Пули против камней

Глава 1

Люди, творящие безумства, вовсе не обязательно безумны

неизвестная учительница средней школы г. Кент, Огайо, США.

How long

How long must we sing this song?

Боно (Пол Дэвид Ньюсон, «Sunday Bloody Sunday»).

I. 7 мая 1970 года. Кент, штат Огайо, США, после расстрела в Кентском университете

— Вы — сержант роты «Джи» 107-го бронекавалерийского подразделения Национальной гвардии Огайо Мэтью Яновски?

— Так точно, сэр.

— Я — сенатор Конгресса от штата Томас Портман, член правительственной комиссии. Вам известно, зачем вы приглашены сюда?

— Догадываюсь, сэр. И предпочёл бы поскорее начать, раз уж нам не избежать этого разговора.

— Я понимаю. Я б и сам предпочёл сейчас говорить о чём-нибудь другом, но мы оба на службе… Расскажите по порядку, что вы делали в понедельник 4 мая до того, как получили приказ прибыть на сборный пункт вашего подразделения.

— Да ничего особенного, сэр. Жена приготовила кофе и яйца с беконом, обычное утро… Помню, тогда ещё подумал, что слишком уж всё обыденно, даже зациклено. Ну, сами понимаете, день за днём — снова и снова одно и то же.

— А вы философ, сержант. Ну вот вам и разнообразие… Когда вы прибыли на пункт, что конкретно вам было приказано и что вы знали о задании?

— Да уж… И впрямь лучше б уж всё оставалось как прежде… Мы о задании знали мало что. Сказано чётко было одно — люди закон нарушили.

— И ничего больше? Только это?

— Говорили, должны разогнать несанкционированный митинг в университете. Сейчас припоминаю, что были слухи. Вроде как все там накачались наркотиками и могут оказаться опасны. Говорили ещё, что там коммунисты студентов мутят. Но прямого приказа… приказ был разогнать.

— Здесь всё очень важно, сержант… Что вам давали с собой, кроме вашего оружия, для разгона митинга?

— Винтовки. А ещё противогазы и гранаты со слезоточивым газом.

— Чёрт, да вас серьёзно собирали… Скажите… вы вообще раньше участвовали в разгоне каких-либо демонстраций?

— Нет, сэр, такое было впервые. Но мне товарищи рассказывали о подобном. Вы ж сами знаете: Огайо — штат тихий, тут всё по-домашнему. Это ж не Калифорния, где всякий сброд со всего мира околачивается, и не Чикаго с Детройтом, куда негры чуть ли не со всего Юга понаехали. Тут хорошо следить за порядком. Вот я и следил. И пока ничего такого не было.

— То есть, вы знали, что для разгона таких митингов обычно выдают просто резиновые пули?

— Предполагал, сэр. Но случай казался исключительным. То есть, нам его таким представили.

— А чем именно он вам казался исключительным?

— Ну как… Говорили про хиппи, про наркотики. Не знаю, кто как, сэр, но я к этим патлатым отношусь очень подозрительно. Раньше мы о них почти и не слышали, да и не видно их как-то было, и всё было спокойно. Да и лучше бы их тут и не было — мне лично и того, что рассказывали, хватало. Ну и наркотики… У меня двое детей, сэр, ещё в школе учатся, и честно сказать, я бы не хотел, чтобы они начали покуривать марихуану. Но главное даже не это. Главное… думаю, главным было то, что эти люди пошли против дела страны и не просто нарушили закон, но и поставили под сомнение всё, во что мы верили.

— Интересно. То есть, вы считаете, что президент правильно поступил, когда ввёл наши войска в Камбоджу?

— Скажу вам так, сэр: в тот момент я был уверен в этом так же сильно, как в том, что меня зовут Мэтью.

— А сейчас что-то изменилось? Сейчас вы так не думаете или в чём-то сомневаетесь?.. Можете говорить смело, сержант, дальше этой комнаты ваше мнение не уйдёт. Я умею ценить откровенность и доверие своих избирателей.

— Если честно, сомнения будут терзать теперь, пожалуй, всю жизнь. Понимаете, я ясно увидел тогда, что мы не были правы. Правы ли были они? Не знаю…Я не могу ничего сказать, сэр, извините.

