Пульс: Последний вызов

Глава 1 «Запах»

Пульс: Последний вызов

История про скорую помощь.

Пульс - это единственное, что имеет значение.

Не давление. Не температура. Не сатурация. Пульс. Ты кладёшь два пальца на запястье или на шею, замираешь - и слушаешь. Если есть - ты выдыхаешь. Если нет - ты начинаешь считать.

Пульс - это ритм. Это доказательство.

Автор: Жемухов. Р. Р.

· Глава 1 запах «Нитроглицерина и кофе»

- Главное в нашей работе — это не сирена, сирена для других, для тех, кто уступит дорогу. Главное - запах.

Настя просыпается раньше будильника. Всегда. Она говорит, что это привычка детства. Организм сам знает, когда пора вставать, даже если глаза ещё слипаются.

Она лежит и смотрит на него. Андрей спит на животе, уткнувшись лицом в подушку. Одна рука свесилась с кровати. Другая под головой. Он дышит тяжело, с присвистом. Как будто ему не хватает воздуха. Как будто он всё ещё там на вызове, в чужой квартире, с чужим человеком на руках.

Настя знает этот сон. Она видела его много раз. Он не рассказывает, что ему снится. Но она слышит. Иногда он бормочет: «Пульс есть... пульс есть...» Иногда кричит: «Лена, диазепам!» Иногда просто стонет. Она не будит его. Она знает: если разбудить он не заснёт снова. А ему нужно поспать. Хотя бы эти шесть часов.

Она смотрит на часы. 6:38. Будильник зазвонит через две минуты. Она могла бы встать сейчас. Сварить кофе. Приготовить завтрак. Но она лежит. Потому что эти две минуты её. Только её. Пока он спит. Пока он не ушёл. Пока он рядом.

Настя красивая. Не той красотой, которую показывают в журналах. Другой. Настоящей. Волосы русые, растрёпанные после сна. Глаза серые, чуть уставшие она тоже мало спит. Лицо простое, без косметики. Морщинки у глаз от смеха или от слёз. Она сама не помнит, от чего больше. Ей двадцать восемь на не жалеет ни о чём. Даже когда он не берёт трубку даже когда он приходит в после суток и падает на кровать, не сказав ни слова. Даже когда он забывает про её день рождения - она не жалеет. Потому что она знает он не специально. Он просто устал. Он просто спасает людей. Он просто не может иначе.

Она смотрит на его руки. Они лежат на подушке. Ссадины на костяшках. Мозоли на пальцах. Она знает, откуда они. Она видела, как он качает сердце. Она видела, как он сбивает руки в кровь. Она обрабатывала эти руки. Она целовала эти руки. Она плакала над этими руками.

Будильник звонит в 6:40.

Я не слышу его. Я никогда его не слышу. Настя говорит, что я сплю как убитый. Она трясёт меня за плечо и говорит:

— Андрюш. Вставай. На смену.

Я открываю глаза, белый потолок с трещиной в углу. Я знаю эту трещину наизусть. Я смотрю на неё каждое утро, когда просыпаюсь дома. Она похожа на реку, на молнию или трещину в моей голове, которая никогда не заживает.

— Сколько времени? — хриплю я.

—Без двадцати семь..

Я сажусь. Тело не слушается. Оно тяжёлое, как будто я не спал, а разгружал вагоны. Я спал шесть часов. Это много и это роскошь. Вчера было четыре а позавчера три.

— Ты ел вчера? — спрашивает Настя.

Я думаю. Когда я ел вчера? Днём? Вечером? Я не помню, я помню вызовы. Я помню лица. Я помню кровь на своих руках. Но еду не помню.

— Не помню, — говорю я

— Я так и думала, — она вздыхает. Я оставила тебе контейнер. В холодильнике. Поешь перед выходом.

— Хорошо.

Я не поем. Я знаю это заранее. Я всегда говорю «хорошо» и всегда не ем. Потому что утро это самое быстрое время. Потому что нужно успеть. Потому что кто-то уже умирает, а я ещё дома.

Я встаю. Иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало. Мне тридцать лет но выгляжу на сорок, глаза красные. Щёки впалые. На лбу морщина, которой не было год назад.

Я умываюсь. Холодная вода. Я надеваю джинсы, свитер, куртку. Беру сумку. Настя стоит в коридоре держа контейнер с едой.

— Возьми, — говорит она. — Пожалуйста.

Я беру зная, что не съем. Но я беру потому что она смотрит. Потому что она волнуется. Потому что она ждёт меня дома.

— Люблю тебя, — говорит она.

— И я тебя, — говорю я.

Я целую её в щёку, выхожу и сажусь в машину. Направляюсь на подстанцию

Я паркуюсь у подстанции в 7:25. Машина глохнет сама я не выключаю зажигание, она просто устала так ж, как и я. Мы с ней похожи старые, помятые, но ещё на ходу.

Выхожу из машины и чувствую холодный воздух, сырой и запах мокрого асфальта. Захожу внутрь. Коридор пустой. Только лампочка мигает то горит, то не горит как наша жизнь то спасли, то не спасли, то горим, то гаснем.

Раздевалка - это маленькая комната с десятью шкафчиками. Один из них мой. На дверце надпись «Андрей». Буквы выцвели, их писал я сам, маркером. Тогда я думал, что это временно. Что я здесь ненадолго. Что я найду что-то лучше но я не нашёл и уже не ищу.

