– А это ещё зачем? – не понял Виктор.

– А затем же, зачем глухой учёный изучал акустику. Чтобы всегда было, куда двигаться. Тогда у твоей жизни будет смысл куда-то идти до самого конца.

Миновав Москву, стали прикидывать время прибытия.

– Придётся заночевать где-нибудь в Воронеже, – сказала Линда.

– Почему? – спросил Павел. – Мы ж прибудем, судя по навигатору, часов в десять вечера. Ещё не очень поздно.

– Может, и не поздно. Но горячим ужином и хрустящими простынями нас там вряд ли встретят. Моя тётушка, конечно, нас ждёт и всё такое, но у неё и без того хлопот сейчас полно с этим… – Линда запнулась и посмотрела в окно.

– Значит, решено, – поспешно сказал Павел. – Витя, поищи гостиницу. Поближе к трассе.

Глава 13

Когда они приближались к Воронежу, им часто стали попадаться военные грузовики, которые везли в кузове людей, лес и что-то, скрытое брезентом. Виктору было немного стыдно перед солдатами. Он испытывал облегчение, что он не на их месте, и от этого тоже становилось стыдно. Он осознал, сколько у него возможностей, которые он пускал каждый день по ветру. «А вот так, пошлют на подвиг, и всё, поминай, как звали. А то и в плен возьмут эти последователи классификаторов, порежут на ремни, и буду вспоминать свои кризисы, как самое счастливое время. Что мне мешает взять да и заняться уже чем-нибудь всерьёз? Просто я не знаю, зачем это делать. Тут мой тёзка, пожалуй, прав. Простого интереса хватает ненадолго. Сколько всего я уже из интереса начинал делать…»

– Чего ты там волосы ерошишь и вздыхаешь? – спросила Линда, поставив Толстого на паузу.

– Что? – вынырнул из мыслей Виктор. – Да, так. Ничего. Думаю просто. Вот жил себе человек. Растил детей, на работе успехи имел. Наверное, даже смысл во всём этом видел. А теперь лежит где-нибудь в подвале растерзанный. И никакая экзистенциальная динамика его уже не спасёт.

– Да уж. Счастье – это то, что миновало, – сказал Павел. – Это тоже Франкл говорил. А ещё он говорил, что, пока человек жив и в сознании, у него всегда есть выбор. Он может выбрать хотя бы своё отношение к происходящему.

– Вот, лажа! – неожиданно воскликнул Павел, когда они уже свернули в город. – Придётся кому-нибудь из вас поштурманить.

– Что такое?

– Жэпээс глючит, – мотнул головой Павел в сторону навигатора. Стрелка, символизировавшая их положение на карте, перепрыгивала с места на место.

Штурманить вызвалась Линда. Она всего пару раз воскликнула «пересчёт маршрута», в остальном же руководила направлением уверенно.

Зарегистрировавшись в гостинице, покидав сумки в номера и освежившись, друзья решили погулять. Время было ещё раннее, хотелось размять ноги. «Небо здесь как будто другое, – думал Виктор. – Деревья странноватые». Только дома всё пытались навязать иллюзию, что он никуда не уезжал. Но устойчиво удержать эту иллюзию не получалось. Возникало своеобразное чувство, которое Виктор не мог никак определить для себя. Он вспомнил фотографии Африканских городов, где подобный эффект был доведён до края: панельные дома, старенькие автобусы – всё было такое родное и знакомое. Вот только вместо газонов и тополей на фотках были песок и пальмы, а прохожие натолкнули бы немцев на пару интересных идей. Наверное, похожее ощущение возникло бы, если бы он отправился на Марс и нашёл там бюст Ленину.

– Что ухмыляешься? – спросила Линда Виктора.

– Улица Героев Стратосферы.

– Шарикоподшипниковская по-твоему лучше?

– А причём тут она?

– Давайте зайдём куда-нибудь и поедим? – прервал их Павел.

– На Ленинском полно кафешек, там и зайдём, – поддержала идею Линда.

– Ха, представьте себе ремейк «Терминатора». Прилетает боец сопротивления в любой город и спрашивает: «Где я?» А ему говорят: «На проспекте Ленина». А он: «Это-то понятно, город какой?»

Павел из вежливости фыркнул, Линда тактично промолчала. Виктор ощущал оживление.

– А там что за мост? – спросил он. Ему безудержно хотелось говорить о чём угодно.

– Вогрэсовский.

– Правда? А на нём церковь есть?

– А вот это неправда.

– А куда мы вообще идём?

– Тебе так важна конечная точка?

– Интересно же.

– Тебя не поймёшь: то тебе и так нормально, то тебе цель подавай.

– Сравнила тоже. Одно дело – ответить на глобальный вопрос о смысле жизни, другое – знать, куда идёшь в конкретной ситуации.

– А какая разница? Всё одно, на кладбище окажемся.

– О, кажется, нам туда, – прервал их Павел, указывая на закусочную через дорогу.

Подкрепившись и зарядившись кофе, Виктор ощутил, как мир стал меняться, открываясь со стороны, которую он привык видеть по утрам. Они вышли и зашагали по направлению от реки.

– Какое странное название. Воронеж. Ворон и ёж. Или ещё круче: воро-неж. Типа как кото-пёс, только полувор, полунежить. Или как будто кто-то украл каких-то онеж. Или вообще, стащил целое Онежское озеро.

– Ага. Помню, когда выборы районные были, по телевизору кандидатов показывали. Я тогда мелкой была, спрашивала у бабушки, почему по телевизору воров показывают. Она ответила что-то вроде, что других там не держат. А там многим кандидатам приписку делали: «Вор.» Типа он из Воронежа.

– О, опять Героев Стратосферы. Мы что, кругами ходим?

– Треугольниками, Витя.

– Самолётостроительное общество. Я думал, Воронеж славен своими кораблями.

– А Воронеж, он как Русалочка: был ундиной, стал сильфой. Теперь тут всё больше про самолёты. Правда, с самолётами сегодня тоже как-то не складывается…

– В смысле? Русалочка же была русалкой, а стала пеной морской, или как?

– Да что ты всё «в смысле» да «в смысле». Дуров какой-то. Ты бы ещё сказал, что она стала человеком и вышла замуж. В оригинале она за свою жертву обрела душу, чтобы получить возможность попасть в рай, и стала ветром. Это только в мультфильмах она либо померла ни за что, либо стала человеческой принцессой и жила долго и счастливо. Короче, концовку запороли и коммунисты и америкосы.

– Понятно. Слушай, а ведь Воронеж же ещё и столица черноземья? Добавить стихию огня, и получается полный алхимический набор.

Линда несколько секунд смотрела на него.

– Знаешь, жэпээс глючит именно для того, чтобы этого не произошло.

Они шли по тротуару вдоль длинного забора. Всё указывало на то, что они в промышленной зоне. Вдоль дорожки были высажены деревья. Тополя были странными, вытянутыми ввысь. Из-за однотипного забора выглядывали хозяйственные постройки из серого кирпича и кран-балки жёлтого цвета, выцветшего на южном солнце. Через дорогу картина была повеселее: там тоже были заборы, но из цветных металлических листов. Некоторые здания на той стороне были подкрашены или обшиты панелями, а над одним из въездов красовалась надпись «Частная территория».

Виктору стало интересно, где они. Он наплевал на принципы и достал навигатор. Стрелка их позиционирования весело прыгала с места на место. Виктор негромко ругнулся.

– Долбаные классификаторы. Даже не могу толком понять, где мы.

Линда шла стремительно и уверенно.

– На Ваях.

– Мне, поверь, неведом страх, – подпел Виктор. – А идём, стало быть, в Чижовку?

– Это как раз через Вогрэсовский мост надо было идти.

– ВАИ. Странное название какое-то. Целый район назван в честь военной автоинспекции.

