Прыжок в неизвестность

Глава 1

Я летел головой вниз и не понимал, что делать дальше. Подо мной, убегая за горизонт, стелился цветными полями пейзаж: смеялось застывшее над городом солнце, шелестела змеиным изгибом река, ворчал, покачиваясь, лес. До земли оставалось сорок секунд…

Четыре часа назад мы сгрудились вокруг инструктора. Знакомство и первые наставления. Медкомиссия в вагончике – полусонная женщина в накинутом поверх вязаного свитера белом халате – нехотя спрашивала, невпопад записывала. Страховка втридорога, подарочные сертификаты. По соседству, из огромных, болезненно рыжих ворот ангара выкатывали самолёт – старичок АН-2, «кукурузник» в простонародье – именно с него нам предстояло выйти в небо.

Первый час – теория: парашют, купол, последовательность действий, скорость падения, «запаска», термические потоки, стропы, приземление. Второй час – практика: прыжки сквозь узкую рамку крашеной арматуры, сваренной в размер двери «кукурузника» (громкий счёт – кольцо – купол – блокировка), самостоятельная укладка парашюта, работа со стропами.

Нам дали полчаса на отдых, и мы столпились в очереди к возведённой неподалёку палатке. Громко смеялись, шутили – мандраж накатывал, и каждый пытался снять напряжение. Я уже расплачивался на кассе, как получил удар под рёбра. Дыхание вышибло, в глазах помутнело. Спешно ухватив горячий стаканчик и круассан с карамелью, прижимая локоть к ушибленному боку и стараясь не растерять по дороге мелочь, я, чуть дыша, двинул к пустующему столику, в дальний угол. Уселся. Кое-как оклемался.

Девчонка, которую очередь вытолкнула мне на правый бок, присоединилась к подружкам, за три столика напротив. Мы переглянулись, её губы порхнули «извини» и замешкались в улыбке. Я угрюмо кивнул, уронив взгляд. Девчонка красивая, ей, как и мне лет пятнадцать; большие глаза и лиловые губы, невысокая, чуть ниже моего плеча. Поглаживая ложкой пластиковые внутренности стакана, я украдкой на неё посматривал – вот она забавно жмурится под щебет подруг; вот ее взгляд вальсирует в мою сторону, замирает, не доходя, рука взметается к волосам, и тонкие пальцы начинают спешно накручивать кудряшки; а вот одна из подружек неосторожно оглядывается на меня, и столик их окутывает сдавленный смех.

Пока я обжигался кофе и воображал, как лучше познакомиться, внутри меня варился едкий голосок. Варился, пока не выплыл наружу.

– Неужели подойти к девчонке тебе страшнее, чем прыгать с парашютом? Лучшего момента не найти – она сама не прочь! Не упускай!

– А если это случайность? Просто недоразумение, не знак, не намёк… Просто столкнулись единожды…

– Да сколько нужно намёков, чтобы решиться?

– Ну, хотя бы три! Ведь если подумать…

Внутренний диалог оборвал свисток с улицы, призывающий вернуться к финальной тренировке. Оставался час до того, как мы поднимемся ввысь.

Свежескошенная трава аэродрома дурманила; колонна из десяти человек сильно растянулась – нести парашюты оказалось тяжело, не все к тому были готовы. Инструкторы подбадривали. Совсем рядом ревел мотор самолёта. Мы неизбежно приближались.

Один из пилотов распахнул дверь, выставил лесенку. Инструктор, обогнав колонну, ловко вскочил в салон, развернулся и протянул руку, призывая спешить. Друг за другом мы хватались за эту жилистую руку, легко отрывались от земли, чуть касаясь ботинками тонких ступеней, и ныряли в тесное брюхо самолёта. Внутри по-спартански: железные стены с четырьмя парами иллюминаторов, жестяные сидения, похожие на плоские кухонные раковины, широкая резиновая полоса на полу, кабина пилотов с россыпью циферблатов и тумблеров, красный баллон огнетушителя, аптечка, баклажка воды и всё.

Пробираясь на своё место, я вновь столкнулся с той девчонкой. Большие глаза, лиловые губы. Судьба решила сыграть со мной и сделать очередной ход?