— Понимаю, сержант, понимаю… Но вернёмся к тому дню. Итак, вам выдали боевые патроны и вы ничему не удивились, верно?

— Как я и говорил, сэр. Ситуация виделась исключительной.

— Что было дальше?

— А дальше вы и сами знаете. Сперва послали один джип с водителем и патрульным. Он зачитывал приказ толпе, чтобы она разошлась, а его забрасывали камнями. Он уехал. Потом появились мы — ещё до полудня. Их было много, не меньше двух тысяч, кажется. Они что-то кричали, пели, размахивали плакатами с ужасными надписями. Видите ли, они сравнивали Никсона с фашистами. Помню, тогда меня это сильно разозлило… Да… Так вот, мы снова попросили их разойтись или все они будут арестованы. Но они только смеялись, как какие-то дикари, и всё.

— Не вспомните, что они кричали?

— Да тут и захочешь — не забудешь… Они называли нас «игрушками Никсона», «оловянными солдатиками». Кто-то кричал: «Марионетки явились!», другой — «Что вы тут забыли? Вон из кампуса, свиньи!» Жуткий шум стоял, сэр. И их крики… это было так оскорбительно, даже унизительно. Никакого уважения — ни к старшим, ни к нашей форме… Я не знаю, сэр, этому их, что ли, в университетах учат? В школах такого не преподают, это я точно знаю.

— «Игрушки Никсона», говорите? Хм… И что вы?

— А что я? Я стоял, слушал всё это и злился. Наш офицер кричал им, чтоб они расходились, а они в ответ смеялись и оскорбляли нас ещё сильней. А я не понимал, почему им нельзя вернуться к своим занятиям. Сэр, скажите, вот что они своими криками сделали бы, а? Их что, в Вашингтоне услышали бы, что ли?

— Крики не крики, сержант, а вот выстрелы там услышали. И, к сожалению, не только те, кто должен был… Значит, насколько я понял, сначала вы просто стояли без движения. Вы можете хоть примерно сказать, какое расстояние было между вами и протестующими?

— Да не более ста ярдов, пожалуй. Когда мы поняли, что расходиться они не будут, то стали теснить их к холму Бланкет, а затем — к спортивной площадке. Мы двигались на них с винтовками, но они как будто ничего не боялись. Часть студентов оказалась на парковке, часть — прямо перед нами. Сперва мы бросили в них несколько гранат со слезоточивым газом, но погода в тот день стояла ветреная, и всё было без толку. Это их будто ещё больше подзадорило, и пара невзорвавшихся гранат полетела обратно в нас. Затем полетели камни, куски грязи. А они всё кричали, кругом был ветер, пыль, дым…

— Так, минутку, сержант. Вы говорите, что между вами было примерно сто ярдов. И с этого расстояния в вас кидали камни и грязь. Всё верно?

— Это ж ведь живая толпа была, сэр. Кто-то стоял дальше, кто-то ближе, и люди постоянно двигались. Так что и грязь и проклятия долетали с разного расстояния. Но что-то прилетало и прямо в лоб. Вы понимаете, о чём я?

— Да, конечно. То есть, в кого-то из гвардейцев они всё же попадали… Но пошли вы вперёд только по приказу, ведь так?

— Так точно, сэр. И хорошо ещё, если в каску, а вот товарищу моему чуть было не выбили глаз. Но двинулись вперёд мы только по приказу, всё верно. С оружием наизготовку, как нам и было велено.

— И с примкнутыми штыками? Или их примкнули уже потом?

— Штыки примкнули сразу, чтобы припугнуть.

— Когда вы начали стрелять?.. Нет, не так. Как вы начали стрелять? В смысле, при каких обстоятельствах?