– Если не ошибаюсь, – встрял Павел, – то в честь воронежского авиационного института.

– А, так вот почему тут такие названия: Циолковский, Герои Стратосферы. А где сам институт?

– Его так и не построили, – ответила Линда.

– Должно быть, директор не вовремя сменился, – пробормотал Виктор.

– Что? Какой директор?

– Да, это я так. Странно это. ВАИ есть, а института нет.

– Нам туда, – Линда указала на пешеходный мост, ведущий через железнодорожные рельсы.

– Да не беги ты так. А то уже под боком болит. Я же отстану и заблужусь без навигатора.

– И как это люди раньше по карте ориентировались? – саркастично сказала Линда. – Вот так, чуть заглючат приборы, и будем бегать и искать, где наш Витя потерялся? Может, это знак свыше? Типа, хочешь осознать иллюзорность мира, откажись от благ цивилизации?

– У меня как-то раз так заглючил телефон, что я решил, будто умер, – сказал Павел. – Хотите расскажу?

– Конечно! Всяк интереснее, чем Витино нытьё слушать.

– Какая ты сегодня токсичная, – пробубнил Виктор, пыхтя после подъёма по ступенькам.

– Во времена, когда телефоны были кнопочными, а навигаторы…

– Ламповыми? – не удержался Виктор.

– Э. Нет. Навигаторы были отдельными приборами, которые только-только появились на массовом рынке, я работал на одну контору, занимающуюся слаботочкой. Ездил я тогда на старенькой «Волге». И отправили меня однажды глухой осенью с напарником куда-то на окраину, заложить кабели в стены коттеджа перед их обшивкой. Короче, неважно. Важно, что дороги там были новые, места неизведанные, а карты на навигаторе нужно было обновлять вручную, чем я занимался крайне редко. О том, что всё будет непросто, я понял ещё сутра.

– Это как ты понял?

– Да так, примета у меня была личная. Если всё из рук сутра валится, значит, день будет так себе.

– А почему «была»?

– Как работу сменил, примета сразу работать перестала.

– Витя, хватит перебивать!

Витя примирительно поднял руки и покорно склонил голову.

– А что такого-то? В общем, поехали мы с напарником на объект и сначала чуть в реку не въехали. Если верить навигатору, то мы должны были ехать вброд. Еле успел затормозить. Но кое-как нашли мы свой объект. Половины грунтовок того посёлка навигатор тупо не видел, но по дороге туда было хотя бы светло. Отработали мы допоздна. Примета не подвела, и день выдался плохой. Всё валилось из рук, приборы глючили и не работали согласно инструкции, крокодил не рос, кокос не ловился, ну, вы поняли. Но работать-то надо. Не скажешь же начальству: сегодня не выйду, у меня весь Меркурий в Овне.

– Дикие времена, – сказала Линда. – Сейчас на приличную работу без консультации с астрологом или тарологом не принимают.

– Это да. Но мы всё же справились и стали собираться в обратный путь. Спрашиваем хозяев, как нам отсюда лучше выбраться? Они руками покрутили в воздухе, изображая круговые перекрёстки, ориентиры поназывали, которые в темноте всё равно не видно, да благословили нас на обратный путь. И вот, едем мы, пытаемся кое-как построить маршрут, соотнеся объяснение хозяев, запомненных ориентиров, примерного азимута и указаний взбесившегося навигатора, который уверял, что мы едем через бурелом. Ну и сели брюхом на мокрый песок аккурат в том месте, где дорога обрывается.

– Я всё ждала, что вы в реку улетите.

Павел стал плевать через левое плечо и стучать себя по песочной кепке.

– Лучше по тополю постучи, – сказал Виктор.

– Почему?

– Наши предки стучали по живому дереву, чтобы разбудить живущих в них добрых духов.

– А учёный бы сказал, что в тополях содержится тополиная кислота и синтезировал бы десять рублей. Так почему ты решил, что умер?

– Как раз уже подошёл к этому. Мы стали оценивать масштаб катастрофы. А у меня с собой ни фонаря ни лопаты. Только сапёрка маленькая да фонарики на наших кнопочных мобилах. Зажали мы свои мобилы в зубах и стали ползать вокруг машины. Покопаем, побуксуем, снова покопаем. Поняли, что без помощи не выберемся. Беру телефон, снимаю блок, а там самопроизвольно символы набираются различные.

– То есть как это? – спросила Линда.

– А так. В поле набора номера сами собой набираются проценты, доллары, цифры и прочие решётки. А позвонить никому не даёт. Напарник берёт свой телефон, а у него такая же картина. Ясное дело, пока держали в зубах телефоны на свежем осеннем воздухе, надышали туда, и влага все контакты кнопок позамыкала. Кое-как удалось позвонить хозяевам коттеджа, примерно описать, в каком направлении мы находимся, пока телефон опять не перестал вести себя адекватно. Надел я свитер, чтобы не застыть после жаркой работы, и пошёл в обратном направлении, пока напарник колёса откапывал. Смотрю, вроде, он, хозяин дачи едет. Мы его машину во дворе видели. Там фары такие, что трудно перепутать. Медленно так едет. Думаю, нас высматривает. Я руками машу, а он мимо проезжает, как будто и нет меня. А дороги там разветвлённые, и он всё круги по своим перекрёсткам медленно так наматывает. Я за напарником бегу, говорю, что что-то не то. Он смотрит на меня и спрашивает, а, может, мы умерли? И что-то мне эта мысль прямо понравилась.

– То есть как, понравилась? – недоумённо спросил Виктор. – Тебе понравилась мысль, что ты умер?

– Конечно. Представляете, во-первых, всё встало на свои места: и телефоны, которые ведут себя, как во сне, и хозяин дачи, который меня в упор не разглядел, и холод, и наша тщета. Зато забот никаких, и самое страшное позади. Мы ведь не смерти боимся, а боли и неизвестности. А тут и боли нет и неизвестности тоже больше нет. Вышли мы с напарником на дорогу, посмотрели на то, как машина нашего заказчика свои медленные круги нарезает, переглянулись и согласились, что это было бы даже неплохо, чтобы вот так всё и закончилось.

– Ну, в принципе, да, не самый плохой исход. А дальше что было?

– Так вот с тех пор они там и лежат похороненные в старенькой «Волге» под кучей песка, – ответила за Павла Линда. – И только раз в десять лет Павел помогает заблудшим душам вроде нас найти дорогу.

– Дорогу куда? – спросил Виктор, душевный подъём которого уже выгорел вместе с быстрыми углеводами, поглощёнными в кафе на Ленинском проспекте.

– В мавзолей. Куда ж ещё, – пожала плечами Линда.

– А, ну да. Так как вы выбрались-то в итоге?

– Да увидел нас хозяин. Он меня в свитере просто не узнал. Да и в очках он меня не видел. Я их раньше надевал только когда за руль садился. «Вижу, – говорит, – какой-то странный парень бегает, руками машет». В итоге он одолжил нам лопату, посветил фарами, пока мы копаем, помог вытолкаться и даже денег не взял.

Глава 14

Виктор пытался догнать Линду. Стремительно темнело, что не облегчало ему задачу. Он повернулся к своему спутнику. Это была Алёнка, которая медленно ехала рядом с ним на велосипеде. Она была в широком платье. Лицо было отстранённым, густые волосы светло-рыжего оттенка убраны в тугой хвост.

– Ты её не догонишь.

– Почему?

– Ей помогают.

– А мне?

– А тебе зачем? Ты же ничего не хочешь.

– Я не хочу заблудиться.

– Спроси дорогу.

– А она мне ответит?

– Ты не понимаешь?

Виктор посмотрел под ноги, но дороги не увидел. Он не увидел вообще ничего. Стало так темно, что он не видел даже своих рук. Медленно стали проявляться фигуры в капюшонах, которые стояли перед столиками, похожими на кафедры. На столиках стояли бутылки. «Они поминают», – понял Виктор. Он вспомнил, что видел похожие столики на кладбище.