Уселся, тупо уставился в иллюминатор, ничего не слыша, пока инструкторская рука не ухнула по рюкзаку.

– Цепляем карабины за трос! – Прокричал инструктор. «Некогда спать, успеешь ещё» – читалось в его недовольном взгляде.

Засуетился. Трясущимися руками провернул нужную манипуляцию, и суровый наблюдатель двинулся с проверкой дальше.

«Надо же такому случиться, что из трёх групп мы оказались в одном рейсе, на одной, левой, скамейке! И опять эта цифра «3» мельтешит повсюду… и кто же тянул за язык?» – размышлял я, пока самолёт, раскручивая винт и дрожа фюзеляжем, набирал скорость.

И вот мы оторвались от земли.

Я прилип к иллюминатору. Я впервые летел.

Скошенное поле аэродрома, казавшееся большим, осталось позади; хвойные исполины, окружавшие его, стремительно мельчали; мы поднимались все выше.

«Кукурузник» трясло, шум оглушал, и обе скамейки, глупо раскрыв рты и зажав уши ладонями, смотрели друг на друга со странной смесью ужаса и эйфории. Инструкторы вели себя непринужденно – расхаживали по салону, рассказывали анекдоты. Самолёт дважды содрогнулся в лёгкой турбулентности; желудок мой дважды подпрыгнул к горлу, как вдруг, все будто затихло, а возле двери вспыхнул жёлтым плафон, и прогремела команда: «Приготовиться!».

Правая скамейка нервно вскочила, продвинулась чуть вперёд и замерла, пятью парами глаз уставившись на плафон. Время тянулось густой карамелью. Левая скамейка, вцепившись в сиденья липкими от холодного пота пальцами, словно боясь, что вот-вот произойдёт необратимое и следом за первой группой её саму высосет наружу, как в открытый космос, дружно переводила взгляд с плафона на приготовившихся прыгать и обратно. Никто не дышал – в самолете с открытой дверью было столько воздуха, что это казалось лишним.

Зелёный! И разом: «Пошёл!»

Сердце сжимается. Ладонь инструктора падает на первое плечо. Я пытаюсь втянуть весь воздух в салоне. Первый ныряет в небо. Сердце лягает в грудь, пропуская удар. В двери исчезает второй-третий-четвёртый-пятый. Я со свистом выдыхаю.

Пятнадцать секунд и половины группы нет. Зелёный свет погас. Самолёт начинал заходить на второй круг. Наша очередь…

Вновь загорается плафон, вновь звучит команда «Приготовиться!». Теперь наша скамейка нервно поднимается, неловко семенит к двери. Второй группе всегда страшней. Я стою в хвосте и вижу, что первой будет прыгать знакомая «девчонка – большие глаза, лиловые губы». Все происходит, как во сне, как в кино, как в медленной, снятой одним кадром сцене, насыщенной гудящим саундтреком в стиле «эмбиент». Моё тело, ноги и руки мне не принадлежат, я ничего не чувствую, находясь как бы рядом с самим собой, как бы выглядывая из-за своего плеча, как зритель фильма, на выстроенную предо мной экспозицию: картинка трясётся; впереди на дистанции полшага друг от друга трое, лиц не видно, на головах потёртые прыжковые шлемы горчичного цвета с ровными грядами на макушке, на спинах объёмные рюкзаки с парашютами, от каждого рюкзака уходит вверх канат с карабином к одному из натянутых вдоль салона тросов; за троицей, в метре, развернувшись фронтально, стоит инструктор, смотрит на застывшую в открытой двери девчонку; чуть выше его правого плеча горит жёлтым плафон; девчонка, выставив за борт на половину ступни левый ботинок, полуприсев, прижав локти к бокам и вцепившись побелевшими пальцами в прямоугольную рамку вытяжного кольца, всматривается в бегущую под крылом самолета даль и ждёт команды; камера берёт правее, по стенке фюзеляжа, по четвёрке иллюминаторов, и сцена уходит во тьму.

Пошёл!

И спустя секунду место в дверях опустело.

– Быстро, быстро, быстро! – кричал инструктор.