— Этот момент так и стоит у меня перед глазами, хотя тогда всё виделось словно в тумане. Видимость-то ни к чёрту была… В какой-то момент нам показалось, что они собираются расходиться. Кто-то и впрямь ушёл, но многие ещё оставались. Они были по-настоящему злы. Снова принялись бросать гранаты и канистры с газом в нашу сторону и пошли на нас. И тогда я услышал первый выстрел, и мне показалось, что наши жизни в опасности. Я почти забыл, что они безоружны. Как уже сказал вам, сэр, кругом был туман из пыли. Я помню, как поднял винтовку и выстрелил вверх. Я стрелял поверх голов, сэр, уверяю. И не сомневался в том, что и товарищи мои поступают так же.

— Получается так, что вы услышали выстрел и поэтому выстрелили сами, верно? Но приказ… Приказа стрелять не было?

— Никак нет. Приказано было только разогнать, как я уже говорил.

— То есть… Можно предположить, что у кого-то просто не выдержали нервы? Как вы считаете?

— Да кто ж теперь разберёт, как оно было на самом деле. За себя могу сказать одно: для меня тот выстрел был что спусковой крючок.

— Вы можете вспомнить, какой был тот выстрел — винтовочный или пистолетный? Это важно, сержант…

— Готов поспорить, что пистолетный, сэр. Помню даже, что мимоходом этому удивился.

— Вот вам и приказ. Что ж… не удивлён, что для вас это стало «спусковым крючком», как вы говорите… Вы обмолвились, что когда услышали выстрел, то подумали, будто ваша жизнь в опасности. Что вы имели в виду?

— Даже не знаю толком, как объяснить, сэр. Это было… что-то неосознанное. Иррациональный страх, животный. Эти люди казались такими… чуждыми. Как будто два разных мира столкнулись, и их мир хочет поглотить мой.

— «Два разных мира»… Вы вправду думали, что эти студенты, чьи родители, возможно, живут с вами по соседству или даже служат вместе с вами, могут быть чуждым вам миром? И сейчас так думаете? И что, «их мир» точно был угрозой вашему миру? И чем он угрожал? — они же были безоружны…

— Могу сказать лишь то, что тогда это так ощущалось. Теперь-то я понимаю, что это, пожалуй… глупо. Обычные дети, решившие, что они умнее отцов. Но столько в них было уверенности и злости...

— О, это поколение очень злое. И непонятно даже, на что… И вы решили просто их напугать и выстрелами загнать за парты. Вы подняли винтовку, выстрелили поверх голов, как сами говорите… Что дальше было? И что вы видели?

— Только пыль и дым от выстрелов. Стреляли многие, вслед за тем, самым первым. Кто-то из винтовок, а кто-то из своего оружия… Скорее, я помню звуки. Выстрелы и крики. Крики отчаянья и злости. Подумалось ещё, что так загнанные звери кричат. Но я стрелял только вверх и даже не думал, что кто-то ранен.

— Вы в это время не двигались? Стояли на месте?

— Во время стрельбы? Практически нет. Думаю, сделал шаг назад, когда толпа наступала, но это и всё.

— Не помните, сколько раз вы выстрелили?

— Трижды, сэр. Но третий дал осечку.

— После осечки вы больше не стреляли?

— Она как будто меня отрезвила, поэтому нет. Больше нет.

— И вы могли лучше видеть, что происходит… Что вы тогда видели? Можете описать?

— Помню гул в ушах, а видел какое-то время всё ту же пыль. А когда она рассеялась, я увидел… другое. Кто-то лежал на земле, схватившись руками за колено, кто-то… Понимаете, тогда мне казалось, что раненых не было.

— Про раненых вы не знали… Про убитых, полагаю, тоже? Или о них вы узнали уже на следующее утро, из газет?

— Про убитых у меня даже в мыслях не было, сэр. Теперь-то вижу, что думать так было наивно. Узнал всё наутро, из новостей. Помню, утро как утро, и завтрак был тот же — кофе и яйца с беконом. А мир с тех пор уже стал другим.

— И подробностей там никаких не сообщали, в тех новостях?

— Четверо убитых и девятеро раненых, сэр, как вам такие подробности? Двое убитых — девушки. Это почему-то особенно сильно меня потрясло. У меня у самого дочери…

— Ну, это не подробности, это просто факты. Жестокие грустные факты… Но я это знаю, сержант. Боюсь, что то, что вам скажу я — то, что комиссия уже знает… Кстати, а вы видели это фото мёртвого юноши? Как его — Миллер вроде?.. Оно уже чуть ли не на Аляске известно.