Стали проявляться кладбищенские кресты. Впереди темнел склеп. По периметру закрытой двери виднелась полоса света. «Похоже, что я нашёл свой мавзолей». Виктор пытался прочитать надпись над входом. Но латинские символы не хотели складываться в слова и трансформировались при каждой саккаде его глаз. Затем буквы стали поглощать друг друга, пока не осталась только греческая заглавная сигма, ставшая затем условно нарисованной пилой. «Какой-то масонский знак», – понял Виктор, припомнив, что масоны изначально были строителями.

Виктор распахнул дверь. Внутри были гуляния. За столом в свадебной фате сидела Линда, но место жениха было пусто. В центре просторного зала стояла железная клетка, в которой был подвешен за ноги голый по пояс рокер в кожаных штанах. Он держал левой рукой у лица микрофон. Правой рукой он брил левую одноразовым пластиковым станком для бритья. Его патлы при этом спадали на плечи, что, однако, не казалось странным.

Все стихли и повернулись к Виктору. Но смотрели куда-то пониже его лица. Только перевёрнутый рокер бубнил что-то. Виктор стал прислушиваться, но, чем внимательнее он вслушивался, силясь понять слова, тем тише тот бубнил. Заиграла музыка, и запел знакомый голос:

– Твой череп оскаленный вновь улыбается мне, я буду ласкать тебя нежно при полной луне…

«Это же могила Хоя, – сообразил, наконец, Виктор. – Наверное, сегодня в честь него какой-то поминальный праздник». Он попытался сделать шаг, но его ноги подогнулись. Он хотел встать, но ноги пронзила сильная внутрикостная щекотка.

Пробуждение подарило новый испуг. Он не мог понять, где он. Вокруг было непривычно темно, и в голове промелькнула мысль, что он умер, затем воскрес, и теперь заперт в могиле. В панике вскочив, он стал соображать. Припомнив, наконец, что он в воронежской гостинице, Виктор испытал облегчение, рухнул на неприятно пружинящую подушку и стал вспоминать сон.

«Приснится же такое. Что там было-то? Кажется, склеп, в котором пел сам Юрий Хой. А потом отнялись ноги. А ещё там Линда выходила замуж за пустое место, пока какой-то мотоциклист топлес болтался вверх ногами и брил себе руку… И как такое в дневнике описать? И надо ли? Там же теперь Сомния подсматривает. Напридумывает всякого разного».

Он стал вспоминать вчерашний вечер. Они шли больше часа, пока не пришли на обещанное кладбище. Народная тропа к могиле Юрия Клинских была хорошо протоптана. Постояв у памятника, решили, что как-то поздновато и обратно, пожалуй, лучше ехать на такси. А дальше были еда, душ с забитыми известью дюзами, шуршащие простыни и беспокойный сон на неудобной подушке, набитой синтепоном. Кто-то из учёных всё-таки смог синтезировать тополиный пух, чтобы подушки им набивать.

Виктор посмотрел в телефон на часы. Свет дисплея больно полоснул по глазам, пока секундой спустя не сработала автояркость. Третий час ночи. Надо спать. Завтра трудный день.

Глава 15

Когда путешественники покинули Воронеж, навигатор снова поймал спутники и напророчил пару часов езды по шоссе, а потом ещё пару по каким-то тигулям, как назвала сельские дороги, на которых не было информации о пробках, Линда. Букву «г» она всё чаще стала произносить фрикативно. Видимо, среда способствовала воскрешению забытой манеры.

Из динамиков бубнила робочиталка, описывая ночь после первой битвы Николая Ростова с французами, когда уставшие солдаты палили ночные костры:

«…– Огоньку горяченького в пехоту! Счастливо оставаться, землячки, благодарим за огонек, мы назад с процентой отдадим, – говорил он, унося куда-то в темноту краснеющуюся головешку…»

Виктор дёрнулся и воскликнул:

– Так это же!..

Линда повернулась к нему смеющимися глазами:

– А ты, небось, думал: «Эх, дерёвня!» В итоге сам в дураках и остался.

Павел поставил книгу на паузу:

– О чём это вы?

– Да это ж её любимая присказка, про проценту!

– Не присказка, а цитата из великой классики. Чувствуешь разницу?

– Ну, знаешь! Если бы ты по-французски заговорила. А такое запомнить могла только…

– Мон шер ами сердиться изволят? – перебила его Линда. – А на кого? Вот тут уж было бы впору про твои воображаемые лодки вспомнить.

Павел снова вмешался:

– На самом деле такое сплошь и рядом.

– Какое «такое»? – немного резко спросил Виктор. Он тщетно пытался взять себя в руки, и меньше всего ему хотелось выслушивать воскресную проповедь от Павла.

– Может, посадим его в клетку? Буйный он сегодня какой-то, – предложила Линда.

Виктор протёр глаза, устало откинулся на сидении, глубоко вздохнул, пару раз медленно моргнул, натужно улыбнулся и вяло произнёс:

– Простите. Сам не понимаю, что на меня нашло… Но становиться одноклеточным я пока не согласен, – попытался он пошутить.

– Может, тебе вздремнуть? – предложил Павел.

– Может.

Виктор воткнул наушники и уставился в окно, за которым проносились облитые солнцем поля, разделённые на участки узкими посадками деревьев. Дорога то плавно поднималась вверх, то опускалась вниз, повторяя волнистый рельеф. Казалось, что они едут по тропе, проложенной поверх волн застывшего во времени зелёного моря.

– Помню, в детстве мне казалось, что машины, ползущие вверх, пока мы катились на автобусе вниз, едут практически вертикально. Было страшновато. А ещё, все дороги летом плавились, – сказала задумчиво Линда.

– Плавились? – спросил Павел.

– Да, буквально. Дорога становилась горячей мягкой и липкой. И все машины были в чёрную точку из-за камушков, вылетающих из-под колёс. До сих пор этот запах помню.

Линда смотрела в окно с тревогой в глазах. Она была похожа на собачку, почуявшую знакомые места. Ей захотелось отвлечься:

– А что ты имел ввиду, говоря, что «такое сплошь и рядом»? Про бессмертную классику.

– Ах, это, – он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Виктор продолжал угрюмо смотреть в окно на бескрайние поля Черноземья и не слушал их, – помнишь, мы говорили, что развитие можно представить как буквальный рост? Наши предки… да и мы сами… были, – Павел снова метнул взгляд в зеркало, – одноклеточными. А наше будущее, как пророчат футуристы, где-то среди звёзд. Можно сказать, что мы находимся на условной середине между этими этапами. И с того места, где мы находимся, звёзды кажутся того же размера, что и песчинки.

– Но стоит взять телескоп и взглянуть вооружённым глазом…

– Тогда мы увидим, что большое и далёкое – это две большие разницы, – поторопился Павел закончить мысль.

– Допустим. И что? Ты давай без вот этих своих попыток пробраться в мозг и устроить там диверсию, – она метнула взгляд на Виктора, который то ли заснул, то ли косплеил курочку, клюющую зёрнышки в такт автомобильным амортизаторам.

– Если по-человечески, то я говорил про категориальную ошибку.

– А если для многоклеточных, но не для сверхразумов?

– Знаешь, в мультиках или кино, когда показывают учёного, часто в его лаборатории есть чёрная доска, исписанная формулами?

– Вижу её, как живую. И что?

– Представь ребёнка, которому показали две такие доски. На одной написана формула, описывающая сложный физический процесс, а также система уравнений, из которых эта формула выводится. А на другой – произвольный набор бессмысленных символов. Их начертал туда мелом дизайнер, перед которым стояла задача оформить кабинет в стиле безумного учёного.