Открываю шкафчик. Внутри мой синий супергеройский костюм. Он висит на крючке, как будто ждёт меняв, он всегда ждёт. Он пахнет хлоркой и потом ведь я не стираю его каждый день - некогда. Я стираю его раз в неделю иногда раз в две. Он уже не пахнет чистотой. Он пахнет работой.

Я снимаю куртку вешаю её в шкафчик, снимаю свитер и надеваю свой синий костюм. Он холодный, всегда холодный. Я не помню, когда он был тёплым. Наверное, никогда.

Застёгиваю молнию, смотрю в зеркало. На меня смотрит уставший человек тридцать лет. Глаза красные, щёки впалые и морщина на лбу. Я не знаю этого человека. Я знаю его слишком хорошо.

— Андрюх, — Витя заходит в раздевалку. — Ты готов?

— Готов, — говорю я автоматически и выхожу из раздевалки и направляюсь в сторону склада.

Склад - это маленькая комната в конце коридора. Дверь всегда приоткрыта, Сан Саныч говорит, что если закрыть, то «всё разворуют».

Сан Санычу шестьдесят три. Работает здесь дольше чем я живу. Он знает, где лежит каждая ампула, знает, что в третьем ящике слева просроченный преднизолон, который «надо списать, но руки не доходят». Он всех знает и всё помнит.

— О, третья бригада, — говорит он, не поднимая головы от газеты. — Явились.

— Здравствуйте, Сан Саныч, — говорю я.

— Здравствуй, Андрюша. Опять не спал?

— Спал.

— Врёшь, — он поднимает глаза. — У тебя глаза как у рыбы. Красные и тусклые.

Он откладывает газету. Встаёт. Кряхтит. У него больная спина говорит, что «на складе продуло, когда ещё молодым был». Он ходит медленно, но уверенно. Как человек, который знает каждый угол.

— Укладку принёс? — спрашивает он.

— Принёс.

Я ставлю чемодан на стол. Сан Саныч открывает его. Смотрит. Прищуривается.

— Адреналин? — спрашивает он.

— Три.

— Мало. Бери ещё две.

— Сан Саныч, у нас по нормативу три.

— Норматив — это для бумажек, — говорит он. — А для людей — пять. Бери.

Я беру. Я не спорю. С ним бесполезно спорить. Он тридцать лет на складе. Он знает лучше.

— Атропин? — продолжает он.

— Две.

— Бери три.

— Хорошо.

— Магнезия?

— Четыре.

— Бери пять.

— Сан Саныч...

— Андрюша, — он смотрит на меня и говорит — Ты знаешь, сколько раз за мою смену кому-то не хватало магнезии? Дважды. Оба раза потому что кладовщик был молодой и глупый. Я не молодой. И не глупый. Бери пять.

Я беру пять.

Он закрывает чемодан. Потом снова открывает пересчитывает сам. Он всегда пересчитывает сам. Говорит: «Доверяй, но проверяй. Особенно когда на кону чья-то жизнь».

— Всё сходится, — говорит он. — Хорошая укладка. Молодец.

— Спасибо, Сан Саныч.

— Не за что, — он машет рукой. — Иди. Тебя Витя заждался.

Я беру чемодан. Иду к двери. Он окликает меня:

— Андрюша.

Я оборачиваюсь.

— Ты это... — он подбирает слова. — Ты береги себя. Понял?

— Понял.

— Нет, ты не понял, — он встаёт. Подходит ко мне. Кладёт руку на плечо. Ты не бережёшь себя я вижу, ведь на износ работаешь. Как моя жена, она тоже так работала. Медсестрой. Тридцать лет а потом раз, и всё. Инсульт, я остался один и знаешь, что я тогда понял?

— Что?

— Что работа — это не всё. Работа это важно. Но если ты умрёшь на работе тебя заменят. Через неделю. Может, через две. Найдут другого Андрюшу. А вот Настю твою никто не заменит. Понимаешь?

Я молчу. Я не знаю, что сказать.

— Иди, — говорит он. — И запомни, что я сказал.

Я выхожу. В коридоре темно. Лампочка мигает. Я думаю о его словах. О Насте. О том, что он прав. Я всегда знал, что он прав но я не знаю, как иначе.

Подхожу к машине и сажусь

Салон нашей «Газели» пахнет тремя вещами: дешевым антисептиком, крепким кофе из термоса и, если честно, страхом. Иногда кровью. Но чаще всего просто потом и усталостью.

Я смотрю на часы. Время 8:30. Мы на подстанции в ожидании вызова. Диспетчер молчит, и это одновременно благословение и пытка.

— Будешь? — спрашивает мой напарник, Витя. Он водитель с двадцатилетним стажем, и его лицо напоминает карту автомобильных дорог - столько на нем морщин.

— Он протягивает мне пластиковый стаканчик с растворимым кофе. Я киваю. Мы пьем молча. В такие моменты говорить не нужно. Ты просто слушаешь, как дышит город за окном.

Как я сюда попал?

Если честно, я не мечтал о белом халате с детства. Я вообще не любил врачей. В детстве я боялся стоматологов и запаха хлорки. Но в старших классах случилась история, которая перевернула всё.

