Прозаический сонник

Переход

Город не спал. Яркие огни улиц и мостовых подсвечивали вереницу людей, утомленных кругом повседневных забот. Уткнувшись в остывающий асфальт, они вяло тянулись вдоль затихших транспортных артерий, но их фигуры, обласканные скупым электрическим светом, выдавали скрытое нетерпение.

В атмосфере города угадывалось преддверие выходного дня.

Освобожденный дух мелькал в моих легких, стремительных шагах, заглушавших чувство тоскливого одиночества человека, жизнь которого стремительно вырождалась в рутину. Руки согревал стаканчик крепкого зернового кофе.

Личная абстракция счастья, сотканная из истончившихся иллюзий.

Взгляд блуждал, проскальзывая по глянцевой поверхности витрин, раз за разом возвращающих лишь тревожную грусть, запечатанную в смутных очертаниях человеческих теней. Нечто, пронизывающее архитектонику улиц и холодные глаза ночных пилигримов, сегодня молчаливо испытывало мой измученный разум.

Но ни одна мысль не могла подобрать верного ключа к аляповатому шифру

обширного городского пространства.

Повторяя ежедневный маршрут, я свернула с главных улиц, погружаясь в успокаивающую темноту узких проулков.

До дома оставалось примерно сто двадцать ударов сердца

и один подземный переход.

Света там отчего-то не было. Но удлинять свой путь не хотелось, поэтому, подавив непроизвольную дрожь, я решительно двинулась в вязкую черноту тоннеля, подсвечивая дорогу неярким фонариком. В какой-то момент звуки улицы пропали.

И меня накрыло головокружение

неестественно чистого безмолвия.

Утопая в отчаянных образах, я мельком зацепилась за солнечный блик, где-то впереди разрезающий глухую тьму подземного перехода. Уже не помня ни о чем и совершенно не разбирая дороги, я ринулась к тому, в чем видела свое освобождение.

Путь за границу первозданной темноты

сократился до пары быстрых, почти летящих шагов к ослепляющему солнечному свету.

Ощущение жути ушло, как если бы на границе мрака остановилась ужасная беда. От затопившего грудную клетку облегчения, я не сразу поняла, что город исчез, и вместо гладкости асфальта, ноги проваливаются в буйные полевые травы.

Все обозримое пространство утопало в

мягком зеленом цвете, разбавленном вспышками желтого, синего и белого.

Над головой блистало лазурное безоблачное небо. Уши ласкала древняя симфония мягкого стрекотания кузнечиков, шелеста диких трав и игривых нот быстрой реки. Спуск к ней был опасным и обрывистым, и я не решилась подойти к ней поближе, со своего места вглядываясь в буйную синеву стремительного и даже на вид холодного течения.

Вокруг был мир утопическая реальность которого, казалось,

никогда не была нарушена болью, страданием или войной.

Не сразу я почувствовала, что эту пастораль я разделяю с Другим. Совсем рядом оказалась женщина, чем-то похожая на мою мать. Глубокое понимание и безграничное принятие плескалось в ее медовых глазах. При взгляде в них меня накрыло отчетливое понимание того, что:

бестолковая,

суетная,

смешная жизнь -

кончилась.

У меня задрожали губы.

Женщина, мягко улыбаясь, шагнула навстречу, заключив меня в теплые, по-матерински надежные объятия. Я всю жизнь знавшая эти верные руки - качавшие, пеленавшие и утешающие меня - не смогла сдержать слез. И в этом последнем проявлении чисто человеческой слабости с мысленных карт исчезали:

бессонные рабочие будни,

теплые вечерние разговоры,

волнующие улыбки,

неожиданные встречи,

горькие прощания,

апатичное безмолвие и

шумные разговоры под соседским штакетником.

Остались лишь мягкие руки, ласковое принятие и безусловная любовь. “Парадоксально”, - с тихой грустью подумалось мне, - “Что только сейчас, на пороге реального перехода я чувствую себя по-настоящему живой”.

***

С последним-первым вздохом, наполнившим легкие мягким цветочным ароматом, смешанным с запахом домашнего очага, я открыла глаза в маленькой, темной квартире. Солнце лениво поднималось над серыми крышами советских многоквартирных домов. Город постепенно просыпался.

Начинался новый день.

PURGATORIUM

Первое, что я осознаю - холод, перехватывающий горло непреклонно сжимающимся кольцом.

На секунду меня ослепляет.

