Проводник

Глава 1

Я давно потерял возможность говорить, петь и быть видимым. Слишком давно был лишён этих привилегий. Сразу, как только лишился жизни в вашем шумном, суматошном мире.

Для вас я всего лишь тень без права издавать в этом мире хоть какие-то звуки. Но если вы не видите меня, это не значит, что меня нет. И если я не могу говорить, как вы, никто не может запретить мне думать и транслировать свои мысли...

Можешь или не можешь? Хочешь или нет? Что за сила заставляет вас творить? Люди дали ей название – Бог. Конечно, не принципиально, как называть это...

Это ваша программа – ваш план действия без вмешательства потусторонних сил. Вы просто не можете сделать иначе. Просто не можете нажать другую кнопку. Да и сейчас вы думаете, что случайно читаете этот рассказ…

Я всего лишь ангел. Не тот крылатый красавчик с картин древних мастеров, от вида которого замирает сердце, а скромный, прозрачный фантом, в чьи обязанности входит вводить людей в курс дела... Я – проводник между нашими мирами. Строчки, написанные здесь, в вашей реальности, абсолютно случайны… Если вы их читаете, значит, я снова увлёкся трансляцией мыслей одному из своих подопечных.

Я вижу всех и понимаю каждого – от последнего пьяницы в подворотне до самого смиренного праведника в церкви. Но у меня своя, особая специализация. Моя работа – провожать тех, кто всю свою жизнь отчаянно пытался лечить чужие души, пока изнывала и кровоточила его собственная.

Эти люди: актёры, музыканты, художники, поэты и писатели – удивительно откровенны в своих посланиях миру, когда за их жизнями начинает маячить моя тень, когда понимают, что им скоро пора... Они чувствуют приближение финала и отчаянно пытаются оставить видимый след после себя. Так было и в этот раз...

Вечер в Зигене был серого цвета, насквозь пропахший запахом надоевшей чужбины. Я видел, как Василий сидел на краю кровати в съемной квартире, устало упираясь локтями в колени. После двух инфарктов его дыхание всё ещё сопровождалось уже привычной тяжестью. За окном медленно засыпал чужой, равнодушный немецкий город, где Васе в свои пятьдесят пять предстояло завтра с рассветом снова садиться в кабину экскаватора и доказывать самому себе и немцам, что он еще чего-то стоит. Мне было поистине жаль этого человека. Но я не мог забрать его боль. Я мог только наблюдать…

На экране планшета в его руках светился текст, страницы которого не хотелось, но надо было прочесть. Автор был знаком Васе как минимум сорок лет. Они выросли с Димой в одном дворе. Я помню этот двор много лет назад. Из всех богатств у пацанов были только вытоптанное футбольное поле с ободранными воротами да полутёмный подвал, в котором воняло канализационной сыростью многоэтажного жилого дома, а в углу стояли самодельные штанги из выкрашенных старых маховиков да нунчаки, выточенные из ножек от старых табуреток.

Они учились, сидя за одной партой в школе, играли в одном школьном ансамбле, вместе курили первые сигареты, пили первое пиво и бегали за первыми в своей жизни девчонками. Много я бы мог рассказать об этих двух чудаках. Но сейчас не стану... Я ведь стоял у них за спинами ещё тогда, когда они смеялись над жизнью, не понимая, как им повезло в девяностых…

После школы раскидало пацанов по карте СССР. Один – сначала в техникум, потом в армейскую учебку в мёрзлый, сырой Псков, где гнили руки от одних укусов комаров. Другой– в знойную степь Чабанки военного училища в Одессе. Но конверты с письмами летели через любые расстояния, они переписывались постоянно и всё равно оставались вместе. Судьба чуть потрепала что одного, что другого, но друзья упорно держали эту нить. В редкие встречи между ними не было секретов, они знали друг о друге практически всё, и я был этому свидетель.

А потом был их общий бизнес. Два десятка лет совместной работы, которая не просто поставила на ноги их семьи, но и укрепила дружбу. Но на Земле нет ничего вечного. За много веков, будучи проводником, я видел, как рушатся империи, что уж говорить о маленьком деле двух друзей. Пришли тяжёлые, мутные времена, и общее дело однажды пришлось тихо, тоскливо закрыть.

Затем грянула война. Василий вскоре отправил семью в Германию и стойко переживал невзгоды в одиночестве. Друг Дима был менее эмоционален или предусмотрителен. Его семья в полном составе осталась в Одессе.