– Представила. Стоит ребёнок, смотрит на эти доски и говорит: «Шо то непонятно, шо это».

– Именно! – воскликнул Павел и, спохватившись, снова метнул взгляд в зеркало. Виктору, похоже, надоело клевать по зёрнышку, и он откинулся на подголовник, открыв рот для чего-то посерьёзней. Павел продолжил:

– Часто можно услышать, что трудно отличить сумасшедшего от гения. Потому что мы плохо различаем между собой сложное и бессмысленное. Точнее, и то и то для нас бессмысленно. И там, и там хаос.

Линда молчала, глядя в окно. Затем достала телефон и сделала фотографию вида за боковым окном.

– Хочешь, я остановлюсь?

– Зачем?

– Чтобы фотография была чётче.

– Не, так лучше, – она развернула дисплей Павлу. Тот бросил короткий взгляд и увидел что-то вроде полосатого флага с ясным небом наверху и полосами жёлтого, зелёного и серого цветов внизу.

– Кросивое.

Глава 16

Они притормозили в населённом пункте с интригующим названием Верхний Мамон. На рынке возле автостанции Линда с блаженным видом втягивала местный запах. Это была амальгама из запаха дыма, жаренного мяса, фруктов, овощей и ноток бензинового выхлопа. Солнце действовало на этот алхимический сплав как усилитель аромата.

Возле мангалов, сваренных из толстых металлических листов, стояли гости из зарубежья разной степени дальности, и махали на угли. На мангалах красовались сделанные мелом буквы Z, V и O.

– Не сегодня-завтра, весь их хищный алфавит себе оттяпаем, пригодится, – сказала Линда. – Интересно, иностранцев уже триггерит с фильмов про Зорро и про вэ-значит-вендетту?

В шашлычных за столиками было много людей в военной одежде. Припаркованные «Уралы» с немым упрёком в глазах-фарах смотрели в душу Виктору.

– Что возьмём? – спросил он.

Его заспанный и вечно недовольный вид немного раздражал Линду.

– Вот список, – она показала Виктору дисплей своего телефона, где во входящих от некой Катюхи сообщениях был длинный список покупок.

Виктор присвистнул.

– А ты думал. Я же говорю, ты не представляешь, как нас Паша выручил.

В списке значилось огромное количество полотенец («Зачем?» – «Увидишь»), овощи, фрукты, мясо, пара смен постельного белья, моющие средства и много чего ещё. У Виктора заныло под ложечкой. Он понял, что приехал не только для моральной поддержки.

Закупившись продуктами, друзья решили подкрепиться дурманящим своим запахом шашлыком. Они сели за грязный столик, над которым висела облепленная мухами липучка, и сделали заказ. Виктор завидовал тому, как естественно Павел и Линда смотрят на многочисленных военных без тени стыда в лице. «Ей-то не до этого. А Павел?» Но даже ему хватило ума не спрашивать об этом вслух.

Подкрепившись безумно вкусным мясом, какого в Питере Виктор не пробовал, путешественники сели в машину и продолжили путь. Мимо них проплывали довольно однотипные сёла. Вдоль дороги тянулись заборы. За заборами стояли хаты, в которых, не смотря на видимое разнообразие, угадывался общий архитектурный стиль. Это были как правило одноэтажные дома с жестяными четырёхскатными крышами, над которыми возвышались кирпичные трубы. В пространстве между забором и домом росли яблони, груши, вишни и прочие садовые деревья, которые потихоньку наливались под солнцем. Вдоль заборов тянулась жёлтая газовая труба.

Между сёлами пространство было заполнено полями с горохом, подсолнечником, кукурузой, свёклой и зерновыми. Виктор смотрел на них с интересом, вызывая у Линды снисходительную усмешку. «Как будто ребёнка в зоопарк отвела», – думала она, вспоминая, как в детстве вместе со своей тётушкой обносила поля. Принесёшь домой, сколько утащишь, а тебя ещё и хвалят. И самим можно поесть, и уток с курами угостить.

Ехали молча. Лишь тихонько бубнило радио, которое слушал вполуха один только Павел. Линда чувствовала, как потеют ладошки и учащённо бьётся сердце, когда выхватывала из вороха ощущений «те самые», которые в детстве казались простым и скучным фоном.

Павел довольно ловко объезжал ямы, которых по ходу движения становилось всё больше. Один раз он пошёл на обгон медленно ехавшей старой иномарки. Но, когда они поравнялись, иномарка стала набирать скорость, не пуская его. Павел оттормозился и влез обратно в свою полосу, чтобы не столкнуться лбом с трактором, ехавшим навстречу.

– Это у вас местные приколы такие? – сказал он раздосадованно.

– Естественно. Это ж дерёвня. Больше особо развлечений нет, чтобы эмоции пережечь. Вот, представь, чистишь ты весь день коровник или свинарник, кормишь скот и полешь грядки. Из развлечений только магазин да дискотека по выходным. Приезжаешь ты на дискач на своей «яве», а тебе говорят: «Что, на «яве» ездишь? На!» Или работаешь ты на вахте где-нибудь на северах. Приезжаешь в деревню. А из развлечений только магазин да дискотека по выходным. Приходишь ты в магазин, а тебе говорят: «Что, на севере работаешь? На!» Или едешь ты домой, отработав на полях, и видишь чистенькую «Весту» с питерскими номерами.

– Н-на, – задумчиво протянул Павел.

Вдали виднелась церковь. Точнее то, что от неё осталось во времена развитого социализма. А осталось не очень много: кирпичные стены, да щербатая кровля, из которой торчали деревца. Виктор что-то пробубнил с заднего сидения.

– Шо ты там? – спросила Линда.

– Да, вот, говорю, зачем, интересно, церкви порушили?

– Ты сейчас серьёзно?

– Серьёзней некуда.

– А что такое церковь по-твоему? – спросил Павел.

– Храм, где люди Богу молятся.

– Правильно. Теперь это так.

– А раньше?

– А раньше у служителей церкви была реальная власть. Мы ещё не дослушали, – улыбнулся он, – но в «Войне и мире» есть сцена, где Анатоль Курагин пытался похитить Наташу Ростову…

– А можно без спойлеров? – сказал Виктор и неубедительно засмеялся, чтобы показать, что он так шутит.

– Нельзя, иначе непонятно будет, – добродушно улыбнулся Павел. – Похитить невесту у Курагина не получилось, и Наташа начала всех ненавидеть, за то, что не дали сбежать.

– Вот это бабу приспичило замуж, конечно, – не удержался от сарказма Виктор. – Нынче пинками не загонишь.

– Было б за кого, – огрызнулась Линда.

– Когда разумные доводы не убедили Наташу, что Анатоль – подлец, – поспешно продолжил Павел, – Пьер Безухов решил раскрыть ей страшную тайну… Оказалось, что Анатоль женат. При этом женился он под дулом ружья отца одной безродной девицы, которую, гм, обесчестил. И женил их провинциальный попик где-то вдали от столицы. Представляешь? Вот так, простой служитель церкви в любой деревеньке мог провести ритуал и на всю жизнь связать князя узами брака даже против воли последнего. А молодую супругу он мог таким манером сделать из безродной девицы княгиней. Это кстати о магии. Церковные служители раньше выполняли те же обязанности, что сегодня выполняет загс. Свидетельствово о рождении – чек, имя при крещении – чек, проводить на тот свет – чек. И всё это через запись в церковную книгу и особые ритуалы. И всё это было надёжно и необратимо. – Павел замолчал, подумав, что, наверное, не стоило говорить о смерти.

– Загс, получается, могущественней, – сказал Виктор.

– Почему?

– А он ещё и разводить умеет. А я думал, церковь была чем-то вроде того, чем являются сегодня психологи. Душеспасительные беседы, проповеди и вот это всё.

