Пустое место

Глава 1

На самом деле мир делится на друзей, кому хочется общаться с вами, на тех, кому уже не хочется, и на неопределившихся — и их, как ни странно, большинство.

Вот вы скажете, что это банальность, это само собой разумеется: тех, кто с вами не встречался, естественно, большинство. Они сидят в кафе, едут в метро, смотрят в одну точку или в разные, и в их головах нет даже уголка для тебя. Не потому что ты плохой, а потому что их мир и так переполнен — всякими друзьями, лайками, курсами валют, ценами, задачами, дачами. Им просто не до тебя.

Ну конечно, возражу вам я, конечно, мир больше, чем друзей, у каждого из нас. Даже у всяких селебрити или политиков. Даже такого, как президент США. Всё равно найдутся люди, которые на вопрос: «А знаете ли вы такого?» — пожмут плечами и ответят: «Первый раз слышу».

Даже самый-самый известный человек многим не известен. Я думаю, что даже Гагарин где-то кому-то был неизвестен, и таких было немало. А потом у них дети и даже дети детей, и так далее. Гагарин из живого человека, из героя, который ради прогресса человечества рискнул жизнью, становится мифом, а миф — это уже сакральное. Ну вот теперь что хотите, то и делайте, живите теперь с этим знанием. Я вот живу. И я, когда пишу эти строки, для кого-то я пустое место. Для большинства. И это не обидно, это просто факт, с которым приходится жить, как с гравитацией или как с погодой. Она есть — и всё. Не бывает такого, чтобы без гравитации или без погоды.

Ну я о мифе.

Слышали про Николая Сергеевича Куликова?

А?

Думаю, что нет. А между прочим, он и есть миф, то есть человек-легенда, как Кнорозов или Шварценеггер. А вот почему его никто не знает — это большой вопрос. Ну он же типа Перельмана, скажете вы, гений, который не любит людей, суету. А откуда вы это взяли? Вы же не знаете ни Перельмана, ни Куликова. Я, правда сказать, Перельмана видел только в интернете, а Куликова видел вот как самого себя. Как спросите вы? А я отвечаю. Вот так.

Итак. Я познакомился с Куликовым зимой то ли 99-го, то ли 09-го года — на Новый год или на Старый Новый год.

Я тогда спешил домой, откуда-то — место не важно, шёл я по какой-то улице, это тоже для моего рассказа не важно. Так вот шёл я откуда-то домой, и рядом с моим подъездом меня окликнул мужчина в синей дутой куртке, в смысле модно одетый, и без шапки — без шапки это точно. Я смог седую шевелюру его запомнить.

— Простите, молодой человек, — сказал он. — Это не вы потеряли? — и он протянул мне бумажник. Мой бумажник. Я, честно сказать, опешил.

— Как он у вас оказался? — у меня от неожиданности даже дыхание перехватило.

— Это долгая история, — сказал он. — Вы всё равно не поверите.

— Продолжайте, — сказал я.

— Так будете забирать или как?

Я протянул руку. Он положил кожаный коричневый предмет мне в ладонь.

— Мой бумажник. Точно он, — подумал я.

— Да это ваш, — сказал седовласый, будто прочитал мои мысли.

— Так вы хотели мне рассказать историю, как он оказался у вас и как вы встретили меня.

— Последнее — самое простое. Там, в бумажнике, ваш паспорт, там и прописка, и фотография. А вот первая часть... Просто подождал вас у вашего подъезда.

— Что — первая часть? Хотите, чтобы я полицию позвал? — сказал я с раздражением.

— Нет, вы не позовёте ни милицию, ни дружинников.

— Почему это? — удивился я.

— Я знаю, — ответил он.

— Чувствуете?

— Нет, — покачал он головой, — просто знаю.

— Издеваетесь? Я вообще не понимаю, с кем я разговариваю! — воскликнул я. — Может, вы мошенник, или щипач, вор, а я с вами тут разговариваю.

Он улыбнулся.

— Куликов Николай Сергеевич, — сказал он и протянул мне руку.

— И что? Куликов Николай Сергеевич, может, всё-таки объяснитесь?!

— Видимо, придётся, — сказал он. — Ну предположим, — продолжал он, — вы мне сами этот паспорт и отдали.

— Я? Сам? Да что вы такое несёте?

— Ничего. Вот так вот. Вы же были в ресторане «Три богатыря» вчера?

Я немного растерялся и сказал уклончиво:

— Предположим.

— Вот там и отдали.

— А зачем?