— Я других подробностей не знаю, сэр, и скажу вам даже больше: я и не хотел их знать. Да и сейчас не хочу. Хотя если вы сочтёте нужным их мне сказать… А фото… это то, где ещё кричащая девушка? Да, видел, конечно — и по телику, и в газетах. Может, и её крик я тоже слышал среди других. Но я не понимаю, сэр, как это ещё успевали фотографировать, когда там такое творилось. И главное — кто и зачем? Ради лишнего гонорарного доллара? Простите, сэр, но мне кажется, что у таких людей нет совести. И знаете… уж если бы моя пуля и попала в кого-нибудь, то лучше бы я пристрелил того фотографа! Из-за таких, как он, теперь все станут считать нас негодяями и убийцами, а ведь мы всего лишь следим за порядком и чтобы никто не нарушал закон!

— Спокойней, сержант, спокойней. Не горячитесь так. О совести мы сейчас говорить не будем: я не проповедник, вы не на исповеди… Я вот почему спросил у вас про фото. Этого парня застрелили в спину. Я думаю, вам не надо пояснять, что это значит. А ещё двое из тех, кого убили, вообще не участвовали в демонстрации, просто шли мимо. Говорят, они там гуляли. Или просто глазели — свидетели разное говорят. Сержант, я сам прошёл Сицилию и Нормандию. Мне приходилось убивать, и я могу понять очень многое в этом мире. Но чтобы понять что-то, нужно знать что-то большее, чем обычно люди знают. Я могу понять, когда человек застрелен в лицо. Но в спину… Скажите, вы действительно не видели, куда вы стреляли? И вы действительно уверены в том, что толпа шла на вас, а не убегала от вас? И вы действительно уверены в том, что ваши товарищи тоже старались стрелять поверх голов, как и вы?

— Что тут скажешь, сэр… В своих словах и своей памяти я уверен и говорю лишь о том, что видел. Но шутка в том, что говорить все мы можем лишь за себя. А я никогда бы не стал убегающим в спину… И, конечно, не хочется думать, что товарищи мои могли. Но факты есть факты. Думаю, у кого-то могли сдать нервы. Многие из нас считали этих ребят своими врагами. Мне больно думать, что это могла оказаться и моя пуля, и, честно сказать, сэр, не думаю, что могла. Врать мне сейчас нет смысла, это ведь даже не суд. Да и на суде бы я не лгал.

— Что ж, у комиссии вопросов больше нет. Спасибо вам, сержант, за откровенность и честность. Я бы только ещё у вас вот что хотел спросить. Не для комиссии, конечно — я примерно знаю, какой будет вывод, знаю позицию властей штата и прокурора. Скажите, как вы сами думаете, там были агитаторы? Вы понимаете, о ком я говорю… Почему они всё же вышли на улицу? Ведь у них-то есть всё, мы им даже то дали, что сами не имели. Что им эти Камбоджа с Вьетнамом, что ради них они даже запрет на митинг нарушили? Как вы считаете?

— Поначалу я и сам так думал — какое им дело? Спроси вы меня в тот день, ответил бы, не задумываясь — подначивали ребят коммунисты. Но тут вот ведь какое дело, сэр: я видел их глаза. И в них была вера. Убеждённость. Как бы там ни было, они свято верили в то, за что боролись.

— Вера… Значит, они сами, без коммунистов. Ну да, откуда им взяться тут, в Огайо?.. Просто один из раненых — мой двоюродный племянник. И я вот хочу понять — почему?.. Вы свободны, сержант. Спасибо вам.

— Я и сам бы теперь многое отдал, чтобы понять… Передайте племяннику — мне искренне жаль. Но… закон ведь нарушать всё же не стоило бы.

II. 30 января 1972 года. Дерри, Северная Ирландия. Вечер «Кровавого воскресенья»

— Разрешите?

— Проходите, рядовой Уайт. Присаживайтесь. Ваше дело уже здесь, пришло время выслушать вас.