– И это тоже. А ещё до Ренессанса соборы и монастыри были центрами цивилизации и передовой мысли. В общем, потому и порушили церкви большевики. Зачем им конкуренты?

Глава 17

Когда навигатор показывал, что до конца пути осталось пять километров, Линда совсем притихла. Она сидела бледная и смотрела в окно с отчаянием. Её сердце ныло от вида знакомых с детства мест. Мысль о том, зачем она здесь, всё навязчивей попадала в поле её умозрения. Сплетение обоих чувств было почти невыносимо болезненным.

Белая «Веста» въехала на мостик через пересохшее русло, поросшее рогозником и камышом, и почти сразу ухнула вниз, пощекотав своих пассажиров под ложечкой. Через пару сотен метров машина переехала через аналогичный мостик. Линда хотела сказать, что это «красный» и «белый» мосты, которые так назвали из-за цвета перил. Перила давно перекрасили, но название осталось. Во всяком случае в её памяти. Однако она не смогла протолкнуть слова через онемевшее горло.

На перекрёстке, где стояла обшарпанная кирпичная остановка и магазин «Синие и Чёрные», она стала такой бледной, что Павел, который уже давно на неё искоса поглядывал, спросил:

– Ты как?

Она в ответ лишь пожала плечами, нервно вздёрнув и опустив их. Виктор протянул ей бутылку с водой. Он никогда не видел свою словоохотливую «сестрицу» в таком состоянии. Она благодарно кивнула, отпила и ей стало чуть получше.

Они ехали по узкой асфальтовой дороге без разметки, углубляясь в сельскую местность. Дорожное полотно было усеяно ямами и заплатками, как будто между ними шла давняя вражда. Побеждали ямы. Видимо, дорожные рабочие по дороге в тёплые страны не делали остановку в Воронежской области. По бокам проплывали дома разной степени ветхости. Вдоль стоящих в ряд разношёрстных заборов и штакетников вилась неизбежная газовая труба.

Дорога сделала очередной нырок, пересекая ложбину. На дне этой складки рельефа домов не было. Лишь стоял почётный караул из каких-то деревьев семейства ивовых, за которыми виднелись запущенные огороды, заросшие сорняком и колючками.

На другой стороне ложбины дома снова сомкнули свои ряды.

– Почти приехали, – сказала Линда срывающимся голосом и прочистила горло. Навигатор был с ней солидарен.

Машина остановилась у деревянного забора. Его доски были покрыты облупившейся синей краской. Стойки были сделаны из массивных брусьев, которые в лучшие времена были бурыми. Автомобильные ворота и калитка, которые крепились к стойкам, были перекошены от старости. Вместо ручки на наружней стороне калитки болталось отполированное за десятилетия железное кольцо. Чтобы отпереть накидную щеколду, кольцо следовало повернуть. Для защиты деревянной поверхности под кольцом была набита металлическая пластина в виде сердечка.

Линда повернула кольцо, привычным движением навалилась на скребущую о землю створку и пригласила друзей следовать за собой.

Глава 18

Поросший птичьим горцем двор был окружен хозяйственными постройками. Покосившиеся сараи были обмазаны частично отвалившейся побеленной глиной. В глиняных проплешинах виднелась набитая ёлочкой обрешётка. Крыши были покрыты волнистым шифером, украшенным пятнами какого-то неприхотливого жёлтого лишайника.

Жилой дом выглядел на этом фоне даже ухоженным. Его стены были тоже мазанными и белыми, но без проплешин. Покрытая нержавеющими листами крыша согласно канонам местной архитектуры была четырёхскатной. Отопление в доме было газовым, поэтому кирпичная труба давно не выполняла своих прямых обязанностей.

Дом имел два входа со стороны двора. Левый вёл в половину, где некогда жила семья сестры бабушки Линды. Но ни самой двоюродной бабки, ни её мужа не было в живых. Их дочь приезжала периодически проведать дом, но сейчас на левой половине висел массивный замок. Правый вход вёл в комнаты, где много лет назад росла Мария Анатольевна. Там же прошло раннее детство самой Линды. И сейчас этот вход был открыт настежь.

Через дверь челноком курсировал Виктор. Он выносил стоптанные ковровые дорожки, мешки, заполненные какими-то сомнительными тряпками и пустыми бутылками и всю ту неопределённую рухлядь, которая генерируется из ниоткуда в любом доме. В наушниках Виктора бубнил подкаст о фильмах, которые не понравились западному зрителю, но настолько полюбились нашему, российскому, что стали настоящим культурным феноменом.

«…Есть несколько версий, почему так произошло. Первая заключается в том, что наш зритель чувствует мир как-то иначе, тоньше и глубже. Якобы мы смогли ощутить всю глубину и драматизм, которые были непоняты тупыми западными зрителями, жаждущими попкорна и жвачки. Есть в этой теории одно «но». Присмотревшись к датам релизов таких фильмов, мы обнаружим, что большая разница в оценках присуща только фильмам девяностых и восьмидесятых годов. Если же посмотреть на средние балы картин, снятых после двухтысячных, то мы увидим, что средние оценки наших зрителей практически равны оценкам западных. Согласно теории о душевной организации получается, что мы за тридцать лет то ли отупели, то ли стали не так тонко чувствовать.

Однако есть и вторая теория. Всё дело в том, что мы были изолированы от массовой культуры запада на протяжении десятилетий. Поэтому то, что для западного зрителя было сто раз пережёванной темой с перебитыми десять раз номерами или неудачным ремейком от двадцатикратного номинанта «золотой малины», для нашего зрителя было невиданной экзотикой, меняющей представление о рамках дозволенного на экране. То есть имеем синдром утёнка в чистом виде.

Попытка запустить коммерчески выгодную франшизу, в довесок к которой идёт тонна мерча, является давней традицией капиталистических стран. Людям, глубоко погружённым в контекст это очевидно. Но мы, едва выбравшись из социалистического строя, были неспособны раскусить такие схемы в девяностые годы. И отсюда следует обнадёживающая мысль, что мы не отупели. Просто стали разборчивей. И теперь нас стало труднее накормить помоями за наш же счёт…»

Работать под бубнёж диктора было даже приятно. «Так вот заслушаюсь и не замечу, как начну дремать под радио, пока кто-то не разбудит меня своими ахами и охами, страдая от духовного кризиса», – подумал Виктор. Поток развлекательной информации делал работу нескучной. Работа избавляла от мысли, что он тратит время впустую, слушая диктора.

Зазвонил будильник. Виктор пошёл в летнюю кухню, чтобы выключить газ под булькающей кастрюлей с овощами. По объёму кастрюля больше напоминала ведро. Линды и Павла не было уже несколько часов. Они отправились договариваться и делать целую кучу разных дел, которую милосердные чиновники придумали, чтобы отвлечь людей от горя.

– Но сегодня воскресение, – пытался удержать друзей Виктор, когда узнал, что его оставляют в одиночестве разгребать завалы и варить картоху.

– Это ничего. Люди и по воскресениям умирают, так что кто-нибудь да будет на местах, – парировала Линда и принялась показывать, как устроен местный быт.

– К колодцу не приближайся, а то придётся две могилы копать… Когда не пользуешься плитой, перекрывай вентиль… Воду бери из этой колонки, – она показала торчащую из земли железную трубу высотой метра полтора и толщиной в два пальца. Посередине имелся вентиль. На конце труба была загнута вниз и имела крюк, на который можно было повесить ведро.

– Ну, а когда пройдёшь стадию отрицания, торга и гнева, тебе туда, – она указала на проход между хозяйственными постройками, который вёл дальше вглубь двора. В конце прохода виднелся серый покосившийся щербатый штакетник, за которым открывался вид на заросшие лебедой и колючками огороды. В конце этого мини-переулка по правую руку стоял маленький домик неизвестного архитектора.