Моему отцу стало плохо на даче. Инфаркт. Я был подростком, я не знал, что делать. Я тряс его, кричал, вызывал «скорую». Они приехали через двенадцать минут. Мне казалось, что прошла вечность. Фельдшер тогда выскочил из кабины и побежал с чемоданчиком. Он был спокоен. Он был как скала. Он сказал: «Парень, отойди, не мешай». И в этот момент я понял, я хочу быть этим парнем. Тем, кто приходит, когда всем страшно, и знает, что делать.

Я выучился на фельдшера. Прошел практику в реанимации, насмотрелся на такое, что седеют волосы. И пошел на «скорую». Мне казалось, что это романтика, спасение жизней, благодарные глаза, дорога. Оказалось, это не романтика. Это тяжелая физическая работа, где ты носишь тяжести, мерзнешь, устаешь и пытаешься не сойти с ума.

Но иногда... Иногда это того стоит.

Вызов: «Нападение, без сознания»

КПК оживает и раздаётся голос :

— Третья бригада, прием.

— Третья, слушаем.

— Улица Мира, дом 14. Квартира 56. Мужчина, 40 лет. По словам соседей, кричал, потом затих. Дверь закрыта, слышны стоны.

Мы летим. Витя включает сирену. Город еще спит, светофоры мигают желтым, и мы проскакиваем перекрестки на красный. Это чувство, когда адреналин бьет в голову - как удар током.

На месте нас уже ждут двое полицейских и взволнованная соседка в халате.

— Там пьянка была, — быстро говорит она. Потом тишина. Я стучала - он стонет.

Полицейские выбивают дверь. Запах в квартире ужасный, смесь перегара и рвоты и немытого тела. На полу мужчина в грязной футболке, растянутой на животе. Живот пивной большой, тяжёлый, как будто он проглотил арбуз. Штаны спортивные, когда-то чёрные, теперь серые от пыли. На ногах тапки. Один тапок порван. Из него торчит палец.

От него пахнет. Не просто перегаром. Перегар - это когда выпил вчера. А от него пахнет застарелым алкоголем тем, который выходит из пор, из лёгких, из самого нутра. Этот запах не смывается. Он въедается в кожу, в одежду, в мебель. Я чувствую его даже на улице, за три метра.

Он в сознании, но глаза безумные. Рядом пустая бутылка водки и разбитое зеркало. Мужчина дергается, пытается встать. У него начинается приступ агрессии.

— Не трогай меня! — рычит он.

Я наваливаюсь на него всем телом, фиксирую руки. Он сильный, от него разит алкоголем и он не понимает, что мы хотим помочь.

— Тихо, родной, тихо, — говорю я, хотя сам держу его изо всех сил. — Мы свои, мы врачи.

Тонометр показывает 220 на 140. Это гипертонический криз, риск инсульта. Он может умереть прямо сейчас, на этом грязном полу.

Я быстро ставит катетер, ввожу магнезию и клофелин. Мужчина постепенно обмякает, взгляд становится осмысленным.

— Где я? — хрипит он.

— В аду, — отвечает Витя.

Он начинает плакать. Как ребенок. Говорит, что жена ушла, что он остался один. Мы просто стоим и ждем, пока лекарства подействуют.

Это тяжелое чувство, когда ты видишь человека на дне. Ты тратишь на него дорогие препараты и время, а он, возможно, через неделю снова напьется. Но когда ты видишь, что давление падает, а жизнь в глазах возвращается, ты понимаешь: мы сделали свою работу. Мы не судьи, мы - спасатели.

Вызов: «Пожилая женщина, плохо с сердцем»

— Третья бригада, приём.

— Третья, слушаем

— Улица Мира, дом 17, квартира 8. Бабушка, 85 года. Давление 200 на 110. Жалобы на сердце.

— Принято. Выехали.

Мы поднимаемся и заходим в квартиру, она самая обычная. Скатерть с кистями на столе. Телевизор старый, ламповый, с антенной. На кухне кастрюля с супом. На подоконнике герань.

- Наконец-то явились, ну и долго вы едите – кричит бабушка. — Чего смотрите измеряйте мне давление. Знаю я вас. Вы мне укол сделаете и я умру!

— Мы не будем делать укол, — говорю я. — Только измерим давление, дадим таблетку и уйдём.

— Таблетку! — бабушка смеётся. — Знаю я ваши таблетки! Отрава!

Витя стоит у двери. Он смотрит на бабушку, двадцать лет работает но такого пациента явно не видел.

— А вы точно не врёте!? — Орёт бабушка.

— Не врём, — говорит Витя.

— Ладно, — она садится на диван.

Я измеряю давление. Двести на сто десять. Высокое.

— Так-с нужен капотен.

Я достаю таблетку. Бабушка смотрит на меня с подозрением.

— Это что?

— Капотен. От давления.

— Отрава?

— Нет. Лекарство.

— А почему оно белое? Отрава обычно белая.

— Лекарства обычно белые, — говорю я. — Это не значит, что они ядовитые.

Бабушка берёт таблетку. Нюхает. Смотрит на свет. Потом кладёт в рот. Запивает водой. Смотрит на нас.

— Если я умру — вы будете виноваты.

— Вы не умрёте, — говорю я.

Мы ждём. Давление должно упасть. Бабушка молчит. Смотрит на нас. Потом говорит:

— Мужа моего отравили, в шахте работал он. А потом раз, и всё. Говорили, что газ. А я знаю это не газ. Это люди. Люди его отравили!— И не надо меня жалеть! Я не люблю, когда меня жалеют! Я сильная! Я сама справлюсь!