Когда у Васи схватило сердце, он сначала никому не позвонил. В одиночестве ждал, пока отпустит, потом сам сел за руль и поехал в больницу. Он вообще не любил просить помощи. Даже когда это было нужно. Врачи ошарашили его:

– У вас либо предынфарктное, либо уже послеинфарктное состояние. Вам нужна немедленная госпитализация!

Но из больницы, игнорируя предостережения врачей, Вася сразу приехал к Диме. Я помню, как он переступил порог его квартиры – бледный, измученный болью, но с тем же привычным упрямством.

– Что делать, братан? – коротко спросил он, опустившись на мягкий уголок в кухне.

Вопрос был серьёзным. Деньги, оставшиеся от старого бизнеса, давно были в прошлом. Война принесла лишь неопределенность и нищету. Особых сбережений у друзей уже не было. Нужен был другой вариант.

Тогда Дима набрал единственный знакомый номер с профессорским статусом. Старый, добрый друг его отца, врач-уролог, неожиданно подсказал вариант для случая, если денег нет. В тех условиях его совет оказался спасительным кругом. Городская скорая помощь по закону обязана была везти пациентов с острым коронарным синдромом в специализированные клиники, в том числе и в высококлассные частные центры. Там стандартные операции делали бесплатно по специальной программе.

Вася вышел из квартиры Димона закуривая очередную сигарету, за что получил втык от товарища:

– Вась, ты совсем дурак?! Какая сигарета при инфаркте?!

Вася лишь ухмыльнулся, наотрез отказался от сопровождения, сел в машину и уехал к себе домой, собирать вещи и вызывать скорую. Он должен был назвать правильные симптомы. Вместо того чтобы везти куда попало, нужно было задать скорой правильный маршрут – в этом и состоял совет профессора.

Когда Василия увезли на скорой, Дима не ночевал в коридоре больницы, у палаты друга. Он скромно переживал это у себя дома, на кухне. Тайком от жены выпивая рюмку за рюмкой. Всё, что мог сделать, он сделал. Остальное находилось в руках врачей и Божьих, и они сработали как надо.

Васе ещё было не время покидать этот мир, он выкарабкался. Подлечившись и оформив инвалидность, он вырвался к семье в Германию. Сначала перебивался пособием по безработице, потом сел за рычаги экскаватора и пахал, изучая чужую страну, её язык и работу, которая после инфаркта не была лёгкой.

Дима остался в Одессе. Будучи офицером запаса, он из принципа отказался брать в руки оружие и стрелять в людей в этой глупой, братоубийственной бойне. Он знал, что за ним в любой момент могут прийти. Понимал, что здесь, в этой стране, ему, возможно, скоро будет не выжить. Вместо страха было только чёткое осознание, что время не работает в его пользу. И я, признаться, не раз намекал ему об этом...

Дима год выгорал изнутри. А потом начал собирать себя заново, по кусочкам, с помощью текста. Это была не просто история. Это была его собственная жизнь, вывернутая наизнанку и зашифрованная в фэнтезийные метафоры. Он строил себе замок из слов и смыслов, отгородившись им от войны, боли и страданий.

Под вой воздушных тревог, под звуки громыхающих взрывов и звенящих от них стёкол, в полной темноте бесконечных блэкаутов он писал, вынимая из своего творческого сердца по частичкам роман «Розовая планета». Это был его манифест, его крик души, его спасение и то, что он хотел оставить после себя. Он вложил туда всю боль, которую видел и чувствовал, живя среди людей в Одессе, и попытался развернуть свой маленький мир в масштабе, на который был способен... О, как я его понимаю...

Файл готовой работы он отправлял Васе в Германию не для хвастовства. Он посылал его человеку, с которым дружил сорок лет жизни, чтобы поделиться самым сокровенным.

Отправленная книга сопровождалась словами:

– Смотри, брат. Вот чем я жил. Вот что останется после меня. Прочти. Мне важно твоё мнение.

Они созванивались после этого не раз. Но разговор о рукописи так и не заходил. Дима понимал, что его другу сейчас просто не до чтения. Сначала тот пытался учиться, потом, устроившись на работу, пахал целыми днями.

И вот спустя полгода они наконец созвонились по видеосвязи и встретились взглядами через экраны. Звонил Василий. Дима поднял трубку. На том конце хромой связи Вайбера хрипело усталое дыхание товарища.