В это мгновение я не желаю ничего, кроме как поглубже зарыться в глубину безопасной теплой кровати. Но вспоминаю о том, что бесконечность холодных коридоров я разделяю с другими.

Их силуэты плывут перед слезящимися глазами.

Мы скользим по темным, неотапливаемым переходам, освещая путь слабым электрическим фонариком.

У нас есть Ключ.

И в сжимающейся тишине мы продолжаем искать единственно верную дверь.

Что-то ломается во мне, когда луч света выдергивает из смоляной черноты ее стертые очертания. Что-то не хочет и отчаянно отрицает необходимость перешагнуть через заветный порог, но нечто большее толкает меня под приглушенный желтый свет потрепанного гостиничного номера.

У меня трясутся руки. С последним поворотом ключа, отрезавшим нас от липкой черноты коридора, воспоминания могильной плитой придавливают мой взгляд к рисунку разбитого паркета. Я не могу выдавить ни слова: страдание стирает речь, наполняя пространство тишиной. Фрактальный сценарий этого дня проносится перед моими глазами: встреча с другом - решение отметить праздник с ним и его милой матерью - дорога - отель - подготовка к торжеству - трагедия - смерть.

Этот зацикленный в вечности день всегда заканчивался моей гибелью.

Я поднимаю глаза на своих веселых, взбудораженных спутников, выгружающих продукты на деревянный кухонный стол. Никто из них явно ни о чем не подозревал: ни полноватая рыжая женщина с замечательными ямочками на круглом лице, ни молодой человек с яркой улыбкой.

Я еще некоторое время наблюдаю за ними, заново вспоминая, отыгрываемые нами роли. Как кадры из полузабытого фильма перед глазами снова мелькают сцены: мой друг и его мать приглашают меня отметить его день рождения в местном отеле - для пущей торжественности мы отказываемся устраивать этот праздник дома и решаем на один день и ночь занять номер в местной гостинице - я переодеваюсь в прекрасное легкое платье, украшенное множеством мелких легких перьев, и мы отправляемся в путь, о всех возможных развилках и вероятностях которого я вспоминаю ровно в момент перешагивания порога злополучного, проклятого номера.

С каждой новой смертью эта авантюра все больше теряет смысл.

“Эти стены действительно прокляты”, - понимаю я. Ни в одном из сценариев нам не удалось выбраться за их пределы. Меня трясло, пока перед глазами с новой ясностью проносились ужасы застывшего в воздухе прошлого. Я отчетливо ощутила как на мне горят белые перья моего прекрасного летнего платья.

Они всегда загорались первыми.

Ян, так звали молодого человека, задумчиво смотрел на меня, явно отвлекшись от болтовни матери.

Все казалось слишком реальным:

легкий сквозняк, гуляющий по полу,

шелк белоснежных перьев,

незаметная улыбка на любимом с детства лице.

Саваном меня накрыло бессилие.

- Нам нужно поговорить, - тихо произнесла я, поманив за собой Яна.

Его мать, Александра Михайловна, казалось и не заметила этого маневра, продолжая раскладывать тарелки и приборы посреди многочисленных праздничных блюд.

На периферии я почувствовала укол нестерпимого голода,

разрастающегося посреди общего изобилия.

Отойдя к запыленному оконному стеклу, я шепотом произнесла:

- Мне кажется, что мы мертвы, но все еще не порвали связей с жизнью, которая нас приговорила. Вечность назад мы зашли в этот номер, чтобы отпраздновать твой день рождения. Смеялись и танцевали под старую музыку, пока в одном из соседних номеров не начался пожар. Замок оплавился и мы не смогли выбраться наружу: ни тогда, ни бесконечность попыток после. Ты можешь не верить мне, но прошу тебя, давай хотя бы попытаемся уйти отсюда.

Ян внимательно слушал меня вопреки обыкновению. Что-то уязвимое проглядывало в его вечно искрящихся весельем глазах.

- Я верю тебе. Еще секунду назад бы ни за что бы этого не сказал, но сейчас почему-то верю, - он растерянно оглянулся по сторонам, - Все это кажется мне знакомым и чужим одновременно. Я пытаюсь вспомнить вчерашний день, но приходят лишь какие-то обрывки. Будто это было безумно давно.

Быстро переглянувшись, мы решительно направились к двери. Провернув ключ против часовой стрелки, Ян резко распахнул ее, но за порогом не оказалось ничего. Ни стоптанного гостями ковра, ни старых, обитых деревом стен. Ни-че-го. Лишь чернильная темнота запечатанной вечностью могилы.