— На спор.

— А с кем я спорил?

— Вы со мной.

— Так стоп. Я ничего решительно не понимаю. Это всё какая-то белиберда.

— Конечно. Я же говорил, что будет сложно и запутано, и вообще — берите свой бумажник и расходимся.

— Как это «расходимся»? Вы хотите вот так вот ничего не объясняя... Но я не готов... Вот да! Я вас не помню, и второе — я не понимаю, зачем мне отдавать свой бумажник незнакомому человеку. Как он у вас оказался? Чёрт вас дери!

— Ну это вы хватили. Мы с вами как раз были знакомы, — ответил он спокойно, я бы даже сказал, по-отечески. — А как же вы объясните, что мы были с вами вместе в ресторане?

— Что вы мне голову морочите? Может, вы это украли мой бумажник, а теперь мне зубы заговариваете?

— Ничего я не заговариваю, просто пытаюсь вам объяснить. Но понимаю, что это сложно. Видимо, я с мощностью ошибся — стёр вам слишком сильно, — он вдруг посерьёзнел. — Видимо, не учёл ваш рост, вес, возможно, действие алкоголя.

— Так наконец! К чёрту ваши загадки! Объясните! Немедленно — я требую! — воскликнул я в сердцах.

— Требовать будете? Э, это ни к чему, — вздохнул Куликов и сунул руки в карманы своего модного пуховика. — Вы вчера сказали, что мир делится не на друзей и врагов, не на правых и виноватых, не на мужчин и женщин, а на тех, кто помнит, и тех, кто забыл. Я уточнил, что мир делится не на тех, кто забыл, а на тех, кто забудет.

Вот вы же меня не помните?

Я мотнул головой.

Он продолжил:

— Мы с вами тогда и поспорили. Вы утверждали, что память стереть человек человеку не может. Вы вспоминали лоботомию, черепно-мозговые травмы и оперировали знаниями психологии и нейробиологии. А я практик, мне это всё, что вы говорили, до лампочки.

Но раз вы меня не помните, значит, я выиграл этот спор: я стёр себя из вашей памяти — и сам спор стёр. А бумажник оставил. Вы меня забыли сразу, как покинули ресторан.

Но этого мало. Мы поспорили, что я ещё не смогу вас найти. А я нашёл.

Он развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо:

— Ваш бумажник — моё доказательство. Теперь, когда вы знаете моё имя, вы будете меня искать. А когда найдёте — поймёте, что Гагарин — это миф. То есть я хочу сказать, что его полёт стал сакральным, человекообразующим, а сам он как человек стал мифом, как Прометей, если вы меня понимаете правильно.

Я сжимал бумажник в руке, боясь положить его в карман. Я боялся, что сейчас этот Куликов исчезнет, исчезнет и бумажник, и я останусь один на один с пониманием того, что пустота есть всё и всё есть пустота. А это, надо сказать, было жутковато. Ведь тот мир, в котором я жил, — это миллиарды снующих и спешащих куда-то людей, которых я не знаю, которые не знают о моём существовании, но при этом они все есть моё жизненное пространство. А он предлагает мне что? Ничего. Смириться, что я сам для себя пустота? Пустота — это чёрная пустая мрачная дыра, и я — эта дыра. И мне было жутко.

Я собрал последние силы и крикнул удаляющейся фигуре в синем пуховике:

— Я вас найду!

Он не обернулся и исчез в мгле, будто его и не было.

Я так и пошёл к себе, сжимая бумажник в руке как доказательство моего существования.

Я не спал три ночи. Пил таблетки и всё время ощупывал себя.

Бумажник всё это время лежал на тумбочке — я боялся к нему прикасаться, потому что он был доказательством. Наконец я понял, что это была какая-то жуткая и странная игра, и на четвёртый день трясущимися руками открыл бумажник. Всё было на месте: права, карточки, три тысячи рублей. Но на самом дне, там, где обычно лежит старая купюра на «чёрный день», я нашёл визитку.

Чёрная такая. Глянцевая. На ней серебряными буквами:

НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ КУЛИКОВ. И телефон.

Я набрал номер сразу. Не думая. Трубку взяли на втором гудке.

— Я знал, что позвоните, — сказал его голос. Спокойный, совсем как тогда у подъезда. — Только вы не торопитесь. Приходите завтра в полдень в тот самый ресторан. «Три богатыря». Закажите столик на двоих. Спросите у официанта — он знает.

— Я не помню, как туда идти, — соврал я. На самом деле я помнил отлично.