— Спасибо, сэр. Я готов ответить на все вопросы и рассказать всё честно и беспристрастно, как и положено солдату Первого резвого батальона войск Её Величества Королевы Елизаветы.

— Резвого? Гм… Это шутка?

— Никак нет, сэр. Это — прозвище нашего батальона, вы разве не знали? Его так назвали, ещё когда он в Сицилию высаживался. В сорок третьем.

— Прошу прощения, рядовой. Не хотел ничем оскорбить вас и вашу форму. Просто это было… немного неожиданно…

— Понимаю, сэр. Ничего страшного.

— Может, мой вопрос покажется вам формальностью, но всё же вынужден уточнить: как член британского общества и подданный Её Величества, уважаете ли вы права и свободы граждан Империи?

— Так точно, сэр. Каждый подданный британской короны достоин всяческого уважения, если он чтит законы Британии. И я, конечно же, уважаю таких людей.

— И вы согласны с тем, что все законы нашей империи пребывают в согласии с законами Божьими и общечеловеческими ценностями?

— Да, сэр. Я на этом воспитан и горжусь нашими законами. Я обязывался их защищать и делаю это по мере своих сил.

— И в момент разгона демонстрации вы защищали закон, я верно вас понимаю?

— Да, сэр. Я убеждён в этом. Нам было сказано, что демонстрация незаконна и что местные власти запретили её. Разве я мог поставить это под сомнение?

— Здесь к вам вопросов нет. Но почему во время разгона вы использовали оружие? В этом действительно была необходимость?

— Видите ли, сэр… Вы позволите быть откровенным?

— Именно на это я и рассчитываю. На вашу откровенность.

— Понимаю, сэр, но я привык говорить так, как в казарме с товарищами. Я не знаю, подойдёт ли моя откровенность для вас как для следователя, хоть мы и оба — англичане… Вы понимаете меня? Политкорректность, всё такое прочее — это не для нас, парашютистов. Поэтому я и спрашивал вас о том, в какой степени мне позволено быть откровенным.

— Я пригласил вас сюда, чтобы услышать вашу версию событий. Именно ваш взгляд на произошедшее и есть то недостающее звено, без которого будет неясна вся цепочка. Так что говорите как есть, рядовой Уайт. Я много чего слышал в своей жизни и не думаю, что ваши слова способны перевернуть мой мир.

— Хорошо, сэр. Видите ли, этот Богсайд, куда мы были направлены — это настоящее осиное гнездо. Знаете, что отличает обычного ирландца от ирландца-боевика?

— Полагаю, дурные намерения и оружие?

— Насчёт намерений не знаю, сэр, а вот оружие — это в самую точку. Дайте любому ирландцу винтовку или бомбу — и он уже боевик. Понимаете меня? Они все — террористы чуть ли не с рождения. Я в этом убедился, ещё когда мы стояли в Белфасте. Слышали эту историю про бар «Макгёрк»? Честно, мне плевать на то, кто подложил туда бомбу — ИРА или лоялисты, — дело в другом: они не жалеют сами себя. И всё из-за чего? Только из-за того, что одни крестятся, а вторые — нет — и всё. Поэтому, как мне кажется, мы сделали правильно, когда сегодня утром применили оружие. Я знаю, многие мои товарищи жалеют об этом. Они бы предпочли просто разогнать их. Но знаете… это как бороться с лисицей. Её нельзя отогнать от курятника, она будет к нему возвращаться снова и снова до тех пор, пока её не убьёшь. Так и тут, сэр. Они будут нарушать собственные законы до тех пор, пока или сами друг друга не перебьют, или их кто-то не перебьёт. Тогда только они успокоятся.

— Ну, я ожидал услышать что-то похожее. Да и слышу сегодня подобное не в первый раз… Спрошу, пожалуй, так: уверены ли вы, рядовой Уайт, что люди на демонстрации были вооружены?

— В иных руках и камень может стать оружием, сэр. У них были камни, у нас — винтовки. Ходили слухи про самодельные бомбы, которые они изготовили за ночь. Да и ИРА… Нам сказали, что накануне она увела свои отряды из Богсайда, но кто-то же наверняка остался и организовал эту демонстрацию. И у него как пить дать было оружие. Мы всё должны были предусмотреть, сэр.