Между разъяснениями Линда то и дело втягивала носом воздух и с наслаждением медленно выдыхала, как будто не хотела отпускать милый носу запах наружу. В такие моменты она была похожа на киношных бандитов, которые изображали восторг, втягивая через ноздри покрошенный в порошок аскорбин. Линда нюхала буквально всё: согретые солнцем листья вишнёвых деревьев; воздух внутри летней кухни, в котором Виктор различил не очень приятную смесь сырой земли, пропана, старых газет и ещё чего-то неопределённого; сырой могильно-землистый запах погреба, в который они носили сумки с продуктами; запах пыльного сена, серые истлевшие кучки которого лежали в сараях; запах малинника, росшего между домом и соседским забором; запах дома изнутри и снаружи. Некоторые из запахов Виктор даже не улавливал.

Со звуками происходила похожая история. Линда с наслаждением слушала различные скрипы, стуки и звяканья. Она медленно и вдумчиво открывала двери, издающие скрипы, похожие на «лошадку» из «Что? Где? Когда?», слушала постукивания болтающихся на дверях щеколд, слушала скрип пружин на вдавленных диванах и кроватях, присаживаясь на них, чтобы проверить пригодность спальных мест. Внутри дома, показывая Виктору, что нужно убрать, а что лучше оставить, она наступила на скрипучую половицу, остановилась и с задумчивым видом начала раскачиваться с ноги на ногу, воспроизводя скрип всё снова и снова. Она очнулась только когда Виктор её окликнул.

Виктор сел во дворе передохнуть и позвонить начальнику.

– Богдан Семёнович! Здравствуйте. Это Виктор. Да. Я завтра и послезавтра не выйду. Нет, не заболел. На похороны уехал в Воронеж. Нет, не родственник. Так, знакомая хорошая. В среду буду… Понял… Ладно, постараюсь.

«Чего это он такой недовольный? Как будто не видеть меня, пока я сижу в кабинете, приемлемей, чем когда я где-то за территорией».

Глава 19

Маша сидела за столом и смотрела в окно. Обычно с высоты четвёртого этажа ей открывался вид на присыпанную розовато-коричневым гравием детскую площадку. Но не в этот раз. За окном была видна только стена клубящегося тумана, сквозь который угадывались чёрные сплетения веток деревьев, росших под окнами её дома.

В кухне было сумрачно, но свет включать не хотелось. В голове было как-то мутно. Но это и не удивительно. Сколько она уже выпила? Память отказывалась выдавать свои секреты, уворачиваясь от неясного внутреннего взора. Обмылки мыслей тоже выскальзывали из рук при попытке за них зацепиться. И ладно. Лучше тогда ещё выпить. Кто ей может запретить? Маша подняла стакан, но не донесла его до рта – в коридоре послышались шаги.

На кухню зашёл человек, который своим видом напугал Машу. Он был в чёрной хламиде с капюшоном. Человек как-то театрально раскинул руки, и его хламида улетела в коридор. Это был Витя, студент, живущий по соседству. Он остался в своём обычном сером прикиде.

– Витенька! Напугал, проказник. Тебе бы стиль поменять. Носи что-нибудь яркое. От девочек отбоя не будет, – игриво начала Маша заплетающимся языком

– Привет… Маша? – неуверенно полуспросил Виктор. Соседка поманила его пальчиком.

– Присядь что ли. Пообщаемся. А то всё одна да одна. Скучно, – она улыбнулась так, что Виктору стало не по себе.

– Но ты же… – Виктор запнулся.

– Не такая я и старая, – немного обиделась Маша, решив, что Виктора смущает её возраст. – Вот доживешь до моих лет и поймёшь, что в двадцать семь мы ещё дети. Мальчишки и девчонки, – Маша пьяно захихикала.

Виктор как-то странно заморгал. Как будто он моргал наоборот: держал глаза закрытыми, иногда открывал их и снова закрывал.

– Что ты делаешь? Глазки мне строишь? Смотри, я кусаюсь, – она снова засмеялась. Затем потянулась за стаканом и застыла в замешательстве. Вместо стакана на столе стояла оранжевая фарфоровая кружка в белый горошек. Она потрясла немного головой. Кружка стала рулоном туалетной бумаги, а тот в свою очередь просто исчез.

– Это ты сделал? – спросила она, но поняла, что вопрос звучит как-то глупо. Виктор стал подходить ближе. По мере его приближения в голове у Маши прояснялось.

– Погоди. Постой. Да, стой же ты! – в отчаянии прокричала она. Ещё один шаг и она поймёт что-то ужасное, невыносимое. Но Виктор не остановился. Обмылок мысли, который недавно не хотел даваться в руки, оказался крючком, с которого ей было уже не соскочить. Она всё поняла.

– Вот оно что, – Машины глаза прояснились, голос стал спокойным и абсолютно трезвым. Однако память всё равно работала как-то с трудом. – Значит… Я умерла? А ты…

Её глаза стали наполняться ужасом, и Виктор испугался, что она сейчас упадёт и начнёт биться в припадке. Но Маша взяла себя в руки.

– И что теперь? Ты ведь настоящий Витя? Ты тоже умер?

– Нет, я сплю. А ты… Ты настоящая?

– И что мне на это ответить? Настоящая я, наверное, уже давно под землёй.

– Э, пока ещё нет, вроде. Мы как раз приехали, чтоб попрощаться, – глаза Виктора стали мутными, а ноги туманными. Было вообще непонятно, сколько у него ног. Тело тоже было какое-то непонятное и неконкретное. Серый сумрак за окном стал совсем непроглядным. То, что представлялось чёрными ветвями деревьев, смутно рыскало в тумане, больше напоминая теперь тень неясных тонких щупалец, колышущихся под слабым течением.

– Мы? Линда тоже здесь?

Виктор задумался и почти совсем померк. От этого острота мышления у Маши тоже слегка потускнела. Присутствие Виктора явно помогало ей быть более собранной. Она снова потянулась к кружке и непонимающе уставилась на стол, по которому ползали большие мокрицы и тараканы. Несколько мгновений спустя Виктор обрёл резкость, вернув Маше ясность мысли, и заторопился:

– Да, мы приехали к вам в деревню. Похороны завтра… Пойдём, я провожу тебя.

Маша горько улыбнулась.

– Проводишь? Куда? Я уже дошла.

Виктор стал соображать. Его озарила внутренняя Алёнка:

– Тебе нужно вернуться к Источнику, если хочешь спастись!

Он схватил Машу за руку и стал озираться, ища свет. Вспомнил, что нужно идти туда, где страшно, и прыгнул в окно, где происходило нечто похожее на синтез фильма «Мгла» и картин Иеронима Босха. Их поглотил хаос. Было непонятно, где верх, а где низ. Виктор плотно сжал Машину руку, пару раз на несколько мгновений ощутил себя кем-то другим, как будто чужие воспоминания и личность выталкивали его собственные. По его телу прокатывались волны вибраций, а в ушах ревело так, будто он сунул голову в реактивный двигатель. А затем всё исчезло. Ощущалось это так, будто ему наконец удалось перенести внимание туда, где не было никакого рёва и хаоса, а сознание было кристально ясным. Как будто он вспомнил, наконец, в какую сторону открываются глаза.

Он стоял в темноте, но чётко ощущал, что держит кого-то за руку. Он достал свободной рукой из кармана зажигалку и стал чиркать. Пламя не загоралось, но каждый чирк оставлял висеть в воздухе сноп фиолетовых искр. Света стало довольно, чтобы увидеть силуэт стоящей рядом женщины.

– А сколько тебе сейчас лет? – спросил Машин голос.

– Сорок.

– Взрослый какой. А помнишь… – она не договорила, кинулась ему в объятия и впилась в губы. Виктор пытался отстраниться, но у него ничего не выходило. Она буквально приклеилась к нему и начала проникать под кожу. Он тщетно пытался оттянуть её тело от своего. Было ощущение, как будто она сделана из тягучей резины, заполненной водой.