Она смотрит на нас. В её глазах слёзы. Но она не плачет. Она держится

— Я знаю, что вы не отравите, — говорит она вдруг. — Я просто...

Она замолкает.

— Я просто боюсь.

— Чего? — спрашивает Витя

— Всего, — говорит бабушка — Боюсь, что умру одна. Боюсь, что не найдут. Боюсь… просто боюсь

Мы все еще ждём…

— Долго ещё? — спрашивает она.

— Минут пять, — говорю я.

— Пять минут, — она фыркает. — За пять минут можно умереть.

— Можно, — соглашаюсь я. — Но вы не умрёте. Вы сильная.

—Сильная, — она кивает. — Это да.

Я смотрю на часы. Прошло пять минут. Я беру тонометр.

— Давайте ещё раз измерим.

Бабушка протягивает руку.Я измеряю, сто семьдесят на сто. Уже лучше. Ещё лучше сто шестьдесят на девяносто пять. Почти норма.

— Ну что? — спрашивает бабушка.

— Сто шестьдесят на девяносто пять, — говорю я. — Уже лучше.

— Значит, не отравили? — она усмехается.

— Не отравили, — говорю я. — Капотен — это лекарство обычное от давления.

— Обычное, — бабушка качает головой. — Все так говорят. А потом раз, и всё.

Но бабушка отказалась от госпитализации и мы вернулись в машину.

Конец смены

Время 8 утра мы возвращаемся на подстанцию. Солнце встает над городом. Я снимаю синий костюм, он пахнет потом и чужими квартирами.

Я сажусь в машину, чтобы ехать домой. В голове гудит. Перед глазами стоят лица: пьяный мужик, плачущий на полу, улыбающаяся бабушка с конфетами.

Люди думают, что мы герои. Но мы совсем не герои. Мы просто люди, которые боятся не успеть. Мы те, кто привык к чужой боли, но всё еще не могут к ней привыкнуть до конца.

Я засыпаю, как только касаюсь подушки. И мне снится сирена. Но в этом сне я всегда успеваю вовремя.

Глава 2 «Как не сойти с ума»

Входной день был отличным. Смена начинается в 8:00, но главное, успеть выпить кофе, пока диспетчер не начал разрывать КПК.

Сегодня мы с Витей работаем снова «сутки» отдыха.

Мы с Витей идем в столовую попить кофе перед началом.

— Ну ты глянь, — Витя кивает на холодильник. Опять кто-то съел мой бутерброд.

Внутри - полка с чьим-то недоеденным творожком пакет с надписью «НЕ ТРОГАТЬ, ЭТО ВРАЧА».

— Это Ольга Николаевна, — вздыхаю я. Она всегда так делает.

— Витя хмурится, но потом машет рукой. — Ладно, пошли, у нас вызов.

Мы спускаемся в гараж. Наша «Газель» стоит в углу. Витя садится за руль, я на переднее пассажирское место фельдшера.

Я открываю оранжевый чемодан. Внутри ампулы, шприцы, бинты, жгут, воздуховоды. Всё на своих местах. Но я всё равно пересчитываю и все сходится.

Теперь я проверяю дефибриллятор. Кнопка «разряд» мигает зелёным. Аккумулятор заряжен. Это важно. Однажды у нас на вызове сел дефибриллятор, и мы делали непрямой массаж сердца руками двадцать минут, пока не приехала реанимация. Пациента спасли, но я поседел.

— Готов? — спрашивает Витя, садясь обратно.

— Готов.

Я захлопываю дверцу и пристёгиваюсь. Витя ещё копается в бардачке, ищет зарядку для телефона. В этот момент в окно с моей стороны кто-то стучит.

Я оборачиваюсь. За стеклом девушка в синем костюме скорой, лет двадцати пяти. Волосы собраны в хвост, на лице маска, но глаза смеются. Она машет рукой и что-то говорит, но через стекло не слышно.

Я опускаю окно.

— Привет! — говорит она. — Вы третья бригада?

— Третья, — подтверждаю я.

— Отлично. Я Лена, фельдшер. Это моя первая смена и мне сказал ехать с вами. Так что я сегодня - ваш третий.

Витя выглядывает из-за моего плеча.

—Ну-ну, залезай, — Только учти у нас тесно.

Лена открывает заднюю дверь и садится за моей спиной.

— Ну что, поехали? — говорит Витя. — Или ещё подождём, пока кто-нибудь прибежит за чем-то?

— Поехали, — смеюсь я. — А то сейчас правда кто-нибудь прибежит.

Он поворачивает ключ. Двигатель чихает, но заводится. Мы выезжаем на улицу. Утро. Город просыпается. Где-то дворник метёт тротуар, где-то собачники выгуливают своих питомцев. А мы едем спасать людей.

Тут же вызов:

— Третья бригада, приём.

— Третья, слушаем.

— Улица Ленина, дом 5, квартира 12.Девушка, 22 года. Давление 180 на 100. Жалобы на сердце.

— Принято. Выехали.

Витя включает сирену.

— О девушка, таких пациентов я люблю — Говорит Лена.

— Почему? — спрашиваю я.

— Они всегда благодарные, но есть и исключения.

Мы подъезжаем к дому. Пятиэтажка, старая, с облупившейся краской на фасаде. У подъезда сидят две бабушки на лавочке. Они смотрят на нас с любопытством.

— К кому это вы? — спрашивает одна.

— Мы в двенадцатую квартиру — отвечает Витя, вылезая из машины.

