Простые Желания

Глава 1

Участковый Володя нервно откашлялся. В полумраке лестничной площадки дверь квартиры номер двенадцать представлялась ему зловещей черной пропастью. Стучаться в нее отчаянно не хотелось, но работа есть работа.

В расчете хоть немного отсрочить неизбежное Володя закурил. Нет, ходить по квартирам и решать вопросы с людьми ему не в тягость. Все-таки большая часть работы из этого состоит. Но квартира номер двенадцать – совсем другое дело. В ней живет пресловутый дед Матвей.

За полтора года работы участковым Володя с ним еще ни разу не сталкивался, зато рассказов наслышался – хоть отбавляй. Большинство соседей давали Матвею примерно следующую характеристику: противный, гадкий, наглый, беспардонный, бывший уголовник (не доказано: в базах не найден, на учете не состоит), отталкивающий, подлый, угонщик детских трехколесных велосипедов (доказано: Наденька, девочка воспитанная, и обманывать бы не стала), проклятье рода людского и так далее и тому подобное.

Народ, конечно, хлебом не корми, дай друг на друга понаговаривать. И дураку ясно, что по существу все это мелочи. На деле резидент двенадцатой квартиры – обычный вредный старик, коих на свете пруд пруди. Просто день выдался тяжелый. Ему бы уже отдыхать, а не бегать по мелочным вызовам. Тем более, если они сулят новую порцию негатива.

Затушив сигарету, участковый подошел к двери и обратил внимание, что та действительно не заперта. В любом случае ерунда какая-то. Старик всего лишь забыл закрыть чертову дверь. Стоило ли ради этого портить себе остаток вечера? Еще и сосед сверху молодец. Нет, чтобы самостоятельно проверить, все ли там с этим ненавистным Матвеем в порядке. Обязательно надо вызвать участкового. И участковый тоже хорош. Идиот безотказный. Говорила же мама, не для него эта работа.

Володя потыкал неработающий дверной звонок и с поправкой на старческий слух от души постучал:

- Есть кто дома? Матвей Иваныч!

Тишина. Тьфу ты, этого еще не хватало! Раз открытая дверь оказалась правдой, то и «подозрительный мужчина, выносящий из квартиры телевизор», тоже может. Запахло статьей 158 – кража со взломом. Участковый выхватил фонарик, толкнул дверь и перешагнул порог.

Изнутри квартира номер двенадцать казалась недавно покинутой. Как если бы жившие в ней люди почему-то резко исчезли. Вскочили с мест, бросили все и ушли. Затхло пованивало стариной, везде толстый слой пыли, и застывший во времени быт лежал под ней, будто уснув под теплым пледом.

Вдруг луч фонарика выхватил из темноты до потолка высокую фигуру в плаще и шляпе. Володя ругнулся от испуга, затем посветил еще раз.

- Фу ты, господи! Вешалки испугался!

В коридоре направо фонарик высвечивал маленькую кухню и приоткрытый санузел, в другой стороне – гостиную и запертую дверь со стеклом. Посветив через него, участковый обнаружил спальню: мрачные картины на стенах, большая двуместная кровать и никого. В гостиной тоже было пусто, зато виднелась хлипкая дверца в следующую комнату.

Володя поймал себя на мысли, что в какой-то момент напрочь забыл ради чего здесь. Вместо того чтобы пошевеливаться и постоянно звать деда, он сам ползал по чужой квартире осторожней любого вора.

- Фу-ты ну-ты!

Последовали решительные действия: шаг раз, шаг два, активная работа фонариком!

- Матвей Иваныч!

В ответ из комнаты за гостиной неожиданно раздался глубокий, как Тартар, храп.

- Вот вы где…

За хлипкой дверцей ютилась лоджия, где на узком диване мертвым сном спал дед Матвей. Сухой, лысый и сморщенный, он походил на носатый картофельный клубень. Рот его был слегка приоткрыт, одна рука свисала к драным тапкам на полу. Володя испытал неловкость космического масштаба, после чего шагнул назад и постучал фонарем по двери.