Виктор понял, что у неё больше нет индивидуального сознания. Она стала пустой оболочкой, приросшей к нему. И этот нарост неожиданно исчез. Как будто кто-то невидимой кнопкой переключил канал реальности и началась трансляция мира, где не было никакой Маши. Зато неожиданно возникла боль в щеке.

Виктор раскрыл глаза. Под ним был продавленный диван, скрипящий пружинами, над ним стояла Линда. И лицо её пылало от гнева. Она разминала ладонь, которой ударила Виктора по лицу. Тот непонимающе на неё уставился, держась за щёку.

– И когда ты планировал рассказать мне о своих подвигах?

– А? – Виктор испуганно на неё таращился.

Линда достала телефон из кармана халата и принялась читать вслух, кривляясь и изображая голос дебила:

– «Сегодня во сне у меня был восемнадцать плюс с моей соседкой. У нас с ней и вправду было давным-давно, но прошло уже много лет. Не знаю, почему вдруг приснилось». Смотрим на дату! – Линда имперсонировала какого-то адского клоуна, кривляясь и источая гнев в одно и то же время. – Мой дорогой Ватсон! Судя по всему, вы позволили себе того этого с Марией Анатольевной, более известной мне под именем «maman»! Да вы у нас не просто американец, вы настоящий мазафакер!

Лицо Виктора было пунцовым. Пожалуй, пульверизатор был лучше, чем удары по лицу и холодный душ из скелетов в шкафу. Он не знал, что ответить. Молчание длилось с минуту. Было слышно только шуршание электросчётчика, который висел в том же углу, что и икона Божьей Матери с окладом из фольги.

– Поднимайте свою задницу, папаша! Извольте следовать в церковь грехи замаливать. Заодно с супружницей попрощаетесь.

Линда резко развернулась и пошла в другую комнату, скрипнув половицей в дверном пройме. Виктор, которому хотелось не то провалиться сквозь землю, не то проснуться ещё разок в какую-нибудь другую реальность, посмотрел на часы и медленно сполз с дивана. Откуда-то донёсся тихий шестикратный дин-дон. Постель, на которой спал Павел была уже пуста.

Глава 20

Что-то беспокоило Виктора. Сквозь туман в голове он понимал, что такой солнцепёк ничего хорошего не предвещает. «Значит так, – пытался он рассуждать, – с одной стороны известно, что множество травм человек наносит сам себе своим беспокойством. Бывает, расслабленные люди и с окон падают без последствий. Йоги опять же. Они же могут голым задом на муравейнике сидеть, лишь загадочно улыбаясь и делая сложную мудру во имя богини. С другой стороны, это всё байки. Отсутствие травмы и отсутствие беспокойства о травме – это две большие разницы… На кой чёрт оно вообще нужно, это беспокойство?!» Виктор качнулся на импровизированной скамейке, но удержал равновесие и огляделся мутными глазами.

Поминки были в разгаре. Пару разношёрстных столов, придвинутых вплотную друг к другу, стояли прямо во дворе. Они были укрыты клеёнкой с полустёршимся рисунком и уставлены яствами и бутылками, большую часть которых Виктор помогал покупать и готовить. Гости сидели на досках, перекинутых между стульями и покрытых ковровыми дорожками. «Бабушкин абордаж», как окрестил про себя Виктор подобную конструкцию. Поминальные полотенца лежали у скорбящих в пакетиках рядом с тарелками.

Он оглядел лица гостей. В основном это были пожилые женщины в платках и понурые мужики в клетчатых рубашках и фуражках, загорелые и обрюзглые. Всего человек двадцать. Виктор узнал пару лиц, которые заприметил ещё в церкви и на кладбище.

Все о чём-то переговаривались, но Виктор не мог зацепиться ни за один из разговоров. Иногда невпопад раздавался смех. Старушки подводили итог своим высказываниям междометиями в стиле «ой-о-о-ой», или иногда «ох-хо-хо-хо-хо-о». Линда сидела с Павлом по правую руку от себя в максимально удалённом от Виктора углу. По левую руку от неё сидела женщина. Взгляд хмельного Виктора на некоторое время зацепился за неё. Она была слегка полновата и примерно его возраста. Женщина выделялась на фоне прочих гостей не утраченной ещё свежестью. Это была Катюха. Та самая тётушка, которой Линда помогала в дестсве обносить поля. Ей же принадлежала вторая половина дома. Катя о чём-то оживлённо переговаривалась с Линдой, но за общим бормотанием слышно их не было. Женщина посмотрела на Виктора, но тот поспешно отвёл взгляд.

Захотелось чего-нибудь пожевать. «Пожалуй, я созрел», – подумал Виктор, и зачерпнул из железной эмалевой миски пару ложек окрошки на кислом белом квасе, который в начале застолья показался ему сомнительным. «А недурственно». Он закусил ломтем хлеба и попытался вспомнить, о чём думал, но мысли снова помутнели. Краски как-то поблёкли, и Виктор увидел переливающееся зеленовато-золотое кольцо, которое постепенно стало проявляться перед ним прямо в воздухе. «Это что за ананас, – подумал он. – Что-то такое ацтеки рисовали, кажется. Или майа какие-нибудь».

– Под голову ему что-нибудь положите… Да ничаго страшного, поспит и оклемается… Надо ему ноги повыше… Чего ж он без фуражки-то на солнце сидел… Спокойно, Катя у нас врач. Ну чего, Катюх?…

«Что за суета? – стал приходить в себя Виктор. – И почему я лежу? Где я вообще?» Он открыл глаза. В теле ощущалась невесомая лёгкость, и он подскочил с прытью, которой сам от себя не ожидал. От него отшатнулась полноватая женщина, которая сидела до этого рядом с Линдой и, судя по всему, только что мерила ему пульс. Он посмотрел на неё растерянно.

– Жить будет, – вынесла она вердикт. – Я посижу с ним, а вы идите, а то и так дышать нечем. Натоптали мне тут ещё копытами своими.

Народ стал выходить. Прямо над диваном, на котором полусидел Виктор, раздался тройной мелодичный дин-дон.

– Да ты ляг, чего скачешь?

Виктор послушно прилёг и огляделся. Похоже, он был в левой части дома. Судя по обстановке, комната была зеркальная той, где он спал прошлой ночью. В углу под потолком висела икона, диван, на котором он лежал, стоял у окна, а у противоположной стены стояла застеленная кровать. Обои и доски пола были не такими выцветшими, как в половине Линды, которая выходила на южную сторону.

Женщина вышла и вернулась со стаканом воды и белой таблеткой.

– На, выпей. Это «цитрамон».

Виктор послушно выпил.

– Спасибо… Я – Витя… – как-то растерянно сказал он.

– Знаю, Дуся говорила, что с друзьями приедет. Ну, а я Катя.

– Дуся?

– Ну, да. Линда – Линдуся – Дуся. Голова не болит? Тебе бы поспать.

Но Виктор ощущал такую лёгкость и бодрость, что сам удивлялся, как это он не замечал, как тяжело ему было в привычном состоянии?

– Нет, я прекрасно себя чувствую, – ответил он. Но внезапно чистый лист его сознания омрачила тень, прихватив с собой пару демонических друзей. Он вспомнил, что произошло утром. Эта мысль заставила понять, что домой придётся добираться своим ходом. Мысль о том, чтобы ехать в машине с Линдой и Павлом казалась более фантастической, чем встретить Ганешу верхом на мыши в местной церкви. Видимо, все эти тревоги отразились на его лице.

– А я говорю, ложись и спи.

– У меня солнечный удар?

– А тебя тошнит? Голова болит?

– Нет. Говорю же, всё прекрасно.