— Ой, к Виктории?! — бабушка качает головой. — Опять сердце прихватило. Она вчера весь день жаловалась.

— А вы, девочки, не хотите с нами? — шутит Витя. — Может, тоже давление померить?

— Иди ты, — бабушка машет рукой. — У нас вообще то рассвет сил.

Мы заходим в подъезд. Пахнет сыростью, кошками и чем-то жареным. На первом этаже почтовые ящики, все перекошенные. На втором коляска, старая, сломанная. На третьем детский велосипед.

—Третий этаж, — говорит Витя. — Пошли пешком. Лифта всё равно нет.

Мы поднимаемся. Лена идёт за мной и смотрит по сторонам.

— Я люблю старые дома, — говорит она. Тут атмосфера. Не то что в новостройках.

— Ага, — соглашаюсь я. — И запахи. Тут пахнет жизнью.

— И кошками, — добавляет Витя.

Мы подходим к квартире номер двенадцать. Дверь деревянная, обитая дерматином. Звонок не работает висит на проводе. Витя стучит.

—Виктория! Это скорая!

За дверью тишина. Потом шаркающие шаги. Потом — голос:

— Кто там?

— Скорая. Вы вызывали.

— Ой, сейчас-сейчас, — она возится с замками. Их три один верхний, один нижний и один кодовый.

Дверь открывается. На пороге стоит девушка— маленькая, в пижаме.. На руках у неё кошка. Кошка смотрит на нас с презрением.

— Проходите, мальчики, — говорит Виктория. — И девочка. Проходите, не стесняйтесь.

Мы заходим в квартиру. Пахнет валерьянкой, пирогами и кошкой. На стенах ковры. На полках фарфоровые слоники. На диване вышитые подушки.

— Вот сюда, — бабушка показывает на диван. — Я тут сидела, телевизор смотрела. И вдруг — как заколотится.

— Сердце? — спрашиваю я.

— Сердце, — она кивает. — И голова закружилась. Я думала, всё. Конец.

Лена подходит к ней:

— Не волнуйтесь. Сейчас мы вас посмотрим. Давайте сядем.

Виктория садится на диван. Кошка прыгает с её рук и уходит на кухню — видимо, к миске.

— Мурка! —Кричит она ей вслед. — Куда ты? Гости пришли, а ты уходишь!

— Ничего, — Лена улыбается. — Пусть идёт. Мы не обижаемся.

Я достаю тонометр. Витя стоит и смотрит по сторонам.

— Виктория, — говорит он, — а вы одна живёте?

— Одна, — вздыхает она.— Мама умерла в моем детстве, воспитывала меня моя бабушка но она тоже к сожалению мерла три года назад, квартира досталась от нее. Живу тут с Муркой.

—Извините, — А корм для Мурки у вас есть?

— Ничего. Есть, на кухне, в шкафчике.

— Можно я его покормлю? — спросил Витя

— Да, конечно

Витя идёт на кухню. Через минуту возвращается:

— Я насыпал. Полная миска.

Виктория смотрит на него с удивлением:

— Спасибо, Хороший вы человек.

Витя смущается. Он не привык к благодарности.

После вызова мы спускаемся, садимся и сразу же включается КПК.

· «Глава Сирена»

Третья бригада, приём.

— Третья, слушаем.

— Улица Пушкина, дом 3, квартира 18, Мужчина, кажись преступник, вызвали сотрудники правоохранительных органов.

— Принято. Выехали.

— Вот мы и приехали — говорит Витя.

Мы выходим из машины. У подъезда двое полицейских. Один держит мужчину в наручниках, второй стоит рядом и курит.Мужчина в крови. Голова разбита, лицо в ссадинах. Он орёт:

— Вы все козлы! Я вас всех посажу! Я адвокат! У меня связи!

— Второй подъезд, — говорит полицейский, который курит. — Он тут живёт, на третьем этаже. Соседи вызвали. Говорят, сначала кричал, потом стёкла начал бить.

— А вы его зачем в наручники? — спрашивает Витя.

— А ты попробуй его без наручников удержать, — полицейский усмехается. — Он мне чуть руку не сломал.

Полицейский рассказал нам что на верху еще и женщина, и решил провести нас оставив коллегу с преступником.

Мы заходим в подъезд. Мужик идёт меж.

В подъезде разбитое стекло. Осколки на полу, на ступеньках. На стенах следы крови.

— Это он? — спрашивает Лена.

— Он, — говорит полицейский — Разбил окно между вторым и третьим этажом. Головой.

— Головой? — я удивляюсь.

— Ага. Говорит, что хотел выйти. А дверь не открывалась.

Мы поднимаемся на третий этаж. Квартира номер восемнадцать. Дверь открыта. На пороге женщина в халате, лет пятидесяти. Она плачет.

— Ну-ну! — говорит она. — Я уже час не мог его успокоить, теперь вы!

— Вы кто? — спрашивает Витя.

— Соседка. Я его нашла на лестнице. Он тут живёт один. Жена ушла месяц назад. Он пьёт каждый день.

Лена осмотрела её, нет никаких проблем. Мы спустились к мужчине чтобы осмотреть его голову.

Я медленно провожу пальцами по коже, едва касаясь. Пульс гулко стучит в висках, и каждый удар отдаётся эхом в затылке. Видны раны которые уже не кровоточат, кровь уже запеклась, превратившись в тёмные, почти чёрные корки. Один длинный, идёт от виска и теряется в волосах. Я раздвигаю слипшиеся пряди, чтобы рассмотреть ближе. Кожа разошлась ровно, словно по линейке.