– Эти фрицы меня задолбали! Они все тупые! Ты даже не представляешь, как мне здесь тяжело…

– Я верю, брат. Ну что, не томи. Ты прочёл «мою планету»? – нетерпеливо, по-ребячески спросил Димон. Друг уже некоторое время назад говорил, что заканчивает читать роман.

– Я не имею права тебя судить, – голос Васи прозвучал сухо, жёстко и отстранённо.

– Братан, я не прошу судить, мне важно знать твоё мнение. Я работал год, чтобы создать это.

Дима молча ждал, но в ответ звучала лишь предательская тишина. Для него это было слишком... Он ждал не рецензии. Он ждал от друга нескольких простых слов: «Я прочёл. Я понял, зачем ты это написал». Или что-то похожее. Тогда он решил спровоцировать его, зная, что только так выдавит из товарища важный для себя честный отклик:

– Ты что, ссышь сказать мне правду? Ссыкло!

– Ну я не имею права... Сорок лет дружбы... – продолжил было Вася, уклоняясь от ответа, но Дима дожал:

– Вот именно, брат! Сорок лет дружбы позволяют тебе сказать всё, что ты думаешь о моей книге? Кто мне ещё скажет правду, если не ты?

Ответ прозвучал неожиданно и хлёстко.

– Это чушь! – выдохнул Вася с какой-то жуткой, накопившейся от адской усталости ненавистью и отвращением, словно стеганул друга хлыстом по лицу. – Полная, бессмысленная чушь.

В лёгких Димона в этот момент закончился воздух. Дышать было нечем, и он не сразу пришёл в себя.

– Молодец...– выдавил он наконец с трудом из себя. – Я ждал полгода, чтобы ты сказал мне это...

– Да ты ещё обидься на меня! Я херачу по двенадцать часов в сутки, сердце едва стучит. Я тут в этой долбанной Германии из кожи вон лезу, чтобы не подохнуть, а ты чешешь про какую-то «Розовую планету»?! Тебе делать нехер?! Кому это надо?! Ты хотел узнать правду? Никто тебе её не скажет. Я скажу.

– Давай конструктивно, Вась. Что именно тебе не понравилось? – Дима понимал, что угодил в болевую точку товарища.

– Да всё! Это просто полная чушь! – Где ты был, когда у меня случилось с сердцем? – пробормотал Василий, и в его голосе прозвучала какая-то давняя детская обида. – Сидишь там, хернёй страдаешь, умного из себя корчишь… Писака...

Долгое молчание повисло между Зигеном и Одессой.

Вася всегда был мужиком, за что его и уважали люди. Он должен был выжить любой ценой. Выжить и вытащить семью. И теперь таково было его мнение... Его черёд бить больно...

Дима пытался создать мир, который, как он верил, переживёт всю эту мерзкую грязь и, возможно, останется жить не только в его голове. Но сейчас он был опустошён...

Так решил Господь, что связь между друзьями в этот момент оборвалась вместе с очередным отключением света в обесточенном городе многострадальной страны.

Сорок лет дружбы догорали из-за нескольких слов, сказанных двумя уставшими от жизни людьми…

Дима медленно опустил отключившийся телефон в тёмной комнате и вышел на улицу, глядя в ночное, расчерченное огненными трассерами, грохочущее небо Одессы. Я стоял рядом, тихо положив руку ему на плечо. Мне хотелось поддержать его в этот момент. Он смотрел на эти вспышки и думал о том, как легко и бессмысленно людей разделяют война, километры и годы... Сколько из них возненавидят его за этот роман? Скольким он будет безразличен? Но наверняка же он кому-то понравится... Утонув в огромном количестве вопросов в своей голове, Дима неожиданно почувствовал, как обретает странный, глубокий покой.

Вернувшись в дом, он подключил роутер через пауэрбанк и подошёл к ещё сохранявшему заряд ноутбуку. На мониторе, рядом с рабочими трейдерскими графиками, подсвечиваемая их зигзагами свечей, светилась яркая обложка «Розовой планеты».

Роман был написан и отредактирован. Переживать больше было не о чем. Быстрым и уверенным движением руки он нажал на кнопку «Опубликовать». Почему-то теперь ему стало абсолютно всё равно, что думает о его книге лучший друг, экскаваторщик из Германии.

Он успел.

Уже совсем скоро я проведу его туда, где нет больше ни войн, ни обид, ни боли. Ведь я… всего лишь проводник.