— Вы помните, — усмехнулся он. — Вы просто боитесь признаться, что я прав.

И он положил трубку.

В ресторане было пусто. Полдень вторника, обед ещё не наступил, и официанты не спеша прогуливались между столов, поправляя скатерти и приборы. Не было ни одного посетителя. Официант — высокий, лысый, с щёткообразными усами — молча кивнул и провёл меня в дальнюю кабинку.

Куликов был уже там. Он был в простом сером свитере. Шевелюра — как у дирижёра, седая, вьющаяся.

— Садитесь. Вы пунктуальны, — сказал он.

— Перестаньте говорить загадками, — сел я напротив. — Вы ведь стёрли мне память. Как? Это гипноз? Таблетки? Что-то в вине?

Он покачал головой, налил мне чай из пузатого заварника.

— Проще. Я просто залез вам в мозг и попросил вас забыть. И вы забыли.

— Так не бывает, — я отхлебнул чай. — Не бывает.

— Бывает. Если человек сам разрешил. Вы вчера, то есть позавчера, то есть в тот вечер, когда мы встретились впервые, сказали фразу. Запомните её сейчас, потому что я её повторю: «Я устал вспоминать. Я устал помнить и носить в себе образы. Если бы можно было выбирать, что забывать, я бы выбрал тишину».

— Это сказал я? — я удивлённо пожал плечами.

— Нет, это я сам, — усмехнулся Куликов. — Вы сами дали мне разрешение. Я спросил: «А если я докажу, что могу убрать себя из вашей головы, вы поверите в чудо?» Вы рассмеялись и сказали: «Да хоть сейчас».

Я не гипнотизёр. Я просто тот, кто умеет договариваться с памятью. Ну, с нейронами, с оболочкой, с зарядами. Но не вашей — а своей. Но если человек согласен, его память становится пластичной, как глина. Я не стёр себя. Я просто попросил вашу память отложить меня в сторону. Так сказать, убрать с первого плана. Как ненужную книгу на верхнюю полку.

— А бумажник? — спросил я.

— А бумажник вы сами отдали. На спор. Чтобы у меня был якорь. Чтобы я мог вас найти. Потому что вы сказали: «Если ты такой сильный, найди меня потом».

Я молчал. Чай остывал.

— Зачем? — спросил я наконец. — Зачем вам это? Доказывать какому-то случайному прохожему, что вы можете стирать память?

Куликов вдруг стал серьёзным. Посмотрел на меня так, что я поёжился.

— Потому что вы — единственный человек за последние двадцать лет, который спросил меня: «А что, если ваша способность — не дар, а проклятие?»

Я не помнил этого. Но что-то внутри ёкнуло.

— Вы правы, — тихо сказал он. — Это проклятие. Я помню каждого, у кого стёр. Они не помнят меня. А я их помню. Всех. Тысячи. И каждый раз, когда я встречаю их в метро, в кафе, на улице — они проходят мимо с пустыми глазами. И для них я — пустое место. А для меня — они люди. Со всей их жизнью, в которую я когда-то залез, как в ваш бумажник.

Он отодвинул чашку.

— Я не хочу больше быть пустотой. Я хочу, чтобы хоть один человек запомнил меня по-настоящему. Не как легенду, не как страх, не как супергероя, а просто как Куликова, человека, который просто сидит напротив и боится одиночества так же, как любой человек.

Он протянул руку через стол.

— Сотрите меня, — сказал он. — В этот раз — вы. Я даю разрешение. Забудьте этот разговор, забудьте визитку, забудьте, что я существую. Идите домой и живите дальше. В мире, где миллиард людей не знают о вас. Но вы будете знать, что один из них — я — знает вас. И будет помнить всегда. Даже если вы меня забудете.

Я смотрел на его руку. На морщинистую кожу.

— А если я не хочу забывать? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Тогда вы — мой первый друг, который решил помнить.

Мы вышли из ресторана. Снег падал крупными хлопьями. Он надел свой синий пуховик, шагнул в сумерки и обернулся:

— Приходите завтра. Я расскажу вам, как стереть себя из памяти врага. Это может пригодиться.

И исчез за поворотом.

А я стоял и держал в руке чёрную визитку. И знал, что завтра приду.

Потому что я теперь не пустое место. Я — место, где живёт Николай Сергеевич Куликов.

Да всё просто: я и есть Николай Сергеевич Куликов. Не верите? Зря не верите. Хотите — паспорт покажу. Он у меня в бумажнике...