Дыхание ровное. Пульс частый, но ритмичный. Зрачки одинаковые, на свет реагируют. Прошу сжать мои пальцы, улыбнуться, повернуть голову. Делает, хотя и медленно. Значит, критического пока нет.

В волосах остались крупные осколки которые я снимаю. Глубоко сидящие не трогаю их достанут в больнице. Промываю раны физраствором. Самый длинный разрез над бровью прижимаю стерильной салфеткой, потом накладываю бинт через виски. На затылок асептическую повязку.

Не успел я закончить как полицейские его увезли. Я смотрю на часы. 16:40. Мы на смене с восьми утра, а обеда так и не было. Сначала бабушка, потом мужчина всё некогда.

— Позвони диспетчеру, — говорит Витя. — Скажи, что мы на подстанцию. Обед.

Я достаю КПК

— Диспетчер, приём. Третья бригада.

— Диспетчер на связи.

— Мы освободились. Пациента передали в городскую. Едем на подстанцию. Обед.

— Принято. Третья. Пока вызовов нет. Отдыхайте. Если что — вызову.

— Спасибо.

Я убираю КПК. Витя поворачивает ключ. Двигатель заводится с третьей попытки.

Лена садиться и раздумчиво смотрит в окно.

— Я есть хочу так, что готова съесть всё, что есть в холодильнике, — говорит она.

Мы заходим. В комнате отдыха пусто — все бригады на вызовах. Только дядя Саша, водитель с пятой, спит на диване, накрывшись курткой.

— Тихо, — шепчет Витя. — Не буди.

Я подхожу к холодильнику достаю контейнеры. В первом гречка с котлетами. Во втором салат из капусты. В третьем пирожки с яблоками.

Лена достаёт тарелки. Я ставлю чайник. Мы разогреваем еду в микроволновке. Чайник закипает. Лена заваривает чай три кружки.

Мы садимся за стол, едим молча. Потому что голодные. Потому что устали. Потому что наконец-то можно не бежать.

Мы сидим на диване. Витя листает телефон. Лена читает книгу. Я смотрю в потолок.

И тут рация оживает.

— Третья бригада, приём.

— Третья, слушаем.

— Улица Пушкина, дом 8, квартира 15. Женщина, 45 лет. Потеря сознания. Муж говорит, что она упала на кухне. Дыхание есть.

— Принято. Выехали.

Мы выходим. Витя садится за руль. Поворачивает ключ. Двигатель заводится.

— Поехали, — говорит он. — Спасать.

Витя ведёт машину быстро, но аккуратно. Сирена воет. Город расступается кто-то сворачивает к обочине, кто-то просто останавливается.

— Андрюх, — говорит Витя, не поворачивая головы. — Что там по вызову?

— Женщина, сорок пять. Потеря сознания. Муж говорит, что упала на кухне. Дыхание есть.

— Диабет? — спрашивает Лена с заднего сиденья.

— Не сказано. Но если упала на кухне — может быть что угодно. Инсульт, эпилепсия, гипогликемия.

— Или просто упала, — говорит Витя. — Бывает.

— Бывает, — соглашаюсь я. — Но лучше проверить всё.

Лена открывает укладку. Проверяет глюкометр.

— Тест-полоски на месте. Глюкоза есть. Глюкагон есть.

— Хорошо, — говорю я. — Готовь кислород.

Мы подъезжаем к дому. Пятиэтажка, старая, с облупившейся краской на фасаде.

Мы выходим. Я беру укладку. Лена кислородный баллон. Витя идёт за нами.

— Витя, — говорю я. — Ты можешь подождать внизу.

— Нет, — говорит он. — Я с вами.

Мы поднимаемся. На лестнице, чувствуется запах жареного лука и чего-то горелого. Кто-то готовил и забыл.

Квартира пятнадцать. Дверь открыта. На пороге мужчина, лет пятидесяти. В домашних тапочках, в рубашке, застёгнутой криво. Он в панике.

— Скорее! — кричит он. — Она не дышит!

— Вы говорили, что дышит, — говорю я, заходя в квартиру.

— Дышала! А сейчас... — он показывает на кухню.

Мы заходим. Кухня маленькая, тесная. На столе недорезанный лук, разделочная доска, нож. На полу женщина. Лежит на боку, поджав ноги. Кожа бледная, почти серая. Губы синие. На лбу испарина.

Я приседаю рядом. Проверяю пульс есть, но слабый, нитевидный. Дыхание редкое, поверхностное.

— Лена, кислород! — командую я. — Маску на лицо. И глюкометр.

Лена быстро ставит маску. Я беру глюкометр, прокалываю палец. Капля крови. Ждём пять секунд.

На экране — 1.8.

— Гипогликемия, — говорю я. — Тяжёлая. Критически низкий сахар.

— Глюкозу? — спрашивает Лена.

— Сначала глюкагон. Потом глюкозу. Внутривенно.

Я достаю глюкагон. Это шприц-ручка. Вводим подкожно. Ждём.

— Мужчина, — обращаюсь я к хозяину. — Она диабет?

— Да, — говорит он, заикаясь. — Второй тип. Но она колет инсулин.

— Когда последний раз колола?