— То есть, вы всерьёз считаете, что камни и винтовки — это одно и тоже и что силы были равными?

— Да, сэр. Это всё — оружие, и оно может быть употреблено по-разному. Если ты не умеешь стрелять, винтовка тебе не поможет, и тебя убьют камнем. Если ты не умеешь бросать камни, тебя пристрелят из винтовки. Всё зависит от человека и его умения, а не от того, что у него в руке. И силы были равны, да… Они брали числом. Когда мы стояли у Четырнадцатого заграждения на Виллем-стрит и видели, как они бросают в нас камни, мне вот-вот казалось, что они его прорвут. Если бы это получилось, мы бы не смогли их удержать, даже если бы всю улицу кровью затопили.

— Это всё звучит здорово, если речь идёт о философии. Но факты говорят лишь то, что стреляли вы по толпе безоружных. Вряд ли, учитывая ваше снаряжение, камень мог причинить вам серьёзный вред. А кто-то и вовсе был расстрелян, пока пытался помочь раненым. И, если не ошибаюсь, у вас был приказ в крайнем случае арестовать зачинщиков. И все же вы открыли огонь… Что вы на это скажете?

— Сначала это была самооборона, сэр. Они кидали камни, кричали, чтобы мы убирались из Дерри. Они смотрели на нас так, будто это мы развязали их войну. Но ведь это же неправда. Они сами — паписты, протестанты, лоялисты, националисты, боевики, кто там ещё — не знаю… хоть все черти ада — они сами начали войну друг с другом. Они били свою же полицию, когда она пыталась их утихомирить. Я видел полицейских в Белфасте, сэр. Простите за грубость, но эта ИРА напугала их до усрачки. Они каждый день идут на работу и не знают, вернутся ли вечером домой. А ведь нас ещё тут не было. А когда появились мы, нас сделали в этом виноватыми… Поэтому я сначала защищался. Я не хотел быть таким, как те полицейские. Да и напугать хотел их. Первые несколько раз целился поверх голов. А потом кто-то крикнул, что они бросают не камни, а бомбы. Те самые, самодельные. А потом… потом уже был азарт, туман. Стреляли все.

— А знали ли вы о том, что там были дети?

— Дети… в смысле, подростки?

— То есть, вам всё же известно, что несколько убитых вами сегодня были несовершеннолетними?

— Да, теперь известно, сэр. Что сказать… да, я видел нескольких молодых людей. Они были самыми буйными и крикливыми. Я не знаю, сколько им было лет, но мне казалось, что они ненамного младше меня. Я не видел в них детей, сэр. Они и не вели себя как дети.

— Да, я помню, рядовой Уайт, вы говорили, что видели в них опасных преступников. Но вы упоминали о гранатах. Вы видели их? Вы можете сейчас с уверенностью сказать, что они действительно были?

— О бомбах, сэр. О самодельных бомбах. Это не гранаты. Их бомбы очень трудно отличить от самого обычного камня. Она будет лежать рядом с вами, и вы её не заметите. Я думаю… да, они могли кидать бомбы. Но взрывы я не слышал, сэр, если вы хотите это спросить. Всё же они самодельные, могли не сработать… Я не могу сказать сейчас, бросали ли они именно бомбы, но то, что они могли их бросать — это правда. Я не удивлюсь, если их всё же найдут, сэр: от этих ирландцев вообще можно ожидать что угодно.

— Выходит, вы всё же не можете утверждать, а только предполагаете… Ладно, вернёмся к началу. Я всё хотел спросить у вас: понимаете ли вы, против чего конкретно протестовали эти люди?

— Молодёжь кричала, чтоб мы убирались из Дерри и из Ирландии вообще. Но она кричала это каждый раз, как мы патрулировали улицы, это для них было что-то типа: "Доброе утро!" А остальные… они требовали гражданских прав, свобод, протестовали против интернирования заключённых. Да, в общих чертах я знаю, что они хотели.

— Вы говорите, они кричали, чтобы вы убирались из Дерри, бросали в вас камни. И вы начали сразу стрелять боевыми?