Где-то за нашей спиной Александра Михайловна напевала игривый старый романс.

Оставалось всего полтора часа и континуум попыток после.

Я готова была поклоняться богу, в которого уже не верила, только бы…

Минутная стрелка завершила очередной оборот.

- Александра Михайловна…

- Дети! Я так рада, что…

- Александра Михайловна! Мы…

- …собраться за этим праздничным столом…

- …погибнем!

- …и я лишь надеюсь, что…

- …пожалуйста! - я почти рыдала, но улыбающееся светлое лицо в обрамлении ярких рыжих волос, совершенно не меняло своего торжественного выражения.

Потому что на самом деле ее здесь не было.

Мы снова молчаливо переглянулись с Яном. В его глазах я прочитал мрачную решимость. Секунду спустя он без колебаний опрокинул стоящий на столе графин с кислым клюквенным морсом.

Я вздрогнула.

Осколки разлетелись по всему номеру.

Александра Михайловна даже не шелохнулась.

Ян громко сглотнул.

Минутная стрелка продолжала свой бег.

Времени у нас почти не осталось.

Громко заиграла музыка.

Александра Михайловна весело смеялась, делая первые вальсирующие па среди теней в заполняющейся дымом комнате. В это мгновение Ян толкнул меня к высокому окну, отчаянно дергая его застывшие, склеенные краской створки. Спустя минуту мы все-таки сумели перелезть на уличный парапет.

В обозримом пространстве кирпичной стены больше не было ни одного окна.

Под ногами гарцевала жадная, холодная пустота. Ян прикрыл створку окна, окончательно отрезая нас от наполняющейся гарью проклятой комнаты.

Только сейчас я заметила, как сильно дрожат его руки.

....

Сквозь дым и грязное, почему-то ледяное стекло мы с ужасом продолжали смотреть, как по номеру мечутся наши вполне материальные тени.

…

Перья, как и бесконечность после, действительно сгорели первыми.

Середина пути

Под ногами похрустывал гравий. Влажный, напитанный солнцем воздух вяло перебирал распущенные по спине волосы. Старые липы закрывали уставших от долгой дороги людей. Я отошла, стараясь держаться немного поодаль: минутные неловкие разговоры, регулярно завязывающиеся в свободное от экскурсии время, стали утомлять с первого дня путешествия. Я быстро сверилась с туристическим листом.

Примерно середина пути.

В этот раз экскурсовод остановил нас около кирпичной церквушки, окруженной старым купеческим кладбищем. Ноги, привычные к долгим пешим переходам, пружинили от желания поскорее отправиться в путь, поэтому я, недолго думая, решила обойти здание по кругу.

Где-то над головой шелестели липы,

совсем рядом продолжали болтать разморенные жарой туристы,

с затененных, поросших сорняками аллей

смотрели полустертые временем лица.

Какое-то неясное чувство толкало меня вперед, но старая смерть тормозила, оседая на коже. В этот момент я остановилась, впервые за долгое время будто бы полностью осознав себя. Жара, экскурсия, кипящее в тигле разума разочарование и застарелая боль показались в моменте слишком незначительными и пустыми перед реальностью обветренных саркофагов.

Действительность смерти хирургически изъяла иллюзии жизни.

Я вспомнила один давний сон.

***

Поздняя весна. Солнце уже разлилось яркими, теплыми красками по улицам города, но воздух все еще был свеж. Теплое дыхание перехода оживило бульвары и парки, наполняя атмосферу чем-то лихорадочным и чуточку тревожным. Но только сейчас после долгой, холодной зимы -

Я была свободна.

Мы со старшей коллегой - Наной - ехали в позолоченном солнцем старом советском трамвае. Неторопливо перебрасываясь простыми, ничего не значащими фразами, мы наблюдали, как город утопает в медовой роскоши послеполуденного дня. Нана по-матерински тепло и простодушно разделила со мной упаковку сладких сухофруктов.

О предстоящей работе говорить совсем не хотелось.

Сердце и разум полнились надеждой, в охру и терракот раскрашивающей банальность предстоящих встреч. И в этот момент не было ничего важнее пронизанного золотой пылью воздуха, чьего-то приглушенного смеха и мягкого перестука колес. На одной из остановок трамвай застыл, будто бы не решаясь продолжить свой путь. Выждав пару минут, Нана вызвалась выйти и посмотреть, что случилось на дороге. Я лишь рассеянно кивнула: все внимание поглотила молодая женщина, стоящая на улице рядом с моим окном. Ее яркие медные волосы рассыпались по хрупким плечам, обернутым длинным мозаичным атласным платком. Спокойные коралловые глаза сосредоточенно вглядывались в нечто на другом конце нашего пути. Инстинктивная робость заставила меня на секунду перевести взгляд, и в это мгновение накаленная зноем машина продолжила движение. Я ошеломленно выдохнула, теперь уже совершенно выпуская блестящую незнакомку из виду. Трамвай тронулся, но моя коллега, не обговоренные рабочие вопросы и смутное ожидание невероятной встречи остались позади.