— Утром. Она утром колет. А потом завтракает. Но сегодня... — он замолкает. — Сегодня она не завтракала. Сказала, что не хочет. А потом пошла готовить. И я услышал, как она упала.

— Понятно, — говорю я. — Она не поела, уколола инсулин, и сахар упал.

— Это опасно? — спрашивает он.

— Опасно, — говорит Лена. — Но мы успели.

Женщина не реагирует. Глюкагон должен поднять сахар, но он работает медленно. Я достаю глюкозу — ампулы с 40% раствором. Набираю в шприц.

— Лена, вену!

Лена накладывает жгут. Я нахожу вену на сгибе локтя. Ввожу глюкозу медленно. Женщина морщится. Это хороший знак — реакция есть.

— Ещё глюкозу, — говорю я. — Двадцать миллилитров.

Лена подаёт вторую ампулу. Я ввожу. Ждём.

И тут женщина открывает глаза. Она смотрит на нас мутным взглядом. Пытается что-то сказать, но язык не слушается.

— Тихо, — говорю я. — Не говорите. Вы в порядке. Вы дома.

— Люда! — мужчина подбегает к ней. — Люда, ты меня слышишь?

— Слышу, — шепчет она. — Что... что случилось?

— У вас был низкий сахар, — объясняю я. — Вы упали в обморок. Мы скорая.

— Я... я готовила суп, — говорит она. — И вдруг... как в тумане.

— Вы не поели утром, — говорит Лена. — И укололи инсулин. Сахар упал.

— Забыла, — говорит женщина. — Я всегда завтракаю. А сегодня... закрутилась.

Мужчина садится рядом с ней на пол. Его лицо выглядит очень испуганным.

— Я испугался, — говорит он. — Я думал, что ты...

— Не думай, — говорит она. — Я живая.

Я проверяю сахар ещё раз. 5.4. Уже лучше. Но всё равно низко.

— Вам нужно в больницу, — говорю я. — Мы вас отвезём. Там вас посмотрят. Проконтролируют сахар.

— Хорошо, — соглашается она. — Только... суп. Я суп не доварила.

— Суп подождёт, — говорит Витя. — А вы нет.

Мы поднимаем её. Она сама идёт, но шатается. Лена держит её за руку. Я — за плечо. Витя идёт сзади.

Мужчина бежит за нами:

— Я с вами! Можно?

— Можно, — говорю я. — Только не мешайте.

Мы укладываем женщину на носилки. Мужчина садится рядом. Лена ставит капельницу с глюкозой — чтобы сахар не упал снова.

Витя садится за руль. Поворачивает ключ. Двигатель заводится.

— Поехали, — говорит он.

Мы едем в больницу. Женщина постепенно приходит в себя. Она рассказывает:

— Я учитель. Русский язык и литература. У меня пятый класс. Они такие... — она улыбается. — Такие живые. Я их люблю.

— А сколько вам лет? — спрашивает Лена.

— Сорок пять. У меня двое своих детей. Старший уже в институте. Младшая в школе.

— И вы всё успеваете? — удивляюсь я.

— Не успеваю, — смеётся она. — Я забываю о себе. Работа, дети, дом. Я всегда думаю: «Сначала они, потом я». А потом... — она показывает на капельницу. - Вот.

— Вы должны помнить о себе, — говорит Лена. — Иначе вы не сможете заботиться о других.

— Знаю, — женщина вздыхает. — Но это так трудно.

Витя смотрит на неё в зеркало заднего вида.

— У меня жена тоже учитель, — говорит он. — Она тоже забывает о себе. Я ей всегда говорю: «Ты сначала о себе подумай, потом о других».

— А она? — спрашивает женщина.

— А она говорит, что я прав, но всё равно забывает, — Витя улыбается. — Это особенность всех учителей.

Женщина смеётся. Мужчина тоже. Впервые за этот вызов. Я смотрю на них и думаю: «Вот так. Иногда достаточно просто поговорить. Просто пошутить. Просто быть рядом».

Мы подъезжаем к больнице. Я открываю задние двери. Работник из приёмного покоя уже ждёт с каталкой.

— Что у нас?

— Женщина, сорок пять. Гипогликемическая кома. Купированна на месте. Сахар на момент прибытия — 1.8. После глюкозы — 5.4. Диабет второго типа.

— Понятно, —работник кивает. — Забираем.

Мы перекладываем женщину на каталку. Она смотрит на нас.

— Спасибо, — говорит она. — Вы меня спасли.

— Это наша работа, — говорю я.

— Нет, — она качает головой. — Это не просто работа. Это... — она подбирает слово. — Это спасение.

Мужчина целует её в щёку. Он идёт за каталкой. Оборачивается:

— Спасибо вам. Я не знаю, что было бы, если бы вы не приехали.

— Всё хорошо, — говорит Лена. — Берегите её.

— Буду, — обещает он.

Они уходят. Мы стоим у машины. Молчим.

· Глава «Конец смен»

Мы возвращаемся на подстанцию. Время 8 утра. Витя паркуется. Он выключает двигатель и некоторое время просто сидит, держась за руль.

— Всё, — говорит он. — Домой

— Домой, — соглашаюсь я.

Мы заходим в комнату отдыха. Дядя Саша уже ушёл. На диване — забытая куртка. На столе — пустые кружки.

— Переодеваемся, — говорит Лена. — И по домам.

Мы идём в раздевалку. Я снимаю синий костюм. Он пахнет потом, хлоркой и чужими квартирами. Я вешаю его в шкафчик. Надеваю джинсы, свитер, куртку.