— Нет, сэр. Сначала стреляли резиновыми. Чтобы отпугнуть. На боевые мы перешли лишь когда сказали про бомбы. Ну и когда прибыло подкрепление на машинах. Они с самого начала были воинственно настроены.

— Понимаю. И сколько выстрелов вы сделали? Боевыми, конечно.

— Двадцать два, кажется. Я точно не считал.

— Постойте, но ведь это больше, чем вам выдавали патронов. Как же вы могли выстрелить больше обоймы?

— У нас было несколько обойм, сэр. Мы готовились ко всему. Могло оказаться, что информация про боевиков из ИРА — ложь. А если так, их надо было встретить. Никто не знал, как повернутся события на этой чёртовой демонстрации.

— Ну да, теперь-то мы это знаем, как они обернулись… Почему вы продолжили стрелять, когда толпа начала разбегаться? Зачем вы преследовали их?

— Нам приказывали арестовать зачинщиков. Мы пытались их задержать, поэтому и преследовали. Перед операцией нам показали их фотопортреты — те, что дала полиция. Мы должны были их найти и арестовать.

— Но почему вы стреляли им в спины? И потом, ведь вы хватали всех подряд, рядовой. Женщин, стариков… что же, по-вашему, они все были зачинщиками?

— Я целился поверх голов, сэр, чтобы они остановились. Но на бегу трудно удержать прицел. Видимо, пару раз я всё же попал в людей. Наверно, это случайность, сэр. А что арестовывал всех, кого видел… Полиция в любом случае разобралась бы. Невиновных бы отпустили, виноватых бы посадили. Да и не надо было старикам лезть под пули, как они это делали. И женщинам тоже. Улица в Дерри — не место для них.

— Что ж, рядовой, всё понятно. Скоро вы будете свободны. Расскажите о том, как всё закончилось, и можете идти.

— Как всё закончилось? Тех, что прятались в парке Гленфада, что на Розвилль-стрит, мы окружили и арестовали. Сдали полиции. Остальные разбежались, мы их ловить не стали. Мне кажется, они сегодня получили хороший урок и не станут больше нарушать закон и сопротивляться силам правопорядка. Всё-таки армия — это не полиция, сэр, сами же понимаете.

— Что вы хотите этим сказать?

— Каждый должен заниматься своим делом, сэр: армия — защищать свою страну, полиция — следить за порядком и законом в этой стране. Если армия начинает делать то, что положено делать полиции — это очень плохой знак, сэр. И для страны в том числе.

— Хм. Вот как… Ну, возразить что-то против этого трудно. Что ж, вопросов у меня больше нет. Вы можете быть свободны, рядовой Уайт.

— Спасибо, сэр.

Несколько часов спустя

— Ты жив… Дьявол тебя дери, Кевин!

— Тише, Хью, тише. Я тоже рад тебя видеть, но саксы ещё не убрались из Богсайда.

— Как ты выжил? Я ж видел, как ты падал и тебя добивал этот чаёвник…

— Не спрашивай, Хью. Лучше не спрашивай. Не иначе святой Патрик помог. Не успел он меня добить, его кто-то из своих окликнул. Он просто выстрелил в меня, не целясь — и всё. Два ранения навылет — это сегодня такая мелочь… А вот бедняге Пэдди не повезло совсем: добили, как собаку, когда он пытался ползти. Дурачок… ведь мог бы мёртвым притвориться…

— О Господи… Ты в больнице был?

— Да, я только оттуда. Врач хотел меня оставить, но я не мог там находиться. Там… там ад.

— Эй, ты куда? Твой дом ведь в другой стороне?

— Говорят, в квартире у старого Джонстона Пол раздаёт оружие всем желающим. Я туда иду.

— То есть, ты хочешь..? Но ты ж всегда был против них…

— Был. До сегодняшнего дня. Но теперь стану одним из них. И клянусь тебе, Хью, эти псы своими ногами из Ирландии не уйдут. Их всех отсюда увезут мёртвыми. Всех до единого. Они сами напросились…

— Кевин, подожди!.. Я с тобой.

Профиль соавтора Виктории Лисовской

https://author.today/u/bro_vi