– Значит, просто перебрал… впечатлений, – Катя не выдержала и засмеялась. Её смех был похож на смех Линды, но как будто из него вынули весь надрыв и прибавили сдержанности. Виктор промолчал и закрыл глаза. Наверное, лучше всего сейчас действительно будет поспать.

Глава 21

«Радио. Зачем они всё время включают радио? Им собственные мысли спать что ли мешают». Виктор не выдержал, подошёл к ненавистному приёмнику и со злостью выдернул штепсель из розетки. Но радио продолжило бубнить. «Как так-то? Батарейки?» Он попытался вынуть батарейки, но руки слушались плохо, и отсек не открывался. Тогда он взял молоток и стал со злостью крошить пластиковую коробку. Молоток не достигал цели, радио продолжало ему в насмешку бубнить что-то неразборчивое. В ярости Виктор замахнулся из последних сил и его рука, пробив завесу сна, стукнула по стене.

Проснувшись, Виктор услышал, как в соседней комнате кто-то переговаривается. За окном было уже темно. «Сколько же я проспал?» Ему ответил одиннадцатикратный дин-дон.

– … теперь не знаю. И бросать этого гада нельзя и видеть этого мазафакера не могу. Убила бы. В конце концов, не маленький! Доберётся как-нибудь!

– Да брось ты! Почему сразу гад? Видела, как он плакал над гробом? – защебетал голос Кати.

В церкви Архистратига Михаила, где отпевали Машу, действительно вышла сцена. Сама церковь была отремонтирована ровно на половину. Колокольня и трапезная были оштукатурены и покрашены голубовато-белой краской, однако куб храма представлял из себя полуразваленную кирпичную кладку, в которой однако был свой средневековый шарм.

Виктор, который держал во время отпевания свечку, не знал, надо ли ему креститься, ведь по отцу он был мусульманином, а по матери – здоровым советским православным мальчиком. Так он и стоял, сначала не решаясь осенять себя крестным знамением, а потом, думая, что надо бы было, да как-то странно начинать с середины. «В конце концов, рисовал же я в воздухе всякие пентаграммы, когда астральное тело выращивал. Отчего ж сейчас рука застыла в нерешительности?» Когда пришло время целовать венчик, его прорвало. Да так, что Павлу пришлось увести всхлипывающего Виктора на улицу. Дальше Виктор помнил смутно: мужички в клеточку, горсть земли, кутья, раздача полотенец, пахнущий соляркой ПАЗик…

И что теперь делать?

Виктор снова ощутил волну тоски и тревожности. Щёки стали гореть. «Она уже всем растрещала. Как людям в глаза-то смотреть? Спокойно. Что изменилось? Ничего. Жил же раньше как-то. Даже как-то легче что ли стало. Проровёмся». Но верилось в это с трудом. Виктор так разволновался, что под ним заскрипели пружины. В комнату вошёл Павел.

– Не спишь? Как ты?

– Нормально.

– Есть хочешь? Пойдём, чаю попьём.

Но Виктор решил начать с более насущных вопросов.

– Я бы в туалет сходил.

Виктор встал и двинулся следом за Павлом к дверному проёму, из которого бил свет. В соседней проходной комнате за столом, накрытым старой белой клеёнкой, сидели Линда и Катя. Линда даже не посмотрела в его сторону. Она жевала кусочек хлеба, глядя в тёмное окно. Катя же посмотрела на него с интересом.

– Подойди-ка.

Виктор послушался. Катя потрогала его лоб прохладной рукой.

– Жить будешь.

Глава 22

«Радио. Зачем они всё время включают радио? Им собственные мысли спать что ли мешают». Виктор не выдержал, подошёл к ненавистному приёмнику и со злостью выдернул штепсель из розетки. Но радио продолжило бубнить. «Как так-то? Батарейки?» Он попытался вынуть батарейки, но руки слушались плохо, и отсек не открывался. Тогда он взял молоток и стал со злостью крошить пластиковую коробку. Молоток не достигал цели, радио продолжало ему в насмешку бубнить что-то неразборчивое. В ярости Виктор замахнулся из последних сил и его рука, пробив завесу сна, стукнула по стене.

Проснувшись, Виктор услышал, как в соседней комнате кто-то переговаривается. За окном было уже темно. «Сколько же я проспал?» Ему ответил одиннадцатикратный дин-дон.

– … теперь не знаю. И бросать этого гада нельзя и видеть этого мазафакера не могу. Убила бы. В конце концов, не маленький! Доберётся как-нибудь!

– Да брось ты! Почему сразу гад? Видела, как он плакал над гробом? – защебетал голос Кати.

В церкви Архистратига Михаила, где отпевали Машу, действительно вышла сцена. Сама церковь была отремонтирована ровно на половину. Колокольня и трапезная были оштукатурены и покрашены голубовато-белой краской, однако куб храма представлял из себя полуразваленную кирпичную кладку, в которой однако был свой средневековый шарм.

Виктор, который держал во время отпевания свечку, не знал, надо ли ему креститься, ведь по отцу он был мусульманином, а по матери – здоровым советским православным мальчиком. Так он и стоял, сначала не решаясь осенять себя крестным знамением, а потом, думая, что надо бы было, да как-то странно начинать с середины. «В конце концов, рисовал же я в воздухе всякие пентаграммы, когда астральное тело выращивал. Отчего ж сейчас рука застыла в нерешительности?» Когда пришло время целовать венчик, его прорвало. Да так, что Павлу пришлось увести всхлипывающего Виктора на улицу. Дальше Виктор помнил смутно: мужички в клеточку, горсть земли, кутья, раздача полотенец, пахнущий соляркой ПАЗик…

И что теперь делать?

Виктор снова ощутил волну тоски и тревожности. Щёки стали гореть. «Она уже всем растрещала. Как людям в глаза-то смотреть? Спокойно. Что изменилось? Ничего. Жил же раньше как-то. Даже как-то легче что ли стало. Проровёмся». Но верилось в это с трудом. Виктор так разволновался, что под ним заскрипели пружины. В комнату вошёл Павел.

– Не спишь? Как ты?

– Нормально.

– Есть хочешь? Пойдём, чаю попьём.

Но Виктор решил начать с более насущных вопросов.

– Я бы в туалет сходил.

Виктор встал и двинулся следом за Павлом к дверному проёму, из которого бил свет. В соседней проходной комнате за столом, накрытым старой белой клеёнкой, сидели Линда и Катя. Линда даже не посмотрела в его сторону. Она жевала кусочек хлеба, глядя в тёмное окно. Катя же посмотрела на него с интересом.

– Подойди-ка.

Виктор послушался. Катя потрогала его лоб прохладной рукой.

– Жить будешь.

Эпилог

– Да, мама, я помню, на следующей неделе. Постараемся не опоздать. Билеты купили уже. Ага, понял. Папе привет.

Виктор отложил телефон и взял аккорд.

– Опять с нетерпением жду я конец октября,

Конец октября с нетерпением жду я не зря…

Домучив песню, он отложил гитару и полез на форум. В разделе с фотографиями Somnia выложила целую тучу красивых видов. Пост был подписан «Наш с Clous’ом отпуск». В дневнике она тоже понавыкладывала снов столько, что Виктор лишь пробежал глазами по диагонали. В разделе с изучением снов она завела тему «Совпадение? Не думаю!», где описывала общие образы, которые снились ей и её мужу в одну и ту же ночь. Виктор улыбнулся и покачал головой. «Её бы энергию да в мирное русло». Муж не отставал от своей молодой супруги. Он продолжал выдавать огромные штабеля витиеватых постов про различных философов и про их учения, с которыми Виктор обещал себе когда-нибудь ознакомиться.

Раздался мелодичный дин-дон. «Так, пора идти картоху полоть. А то Катюха с города приедет скоро и опять по носу нащёлкает. Хоть любя, но всё равно больно».