В груди закипало искреннее веселье.

“Кажется, теперь ей с пересадкой”, - мимолетно подумала я, потирая разбитый дисплей телефона. Перед глазами проплывала дорога, расцвеченная всеми оттенками терракота и киновари.

Приближался конец пути.

Быстро найдя номер Наны в книге контактов, я нажала на вызов, нетерпеливо ожидая ответа. Спустя минуту, только заслышав неуверенное приветствие, напуганного чем-то женского голоса, я принялась спешно проговаривать варианты места нашей встречи. На другом конце трубки царило молчание. “Знаешь”, - наконец произнесла женщина, - ”То мероприятие давно прошло”. Она снова замолчала, но будто бы пересилив себя продолжила: “Тебе больше некуда спешить и незачем суетиться. Похороны были два дня назад… Сейчас осталось только выбрать камень”.

“Камень?”, - ошеломленно повторила я, оглядываясь по сторонам. Люди исчезли, стерся и привычный городской пейзаж. Только солнце продолжало заливать разбитый салон старого советского трамвая. Трава, окрашенная жженой сиеной, покорно пригибалась к заросшим безымянным могилам. Телефон безмолвствовал. Лишь ветер продолжал игриво пересчитывать высохшие колосья обширной пустоши.

Наступившее молчание обозначило несуразно

резкий скачок за границу разума и чувства.

Я уже знала. Не осталось ни-че-го. Только безжизненная статическая вербализация, срывающихся в отчаянье звуков. В оцепенении, мой взгляд упал на простой, обветренный солнцем камень. День подходил к концу. Где-то за априорным горизонтом агонизирующего разума догорало и мое время.

Осталось лишь найти камень.

В горле клокотал нервный, опустошенный смех. Я подняла к глазам осколок простой необработанной известняковой породы. Прохладный и фактурный камень не ощущался тяжестью в слабых руках.

Конечная точка моего пути, бесхитростная и немая,

была гораздо более реальной чем все то, чем я раскрашивала свой путь.

Время, поглощенное повседневностью: яркие, мимолётные краски дня, чьи-то улыбки, упреки и слезы, взлеты и поражения…Я отстраненно посмотрела на камень, что сейчас прижимала к груди. “Возможно”, - прошелестел ветер, - “Только это и имело значение”.

***

Голоса становились громче. Группа гудела, как разбуженный улей, готовясь отправиться к следующей точке пути. Я с благодарностью вновь оглядела истертые временем надгробия и саркофаги. Жизнь, реальная для каждого конкретного человека лишь в моменте, здесь обретала действительную законченность и полноту.

Фактическую утвержденность того, что

ее смысл не был утерян даже в момент крушения.

Голос экскурсовода отдалялся.

Гравий похрустывал под моей легкой, пружинистой ногой.

В конце концов, это была лишь середина пути.

Поезд в никуда

В “Саге о Вёльсунгах” герой Сигмунд, потомок Одина, берет труп сына Синфьётли и бредет с ним неведомо куда, пока не приходит к фьорду. Там он встречает перевозчика с малым челном. Тот спрашивает, не хочет ли Сигмунд перевезти тело на другой берег. Конунг соглашается, но места для Сигмунда в челноке не хватило, и, как только таинственный перевозчик взял Синфьётли, челн тут же исчезает. То был, конечно, Один, взявший своего потомка в Вальхаллу.

Загробный мир. Мифы о загробном мире

Петрухин Владимир Яковлевич

Все началось с телевизионной передачи. Помнится, там рассказывали о диковинке, построенной монахами в дореволюционное время: системе подземных туннелей, проложенных под толщей земли, по которой еще в начале двадцатого века поезд возил храбрецов.

Вначале люди были поражены, но постепенно стали роптать: говорили даже, что это и не поезд вовсе, а призрак, навья игрушка, что появляется и исчезает даже не по воле людской. Тогда эти слухи растворились в огне революции и перипетиях последовавших войн, не успев толком навредить ни загадочному поезду, ни подземным катакомбам.