Ватные ноги не слушались. Сознание блуждало, а в голове крутилась только созревшая мысль: а ведь мы с ней встретимся… там, внизу, на поле аэродрома, или у вагончика медсестры, или в той же палатке с кофе… где угодно, но встреча эта неизбежна, предопределена запущенным механизмом случая… навязчивого случая, нацеленного испытать мои предубеждения… но, что если отказаться следовать сценарию?.. что если остаться в самолёте, так и не выйдя за?..

Я не заметил, как подошла моя очередь, стоял в нескольких шагах от двери, предавался нахлынувшим размышлениям. Инструктору, конечно, было всё равно на мои душевные трепыхания.

– Ты чё застыл? – заорал он, ухватив меня двумя руками за шиворот, – А ну, пошёл! – И, разворачиваясь, вышвырнул из самолёта.

Я летел головой вниз и не понимал, что делать дальше. Летел неправильно, не «стульчиком», как учили на тренировках, а практически плашмя, как при затяжных, двухтрехкилометровых прыжках. Я был раздосадован, но это не помешало оценить раскрывавшиеся подо мной виды.

Спустя мгновение опомнился и:

пятьсот пятьдесят один,

пятьсот пятьдесят два,

пятьсот пятьдесят три!

Кольцо!

С силой выкидываю вперёд сжимающие скобу ладони. Слышится хруст. И ничего не происходит.

Вдруг за моей спиной что-то вырвалось, крепко ухватило и нежно развернуло в вертикальное положение. Я завис посреди неба, наспех вытащил предохраняющий шнур из запасного парашюта, чем нарушил инструкцию, позабыв об основном куполе, и только потом запрокинул голову – купол штатно раскрылся, стропы не заплелись. Всё хорошо.

Подо мной, мерно покачиваясь, оседали четыре идеально круглых облачка. Я тихонько следовал за ними, неустанно вертя головой, стараясь насмотреться, навсегда запомнить этот вид. Я хотел кричать и еле сдерживался. Я жалел, что не взял телефон и упускал такие памятные кадры. Я чувствовал неизведанный восторг и пребывал в плену бушующих гормонов.

Отрезвление пришло внезапно.

Четыре облачка снизились настолько, что было видно, как они умещаются на одном поле. Я же, по ощущениям, не двигался вовсе.

Завис!

Умудрился попасть в термический поток и завис на месте!

– «Термик», – говорил инструктор, – штука редкая, да дюже меткая. Это сгусток тёплого воздуха, попав в который вы перестанете спускаться. Единственный выход – тянуть стропы вперёд и надеяться, что повезёт.

И я тянул стропы. Тянул изо всех сил, до слёз, пыхтя, сопя и проклиная всё и вся, от идеи прыжка до физики природных явлений. Тянул и в помешательстве своём не замечал, как приближается земля.

Мне нужно было сгруппироваться, приземлиться «стульчиком», сделать кувырок через плечо и погасить купол.

Я плюхнулся на самый край поля, которое удивительным образом перелетел, оставив за спиной предшествующую мне четвёрку; рухнул набок, неуклюже перевернулся, вцепился было в стропы, но сил не осталось. Купол парашюта, резвясь среди воздушных волн, тащил меня по земле прямиком в густые кусты репейника. Ободрав в кровь ладони, исцарапав лицо и насобирав не одну горсть колючек, я всё-таки управился с ним. Быть может, куполу просто наскучило летать так низко, и он сжалился надо мной?

Десять минут ушло на то, чтобы вытащить его из кустов на поле; ещё пять – на заталкивание в сумку.

– А парашют от репейника ты чистить не собираешься? – донёсся из-за спины ехидный голосок.

– Я хотел оставить как есть…

Солнце светило в большие глаза, она жмурилась, прикрываясь рукой. На плече висела сумка с аккуратно уложенным парашютом, в ногах лежала брошенная «запаска». Из-за приоткрытого ворота рубахи белела тонкая шея.

– …если не сдашь меня…

– Не сдам! – покачала головой и рассмеялась – Лопух! Кто же так стропы тянет?

Я тоже улыбался.

Мы вернулись вдвоём, пройдя поле не проронив ни слова.

Всё уже было сказано.