Витя переодевается рядом.

Лена выходит из женской раздевалки. Она в пальто, волосы распущены.

Без формы она выглядит моложе. И уставшей.

— Ну что, мальчики, пока! — говорит она.

—Пока!, — говорит Витя. —Послезавтра в восемь не забудь!

— Да-да, в восемь, — подтверждаю я.

Мы выходим на улицу. Ночь. Холодно. Фонари горят жёлтым. Где-то лает собака.

—Тебя подвезти? — говорит Витя.

— Нет, — говорю я. — Я на машине.

— Ты уверен? Ты выглядишь уставшим.

— Я в порядке. Доеду.

Витя кивает. Он садится в свою «Ладу». Лена садится рядом с ним ей по пути.

— Пока, Андрюх! — кричит Лена из окна. — Береги себя!

— И ты! — кричу я.

Они уезжают. Я стою на парковке один. Смотрю на телефон. Настя написала: «Ты где? Я тебя жду».

Я набираю: «Выезжаю. Скоро буду».

Она отвечает: «Целую. Жду».

Я сажусь в свою машину — старую «Тойоту», которую купил три года назад. Поворачиваю ключ. Двигатель заводится. Я выезжаю с парковки.

Город пустой. Ночь. Я еду медленно. Музыка играет тихо какое-то радио, где говорят про пробки и погоду.

Я думаю о сегодняшнем дне. О бабушке с кошкой. О Сергее. О женщине с гипогликемией. О том, что мы успели. О том, что будет новый день. Новые вызовы. Новые люди.

Я думаю о себе. О том, что я устал. О том, что я хочу спать. О том, что завтра снова на смену.

Я не замечаю, как глаза закрываются. На секунду. Всего на секунду.

И тут — удар.

Я думаю: «Я не могу умереть. Я ещё не спас всех, кого должен».

Я снова открываю глаза. Вдалеке — огни. Синие. Красные. Сирена.

— Скорая, — шепчу я. — Скорая...

Я не помню, как меня вытащили. Не помню, как везли. Помню только голоса:

— Ты меня слышишь?.

— Держись ты рядом.

Я начинаю засыпать. После приезда в больницу меня тут же отвезли в реанимацию. Врачи боролись за меня четыре часа.

На скамейке у реанимационной сидела Настя, Лена и Витя.

Вышел хирург. Он был бледный. Он смотрел в пол.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он тихо. — Но травмы были несовместимы с жизнью. Он умер на столе.

Похороны были через три дня. Пришли все. Вся подстанция. Все бригады. Все водители. Все фельдшеры. Даже те, кто был на смене, отпросились. Даже дядя Саша. Даже Ольга Николаевна она плакала без остановки.

На похоронах Витя сказал речь. Он не готовился. Он просто вышел вперёд и сказал:

— Андрей был моим напарником. Моим другом. Моим братом. Он был лучшим фельдшером, которого я знал. Он не боялся никого. Он не бросал никого. Он спасал людей. Он спасал нас. И он умер, потому что устал. Потому что работал сутками. Потому что не берёг себя. И я... я не уберёг его.

Витя замолчал. Он вытер слёзы. Потом сказал:

— Прости меня, Андрюх. Прости, что не уберёг.

После похорон все пошли работать. Потому что скорая не ждёт. Скорая едет.

Скорая помощь - это не просто работа. Это не просто сирена. Это не просто вызовы и пациенты.

Скорая помощь - это люди. Люди, которые идут туда, где страшно. Люди, которые не отворачиваются, когда больно. Люди, которые держат за руку, когда умирают.

Они не герои. Они не ангелы. Они обычные люди. Они устают. Они плачут. Они ошибаются. Они боятся. Но они всё равно едут. Потому что кто-то должен.

Скорая помощь - это Андрей. Мальчик, который в детстве испугался за отца и решил, что хочет быть тем, кто приходит, когда всем страшно. Он стал этим человеком. Он спасал. Он не бросал. Он умер, потому что устал. Но он не жалел. Он никогда не жалел.

Скорая помощь - это Витя. Водитель с двадцатилетним стажем. Он видел всё. Он привык ко всему. Но он не очерствел. Он плакал, когда умер его друг. Он продолжает работать. Потому что знает: Андрей бы хотел, чтобы он работал.

Скорая помощь - это Лена. Девушка, которая держит за руку пациентов. Она плачет над детьми. Она не боится. Она продолжает.

Скорая помощь - это все они. Это бригады. Это водители. Это фельдшеры. Это врачи. Это те, кто работает сутками. Те, кто не спит ночами. Те, кто ест холодные пирожки в машине. Те, кто не успевает сказать «люблю».

Если вы увидите скорую на дороге - уступите. Не потому что они спешат на работу. А потому что они спешат спасать. Спасать чью-то жизнь. Чью-то маму. Чьего-то сына. Чьего-то друга.

Если вы вызовете скорую - не бойтесь. Они приедут. Они помогут. Они не бросят.

И если вы увидите фельдшера, который выглядит уставшим, - скажите ему «спасибо». Он не герой. Он просто человек. Но он делает то, что не каждый сможет.

Скорая помощь - это не работа. Это жизнь. Это подвиг. Это любовь.

И Андрей это знал. Он жил этим. И он умер, делая это.

Помните его. Помните всех их. Потому что они - скорая.

КОНЕЦ