Если раньше дед на звуки не реагировал вообще, то теперь чуть не выпрыгнул из кровати.

- ГРАБЮТ! – завопил он, схватив первое, что попалось ему под руку и метнув в участкового тапок.

- Фу ты! – Володя подивился силе броска. – Матвей Иваныч! Успокойтесь, бога ради! Участковый я!

Неожиданно дед выхватил из-под подушки маленький топорик и, ослепленный светом фонарика, хищно сощурился.

- Участковый? А чего ради в хату ко мне пробрался?

- Соседи ваши вызвали! Да опустите вы топор, черт возьми! Гражданин с седьмого этажа сообщил, что у вас телевизор из дома выносят.

Спустя несколько секунд напряженного молчания Матвей разразился хохотом.

- Этот пристукнутый? Господь милостивый, нашел же ты кому верить! Телевизор мой, видите ли, выносят. Телевизор! Может у меня еще дерьма несмытого украли? – Старик потянулся топориком к стенке и стукнул обухом по выключателю света. – Опа, так это ж ты, Михрютка!

- Кто? – растерялся Володя.

Несколько секунд дед потрясенно его разглядывал, затем драматично обронил топорик и радостно воскликнул:

- Михрютка! Приехал-таки! А я думал – все, не свидимся уже никогда! Столько лет прошло и вдруг… Ты бы хоть предупредил как-то ей богу!

- Да вы меня путаете с кем-то! Я – Владимир Ждунов, ваш участковый. Прибыл по вызову…

Матвей перебил пронизывающим взглядом, улыбнулся по-хитрому и тихим заговорщицким тоном констатировал:

- А-а, шифруешься опять, значит. Теперь понятно. Чего ж ты натворил-то, что снова в розыске?

Володя хладнокровно извлек из кармана документы и показал их деду.

- Ну, неплохо сляпаны, – покачал тот головой. – На первое время сойдут, перед ментами главное не свети. Впрочем, ты сам знаешь. Ладно, пойду чаец заварю. А ты тут располагайся.

Пока один из них выпутывался из замешательства, другой с не меньшим трудом выбирался из пледов и одеял. Володя машинально помог старику встать, получил в благодарность хлопок по спине, затем неожиданно подумал: «Располагаться? А чего бы и нет. Хоть чаю выпью. Поздним вечером. Вдали от дома. В компании безумного деда… Боже, где я свернул не туда?»

В свете зажженной лампочки сиял гостиный диван. Аки сирены, завлекающие в ловушку моряка, его потертые подушки пели заднице участкового колдовские песни. После целого дня на ногах та сдалась без сопротивления.

Стоило расположиться, как вместе с облегчением пришли вялость и дремота. Как долго человек может без сна? Ох, дьявол, этот вопрос – плохой знак. Всегда приходит, когда уже поздно. Такой глупый, бесполезный вопрос… Интересно, как там сейчас Коннектикут?.. Хм… Чертов Коннектикут…

Володя на секунду прикрыл глаза.

- Душевно ж тебя разморило. – Дед Матвей тряхнул его за плечо, потом погрузился в свое кресло. На столе между ними попыхивали паром две внушительные кружки-нержавейки с чаем.

- Фу-ты ну-ты! – осознание того факта, что он непроизвольно вырубился в чужом доме, придало участковому заряд бодрости. – Матвей Иваныч, вы меня серьезно с кем-то путаете. Уже без шуток.

Нахмурив кустистые брови, дед приобрел некоторое сходство с плешивым шарпеем.

- Путаю или не путаю, а чаев уже заварил двое! – сердито буркнул он. – Так что пей давай, покуда не остыло.

Из вежливости Володя отхлебнул из кружки натурального чифира и невольно поморщился, чем спровоцировал приступ ехидного старческого смеха.

- Ну рожа! А Михрютка никогда так от моего чая не куксился!

- Нет худа без добра, – сказал участковый, прокашлявшись. – Теперь вы видите, что я другой человек.

Слегка помедлив, Матвей тяжело и мрачно произнес:

- Я, если честно, всегда это подозревал. Но чего же ради, скажи на милость, весь этот спектакль? Я ведь до последнего тебе верил. Правда Михрюткой тебя считал. Старался заботиться, старался любить... Чай вон даже заварил. И ради чего? Господи, почему всякая радость рано или поздно оборачивается разочарованием? Что за жизнь!

Понурый дед в изношенном халате и с кружкой-нержавейкой в руках выглядел столь искренним, что под конец тирады Володя ощутил себя реально виноватым. Вместо того, чтобы оскорбиться ложным обвинением или хотя бы отгородиться от него, он растерянно промямлил:

- Вы либо шутите, либо серьезно нуждаетесь в помощи.

Момент обоюдного молчания дал расслышать, как за стенкой со стороны лоджии кто-то едва слышимо бубнит. Тонкие стены и беспокойные соседи – жуткая комбинация, толкающая на мысли о тщетности бытия. Невольно задумываешься, каково это быть старым и жить одному в такой квартире. Где все напоминает о былом и отражает твою немощь: немытые окна, паутина под потолком, соседи, для которых тебя будто не существует.

- Пошутить я в целом не прочь, – сказал в итоге Матвей Иваныч. – Да и от помощи не откажусь. Подь за мной, коли сам вызвался.

С горем пополам он встал с кресла и пошел к выходу из комнаты с явным ожиданием, что за ним будут следовать. Будто знал откуда-то, с каким профнепригодным безотказным простаком имеет дело.

Потихоньку они дошли до кухни, Матвей включил свет и стал показывать на верхний кухонный шкаф, где обычно прозябает ненужная посуда.

- Нук достань мне оттуда…

- Погодите! – резко перебил Володя, внимание которого полностью захватила пустая тумба у стены напротив обеденного стола. Вернее ровный прямоугольник чистоты в толстом слое пыли на ее столешнице. Очевидно, до недавних пор там что-то стояло. – Секундочку! Так у вас его и правда украли?

- Кого? – удивился дед, все еще указывая на шкаф.

- Так телевизор!

Матвей с улыбкой покачал головой: как, мол, тебе такая глупость вообще в голову пришла?

- Вовсе у меня ничего не крали. Я сам его отдал.

- Зачем, Христа ради?

- Да вот токмо племяш мой заходил. У него сейчас ситуация в жизни непростая. В долги влез, а тут еще кризис этот, будь оно неладно. На работе сокращения, семья кушать просит. Вот я ему телевизор и отдал. Денег у самого нет, а так хоть что-то. Авось продаст кому, ну или на запчасти разберет.

- Вы уверены, что это был ваш племянник?

- А как же! Я по-твоему племянника собственного не узнал бы? Ну ты даешь, Михрютка!

- Боже, дай мне сил…

Осознание всего происходящего усадило Володю на стул. Мысли о тщетности бытия вернулись, нагнав ему на лицо хмурую мину. Матвей Иваныч тоже сел и поглядел на него с недовольством.

- Ты из-за телевизора что ли расстроился? Так ведь в нем и смотреть-то нечего! Чушь одну крутят. Нашел тоже из-за чего нос вешать, болван!

Володя столь крепко задумался, что даже ничего не ответил. Он не знал, как ему быть. Разные варианты приходили на ум: от банального вызова скорой до отправки письма в мэрию. Варианты хоть и разные, но все одинаково бессмысленные. Участковый понимал, что если даже какой-то из них сработает, глобально это уже ничего не изменит. Не в этой стране и уж тем более не в этом городе. В итоге ему не осталось ничего иного, кроме как спросить:

- Вы говорили, вам помочь с чем-то надо?

- Да печку из шкафа достать, я ж показывал, – ответил дед.

Под печкой имелась в виду допотопная плитка с электрической спиралью, по форме и размеру напоминающая табурет. Кто и зачем сунул ее в посудный шкаф, Володя не знал и знать не хотел. Поработав участковым, он железно понял, что за самыми простыми вещами часто кроются самые непростые истории. Формируясь из рутинных ссор, обид и неудач, они могут лежать в чужих квартирах годами. Как ловушки. Ступай осторожно, иначе опять придется отчищать душу спиртом.

- Фух! – достать печку оказалось не так уж просто. Весила она вопреки размерам прилично, а под ногами шатался ветхий стул. – Куда ее теперь?

- Давай в лоджию поближе к дивану. Зима выдалась студеной. Спится зябко, постоянно вижу айсберги во сне.

- Это не дело, – согласился участковый и потащил печку в противоположный конец квартиры. Проходя мимо спальни, он затормозил. – Матвей Иваныч, а вы чего в лоджии ютитесь, когда у вас вон?

- А ты не знаешь? – глянув на запертую дверь, дед тут же отвел взгляд. – Я не хожу туда с тех пор, как с женой распрощался.

Участковый вздохнул. Чертовы ловушки, с ними всегда так. Пока обходишь одну, трижды рискуешь угодить в другую.

В неловком молчании они дошли до лоджии, где в то время прямо за стенкой наводили суету говорливые соседи. Терпеть их бормотание в гостиной еще куда ни шло, но здесь оно слышалось уж слишком отчетливо.

- Что ж за неугомонные такие! – рассердился Володя, приноравливая печку так, чтобы та была поближе к кровати, но не слишком.

- Ты о ком?

- Вот же шумят за стенкой! Вы сами разве не слышите?

- Это? – дед снисходительно отмахнулся. – Да это ерунда. Мелочи жизни, Михрютка. Поживи тут с мое и тоже замечать перестанешь. Ну шумят себе и шумят. А кто не шумит?

Намек участковый понял не сразу. Зато когда понял, даже мудрость Гераклита не сравнилась бы для него с резонностью Матвей Иваныча. Ведь они сами, по правде говоря, создавали шума больше, чем все соседи вместе взятые. Громко говорили, печкой громыхали…

- Фу-ты ну-ты! – изумился Володя. Отчасти своей бестактности, но в куда большей мере растущему диссонансу между благоразумностью деда и его репутацией. Вот ведь как выходит. Наслушаешься по углам историй и заранее уверен, что человек такой. А на деле оказывается, что никакой он не такой, а совсем другой. В итоге чувствуешь себя круглым болваном. Бывает же…

- Ты чего опять в ступоре? – спросил Матвей, потирая над раскаляющейся спиралью руки.

- Задумался, почему соседи вас терпеть не могут, – с прямотой асфальтоукладчика ответил участковый.

На это дед странно кивнул, скуксился, будто куснув лимона, и сидел так до тех пор, пока не нашел способ обменять всю досаду на возмущение:

- Знаешь что, Михрютка? А ты больше их слушай! Дегенератов этих! Ты видел кто здесь живет вообще? Сплошные пьяницы, наркоманы и старики-маразматики! Сумасшедший один даже есть. И вот их мнение должно что-то для меня значить? Извини, Михрютка, но столько лет прошло, а ты все дурак дураком.

- Попрошу без выражений! – запротестовал Володя, хотя речь шла вовсе не о нем.

- Обижайся, если хочешь, – сказал Матвей почти со снисхождением. – Хоть как в прошлый раз, и прощай еще на десяток лет. Но я тогда был честен и сейчас буду. Так что давай, сучок, обижайся теперь на честность. Засранец мелкий. А потом я обижусь, что ты, говно такое, деда собственного предал. Предал и продал!

О чем именно шла речь Володя мог только догадываться, но после всего услышанного Михрютка не вызывал у него ни капли сопереживания. Предал, продал и пропал на десяток лет. То есть даже не на десяток, а вообще пропал! Старику ведь только чудится, что перед ним кто-то знакомый.

- Как так можно? Не понимаю...

- Поздно ты об этом задумался, внучок, – сказал Матвей с расстановкой и медленно сунул костлявую руку под подушку. В прошлый раз оттуда появился топорик, в этот – двухлитровая бутыль с мутным содержимым. – Но хорошо, что вообще задумался!

- Нет, нет, нет! – стал участковый отмахиваться, но посмотрев на деда, резко остановился. С деловитой решимостью тот доставал из прикроватной тумбы граненые стаканы и улыбался. Такой счастливый, будто все мечты сбылись.

- Чего разнеткался? Цацей не прикидывайся, уж стаканчик-то не повредит. У меня лично вообще после рюмочки сразу в мыслях проясняется.

Перспектива умственного прояснения Володе безусловно нравилась, но граненая «рюмочка» грамм на двести пятьдесят все же настораживала. Не вовремя вернулись мысли о Коннектикуте.

- Ладно, черт побери, – Володя взял полный стакан и тут же изрек тост: – За прояснение!

Они дружно хлопнули, поморщились и шумно выдохнули.

- Фу-ты ну-ты! А колбаски у вас под подушкой не завалялось?

- Хорошая мысля приходит опосля, – сказал дед, лицо которого наполнилось красками жизни. – Айда назад в трапезную, сыщем там чем закусить.

На третий проход через квартиру Володя уже чувствовал с ней какое-то родство. Возможно умопрояснительные свойства «рюмочки» подействовали, и он вдруг заметил, что сам прожил всю жизнь в почти такой же. Пыль, иные узоры на коврах и запах старости – лишь детали. Выветри чертов запах, поменяй ковры местами и что по существу останется? Одни лишь мысли о Коннектикуте.

В так называемой трапезной Матвей не на шутку засуетился. Заскрипели дверцы шкафчиков, забряцали друг о друга тарелки, стол украсился краюхой серого хлеба и шматом сала. Наблюдая за этим, участковый гадал, не закрылся ли еще районный универмаг.

- Ни в чем себе не отказывай. – Закрепляя сказанное, нож в руках деда щедро нарезал сало толстым ломтиком. – Скромно, но куда уж деваться? Раньше надо было приходить. Женушка бы моя кнедликов отварила!

Вскоре Володя разжился царским бутербродом. Сказать, что ему тогда было вкусно – ничего не сказать. С голодухи он уплетал бутерброд за обе щеки и даже чуть не забыл, ради чего все это, но потом все же спохватился:

- Ну как у вас с прояснением?

- Спрашиваешь! – возмутился Матвей. – Борисыч, ты же меня знаешь!

- Фу-ты ну-ты! Какой еще Борисыч?

Над столом пролегла обоюдная озадаченность.

- В смысле «какой»? Какой и всегда был. Хотя мы столько не виделись, что возможно ты прав. Знаешь, у меня просто чувство, будто мы еще вчера в этой самой кухне спорили об итальянском кино. Помнишь, как ты доказывал, что «Маска Сатаны» это безвкусица из-за обилия кроваво-сексуальных сцен? А я говорил, что это не важно. Там ведь главное – атмосфера, гнетущее чувство близкой опасности. И спор ни о чем тянулся часами… – дед вздохнул и по старой привычке глянул на тумбу, где раньше стоял телевизор. Мелькай там сейчас какое-нибудь идиотское шоу, оно могло бы послужить оборванной мысли оправданием. Может даже удалось бы ненавязчиво ее сменить. – Я вообще очень удивился, что ты пришел.

Пока Матвей говорил, Володя ощущал себя то актером в постановке, то зрителем в невероятном кинотеатре будущего, где ты будто бы становишься частью фильма. Вообще, раньше все происходящее вызывало у него беспокойство и тревогу, но теперь он смирился. Принял усталость, принял безумие и принял себя в роли жуткого многоликого персонажа.

- Почему же мне было не прийти?

- Ну, знаешь. Чем дольше тянешь, тем потом сложнее, разве нет? Господи, Борисыч, мы ведь за столько лет даже словом не перемолвились. Ума не приложу, как оно могло так сложиться…

- В смысле? – искренне поинтересовался Володя.

- А то ты сам не знаешь! – сердито буркнул дед. – Или ты хочешь, чтобы именно я это озвучил? Впрочем, справедливо. Твоя правда. Ты пришел, а значит говорить должен я. Давай начистоту. Считаю ли я тебя засранцем? О да, до сих пор считаю. Считаю ли я себя засранцем? В куда меньшей мере и потому я скорее всего тот еще старый засранец. Но ведь так и должно быть! Я и ты – два друга-засранца! Что вдруг изменилось? В какой момент наши разговоры превратились в минное поле? Каждое слово вдруг стало как русская рулетка. А раньше ведь так не было. Раньше поля совсем другими были! Какие там к черту мины? Тьфу! Самое страшное – наступишь в говешку и бегаешь потом, чертыхаешься, размазывая ее по травке, пока твой друг-дегенерат сходит с ума от смеха. Вот, чего я не понимаю, Борисыч! Кто украл с полей дерьмо и подменил его настоящими едрить их минами?!

- Эй, вы только не нервничайте! – глядя, как деда натурально трясет, Володя не на шутку взволновался. В качестве экстренных мер пришлось скорее освежить стаканы.

Опрокинув рюмочку, Матвей Иваныч выдохнул столь тяжко, что хватило бы загрузить несколько товарных вагонов.

- Знаешь, я предчувствовал, что так произойдет со многими моими товарищами. Это естественно. У кого семья, у кого работа, у кого еще что. Чем больше люди обрастают этими общественными слоями, тем дальше на периферию уходят старые друзья. А сколько человек уехало? Не сосчитать. Так обязано было произойти. Я знал, и все же верил, что есть несколько человек, которые со мной до конца. Наивно, да?

- Э-хех, – участковый тоже выпил. Черт знает, как бы реагировал настоящий Борисыч, который явно входил в число тех «нескольких человек», но Володе стало за него совестно.

- У нас же большая компания была, – продолжал дед. – С кем из старой гвардии ты еще общаешься?

Невольно Володя призадумался, сколько у него самого друзей. Раньше в этом плане и правда было веселее. Особенно в студенческие годы. Тогда ему средь ночи могли позвонить, и он срывался невесть куда, как ошпаренный. Потому что звонили друзья и просили помочь. А бывало, он сам звонил. Потому что знал: друзья в беде не бросят. Они держались друг за друга. Иначе было не прорваться. Но с возрастом все постепенно менялось. В какой-то момент Володя заметил, что ему и так уже хватает поручней, за которые можно схватиться в случае чего. Как минимум, появилась стабильная работа. У большинства его старых друзей дела обстояли еще лучше. Каждый, так или иначе, успел совершить свой прорыв. А кто нет – давно уже забыт. С некоторыми он до сих пор созванивается, порой они даже устраивают встречи и вспоминают за кружкой пива о былых временах. Качают головами, улыбаются, долго молчат и срываются на веселый гвалт, а затем покидают то коллективное «былое время» и разъезжаются по домам. По-прежнему ли они друзья? Да, наверно. Но уже точно не такие, которые звонят друг другу средь ночи.

- Ты не уснул? – спросил дед, утомившись скитаться взглядом между тьмой за окном и последним ломтиком хлеба на столе.

- Нет, просто мне сложно сказать, – ответил участковый за себя и за Борисыча.

- О том и речь. Куда исчезают друзья? Я так и не понял.

Улавливая все больше пугающих сходств между собой и собеседником, Володя решил в этот раз не солидаризироваться и предположил:

- Мне кажется, что с какого-то момента в жизни мы просто не заводим больше новых друзей. А только теряем старых.

Матвей Иваныч многозначительно покивал. Потом разрезал оставшийся ломтик на две ровные половины. Они еще разок выпили и закусили.

- Зябко тут, – сказал дед, чуть погодя. – Пойдем к печке.

Неспособный более толком фокусироваться, мозг Володи увлекся мыслями о Коннектикуте и полностью проигнорировал следующие пару минут. Только очутившись в прогретой лоджии, он понял, что осуществил акт рюмочной телепортации из одного конца квартиры в другой.

- Хорошо здесь. – Матвей Иваныч с блаженным видом укутался в плед.

Участковый подтащил для себя кресло, уселся, вытянул к печке ноги и размариваемый теплом, сбивчиво пробормотал:

- Честно сказать, тесновато немного. Все-таки спать надо в спальне, если честно... Матушка бы заругала, честно сказать…

- Эх ты, Михрютка! – не мешай ему плед, старик наверняка бы махнул рукой. – Так и не научился, значит, мелочи ценить. Ну ничего, старость научит.

- Не дай бог мне такую старость, – ужаснулся Володя. Даже сон слегка отступил. – Уж извините.

К тому моменту пространство между ним, говорящим картофелем в пледе и печкой преобразовалось в своего рода бермудский треугольник. Любые странствующие через него мысли и фразы рисковали навсегда потеряться.

- В старости нет ничего благородного, – пробормотал картофель, жмуря глазки. – Она в любом случае приходит. Без разницы, какой ты человек. Она не сделает тебя мудрее и не подарит никакого чувства состоятельности. Только ностальгию по самому себе. Хочешь знать, чем эта лоджия так мне нравится?

- Пожалуй, не очень…

- Я и раньше в ней спал. Ну, знаешь ведь, почему женатые мужики иногда спят на диване. И вот сейчас происходит такая странная штука… Не сочти за безумца, но временами я просыпаюсь в полной уверенности, будто опять молод, опять как-то начудил, и она опять выгнала меня на диван. Эти короткие мгновенья, пока я еще не успел осознать, куда делись зубы и почему все тело ломит– есть самая лучшая часть любого дня. А потом я долго не могу встать. Лежу, и если повезет, слушаю бормотание за стенкой.

- Фу-ты ну-ты…

- Чего опять фукаешь? В нем же нет ничего плохого. Наоборот, оно умиротворяет. Там девчушка соседская к экзаменам готовится. Вечно то формулы какие зубрит, то слова иностранные. Бывает, они с матерью засиживаются допоздна, как сегодня. Ты спросишь, мне-то какое дело? Честно говоря, я сам в замешательстве. Просто хочется, чтобы ей это удалось, понимаешь? Чтобы не зря был весь этот бубнеж, и чтобы она уехала куда-нибудь, где за стенкой ее не будет подслушивать больной старик. Такое у меня желание. Будто если ей удастся выбраться из этого проклятого дома, все в мире изменится к лучшему.

- А говорили, тут одни сплошь алкаши и старые маразматики, – вспомнил Володя с необъяснимым чувством патриотизма за этот конкретный дом. – Есть, получается, еще нормальные люди!

Матвей Иваныч рассмеялся.

- Да есть, конечно. Вон, например, паренек с седьмого тоже ничего. Выражается странно, зато вежлив и начитан. Но таким людям здесь не место. Им нужно бежать, иначе рано или поздно они превратятся в это вот все…

- Во что, простите?

- Ну в этот ужас, коим мы являемся. В часть брюзгливой, бесцельной и бессмысленной старческой массы.

- Фу-ты ну-ты! А вы сами? Тоже ее часть?

- Несомненно. Единственная разница, что я не страшусь это признать. А ты думал, почему меня старожилы местные так любят? Люди не хотят признавать правду о самих себе и терпеть не могут тех, кто им на нее указывает. – Дед многозначительно поцокал. – Ну да что мы постоянно обо мне. Поведай лучше, сам ты как, черт возьми!

Захваченный столь неожиданным предложением врасплох, Володя замешкался. В самом вопросе, конечно, не было ничего революционного. Участкового по десять раз на день спрашивают как дела, но этот дурацкий долг вежливости не вызывает у него ничего, кроме раздражения. Ведь если честно, на участкового им плевать. Настолько плевать, что участковый вынужден плыть по рекам их наплевательства, как лодочка. И каждый норовит сложить в эту лодочку чемоданы свих проблем, забот и мелочных обид. Почему никто – никто! – не задумывается, что она так далеко не уплывет? И вот… Свершилось! Даже будучи в подпитии, сквозь усталость и сонливость, Володя ощутил исключительность момента. Впервые за очень долгое время кому-то взаправду важно, как он, черт возьми, сам.

- Эх, ну есть кое-что, – признался участковый, которого потянуло на душевность и откровение. – Вернее даже сказать кое-кто!

- О-о! – протянул дед с одобрением и хитро разулыбался в предвкушении пикантного рассказа.

- Она в библиотеке работает, представляете? – сразу зашел Володя с козырей. И будто того было мало, непринужденно обронил вдобавок следующую невероятно пикантную подробность: – Мы с ней порой видимся по субботам, когда я прихожу туда якобы ради книг. Один разочек случайно там оказался, а теперь хожу каждую субботу, представляете? Даже читать уже начал, чтобы не выглядеть совсем придурком. Ну в смысле это ж библиотека. Нельзя просто сидеть и глазеть по сторонам.

- А хоть зовут-то ее как? – в требовательной интонации деда читался запрос на конкретику.

Володя смекнул, что много отвлекается и решил далее по существу:

- Как зовут пока не знаю, но в уме я прозвал ее Коннектикутом. Ну, по той причине, что я там никогда не был, а почему-то хочу побывать. И с ней я не знаком, но почему-то хочу познакомиться. Понимаете, Матвей Иваныч, я ведь даже не знаю где он, этот Коннектикут. Может, в нем и нет вовсе ничего особенного. Но разве не может человек просто чего-то желать? В том числе такой, как я. Вот вы, Матвей Иваныч! Вы же тоже хотите чего-то такого? Такого недосягаемого?

- Все о чем-то мечтают, – рассудил дед, речь которого с каждой минутой делалась все более вязкой и неразборчивой. Он уже почти спал, однако это только придавало его словам дополнительный вес. Ведь тратить остаток сил на пустые речи человеку в таком состоянии будет попросту жаль. – Я тоже всю жизнь думал, что хочу чего-то такого... Как ты сказал? Такого недосягаемого. Пришлось дожить до самой старости, чтобы узнать правду. Недосягаемыми они только кажутся, Михрютка.

- Вы правда так думаете?! – напряженно выпалил участковый и наклонился к мудрому клубню, всем видом давая понять, что не переживет обмана.

- Да, – твердо ответил клубень и посмотрел на него со значением. – Сегодня я убедился в этом дважды.

Чувство восторга захлестнуло Володю с головой. Он затанцевал на стуле, прихлопнул в ладоши и чуть не полез к деду обниматься, как вдруг в мутном разуме у него щелкнуло, и весь головокружительный восторг обернулся столь же захватывающей дух досадой. Даже очередное «фу-ты ну-ты» не смогло вырваться из горла. Взамен его контуженный недосыпом, оглушенный спиртным и потрясенный чувством вселенской несправедливости мозг пришел к осознанию, которое раньше почему-то никак не складывалось. Теперь оно пылало в нем с неистовой силой и уничтожало собой всякую неопределенность. Раньше парализующая безграничность возможностей не давала ему сойти с места, а свобода выбора давила с такой силой, что невозможно было разогнуть спину. Теперь же жизнь внезапно показалась до смешного примитивной.

- Знаете, – промолвил Володя, не сводя глаз с разомлевшего в ложном счастье деда, – эта девица из библиотеки… Я все не решался как-то по-человечески с ней познакомиться. Придумывал из раза в раз самому себе отговорки. Но после встречи с вами я больше так не буду.

Матвей Иваныч приоткрыл один глаз и тут же закрыл его. Сил у него оставалось всего на несколько фраз.

- Это ты верно, Михрютка. Делай что-то, не жди до старости. Ты, возможно, пожалеешь, но иначе будешь жалеть точно и гораздо дольше. Я ведь не прав был в тот наш последний разговор. Ты не такой уж идиот. Зря я сказал, что скорее собачьему приюту все завещаю, чем тебе. Зря…

На последнем слове старик облегченно выдохнул и глубоко нырнул в самый добрый и мирный сон на свете. В нем он сидел на кухне, ругался с телевизором и с аристократичным изяществом уминал горячие кнедлики с укропом. Еще в этом сне старая печка никогда не оказывалась в посудном шкафу, а дверь в спальню не закрывалась.