Ведущий программы говорил и том, что недавно поезд снова запустили для проведения экскурсий. Мой старший брат, Марик, до этого безучастно смотревший в окно, вдруг оглянулся на меня. И по одному этому игривому, чуточку просящему взгляду я поняла, что ленивый отпуск откладывается и пора паковать чемоданы.

“Я тебе что-нибудь обязательно подарю!”, - радостно воскликнул Мар, правильно оценив мой натужный, мученический вздох.

“Спасибо, конечно, но лучше уж просто помой посуду”, - с раздражением ответила я, параллельно ища в интернете номер нужной экскурсионной конторы. В груди как-то нехорошо кольнуло.

***

Места мы смогли забронировать только через неделю, на протяжении которой Мар без устали продолжал выискивать информацию о необычной подземной экскурсии. Однако подобный эвристический труд не дал практически никаких значимых результатов: все ограничивалось уже просмотренным нами телевизионным выпуском да парой неработающих гиперссылок в Википедии. Брат, однако же, не сдавался, продолжая шутить про заговор молчания среди общественности и СМИ. И пока Мар нервничал, разводя совершенно не характерную для него суету, я решила полностью сосредоточиться на сборах, барабанным боем повседневности отвлекавших меня от лишних волнений. Для себя я решила, что любой результат будет позитивным… а экскурсионную программу можно будет легко перестроить по обстоятельствам.

Реальные странности начались, когда мы, оставив рюкзаки в ближайшем от станции отеле, в назначенное время пришли к месту прибытия поезда. Потому что помимо нас и немолодой уже женщины- экскурсовода там никого не было.

Мар и я попытались узнать у нее детали нашего маршрута, но экскурсовод - Анна Михайловна - сказала лишь, что наше путешествие по катакомбам займет у нас совсем немного времени. Мы с братом лишь недоуменно переглядывались, когда появился поезд и чей-то нечеткий, механический голос произнес: “Пассажиры, займите свои места согласно купленным билетам”.

Какое-то неясное предчувствие снова кольнуло меня, заставив на секунду замяться прямо перед распахнутыми настежь дверьми железной махины. Но Анна и Мар уже заняли свои места, и я, игнорируя тоскливую тяжесть в груди, шагнула вслед за ними.

Расположившись на неудобном железном кресле, я внимательно оглядела старый, обшарпанный, неуютный вагон. Анна Михайловна что-то говорила о мерах безопасности и остановках на пути. Но ее голос, до этого четкий и размеренный, утонул в шуме проснувшегося состава.

Поезд набирал скорость, плавно скользя сквозь сгустившуюся темноту туннелей, в один момент, начиная практически отвесно, спускаться вниз. Рядом с какой-то отчаянной мольбой закричал Мар. То и дело соскальзывая со своего сидения, я изо всех сил пыталась разглядеть брата в мигающем освещении вагона, ловя лишь отрывки слов из лекции абсолютно спокойного экскурсовода.

Так было до тех пор, пока мое тело не соскользнуло с сидения, ударившись о переднюю стенку вагона. Последним, что я смогла различить было: “...Танатос и Гипнос - это братья-близнецы”. Потом все заполнила тишина. Когда я снова открыла глаза, пространство сократилось до маленького, застеленного коврами и мягкими одеялами пяточка. Пол, стены и даже окна нашей пыточной были занавешены ими. Мар сидел рядом, безучастно глядя в пустоту. Словно сквозь вату я услышала слова нашего экскурсовода: “...ценить жизнь, испытывать сочувствие к людям и глубокую любовь ко всему на свете - значит, осознавать, что все это обречено на исчезновение”*.

Я хотела закричать, растормошить Мара, но поезд снова начал свой отвесный спуск вниз. В голове билась только одна мысль:“Я ненавижу себя за принятые решения”. Рядом печально усмехнулся Мар: “Я обязательно подарю тебе что-нибудь, когда это закончится”. “Просто обними меня, когда это закончится!”, - успела крикнуть я, вновь падая в темноту. Но ответа так и не последовало.

В следующий раз я осознала себя вновь стоящей на станции. Ни поезда, ни Мара, ни Анны Михайловны рядом не было.

Танатос и Гипнос.

Сон, защищающий нас от леденящего холода смерти.

Я истерично расхохоталась.

***

“Я кое-что подарю тебе, когда это закончится”.

“Спасибо”.

“Прости”,

- подумала я, с криком проснувшись в одинокой квартире.

*Цитата из книги И.Ялома "Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти".