Простые рассказы

И жили они долго и счастливо...

И жили они долго и счастливо…

«И чего каркает, чего каркает старая? Опять помирать собралась… Как зиме последние дни приходят, так она словно с ума сходит – помру, дескать, до весны не доживу… Лет десять уже, почитай, в марте помирает. Десять или как? Ну да, как подруга её, Семёниха, в марте померла, так и она туда же наладилась. Это в каком же году было-то? Не вспомнить уже… Тогда аккурат на Новый год всё снегом замело, сугробы навалило чуть не под крышу, никогда такого не бывало! Это хорошо помню, а вот какой тогда год был? Да что толку вспоминать, и сейчас-то не сразу разберу, какой ныне год, спутались они все да и разницы нет…»

Старик заглянул в закут за печкой, где стояла древняя, с резными спинками, старухина кровать.

– Эй, старая, жива что-ль? – он прислушался к тёплой запечной, слегка дымной, тишине. – Не померла ещё? А то печка греется, ужин пора готовить! Ась?

Услыхал скрип растянутых от времени пружин, сердитое кряхтение, довольно хмыкнул – жива старуха! Подошёл к печке, открыл дверцу, сощурился от полыхнувшего пламени, бросил пару совков угля. Тотчас чёрный блестящий панцирь закрыл малиновый жар, затрещал, вбирая в себя ненасытный огонь.

***

Слава Богу, зима была не холодной, до лютых морозов не доходило, так что уголь даже останется. С каждым годом всё труднее собирать деньги на зимнее отопление – уголь растёт в цене, а пенсии, если и повышают, то на копейки, курам на смех.

Уже с весны они начинают откладывать деньги, понемногу отрывая от скудных пенсий. А ведь надо ещё хлеб покупать, да крупы, да масло растительное. Сахар, чай, соль, спички, чего ещё? За электричество платить – электроплитка, старый телевизор, да свет. Много, конечно, выходит, а всё одно дешевле, чем с керосином, да и возни меньше.

***

Колыхнулась занавеска, закрывавшая старухин закут, и показалась сама старуха – невысокая, ссохшаяся, с коричневым, морщинистым лицом, в древней, потерявшей цвет длинной юбке, вылинявшей кофте и фиолетовом платке на лёгких седых волосах.

Неодобрительно оглядела старика, покачала головой:

– Всё б тебе токо ужинать да обедать, пузо набивать…

– Какое пузо, старая, – возмутился дед, хлопая себя по втянутому, невидному животу, – когда у меня пузо-то было?

– То-то и оно, что не было, – опять проворчала старуха, – жрёшь, жрёшь, а всё без толку. И зачем токо жрёшь?

Старик махнул рукой, поплёлся в свой угол, кышнув по дороге маленькую пёструю старухину кошку: «Брысь отсюдова мышей ловить – нечего под ногами крутиться!» Знал, что с бабкой спорить – себе дороже. Прилёг на скрипучую тахту, прикрыл глаза. Снова потекли неспешные стариковские мысли.

***

…Летом-то вообще благодать – свет почти не включают: зачем им свет ночью. И вода тёплая всегда под рукой – ведро наполнил, на солнышко поставил, и все дела! Овощи, картошка – свои, с огорода. Три курицы яйца несут, им корма почти не нужно – они во дворе и в палисаднике червяков да букашек выгребают, лишь иногда старуха им горсточку крупы или крошек со стола сыпанёт.

Деревья фруктовые вообще ухода не требуют, растут сами по себе, словно поняли, что всё равно ухаживать за ними некому – выживай, как хочешь! Яблоки, груши, сливы, вишня… Зачем им столько? Так, соберут по малости, компот сварят, немного яблок в погребе сложат – на тёрке тереть: зубов-то ни у той, ни у другого давно нет.

***

– Эй, старый, заснул али как? – бабка стояла над ним, внимательно глядя поблёкшими, мутными глазами, – Иди, ешь, что ли…

Они уселись за стол, стали, не торопясь, есть горячую кашу, заправленную маслом.

– Слышь, старый, – спокойно сказала бабка, – помру я сегодня…

– Угу, – кивнул дед, проглотил свою кашу, – давай. Ты уж десять лет помираешь, всё не помрёшь никак…

– А сёдни вот возьму и помру!

– Ну и ладно, помирай себе, а я пожить ещё хочу, – дед поморщился: десять лет зимой одно и то же, каждый Божий день – помру да помру! В их возрасте уже и неприлично как-то на это обращать внимание. Для них помереть-то просто, а вот жить всё труднее и труднее…

***

Когда вдоволь нападаются фрукты, подгниют слегка, приходит Тамарка – крепкая, шумная бабёнка лет пятидесяти, с дочкой и снохой. Собирают в вёдра, тащат к себе в избу, заводят бражку – гонят на продажу крепкую, дурную самогонку.

Потом, бывает, принесут деду с бабкой от щедрот шмат жёлтого, заветренного сала, или бутыль прокисшего молока – на простоквашу. Давали и бутылки с мутной самогонкой, да старик не брал – куда в его годы, давно уже не пил он крепкого… Говорил Тамарке:

– Ты лучше, когда помру, на поминки и принесёшь всё сразу, чем по одной таскать!

– Ой, та ладно вам, диду, вы ще сто лет проживэтэ!

– Ну, як я сто проживу, то ты двести, – усмехался дед, невольно переходя на её местный диалект – суржик, хотя они с бабкой говорили только по-русски. Они приехали сюда в молодости, прожили тут всю жизнь, но свой правильный русский говор сохранили. Впрочем, здесь, на Юге Украины, никто не обращал на это внимания. Даже в это непростое время украинцы и русские жили дружно, каждый говорил так, как ему удобно, и все понимали друг друга.

***

Старик очнулся от полудрёмы, встал, кряхтя, с тахты, пошёл к печке. Лязгнул дверцей, пошевелил кочергой жар – нет, рано ещё заслонку закрывать, пусть прогорит, как следует, а то угореть можно. Прислушался: занавеска слегка колыхалась, за ней слышалось тихое бормотание, что-то шуршало. Старик покачал головой, опять прилёг на тахту. Спать уже не хотелось, он просто лежал, отсчитывая время – потом надо будет подняться, проверить, прогорел ли уголь, и, если прогорел – закрыть заслонку, чтобы жар в трубу не уходил.

Скоро зима закончится, тепло придёт. Подсохнет от стаявшего снега да от весенних дождей земля, надо будет огород вскапывать. Ох, тяжко! С каждым годом всё труднее даётся ему вскопка. Не копать нельзя: не будет огорода – есть станет нечего. Прокопает дед рядок, постоит, отдохнёт. Ещё рядок-другой и всё, надо посидеть, отдышаться. Так помаленьку и движется. Огород большой – не то, что за день, за неделю не управишься, силы уже не те.

А потом сажать нужно. Лук, чеснок, картошка, капуста, зелень всякая. Иногда думал: зачем это всё? Кому нужен этот огород? Им двоим со старухой? А они-то кому нужны? Доживают свой тяжкий век вдвоём, непонятно зачем. Друг дружку поддерживают. А помрут завтра, что изменится? Есть они, нет – и не заметит никто.

***

…Тогда, в пятьдесят третьем, молодые Гришка с Настёной приехали сюда жить и работать. Открылся гигантский завод металлоизделий, призывали рабочих со всей тогда громадной страны. Вот они и приехали. Зарплаты платили огромные, да и родители с обеих сторон помогли деньгами, и купили они вот этот самый домик с огородом, тогда ещё крепкий, выкрашенный снаружи весёлой синькой.

Завод располагался на самой окраине большого областного центра, а село неподалёку, в десяти километрах от него. Правда, от трассы нужно было ещё преодолеть километра три, но автобус из самого села ходил тогда четыре раза в день, да и попутки из их совхоза «Красная Заря» постоянно ездили в город.

***

Старик поднял голову, прислушался. Пора! За долгие годы он научился определять момент, когда нужно закрывать заслонку, с точностью до минуты. Поднялся, закрыл, снова лёг. Ветрено на дворе, неспокойно. Зима, что ли, наконец, уходит? Или что-то другое ворочается во дворе, тоскливое, непонятное, страшное. В дом бы не вошло… Стучит под ветром какая-то дощечка под крышей, посмотреть надо завтра.… А сейчас – спать: полночь, глаза слипаются…

И снился деду сочный радостный сон: голубое яркое небо, солнышко – не жаркое, ласковое, майское. Над ними колышутся ветки – щедро осыпанные белыми и розовыми цветами. Гудят мохнатые пчёлы и клубится в саду небывалый аромат. Они с Настёной стоят, обнявшись, под яблоней, возле весёлого синего домика. Молодые, стройные, лёгкие.

Живы ещё его родители, оставшиеся у брата Андрея, которых он поедет хоронить с интервалом в три года. И мама Настёны жива, потом она приедет к ним, доживать свой век в их синем домике… И все почему-то собрались в их саду, и Настя с маленькой Наденькой на руках стоят уже не под яблоней, рядом с ним, а чуть поодаль, у калитки…

***

Решили тогда – пусть Гриша на заводе трудится, деньги зарабатывает, а Настёна в совхозе устроится – заработок небольшой, зато к дому поближе, можно в перерыв сбегать, что-нибудь по хозяйству сделать. И корма для кабанчика да кур в совхозе за копейки можно выписать, а то и так, договориться с ребятами за пару литров самогонки.

Жизнь заладилась сразу. Гриша числился на хорошем счету, бригада подобралась дружная, работящая, весёлая. План перевыполняли, получали хорошие зарплаты и премии. Настю взяли в совхоз, на птицеферму. Завели хозяйство – кабанчика, парочку коз, два десятка кур, петуха. Жили, словно играючи. Несмотря на тяжёлую работу и хозяйство, собирались вечерами в саду с такими же молодыми парнями и девчатами, сидели за столом, ели, выпивали в меру, пели и плясали под баян, а потом под радиолу.

***

Проснулся дед рано – только начало светать. Влез в старые растоптанные боты, накинул драную кацавейку, вышел во двор. Небо ещё не очистилось от ночной мути, серело предрассветным, липким туманом. Однако он сразу почуял нечто новое и в воздухе, и в безлистых корявых ветках, и в духе, исходящем от земли. Ветер с юга принёс долгожданное сырое тепло, дул хоть и сильно, но не зло, а наоборот, дышал парной свежестью, забирался под кацавейку, хватал деда за рубаху, щекотал ноздри радостным, терпким весенним теплом.

Он прошёл по утоптанной, посыпанной песком и битым ракушняком дорожке к покосившемуся деревянному серому домику в глубине сада, за домом. Вышел оттуда, сполоснул руки в бочке с дождевой водой, притянул к себе веточку сирени с едва наметившимися крохотными почками. Сорвал одну, растёр в пальцах, поднёс к лицу. Отчётливо пахнуло весной. Старик отломил несколько веточек, взял с собой в дом. «В воду поставлю, пусть расцветают! Теперь у старой в мозгах прочистится, авось передумает помирать-то!» Постоял ещё немного на крыльце, словно желая про запас наполнить лёгкие тёплым, влажным, уже почти весенним духом и шагнул в тёмное, натопленное, домашнее нутро…

*****

Вскоре родились дети – сначала Ваня, потом Надя. Настасья успевала всё – в декрете долго не сидела, выходила на работу. Григорий стал сначала бригадиром, затем мастером. Работал тяжело, зарабатывал много. Вечером и в выходные успевал сделать всю мужскую работу – перекопать огород, починить крышу или забор, по весне выкрасить дом в тот же весёлый синий цвет.

И думалось тогда: вот вырастут дети, женится Ваня, Надя замуж выйдет, внуки пойдут. Дом придётся достраивать, расширять. Наполнится большой дом гомоном, ребячьими голосами, и будут старики встречать закат среди большой дружной семьи…

Не сложилось с большой семьёй. В три года простудилась Наденька. Пока думали-рядили, пока в город везли, в больницу – опоздали. Воспаление лёгких, не спасли Наденьку… Больше детей Настёна не хотела, всё делала, чтоб не забеременеть.

Теперь вся любовь, все силы на Ванечку пошли: ещё с начальной школы его холили, лелеяли, от домашней работы освобождали, нацеливали на институт. Парень грамотный, умный, надо учиться, получать диплом. Потом можно на отцовском заводе работать. Инженером, затем в руководство пробиваться: в замы, в начальники цеха…

***

– Эй, старая, вставала бы, гляди вон, весна приходит! – дед прислушался: безмолвно за занавеской.

– Слышь, старая, вставай, что ли, – неуверенно добавил он и заглянул в бабкин закут.

Старуха лежала на спине, руки вытянуты вдоль одеяла. На лице – обычное недовольное выражение, губы поджаты. Кажется, вот-вот откроет глаза, начнёт деда отчитывать: просто так, ни за что, чтоб жизнь мёдом не казалась…

– Что же ты, старая, – дед почему-то говорил еле слышно, хотя раньше всегда почти кричал, – зима, почитай, закончилась, а ты вот… Работы сколько на огороде, а кто теперь сажать будет? А кашу варить, а куры? Куда их теперь? Подкузьмила ты меня, старая, ох подкузьмила…

Старик выбрался из закута, потоптался по горнице, не зная, что делать. Зеркало, говорят, надо занавесить, да какие у них зеркала… Свёрток с новой одёжкой в комоде, вернее, там их два, свёртка-то – старуха загодя собрала, себе и деду. А платье парадное и костюм дедов – в шкафу висят, в простыни старые завёрнуты. Паспорта в том же комоде, под бельём лежат.

Надо в сельсовет идти, справку оформлять, насчёт места договариваться. Поминки организовать… Дед снова тоскливо затоптался по горнице, не зная, что делать. В сельсовет ещё рано, нет там никого. Благо, выглянув в окно, увидел на соседском дворе Миколу Пинчука, коренастого, лысого, крепкого ещё дедка, лет на пятнадцать моложе него. Быстро оделся, вышел во двор.

Микола стоял перед колодой и кучкой поленьев, рассматривал топор, пробовал остриё – пойти поточить, или так сойдёт?

– Здорово, Микола…

– О, сосед! Здоровеньки булы! Как оно, здоровье-то? Вроде, гляжу, бодренький с утра! А старуха твоя как? Здорова?

– Дак это… померла моя старуха-то, ночью нынче померла. Как собиралась зимой, так и померла…

– Во как…- Микола выпрямился, заморгал, суетливо затоптался, – ну это… мои, как говорится, соболезнования… Счас, надо Любу позвать, она тут разберётся!

Он воткнул топор в колоду, быстро пошёл к дому, размахивая руками. Через несколько минут во двор выкатились, как их все звали, Пинчучки – жена Люба и дочь Светка. Такие же круглые, коренастые, как Микола, только что не лысые.

Заохали, запричитали, однако сразу взялись за дело: старика отвели к себе, усадили за стол, налили миску борща, нарезали хлеба с салом. Горе горем, а поесть надо – столько хлопот ещё впереди!

Сами сходили к нему в дом, нашли по его указке нужные вещи, документы, спрятанную «на чёрный день» заначку. Зашли ещё к одному соседу – худому высокому вислоусому Петру, у которого была старенькая «копейка», спросили, не поможет ли с машиной, ездить туда-сюда, хлопотать; предложили денег на бензин. Петро сердито помотал головой:

– Яки ще там гроши? Хай дид Грицько пидходить через час, поидемо в сильраду. Тильки щоб хтось з жинок з нами поихав, а то моя Татьяна на роботи сегодня…

Старик оказался в центре некоего водоворота. Вокруг него суетились соседи: везли его в сельсовет, договаривались на кладбище о рытье могилы, привозили врача и участкового, ездили получать свидетельство, договариваться с батюшкой об отпевании. Женщины во главе с Любой убирали в доме, готовили стол для поминок. Закупали продукты, варили поминальный борщ, жарили, пекли. Прибежала Тамарка-самогонщица, притащила две полторашки:

– Ось, на поминки, для бабы Насти…– подумала и нерешительно добавила, – а якщо трэба, я ще принэсу!

Старик равнодушно сидел во дворе, безучастно глядя на старую айву у забора. Он словно с разбегу наткнулся на какое-то препятствие, стену или столб и теперь не понимал, что делать дальше, куда и зачем бежать…

***

Но всё по-другому вышло… На четвёртом курсе Ваня жениться собрался. Да не по-людски собрался. Нет, чтоб привезти невесту к родителям, представить, попросить благословения. Потом поехать к её родителям, познакомиться, к себе в гости позвать, обсудить за чарочкой, как свадьбу гулять. Ваня просто сообщил, что женится, и всё.

Приехал один, пряча глаза, говорил, что невеста городская, профессорская дочка, у них порядки другие, свадьбы они делать не будут: так, посидят с её родителями и друзьями, потом поедут на теплоходе в свадебное путешествие. Жить будут в городе, у Оленьки есть своя квартира, а её родители уже договорились насчёт его аспирантуры… «Какой завод, папа? Мне кандидатскую писать, я на кафедре у Алексея Сергеевича буду работать. Меня теперь научная карьера ждёт…»

***

Старуху его женщины во главе с Любой Пинчучкой обмыли, одели в новое, чистое, заботливо ею же загодя приготовленное. Положили в гроб, который вместе с большим деревянным крестом привёз из города вислоусый Петро.

Гроб вместе с лёгким, даже по смерти, старухиным телом, поставили на стол, зажгли принесённую кем-то лампадку. Печку не топили, в доме держался зыбкий мартовский холодок.

Вечером пришли две пожилые усталые женщины – из церкви, от отца Прохора: Псалтирь читать по покойной. Старика увели ночевать к себе Пинчуки, напоили горячим чаем, уложили в горнице. Он не спал почти всю ночь, тихо лежал на своём диване, слушая заливистый храп Миколы из соседней комнаты и изредка проваливаясь в короткий стариковский сон…

Утро выдалось совсем весеннее – тёплый влажный ветерок ласково кружился среди веток, ещё угловатых, только начинающих слегка припухать нежными выпуклостями почек. Приласкав тонкие, стройные деревца, он вдруг резко взлетал ввысь, натыкался на грубые, корявые, ломкие ветви старых акаций, растущих вдоль улицы. Обвевал и эти, не похожие на живые, деревья, выполняя свою обязательную весеннюю работу и, не ожидая привета, улетал под их ворчливое раскачивание…

Гроб вынесли со двора, поставили в старенький УАЗик-буханку, выделенный председателем сельсовета. Поехали, петляя через всё село, на старое, заросшее вековыми деревьями, кладбище. За ними – Петро на своей «копейке» повёз отца Прохора с двумя женщинами-певчими. Остальные потянулись пешком, через балку, напрямки. (1)

Водитель – мордатый, в обычное время весёлый Сашка, остановился у ворот кладбища, заглушил мотор. Постояли немного, ожидая остальных. Скоро подтянулись и пешие – путь через маленькую, неглубокую балку недолгий.

Подняли на руки нетяжёлый гроб, понесли. Впереди, с крестом в руках и повязанным рушником предплечьем Петро – он высокий сильно под гроб-то, вот и выслали вперёд. Старик идёт сразу за гробом, машинально двигаясь вместе с людским течением, плохо понимая, что происходит и зачем это всё.

Донесли гроб до накануне вырытой, не сильно глубокой ямы, поставили на жёлтый глиняный холм свежевывернутой земли. Отец Прохор разжёг своё кадило, начал читать заупокойную службу. «Со святыми упокой…» – запели-заголосили женщины-певчие. Потом старика подтолкнули к гробу – прощайся иди… Он послушно приблизился, ткнулся губами в ледяной бумажный венчик на лбу старухи, отошёл в сторону.

Подходили по очереди соседи, в основном просто клали руку на гроб. Кто-то крестился, кто-то просто стоял рядом. Здесь ветер был ещё злой, зимний, колючий и все с нетерпением ждали конца погребальной церемонии, всем хотелось в нагретый дом, к горячему поминальному борщу с пирожками, стопочкам с мутноватой Тамаркиной самогонкой, тушёной картошке со свининой…

Быстро заколотили гроб, опустили в яму, бросили по три пригоршни земли. Двое нетрезвых с утра мужиков в запачканных жёлтой глиной сапогах и засаленных ватниках стали неспешно закидывать землёй яму. Петро повёз отца Прохора и певчих обратно, а Микола принялся поторапливать землекопов. Пришлось даже подменять их, чтоб закопать могилу поскорее. Наконец, всё завершили. Копщики получили свою плату и бутылку самогонки, а старик залез в Сашкин «УАЗик», подрагивая от холода. С ним забрались все, кто ещё оставался на кладбище, поехали назад.

Дальше помнилось смутно. Сидели за накрытым столом, пили, ели. Кто-то вставал со стопкой в руках, поминал бабу Настю, пили самогонку, заедали пирожками и горячим борщом. Скоро выпивка кончилась, и мужики разошлись, а женщины остались – убрать со стола, перемыть посуду. Тамарка-самогонщица бегала вокруг, причитала:

- Ой, диду, а тут вон скильки жаркого осталося, вам же не треба стильки, можно я трошки соби визьму, онукам принесу? И сала скибочку?

Дед только махнул рукой, и Тамарка стала сгребать со стола всё подряд в целлофановые мешочки, а затем в заботливо прихваченную торбу. Опомнилась, видать, что целых три литра самогонки отдала…Если б не остановила Люба с другими бабами, так бы всё и сгребла.

Скоро все разошлись. Дом стал пустым, чужим и холодным, хотя кто-то заботливо растопил печку. Старик подошёл к старухиному закуту, отдёрнул занавеску. Кровать, аккуратно заправленная новым покрывалом, подушка, ровно лежащая в изголовье. Он сморщился и быстро отошёл – от этой заправленной чужими руками, как никогда старуха сама не заправляла, кровати веяло холодом и пустотой.

***

Продал Ванечка тогда своё родство! Не продешевил, надо сказать. Не за пустую чечевичную похлёбку продал, а за наваристый профессорский суп с мясом. Видно, там ему ультиматум такой поставили – ты голодранец, тебя в учёную семью берут, так будь благодарен за это. Нам твои деревенские родичи не нужны, ты теперь в нашей семье. И ты, и дети твои уже только нашему клану принадлежат.

Так и ушёл Ванечка в новую жизнь. Сначала изредка приходили от него письма, мол, всё отлично, защитил диссертацию, детки растут. Потом передал с оказией весточку, уезжаю, мол, в Америку, жить там буду. Через год получили от него письмо – жив, здоров, устроился хорошо. Несколько раз прислал переводы, а потом и совсем пропал. Затерялся Ваня на американских просторах. Даже адреса своего не давал, боялся, что ли, что нагрянут в его Америку неказистые деревенские родители?

***

Старик хотел прилечь на свою тахту, как вдруг услышал тихое мяуканье. Из-под старухиной кровати робко вылезла её пёстрая кошка, ещё раз неуверенно мяукнула и уставилась на старика круглыми жёлтыми глазами.

– Ишь, голодная поди, забыли все про тебя, – старик подошёл к холодильнику, достал какие-то мясные и колбасные кусочки, бросил кошке. Та, урча, накинулась на еду.

Старик сел на тахту. Страшная усталость начала одолевать его, хотелось лечь и ни о чём не думать. Но как же не думать теперь! Кошка наелась и вдруг прыгнула на тахту, ткнулась мордочкой в его сложенные на коленях руки, замурчала. Никогда раньше она так не ласкалась к нему, не смела прыгнуть на постель. Впервые в жизни, наверное, он взял кошку на руки, стал неумело гладить.

«Как же мне, – думал он, – и кошку теперь кормить, и кур, и огород сажать. И всё… теперь всё самому надо делать. И кашу себе варить. И жить самому…»

Он так и сидел в тёмной уже горнице, с кошкой на руках, глядя в стену мутными от слёз глазами. И никак не хотел, не мог понять – как теперь ему жить. И главное, зачем…

5 -21 ноября 2013

(1) По канонам Православной Церкви покойника положено хоронить на третий день после смерти. Первым днём считается день смерти, даже если она наступила ночью, хотя бы за несколько минут до полуночи. Следующий день считается уже вторым.

Букет сирени

Букет сирени

Это было время борьбы. Колючая, мокрая, холодная зима билась в последних приступах ярости, как войска уже побеждённого, разбитого, но всё ещё неистово сопротивляющегося врага. Иногда уже грело днём тёплое солнышко, робко набухали почки, но чаще наползали мрачные тучи, срывался холодный ветер, по утрам подмерзали лужи.

Это было время борьбы. Угрюмая, тяжкая болезнь, похоже, осталась в прошлом. Позади две сложнейшие операции, высосавшие из семьи Фоминых все силы и финансы. Болезнь победили, разбили наголову и, казалось, не оставили ни малейшего шанса на рецидив. На эту борьбу ушли все силы, все мыслимые и немыслимые резервы организма. И если с природой всё было понятно – весна рано или поздно победит зиму, то с Леонидом Фоминым ясности не было.

Известно, что в начале весны у человека стремительно убывают силы: организм, уставший за зиму, тратит энергии больше, чем может пополнить, сжигает внутренний резерв, который с наступлением настоящей весны быстро пополняется и всё приходит в норму. Леонид весь этот резерв уже исчерпал. Его отправили домой: «Мы сделали всё, что могли. Теперь дело за ним самим. Найдёт в себе силы жить, победит депрессию, всё будет хорошо. Нет – может вернуться болезнь. Конечно, витамины, усиленное питание – само собой. Но прежде всего – неукротимое желание жить!»

А вот этого желания у него не осталось. Присутствовал только какой-то вялый инстинкт самосохранения. Семья делала всё, что могла. Продали машину, влезли в кредиты. Покупали новейшие лекарства, дорогие деликатесы. Пытались развлечь весёлыми книгами, фильмами. Всё впустую!

Леонид безразлично ел заморские фрукты, красную икру, также равнодушно пил дорогие лекарства и целебные настойки. Не капризничал, не сопротивлялся, но интереса тоже не проявлял. Безучастно лежал, укрывшись по самый подбородок одеялом, с тоской смотрел в окно, на хмурое, испачканное тучами небо, либо просто в потолок.

Приходил священник, служил молебен «о здравии болящего Леонида», виновато разводил руками: не может Бог дать выздоровление против воли больного, надо ему самому хоть чуть-чуть захотеть выздороветь!

Если бы с чистого, ясного неба брызнуло солнце! Если бы набухшие почки взорвались белым и розовым кипением! Если бы в открытую форточку ворвался буйный, пряный, хмельной весенний ветер! Да где же их взять в этих краях, даже в апреле!

Ира беззвучно плачет по ночам на кухне: сколько сил брошено на борьбу с болезнью любимого мужа, и когда, казалось бы, победа уже близка, почва уходит из-под ног.

Юлька плачет днём. Громко и безутешно. Плачет не дома – маме и так тяжело – а на плече у верного друга Саньки. Санька – её рыцарь ещё с первого курса. Он всегда рядом, помогает, как может, а главное, не даёт Юльке, да и тёте Ире опускать руки – решает какие-то бытовые вопросы, тянет все Юлькины курсовые и контрольные, не лезет к ней с нежничаньями, просто даёт возможность выплакаться, поддерживает, заставляет следить за собой одним своим присутствием.

Сегодня они снова сидят в его комнате, готовятся к занятиям. Вернее, готовится за двоих Санька – ищет в Интернете курсовые, переписывает какие-то конспекты. Юлька забралась с ногами на диван, в руках раскрытый учебник, куда она совсем не смотрит. Парень хмурится, недовольно покачивает головой: подружка совсем расклеилась, надо брать инициативу в свои руки, придумывать что-то. Дядя Лёня – классный мужик, именно он вступился тогда за Саньку перед тётей Ирой, когда она раскритиковала его «хвост» и серёжку в ухе. Теперь его надо спасать, только вот как?

– Когда же кончится уже эта мерзкая зима? – тихо, словно сама себе, говорит Юлька, уставившись в одну точку. – Папа так любит весну, тепло, сирень, цветущие деревья! Врачи сказали, что, если он не захочет жить, болезнь вернётся, а новую операцию он не выдержит.

– Эх, подруга, где их взять-то, рано ещё для сирени, мы же не на югах живём! Вот если бы дядю Лёню в Одессу, что ли, перевезти, там сейчас уже тепло, солнышко греет вовсю, цветёт всё!

– Я смотрела прогноз погоды – опять холодно, опять ветер, опять зима! – не слушая Саньку, почти плачет Юля.

Саня задумчиво молчит, хмурится. Не потому, что не знает, что сказать. Какая-то мысль крутится в голове, ускользает, не даётся в руки… Внезапно он решительно поднимается, берёт Юльку за руку, отводит в прихожую. Одевает её, как маленькую, застёгивает сапоги, быстро собирается сам.

– Давай, Юлёк, чеши домой, побудешь с мамой, поможешь ей. Я тебя провожу, а потом … есть у меня одна идея… как весну поторопить…

Юля ни о чём не спрашивает, она за эти дни привыкла полностью доверять своему другу. Они молча идут на остановку, садятся в автобус. Саня отвозит её домой, а сам мчится к себе: ускользающая мысль приобрела чёткие очертания готового плана. Он долго сидит возле компьютера, бродит по всемирной сети, пишет кому-то сообщения, колдует над расписанием самолётов и прогнозами погоды по стране…

Поздней ночью в его комнате ещё горит свет. Уронив голову на клавиатуру, Санька спит за столом и счастливо улыбается. Чуть скрипнув, открывается дверь, мама качает головой, вздыхает: опять заснул за компьютером! Тормошит сына за плечо, он поднимает лохматую голову, встряхивается совсем по-собачьи, глаза его искрятся.

– Иди в кровать, спать, как все люди, – притворно сердито говорит она.

– Иду, мамочка, – он улыбается открыто и радостно,– ты знаешь, я придумал, как спасти дядю Лёню! Завтра будет у него самая настоящая весна!

– Нисколько не сомневаюсь, только, наверное, уже сегодня!

Утром, ещё толком не проспавшись, он летит в институт, успевает посидеть на лекции, сдать обе курсовые – свою и Юлькину. Днём уже звонит в её квартиру. Дверь открывает тётя Ира, и по её лицу он понимает, что дела всё так же плохи.

– Тётя Ира, пожалуйста, не волнуйтесь! Вам с дядей Лёней осталось продержаться до пяти часов! А там начнётся весна! Я вам говорю точно, сейчас мы с Юлей уедем, а ровно в пять приедем с весной!

Он снова одевает Юлю, они убегают, а Ирина Алексеевна, улыбаясь грустно и ласково, идёт в комнату. Милый, добрый мальчик! Как он старается им помочь! Только что̀ он может сделать…

… Без десяти пять раздаётся звонок в дверь. Ира открывает и видит! Видит сияющие дочкины глаза, за ней радостного Саню, а в руках у него… настоящая, живая сирень! Огромный букет, завёрнутый от холода в газету, с тяжёлыми, маслянисто блестящими соцветиями, источающими нестерпимо-сладостный весенний аромат …

Саня, понимая торжественность момента, медленно срывает газету, передаёт букет Ирине и уверенно, по-мужски, распоряжается:

– Вы идите к дяде Лёне, а мы тут с Юлей вас подождём!

А из спальни слышится слабый, взволнованный голос:

– Ира! Ира! Что это? Откуда? Откуда сиренью пахнет?

…Ранний апрельский вечер. Они сидят втроём на кухне, на столе чай, вишнёвое варенье в вазочке, какая-то выпечка.

– Санечка, мальчик мой, как же тебе удалось? Где ты достал такое чудо? Теперь всё позади, Лёнечка обязательно выздоровеет! Как он нюхал твой букет, прямо зарывался в него, всё бормотал: «Весна, весна, наконец-то весна!». Потом попросил колбаски! Первый раз за два месяца, сам попросил! Поел с аппетитом, заснул глубоко, во сне улыбался! Ну, расскажи, мой хороший, как тебе удалось?

– Всё очень просто, тётя Ира! В Одессе весна уже в разгаре, я в Интернете увидел. Ну, познакомился с ребятами оттуда, объяснил ситуацию и попросил достать букет побольше. У Мишки там одного сестра стюардессой работает, правда, на другой линии. Она нашла коллегу, которая летит к нам, и уговорила передать букет. А нам с Юльчиком только и осталось забрать его в аэропорту и привезти. Вы бы видели, как на нас весь автобус смотрел!

Ира чуть не плачет. Мальчик поднял на ноги массу незнакомых людей в далёком южном городе, их сестёр, коллег. Они добывали чудный весенний букет, предавали из рук в руки, везли по воздуху через полстраны для чужого, в общем-то, для них человека… «Очень просто!».

– Представляешь, мамочка, – вступила Юля, – кондуктор с нас отказалась деньги брать! Оторвала два билета, а мы ей отломили веточку!

Они ещё посидели немного, и Саня засобирался домой, отсыпаться.

– Ты тоже ложись пораньше, – строго сказал он Юльке, – завтра в институт не опаздывай! А то мне уже надоело за тебя курсовые сдавать!

– Давай, дочь, действительно, ложись-ка ты пораньше, – сказала Ира, когда Саня ушёл, и задумчиво добавила: – Юлька, если ты его потеряешь, я тебя просто из дому выгоню…

– А как же «хвост» и серёжка в ухе? Это же неприлично, – улыбнулась Юля, вспомнив мамину реакцию. Но увидела её протестующий жест и серьёзно, чисто по-женски, добавила: – Я что, дура, такого парня терять…

Ещё кружит из последних сил холодный ветер, ещё набухшие мокрым снегом тучи никак не уйдут с неба, ещё царит зима в их холодных краях. Но в этом доме – самая настоящая Весна, которая пришла до срока, вопреки всем календарям и прогнозам, только потому, что на свете есть Любовь …

11 – 15 апреля 2013

Полнолуние

Полнолуние

Громов сердито присел на скамейку недалеко от входа в пансионат. Зря он приехал сюда, в места своей юности – слишком много было здесь радостно орущей молодёжи, бурного веселья, шума. Вернее, это была база отдыха, одна из многих на побережье, которое у одесситов всегда именовалось просто «Бугаз». В те годы у них в институте летний отдых на море так и назывался: «Поехать на Бугаз». И жили там они в палатках, варили на кострах кашу с тушёнкой, запивая её терпким домашним вином…

Его весёлая юность давно прошла, теперь это был спокойный, солидный человек: высокий, с прямой осанкой; крупный, но не обрюзгший; с благородной сединой в густых тёмных волосах без признаков лысины. Всегда гладко выбритый, хорошо одетый – ну, «настоящий полковник»! Или даже генерал… И имя он носил солидное – Громов Алексей Николаевич.

Повозившись на скамейке, вдруг понял: надо выпить терпкого красного вина, домашнего. Как в молодости! Вышел на центральную площадь, к магазинам, работающим всю ночь. Хмыкнул на цены, взял литр разливного – в меньшую тару не наливали – побрёл обратно. Сел, отвинтил пробку, спохватился, что не догадался купить стаканчик, махнул рукой и стал пить из горлышка.

Винишко было так себе, однако приложившись ещё пару раз к бутылке, Громов почувствовал лёгкое приятное головокружение и, действительно, гремящая музыка стала казаться ему вполне терпимой, а молодёжь – даже симпатичной.

Вскоре он заметил, что его одиночество нарушено. На другом конце скамейки сидела девушка и открыто, немного насмешливо смотрела на него. Поймав его взгляд, она улыбнулась и весело сказала:

– Добрый вечер!

– Добрый вечер, – немного смутился Громов, повертел в руках бутылку, усмехнулся, – хорошая картинка, да?

Девушка звонко расхохоталась:

– Вы, наверное, только приехали?

– С чего вы взяли?

– Да вид у вас … ну, городской, что ли. Офисный! Не расслабились ещё. Вино пьёте так, словно опасаетесь, что зайдёт начальник. Или коллеги осудят!

– Верно, – Громов улыбнулся, – не расслабился. Отвык. Я ведь в вашем возрасте здесь каждое лето расслаблялся.

– Да? – девушка оживилась. – Наверное, всё побережье тут знаете?

– Как вам сказать, когда-то знал, лет двадцать назад, – Алексей подсознательно занизил годы, правильнее было бы сказать – тридцать.

– А грот Королевы знаете? Сможете показать? – девушка подсела ближе. – Меня зовут Наташа.

– А меня – Алексей Николаевич. Я давненько тут не был, но, думаю, вспомню, найду. Я ведь всю жизнь в Одессе прожил, да и сейчас живу – раньше, в молодости, каждое лето здесь проводил… Потом стал серьёзным, солидным, на заграничные курорты выезжал. А в этом году решил вспомнить молодость…

Девушка покачала головой:

– Надо же, каждое лето на море ходили, купались. А я вот первый раз на юге, первый раз в Одессе… Я из Питера. Он сырой, холодный, чопорный. А ваш город весёлый, солнечный!

Она протянула руку к его бутылке, оправдывающе улыбнулась:

– Давайте, Алексей, за знакомство! – Наташа подчёркнуто проигнорировала отчество.

– Да у меня стаканов нет, – слегка растерялся Алексей.

– Ой, да ладно! Я же говорю – здесь не офис, расслабьтесь… – она запрокинула голову, сделала несколько глотков. – Кислятина! На площади брали?

Алексей кивнул, взял у неё бутылку, отпил:

– Действительно, кислятина.

– Слушайте, Алексей, – Наташа посмотрела на него испытующе, – у меня к вам предложение. Давайте пойдём погуляем, искупаемся; вы покажете грот Королевы – никто не может мне его показать! Возьмём хорошего вина – я знаю, где. Ведь полнолуние! Мои друзья только и знают, что скакать под музыку, да зажиматься по углам, зачем тогда на море приезжать?

Она поднялась, приглашая его, не ожидая ответа. На вид ей двадцать-двадцать два, не больше. Обычная городская девочка в потёртых джинсах и маечке, лёгкой куртке – стройная, длинноногая, с русыми волосами чуть ниже плеч.

Громов пожал плечами: «Почему бы и нет?». На романтическое приключение не похоже – он ей в поздние отцы годится, на аферу с шантажом – тем более: соблазняла бы откровенно, в номер тащила. Ограбление на пустынном берегу – вообще, чушь собачья! Что ж, посмотрим. Самому интересно, найдёт ли он через столько лет этот грот?

– Ну, что, пошли? – весело спросила Наташа, легко взяв его под руку. – Расскажите мне про грот Королевы – правда, что там можно услышать ответ на любой вопрос?

– Как вам сказать…

– Ой, только не «вам», я же не дама в годах!

– Хорошо, тебе… Была в наше время такая легенда, будто давным-давно здесь разбился пиратский корабль, на котором везли пленную Королеву из далёкой страны…

– И спаслась только она и главарь пиратов! – подхватила Наташа. – Их выбросило на пустынный берег, и главарь стал требовать, чтобы она стала его женой…

– А Королева спряталась в этом гроте, и большая рыба охраняла её, не давая главарю пиратов приблизиться к ней…

– Так она и осталась там, и теперь в полнолуние любая девушка может прийти в этот грот и спросить у Королевы о чём угодно, она на любой вопрос ответит…

– А мужчину, дерзнувшего зайти в грот, тут же съест большая страшная рыба! – закончил Алексей, и они весело засмеялись. – Так ты не хуже меня знаешь эту легенду!

– Хуже, – улыбнулась девушка, – я так и не поняла, о чём можно спрашивать? Только о том, что связано с опасностью, с навязчивыми женихами, или обо всём?

– В моё время считалось, что девушка может спрашивать исключительно про женихов. Потом стали говорить, что Королева отвечает на любые вопросы, но лишь молоденьким девушкам, исключительно в день полнолуния и только после полуночи. А потом я уехал отсюда и не знаю, какая нынче там ситуация…

– А сейчас как раз полнолуние, скоро полночь, мы с вами на побережье, вы знаете, где найти грот. Алексей, оставьте эту кислятину, давайте возьмём вон в той хате вина, у них оно действительно хорошее. У меня есть немного еды, посидим на берегу, поедим, искупаемся, а после полуночи вы проводите меня к гроту. Мне очень хочется туда попасть, но одной страшно…

– Хорошо, Наташа, только давай так: сначала найдём этот грот, мне надо напрячься, чтобы вспомнить. А потом уже посидим и искупаемся!

Алексей зашёл во двор, спросил у хозяев вина, попробовал. Вино действительно было отменным. Купил большую бутылку и не удержался, выпил ещё стаканчик. Они с Наташей стали спускаться по узенькой тропинке с довольно крутого обрыва. Вышли на берег, осмотрелись. Неожиданно близко Алексей увидел высокую скалу, похожую на голову в короне.

– Вот и пришли! – сказал он. – Грот под этой скалой.

– Так быстро? – удивилась Наташа. – Вы же говорили…

– Ну, это просто повезло. Случайность… Смотри, сейчас начало двенадцатого, ещё целый час. Тут берег вроде ровный, посидим, поговорим за жизнь; потом пойдешь в свой грот, а я здесь подожду…

– Хорошо, – девушка улыбнулась, – тогда давайте искупаемся, ладно? Только вместе, я одна боюсь…

Она отошла в сторонку, скинула одежду, под которой оказался оранжевый купальник, подошла к воде. Громов тоже снял брюки и футболку, остался в плавках. Подошёл к морю, зашёл по колени – вода, несмотря на ночной час, была удивительно тёплой.

– Эй, эй, подождите, – Наташа схватила его за руку, – я плаваю плохо, вы уж меня не отпускайте!

– Ну, тогда держись за меня, и поплыли!

Алексей плавал отлично; девушка нисколько ему не мешала – они заплыли довольно далеко. Вдруг Наташа слегка сжала его плечо:

– Давайте вернёмся, Алексей, глубоко уже…

Они поплыли назад, вышли на берег; девушка держалась за него двумя руками, слегка побледнела:

– Я никогда так далеко не заплывала,– она растерянно улыбнулась,–зайду за камень переодеться, вы не смотрите…

Громов присел возле своих вещей, усмехнулся. Такая непосредственность его удивляла. Пойти ночью на пустынное побережье с незнакомым мужчиной, переодеваться в двух шагах от него… И нельзя было сказать, что она воспринимает его как ни на что не годного старика – взгляды её были в меру кокетливыми, прикосновения мягкими, подсознательно женственными. Или это полудетская естественность, когда ещё никто не обижал, или наоборот: в свое время обидели так, что теперь уже всё равно. Почему-то даже не пришло в голову, что это может быть простым доверием юной девушки к сильному, благородному рыцарю…

Наташа подошла незаметно, села рядышком, курточка на ней была застёгнута, она слегка дрожала.

– Дайте скорее вина глотнуть, согреться! И доставайте пирожки из сумки, тут одна тётенька печет и продаёт – вкусные!

Они с аппетитом набросились на пирожки – Алексей почувствовал внезапный голод – запивая их превосходным вином. Девушка раскраснелась, перестала дрожать, даже курточку слегка расстегнула. Удивительно светлое южное полнолуние было ярким, звёздным, не синим или чёрным, а каким-то прозрачно-зелёным; лёгкие тени словно растворялись, таяли, не хотели закрывать даже мелкие камни или кусты. Они сидели молча, привалившись спинами к большому камню, поддавшись очарованию дивного ночного света, не желая разрушать неуклюжими словами нежную песню сверчков под тихий аккомпанемент невесомого прибоя…

Одна за другой на берег выкатились три-четыре волны покрупнее – со стороны Белгород-Днестровского прошёл катер или небольшое судно – перебили ритм, нарушили мелодию. Наташа слегка встряхнула головой, словно просыпаясь, взяла Алексея за руку, посмотрела на его часы.

– Ого, первый час, мне пора. Вы меня обязательно проводи́те, ладно?

Подошли к гроту, и Наташа двинулась дальше, слегка медля, оглядываясь на него.

– Смелее, я тут недалеко!

Она благодарно улыбнулась, пошла дальше, скрылась в темноте грота. Появилась минут через десять, подбежала к нему, улыбаясь немного смущённо: взрослая девочка, а в сказки верит!

– Ну как, ответила тебе Королева? Всё выяснила?

– А, ладно, – она тряхнула головой, – вина хочу, есть хочу!

Быстро доели пирожки, выпили немного вина.

– Ну что, домой? – спросил Громов.

– Нет-нет, только не домой, вы же одессит, а не чопорный петербуржец, давайте ещё погуляем, ну, пожалуйста! В такую ночь нельзя спать, нельзя плясать на дискотеках, надо гулять у моря, купаться, читать стихи!

– Ну, давай, читай, – Алексей откровенно любовался девушкой. После грота её словно отпустило напряжение, она весело смеялась, пританцовывала, стройно изгибаясь; начала читать какие-то стихи, запуталась, от души расхохоталась. Это было искреннее, совсем не хмельное веселье, он тоже смеялся, сбросив лет двадцать.

Они пошли по берегу, весело болтая вроде бы о пустяках, перебивая друг друга; но слова вдруг становились значительными, приобретали потаённый смысл… Уходя от этой значительности, бежали купаться, не переодеваясь после этого, сохли на ходу. Ярко-зелёная, таинственная ночь полнолуния таяла, звёзды уплывали в глубину неба, луна тускнела, уступая место тяжёлому, литому оранжевому диску, вальяжно поднимавшемуся с востока. Медленно прошли через просыпающийся посёлок, зашли на рынок, где Алексей купил мёд в сотах, и они допивали вино, заедая его восковой терпковатой сладостью. А коричневый от солнца старик, продававший мёд, улыбался им одними глазами на непроницаемом лице…

Алексей с Наташей подошли к воротам пансионата, прошли по дорожке; как по команде остановились возле скамейки, где познакомились вчера.

– Мне уезжать через два часа, – тихо сказала девушка. Она непроизвольно подалась к нему, он приобнял её одной рукой. – Спасибо вам огромное, я не помню, когда мне было так хорошо… Вы настоящий, Алексей. Как жаль, что я поздно родилась и не встретила вас лет двадцать назад!

Наташа порывисто обняла его, поцеловала возле губ.

– Счастья вам… – она двинулась вперёд, всё ещё держа его за руку.

– Будь счастлива, девочка, – эхом повторил он, пока её рука выскальзывала из его руки…

Громов зашёл к себе в номер, сел на кровать. Невинная прогулка, целомудренный поцелуй, обычные слова. Но не оставляло чувство, что сегодня он встретил свою давнюю покинутую любовь, о которой напрочь забыл в суете. Встретил и опять потерял…

Март - апрель 2013

Родительский день

Родительский день

Сегодня – родительский день. Ещё его называют – «проводы». Странное название, правда? Таня совершенно не понимает, кто кого провожает и зачем. Ведь умерших давно проводили – когда хоронили. Сейчас их нужно поминать, а провожать-то зачем? Мама пожимает плечами:

– Ну что ты выдумываешь? Так все говорят, проводы – это и есть поминовение.

– А зачем тогда напиваются на могилках, шумят, песни поют?

– Какие ещё песни? Что ты пристала – обычай такой, не нами заведен, не нам его отменять! Помоги лучше сумку собрать!

Таня пожимает плечами, подаёт маме пакеты с едой, посуду. Она очень хочет поехать на могилку к бабушке, посидеть в тишине, поговорить с Бабулей, поплакать. Но – не получится в тишине! Опять будет куча народа, шум, пьянка и объедаловка. Одну её не отпускают – ехать далеко, Второе Христианское кладбище на Люстдорфской дороге старое, заросшее, мало ли что! А родители приезжают два раза в год: в августе (у Бабули дни рождения и смерти рядом), и весной, на проводы – бабушка называла это Родительским днём, Радоницей и Тане эти названия нравятся гораздо больше.

Летом приезжают убрать могилки, поправить оградку; водку не пьют, не едят – работают. В оградке, кроме бабушки, лежит ещё дедушка, его Таня помнит очень смутно; другие родственники, которых она вообще не помнит — они умерли давно. Танюша ездит вместе с родителями, рвёт траву, убирает мусор, и вот, когда всё убрано, наступает самое время помолчать, тихонечко посидеть на могилке, но…

–Татьяна, что ты расселась, идём домой, вон уже времени сколько! – и, обернувшись к папе:

– Хорошо поработали, всё убрали, теперь чистенько стало!

– Да, на следующий год, наверное, оградку покрасить надо будет…

– Действительно, пора уже… Таня, ну где ты там? Пошли быстрее!

Тане – тринадцать. Она высокая, стройная, ещё по-детски угловатая. Несовременная – почти все её сверстницы уже округлились, в глазах появился взрослый блеск; походка и манеры, как у зрелых женщин. Что поделаешь – время такое, детей воспитывают не мамы с бабушками, а телевизоры с компьютерами. А там одна песня: любовь, отношения, искусство соблазнять, конкурсы красоты для шестилетних девочек, бойфренды в подгузниках и всё в таком духе. Сериалы со страстями – вся семья вместе с детьми следит, затаив дыхание: высокие чувства! Дискотеки для школьников: громкая музыка, пульсирующий свет, по-взрослому блестящие глаза.

Ей это неинтересно. Она любит тишину: читать, свернувшись в клубок на диване, рисовать лошадей, писать стихи:

Ночь за окном, словно мокрая чёрная кошка,

Бродит дворами, гуляет сама по себе…

Танюша очень скучает по бабушке. Для неё детство – это Бабуля, просто Бабуля, без имени… Она всегда была с внучкой, читала ей сказки, очень интересно рассказывала о своей молодости, пекла пироги. Только ей были интересны Танины стихи, рассказы о подружках, истории из жизни её кукол. Маму волновала только Танина учёба, оценки, олимпиады… Папа больше возился с Мишкой – наследник же! Нет, родители её любили, покупали хорошие вещи, на тринадцатилетие подарили дорогой телефон… Но никогда так не понимали…

Уже два года, как Бабули нет, и девочке очень не хватает её тепла. Даже на могилке не посидеть… Вот и сегодня – все суетятся, набивают сумки выпивкой и едой, венками из искусственных цветов. Бабушка ходила на кладбище не на проводы, а в следующий вторник, на Радоницу; говорила, что надо носить живые цветы… Какое красивое название – Радоница! Вроде идешь к покойным, а радуешься. Это потому, что после Пасхи сразу, а в Пасху всем положено радоваться – и живым и мёртвым!

Один раз они ходили с Бабулей на кладбище вдвоём, Танечке тогда исполнилось девять. Как же это было здорово, не сравнить с «проводами»! Они нарвали букетики полевых ромашек, васильков, ещё чего-то пахучего, положили на дедушкину могилку; Бабуля почитала нараспев очень красивое и непонятное – «заупокойные молитвы». Посидели на лавочке, Таня послушала истории про дедушку; попили молока из захваченной с собой бутылки, поели сладкой булочки, насыпали крошек воробьям. Потом бабушка искала могилку какой-то тёти Маруси, боялась, что не найдёт, но нашла! Они постояли и там, наломали немного сирени и пошли домой.

А сегодня – проводы. Приехал толстый, шумный дядя Семён с маленькой, суетливой тётей Светой, все разобрали сумки и потащились к автобусу. Транспорт нынче переполнен. Все с такими же баулами, венками; жара, давка. Чем ближе к кладбищу, тем больше народа. Переругиваются, пыхтят. Наконец-то приехали! На аллеях старого кладбища – столпотворение, бредут с сумками, детьми, венками. Снуют горластые цыгане, требуют подаяния. Играют на перекрёстках музыканты, у ног – раскрытые футляры для денег. Шумно, суетно, бестолково. И вот – пришли! Сложили сумки и баулы, стали расчищать могилки, убирать мусор.

Подошли ещё родственники, сноровисто завершили уборку, стали вытаскивать из баулов снедь и запотевшие, не успевшие потерять холод, бутылки. Разместили на маленьком столике, выставили одноразовую посуду, налили, выпили. Быстро закончили обязательные «ну, помянем…», «земля пухом», «светлая память». Бутылки стремительно пустели, заменялись новыми. Разговор пошёл шумный, обыденно-застольный.

Таня уже чуть не плачет. Забыта всеми бабушка, забыты родственники. Хорошо пошла водочка, за ней закуска! Обсудили новую тёти Светину работу, поделились рецептами. Папа с дядей Семёном и другими мужиками говорят про футбол, размахивают руками, лица раскраснелись. Вот-вот затянут песню…Таня отошла в сторонку, спряталась за чей-то памятник. Найти бы сейчас могилку той бабушкиной тёти Маруси, постоять там в тишине, да только где её найти. И тишины сейчас не дождёшься: везде компании, все едят, пьют, галдят.

– Та-аня! Ты куда пропала? Иди сюда, Та-аня!

Не хочется идти, но надо. Медленно побрела назад, цепляя высокую траву, срывая по пути ромашки, васильки, какие-то мелкие цветочки. Подошла к Бабулиной могилке, отодвинула в сторону колючий искусственный венок, положила свой немудрёный букетик. Отошла в сторонку, глядит исподлобья.

– Ну, где ты ходишь? Сядь вон, поешь: мя́ско тушёное с картошечкой, колбаска такая вкусная… Сырку возьми.

Девочка медленно мотает головой, на глазах закипают слёзы. Как же всё это противно! Мя́ско, колбаска, сырок… Дядя Семён смотрит осоловелыми глазами, жирные губы блестят на солнце. Тётя Света мелко суетится, что-то накладывает на тарелку для Тани. Папа вообще дремлет, привалившись к оградке.

– Сядь уже, в конце концов, поешь!

– Не хочу.

– Чего ты не хочешь, мяса? Ну, колбасы возьми!

–Ничего не хочу! – срывается на крик Таня. – Ни мяса вашего, ни колбасы! Молока хочу с булочкой! Тишины хочу! Радоницу хочу!

– Ты чего это? – папа проснулся, глядит недовольно. – Смотри на неё, тишину ей подавай, а сама разоралась на всю округу! Мала ещё, требования выставлять. Садись и ешь, скоро домой идти… Наливайте, давайте, закусывайте, – это уже взрослым.

Танечка больше не выдерживает, начинает судорожно всхлипывать, бессвязно бормотать сквозь слёзы: «Наливайте, ешьте, пойте, пляшите…»

Тут уже мама, наконец, понимает, что дело плохо. Бросается к дочери, обнимает, пытается успокоить. Оборачивается к папе, тревожно говорит:

– Мы возьмём машину, поедем домой, вы тут сами соберитесь. Перегрелась, что ли на солнце?

Уходя, Таня слышит, как противный дядя Семён говорит жирным голосом:

– Ну что вы хотите, переходный возраст…

Вечер. Уже поздно, надо спать. Таня лежит в своей кровати, под ночником, в руках книжка любимой Тэффи. Но не читается. Она отплакалась, теперь более или менее спокойна. Заходит мама, садится на кровать.

– Ну, как ты, доченька?

– Никак, - Таня пожимает плечами, - спать сейчас лягу.

– Может, принести тебе чего-нибудь? Молочка, печенья?

– Не хочу, мам, спасибо… – она нерешительно посмотрела на маму. – А давай послезавтра сходим к Бабуле? На Радоницу…

– Что ты, доченька? Мы же только сегодня были… Да и работаю я во вторник. Ты вот что, попроси дядю Семёна – у него после обеда время есть, он тебя на машине свозит, если так хочешь.

– Не буду я его просить…

– Значит, плохой дядя Семён, да? – слегка улыбается мама. – А они с тётей Светой три раза звонили, о тебе спрашивали, переживают, не заболела ли?

Танюшка опустила голову, на глазах опять слёзы. Совсем не в этом дело. Просто она ещё подростково, в непримиримом контрасте, не может совместить пьяненького дядю Семёна с лоснящимися губами, шумно пьющего водку на могилке любимой Бабули и того доброго, сильного дядюшку, обнимающего её в день бабушкиной смерти, бормочущего ласковые, утешающие слова. Суетливую тётю Свету с тарелкой в руках и заботливую, славную тётушку, сидящую возле её постели в больнице впеременку с мамой, пока папа (тот самый - дремлющий, привалившись к оградке) мотался по завьюженному городу в поисках дефицитного лекарства. А дядя Семён в это время вёз к ней сквозь пургу именитого профессора.

Мама, кажется, понимает её. Она ласково прижимает дочку к себе и тихо, задумчиво говорит:

– Жил-был один режиссёр. И снимал он чёрно-белые фильмы про коварных разбойников и благородных рыцарей, – она помолчала и ещё тише закончила:

– А потом вырос и увидел, что в мире есть ещё очень много других красок…

Она погасила свет, поцеловала Танюшку и вышла.

…Дорога длинна и извилиста. Едут по ней злые разбойники на чудных белых лошадках; благородные рыцари на хромых несуразных клячах; бредут толстые, неуклюжие акробаты и мрачные, хмурые клоуны. Впереди долгий путь, и краски ещё только начинают расцвечивать горизонт…

Март 2013

Рыжая кошка

Рыжая кошка

(быль)

Светлой памяти моего отца посвящается

…Одним удивительно солнечным ноябрьским днём 1943 года во дворе раздались крики, громкая ругань, а затем и выстрелы. Опасливо выглядывающие из квартир обитатели дома, в том числе и Боря, увидели, как по узкому карнизу пробирается рыжая кошка с огромным куском мяса в зубах, а по ней стреляют румынские солдаты…

Я словно своими глазами вижу эту картину. Вернее, вижу глазами моего отца, Бориса Владимировича, тогда ещё шестнадцатилетнего Борьки, который оставался в оккупированном городе со своей матерью, тётей и бабушкой. И жила с ними кошка. Обычная рыжая, точнее – рыже-белая киса, небольшая, юркая, желтоглазая Муська.

Так что же тогда произошло в обычном одесском дворике на улице Пастера?

***

Стояла осень 1943 года. Два года Одесса жила «под румынами». Немцев в городепочти не было, румыны заправляли всеми делами. Год назад в просторную квартиру на третьем, последнем этаже добротного старинного дома в центре города, где жил Боря с семьёй, вселился румынский офицер. «Целый полковник!» – доверительно сообщил юркий сосед. Был этот полковник высок ростом, щеголеват, смугл лицом. Носил маленькие ухоженные усики, благоухал дорогим одеколоном. Ходил всегда в окружении шумной свиты – всяких там денщиков, писарей и прочих лакеев. В тот день он брезгливо осмотрел квартиру, что-то сказал своей свите и уехал. Переводчик из местных разъяснил, что господин полковник будет жить здесь, а вон там и вот тут – он указал на соседние квартиры – жить его свита. Всем приказано немедленно освободить свои жилища, разрешено взять с собой личные вещи.

К вечеру Борина семья переселилась в маленькую каморку в подвале этого же дома. С собой взяли вещи, кое-что из мебели, прихватили и рыжую кошку. Ну как «прихватили»… Кошки гуляют сами по себе, ей просто показали новое жильё, да и всё. Жили спокойно: во дворе, где обитало высокое начальство, солдаты сами не дебоширили и даже охраняли покой высокого чина и его невольных соседей. Конечно, все хорошие вещи, посуду, мебель получше солдаты забрали и перетащили в его апартаменты.

Было голодно: пайки маленькие, на базаре всё дорого. И вот однажды вечером в форточку проскользнула Муська с куском мяса величиной с добрую крысу в зубах. Прыгнула на табуретку и положила на неё этот кусок. Хороший такой шмат свиной вырезки, вид и запах которой они уже давно позабыли. Посмотрела на всех, явно наслаждаясь произведенным эффектом, довольно муркнула и… выскользнула в вечернюю темноту. Первой сориентировалась бабушка. Она быстро подняла вырезку с табуретки, промыла водой из кувшина, поделила на две неравные части, завернула в чистую тряпку, спрятала в буфет.

– Завтра сварим суп на мясном бульоне! – заявила она. – Большой кусок я положу в кастрюлю втихую, чтоб никто не видел, и не подумал, что нам случилось наследство, а маленький брошу так, чтоб все соседи видели! А запах один, что с малого куска, что с большого…

Боре не очень понравилась такая перспектива, и он высказался в плане того, что лучше бы пожарить парочку отбивных! Бабушка, кивая головой, радостно промолвила:

– Конечно, конечно, Боренька! Нажарим отбивных, покушаем! Весь двор на запах сбежится, будет обсуждать, с каких миллионов мы имеем такой праздник, а вечером в сигуранце (2), будем рассказывать, что это не мы стащили мясо с кухни господина полковника, а нашли его на улице!

– А почему они узнают, что это с его кухни?

– А кто ещё у нас во дворе жрёт свиную вырезку?

Бабушка, как обычно, была права. На следующий день все с наслаждением ели мясной суп, которого хватило на два дня. Муська появлялась дома редко, только когда не было дома полковника со свитой. Приходила днём, отсыпалась, но стоило появиться во дворе автомобилю с румынским офицером, тут же исчезала. Умудрялась выскользнуть так, что даже соседи её почти не видели.

Кошка явно устроила себе охотничьи угодья на барской кухне: ещё несколько раз приносила хозяевам куски мяса, которые бабушка также осторожно расходовала. Но и себя Муська тоже не забывала: стала гладкой, сытой, шерсть лоснилась. Самое главное, что она неизменно уходила с добычей на соседний чердак, в сторону от дома, пряталась где-то в одной ей известных закутках, а если приносила мясо хозяевам, всегда появлялась и исчезала совершенно незаметно – словно понимала всю опасность этой «охоты» и для себя, и для своих хозяев. Пока что всё было тихо: очевидно, офицерские повара и денщики сами хорошо приворовывали барское мясцо и сваливали пропажи друг на друга.

Осень 1943-го стала для оккупантов началом конца, советские войска наступали. Количество продуктов резко уменьшилось, они сильно подорожали, да и румыны стали суетливее и растеряннее. Муська всё реже приносила добычу в дом – наоборот, чаще приходила подкормиться к хозяевам. Ей не отказывали, всегда хоть жидким супчиком, но делились.

***

И вот настал тот ноябрьский солнечный день, с которого я и начал свой рассказ. Охотничья удача в этот раз изменила Муське. То ли кусок оказался слишком большим, то ли повар появился на кухне не вовремя, но незаметно уйти кошка не успела. С карниза убежать можно было только на соседнюю крышу, но до неё было ещё далеко. Румынские солдаты бестолково суетились во дворе, изредка стреляли, но довольно вяло – боялись попасть в окна полковничьей квартиры. Дворик был заставлен сараями, засажен высокими тополями, закрывавшими обзор, поэтому метко стрелять было трудно.

Вдруг среди них появился высокий худой солдат с винтовкой в руке. По тому, как он вскинул её к плечу, прицеливаясь, все поняли, что этот не промажет. Грянул выстрел, и прямо перед Муськиным носом взвился фонтанчик выбитой штукатурки. Кошка слегка присела, а потом снова стала пробираться по узкому карнизу, не выпуская кусок из зубов. Румын ругнулся вполголоса и снова прицелился, но выстрелить не успел. Во двор с шумом вкатился полковничий автомобиль. Все бросились встречать хозяина, вытягиваться «смирно», докладывать, из-за чего стрельба. Подскочил высокий с винтовкой, начал что-то быстро говорить, показывая на карниз; очевидно прося разрешения покончить с кошкой.

Офицер сделал отрицательный жест, вышел из машины. Достал свой пистолет и выстрелил четыре раза подряд. Похоже, он был неплохим стрелком, так как держался уверенно, стрелял быстро и вроде бы небрежно, но это была небрежность профессионала. Однако в Муську он не попал. Пули легли выше, осы̀пали кошку каменной пылью, но не причинили ей вреда. Румын выстрелил ещё три раза, и снова неудачно: теперь все пули ушли ниже, раздался звон разбитого стекла. Полковник в ярости крикнул высокому, указав на карниз, где кошка преодолевала последние сантиметры перед соседней крышей со спасительным окном на чердак. Солдат успел выстрелить в тот момент, когда рыжая уже переваливалась в заветное окно. Командир что-то ещё крикнул, но быстро успокоился, махнул рукой и, пошатываясь, побрёл к подъезду.

Только теперь стала понятна причина его неудачной стрельбы – румын был вдребезги пьян. Наверное, не радовали его последние вести с фронта – наши приближались неотвратимо, и пора было думать о спасении своей шкуры. Зрители быстро расползлись по каморкам, солдаты кинулись к своему начальнику, повели в дом. Всю ночь из барской квартиры раздавались звуки какого-то тоскливого веселья: громкая музыка, женские вскрики, звон разбитой посуды.

***

Кошка появилась через неделю, живая и почти здоровая – только кусочек хвоста оказался отстреленным. Больше она не делала набеги на полковничью кухню, да и сам полковник стал появляться всё реже, а потом и вовсе съехал, не забыв прихватить все наворованные вещи.

В начале апреля город освободили советские войска; наводили порядок, проверяли жителей, как они жили при оккупантах, не сотрудничал ли кто с ними? В этой суете не сразу заметили, что Муська перестала появляться дома. Её ждали, но тщетно. Так и не пришла больше домой рыжая кошка, кормившая хозяев в годы оккупации. Кто знает, что с ней случилось… Мутное было время, опасное. Тогда не то, что кошки, люди часто пропадали.

***

Эту историю часто рассказывал мне отец, и в детстве я присочинял к ней хороший конец: что рыжая кошка не погибла, а прибилась к другим людям. В последний раз он рассказал мне о Муське за день до своей смерти – мы сидели в гостиной, разговор почему-то зашёл о кошках. Папе тогда стало легче, тяжкая болезнь вроде бы отступила, я радовался улучшению. Потом уехал домой, на другой день не звонил: показалось, что всё плохое позади. А следующей ночью, перед самым Новым Годом, его не стало…

23 -25 апреля 2013

Грань

Грань

Мне досталось верхнее боковое место. Хорошо ещё, что в середине плацкартного вагона, а не с краю, возле туалета. Я забросил на свою полку дорожную сумку, а небольшой баул с вещами положил под сиденье. Ехать предстояло долго, больше полутора суток – две ночёвки.

Поезд уже тронулся, когда у противоположного диванчика остановился пожилой мужчина в старомодном плаще и велюровой кепке. Близоруко придвинулся к табличке с указанием места, сверил со своим билетом. Аккуратно поставил под сиденье небольшую сумку, а толстый клетчатый баул попытался забросить на багажную полку. Я вскочил с места, стал помогать. Вдвоём мы уложили баул на бок, чтобы не упал. Попутчик снял свой плащ и кепку, пристроил их на вешалке; мы сели на свои места.

– Спасибо! – слегка улыбнулся мужчина. Был он совершенно сед, гладко выбрит, одет небогато, но чисто. – Вам далеко ехать?

– До Петропавловки, послезавтра утром выхожу.

– А я завтра, тоже утром, – он протянул руку, – Василий Сергеевич!

– Николай, – я не стал называть отчество, так как собеседник годился мне в отцы.

Проводница принесла чай, я достал домашнюю снедь, уложенную мамой – котлеты, оливье в банке, пирожки.

Василий Сергеевич тоже достал еду – бутерброды с докторской колбасой, варёные яйца. Как-то очень естественно мы объединили наши припасы, он хвалил мамины котлеты, а я поедал его докторскую колбасу, к которой неравнодушен с детства.

Вскоре, также естественно, мы разговорились. Василий Сергеевич спросил, где я работаю, и мне вдруг пришло в голову скромненько объявить себя журналистом и писателем, едущим в творческую командировку…

Нет, я не врал! Ну, не совсем врал… Я учился на факультете журналистики, подрабатывал в городской газете, куда меня устроил отец – её главный редактор был его одноклассником, и успел написать несколько рассказов, один из которых даже напечатали в этой газете, правда в сильно сокращённом и переработанном виде. А ехал я к своему другу Димке, к которому давно собирался в гости и о котором думал написать свой новый рассказ.

Я поведал попутчику, что мой друг в отчаянии: у него очень тяжёлая ситуация – они с женой на грани развода, хотя и любят друг друга. А маленькая Лерочка любит их обоих, и они её любят… А тёща подливает масла в огонь… Я даже название придумал для рассказа: «На грани».

Василий Сергеевич внимательно выслушал меня, покачал головой.

– Да уж, действительно, что называется, на грани…– как-то неопределённо высказался он.

Ещё немного поговорили «за жизнь», потом разговор иссяк, мы молча смотрели в тёмное окно на пробегающие иногда огоньки переездов, редкие сёла, автотрассы с движущимися огнями автомобильных фар. Народ потянулся к проводнице за постелью, яркий свет в вагоне сменился на ночной, приглушённый.

В отсеке напротив четверо рабочих-вахтовиков, возвращающихся домой, плотно поужинали, выпили несколько бутылок водки, но не пели, не буянили, а молча стали укладываться спать: видно, вахта выдалась тяжёлой. Я уже собрался расстилать свою постель на верхней полке и ложиться, но меня остановил мой попутчик.

– Скажите, Коля, – несколько напряжённо спросил он, – вы не сильно хотите спать? Я знаю, молодёжь обычно любит улечься попозже, а я давно по ночам не сплю… В общем, не желаете услышать одну необычную историю? Может быть, напишете рассказ, там тоже присутствует… некоторая грань, что ли…

Спать не хотелось совершенно, да и льстила роль писателя, нашедшего сюжет для рассказа… Я попросил у проводницы ещё чая и вскоре внимательно слушал попутчика, забыв обо всём.

– Вы, Коля, послушайте, потом уже сами, как писатель, судите, получится рассказ или нет… А мне хочется выговориться… Я буду рассказывать историю, а вы уж запоминайте, раскладывайте её для читателя, в общем – работайте…

– Женился я довольно поздно, в двадцать восемь лет. Не было у нас ни страсти, ни особой необходимости. Так – просто подошло время. Маша была младше меня на два года, мы вместе работали. Общие интересы – литература, театр. Одинаковый спокойный темперамент, одинаковое восприятие семьи: муж – добытчик, жена – хозяйка. Мы поженились через год после знакомства, жили спокойно, без сильных ссор и вспышек страсти. Маша долго не могла забеременеть, но мы и это воспринимали как должное: ну нет, так нет.

И вот, когда мне уже перевалило за тридцать, у нас родилась дочка. Жена, поклонница Алексея Толстого, назвала её Аэлитой. Мне было всё равно, я воспринимал рождение ребёнка, как жизненную необходимость, и никаких особо нежных чувств к дочери не испытывал. Но через год после её рождения всё резко изменилось. Аля сильно заболела. Обычная простуда переросла в пневмонию. Температура держалась высокая, не помогали ни дорогие лекарства, ни тщательный уход.

Однажды вечером я сидел у постели дочери. Маша, не выдержав почти трёх суток бодрствования, заснула, уронив голову на стол. Аля проснулась, хныкала, у неё опять был сильный жар. Я, борясь со сном, давал ей соску с каким-то отваром, тупо бормотал что-то вроде «Баюшки-баю», как вдруг чётко услышал: «Папа…». Надо сказать, что Аля начала говорить рано, к году уже выговаривала «мама, папа, дай», но неуверенно, неясно. А тут сказала очень внятно. Сбросив сон, я ещё раз глянул на дочку. Лицо её, несмотря на горящие щёки побледнело, нос заострился, и я вдруг отчетливо осознал, что это конец.

Девочка умирала. В глазах её плескалась боль и желание жизни. Она ещё раз посмотрела на меня и опять внятно произнесла: «Папа…». А я словно услышал продолжение этой фразы: «Я не хочу умирать… Спаси меня!». Всё во мне перевернулось. Вдруг я впервые осознал, что это маленькое умирающее существо – моя частичка, продолжение в этой жизни, что она цепляется за своего папу, как за последнюю надежду, и только я могу ей помочь.

Меня воспитывали атеистом. Не воинствующим, отвергающим Бога, а так… интеллигентным материалистом. Я никогда не думал о Боге, верил в научный прогресс, в силу антибиотиков… Но сейчас! Я впервые в жизни опустился на колени и стал молиться. Не зная никаких молитв, я просто умолял Бога, ещё не знаемого мной, спасти свою доченьку, которую полюбил только в этот момент, за минуту до смерти, полюбил всей своей не до конца разбуженной душой…

Василий Сергеевич замолчал, вертя в руках ложечку, которую так и не опустил в стакан… Словно очнувшись, он начал размешивать остывший чай, но так и не отпил из своего стакана… Затем продолжил рассказ.

– Видно, на это ушли все мои силы, так как я вскоре просто выключился из реальности, заснул прямо на полу. Проснулся оттого, что Маша трясла меня за плечо.

– Что? - я вскочил, просыпаясь, – Аля? Что с ней?

Я не решался напрямую спросить: «Она умерла?», но думал, что всё уже кончено.

«– Тихо, она спит», - сказала Маша, – кажется, кризис миновал…

Не веря себе, я подошёл к кроватке. Аля тихо сопела во сне, болезненный румянец почти исчез, лобик был не болезненно горячим, а слегка тёплым.

«– Иди спать, я посижу с ней», – сказала Маша.

Я только кивнул, добрёл до кровати и заснул очищающим, восстанавливающим силы сном, без сновидений и кошмаров… С того дня Аля пошла на поправку, а наши семейные отношения в корне изменились. Из равнодушного отца, просто выполняющего свой родительский долг, я превратился в нежного папулю. Всё свободное время проводил с доченькой, умилялся её проказам, рассказывал сказки на ночь. А вот с Машей отношения стали портиться. Она так и осталась холодноватой, безэмоциональной.

Тогда, ночью, она ничего не заметила, я пытался рассказывать ей, но Машу не впечатлил мой рассказ. Она считала, что у Али наступил кризис, он миновал, помогли лекарства, и дочка пошла на поправку. Просто я сильно устал, вот мне и показалось… А про молитву она вообще не поняла. Не нашлось у меня нужных слов… С тех пор и началось наше отчуждение, ведь Маша так и не смогла постичь мою любовь к дочери, точнее её новое яркое, эмоциональное проявление…

Василий Сергеевич машинально отпил из стакана свой уже остывший чай. Ночной вагон спал, только в дальнем отсеке, где ехала компания молодёжи, слышался негромкий разговор, прерываемый сдержанным смехом. Мой собеседник немного помолчал, потом снова начал говорить. Говорил больше для себя, обо мне он, очевидно, просто забыл…

– Так прошло десять лет. С Машей мы становились всё более чужими. Нет, она была хорошей женой и матерью: в доме всегда чистота, обед приготовлен, у дочери проверены уроки, одежда назавтра для неё и для меня всегда выстирана и выглажена, но… Как бы это сказать… всё исполнено добротно, основательно, но совершенно без души. Она никогда не спрашивала, что сварить на обед, какую одежду приготовить на завтра – всё решала сама, по принципу пользы и экономичности. Наши с Алей вкусы и пристрастия в расчёт не брались.

Мы же с дочкой сближались всё больше. Именно мне она рассказывала свои секреты: про дружбу и недружбу с одноклассницами, а позже – про мальчиков, которые ей нравились.

Тогда я не видел первых признаков опасности: зарождающуюся в ней заносчивость, упрямство, хитрость. Она научилась ловко манипулировать мной, знала, что всего можно добиться просто нежным мурлыканьем: «Ну, папулечка, ну, пожа-алуйста!». А я потакал ей во всём, выполнял любые капризы, словно компенсируя недостаток супружеской любви любовью отцовской.

В тот день Але исполнилось одиннадцать. Вечером должны были прийти гости, Маша готовила на кухне, а я собирался в магазин, докупить кое-каких продуктов. Аля выклянчила у меня деньги и разрешение сходить за мороженым. Обычно я старался не отпускать её саму, но несколько раз всё же она ходила в фирменную будочку, расположенную через дорогу, одна или с подружками. Маша заплела её белокурые волосы в косички, одела в новое розовое платьице.

Я пошёл в супермаркет, расположенный в соседнем квартале. Купил всё, что нужно и отправился домой. Уже подходя к нашему двору, я почувствовал какую-то странную суету, от дороги торопливо шли две женщины с перекошенными, бледными лицами. До меня донеслись обрывки фраз: «Какой ужас…», «Бедная девочка!», «… Сразу насмерть, несчастная малышка…».

Пакеты с покупками выпали у меня из рук, сердце бешено заколотилось – женщины шли оттуда, куда я только что отправил свою дочь. Я помчался к перекрёстку, сбивая с ног прохожих, и твердил в угаре только одно: «Господи, сделай так, чтобы это было неправдой, эти женщины сумасшедшие, они глупо пошутили, сейчас я выбегу на перекрёсток, там ничего не будет, никакой аварии…». Я так прочно поверил в это, что не сразу осознал, что за толпа заполнила перекрёсток.

Ноги у меня стали ватными, я пробирался вперёд, с ужасом ожидая увидеть неизбежное… А в голове билась другая мысль: «Господи, пусть это будет не она, ведь этого не может быть! Кто угодно, только не она!». Я расталкивал людей, они сначала пытались огрызаться, но, когда видели моё лицо, молча расступались.

На дороге в луже крови лежала девочка лет десяти-одиннадцати. Тёмные кудряшки, синий комбинезон… Это была не Аля! Медленно я приблизился к ней, заглянул в лицо – совсем другие черты! Искажённые смертью, но совершенно однозначно не принадлежавшие моей Аэлите. В голове бушевала одна всепоглощающая мысль: «Слава Богу!!! Это не она! Слава Богу!». Я поднял глаза и увидел на другой стороне улицы свою Алю. Живая и невредимая, сжимая в руке брикет мороженого, она с ужасом смотрела на свою ровесницу, неподвижно лежавшую на асфальте. Она тоже увидела меня, мы бросились друг к другу, я обнимал дочку, целовал, плакал от счастья, всё время повторял, как заклинание: «Слава Богу! Слава Богу!».

Василий Сергеевич горько усмехнулся, поёжился, словно от холода, и тихо продолжил:

– И ни разу мне в голову не пришла мысль, что я радуюсь чужой смерти, гибели незнакомой мне девочки, Алиной ровесницы, чьей-то горячо любимой дочки и внучки…

Мы так и пошли домой, обнявшись, плача от счастья. И даже дома, немного успокоившись, я не осознал всю кощунственность своего поведения. Я был настолько счастлив, что выкинул бедную погибшую малышку из головы, забыл про неё. А главное, страшно сказать… Я возомнил себя почти равным Богу! А как же! Два раза по моему желанию Он менял Свои планы! Десять лет назад отступила смертельная болезнь, а сегодня в последний момент Судьба подменила жертву, подсунув под колёса вместо моей обожаемой Алечки какую-то незнакомую девочку.

Мне не приходило в голову, что всё произошло до моего отчаянного крика, до требования «Только не она!». Я уже даже не называл это молитвой, настолько загордился…

С того дня мы с Машей стали ещё стремительнее отдаляться друг от друга. Я гордился собой, своей красавицей-дочерью, два раза вырванной мною из лап смерти и совершенно перестал заниматься её воспитанием, учить житейской премудрости, так как был уверен: можно ничего не делать, Бог не допустит плохого! Вскоре заболела Машина мама, ей стал нужен постоянный уход, и жена начала всё чаще уезжать к ней, а затем и вовсе переселилась в её однокомнатную квартиру.

В своей эйфории я не замечал, что Аля ведёт себя в этой ситуации некрасиво. Формально она оставалась жить у меня, у неё была своя комната. Гуляла допоздна, утром не хотела идти в школу, начинала ныть: «Папулечка, миленький, у меня головка бо-бо, можно я ещё посплю? Ну, пожа-алуйста!».

Мне надо было уходить на работу, я поддавался, и Аля дрыхла до полудня, потом шла к маме обедать, даже не задумываясь, чего ей стоит приготовить обед с больной бабушкой на руках! Ведь та не лежала спокойно, всё время пыталась куда-то пойти, зажечь газ, открыть краны. Але шёл семнадцатый год, и вместо того, чтобы помочь матери, она съедала вкусный обед и опять упархивала к подругам и на дискотеки. Маме говорила, что только из школы, а мне, что уроки сделала у мамы…

Я не мог её как следует контролировать, работал на двух работах, требовались деньги для лечения тёщи, да и Алечку хотелось почаще баловать дорогими подарками… Она приходила за полночь, а потом и вовсе стала оставаться у подружек.

– Ну, папулечка, мне страшно ночью ехать, можно я у Ленки переночую? Ну, пожа-алуйста, - ныла она в телефон в час ночи.

Потом стала просто сообщать, что она сегодня не приедет, а затем и вовсе перестала звонить. Кое-как закончила школу, получила аттестат с тройками… А вскоре я узнал, что она живёт с каким-то Артуром, старше её на десять лет и к тому же женатым… Тут уж я не выдержал, нашёл свою дочь и потребовал объяснений.

Сначала она вообще не хотела ни о чём говорить, потом смилостивилась и рассказала, что Артур – классный мужик, научил её всему, он взрослый, независимый, с ним интересно. А то, что женат – это ерунда, они с женой не живут вместе, давно собираются разводиться, и теперь это вопрос нескольких недель – он съездит в свой город и разведётся. И вообще, она уже взрослая, век сейчас совсем другой, мы с мамой отстали от реальной жизни, а если будем дальше мешать её счастью, она поменяет карту в телефоне и уедет с Артуром в другой город…

Как же больно мне было выслушивать от своей Алечки весь этот бред, который женатые ловеласы вешают в виде лапши на уши наивным дурочкам! Как ненавидел я этого подонка, который собирался погубить мою дочь! Ведь когда раскроется его обман, когда Алечка поймёт, что её ненаглядный Артурчик не собирается бросать жену, а её просто использует, она, со своей-то гордостью, не вынесет этого! И вполне может наглотаться таблеток, или прыгнуть с крыши…

Несколько дней я не находил себе места, понимая, что развязка близка, что этот негодяй скоро наиграется с моей девочкой и бросит её. Что делать? Говорить, убеждать – пустая трата времени. Увезти куда-то? Но как, она же взрослая, за руку утащить не получится…

Если бы этого Артура не стало! Если бы он… умер? Ну да, если он умрёт, всё будет хорошо! Погорюет моя девочка, да и успокоится, сохранив любовь к чистому образу; потом найдёт нормального парня, они поженятся, деток нарожают! Теперь я знал, что делать! Нет, я не стану, как опереточный злодей, подкарауливать этого Артура с ножом в запотевшей ладони, или нанимать киллера.

Я знал другой путь – верный и безопасный! Ведь если Бог прислушался ко мне два раза, то почему не захочет прислушаться в третий? Ведь я прошу, в сущности, о том же, о жизни для Алечки! А если при этом умрёт какой-то подлец, так что с этого? Туда ему и дорога!

Василий Сергеевич горько усмехнулся:

– Вот видите, до чего я тогда дошёл! Решил, что могу судить людей, кому жить, кому умирать! Сейчас мне страшно даже подумать о таком, а тогда не было и тени сомнения в своей правоте. Я стал горячо молиться Богу, просил пожалеть свою бедную наивную девочку и уверенно указывал Ему путь: быструю, лёгкую смерть для Артура. Вскоре я заснул, а рано утром меня разбудил телефонный звонок. Звонила моя жена, Маша. Прерывающимся голосом она умоляла скорее приехать в квартиру, где жила Аля. На все вопросы она, плача, отвечала: «Приезжай скорее, с Алей беда! Нет, она жива, но с ней беда, приезжай скорее!»

Я бросился на улицу, остановил машину и помчался туда. В квартире была заплаканная Маша и несколько милиционеров. Один из них сухо сообщил мне, что гражданка Авдеева Аэлита Васильевна, убила своего сожителя, гражданина Вересова Артура Андреевича, нанеся ему сзади множество ударов топором.

Как я потом узнал, Аля, обычно под утро крепко спавшая, вдруг проснулась и, не обнаружив рядом Артура, пошла на кухню, откуда доносился его тихий голос. Он стоял у окна, спиной к двери, и увлечённо говорил по телефону. Говорил, что он соскучился, что его командировка скоро заканчивается, что через несколько дней он приедет и снова обнимет свою ненаглядную жёнушку… Топор стоял возле двери: Артур снимал квартиру с печным отоплением и часто им пользовался…

В вагоне не спали теперь только мы с Василием Сергеевичем. Угомонилась даже молодёжная компания из дальнего купе. Он немного помолчал, потом словно очнулся, посмотрел на меня с каким-то странным выражением лица, как будто сожалея о том, что раскрыл свою душу случайному попутчику, молодому хвастунишке, «горе-писателю». Покачал головой и закончил свой рассказ, уже суховато закругляя короткие фразы, точно исполняя взятую на себя, но уже начинавшую тяготить его обязанность.

– Учитывая то, что у Али это была первая судимость, её несовершеннолетие и состояние аффекта, ей дали минимум – четыре года обычной колонии. Завтра она освобождается, и я еду, чтобы её встретить, увезти домой. Тёща умерла совсем недавно, Маша пока живёт в её квартире. Но мы договорились, что после Алиного возвращения, будем опять жить все вместе, попробуем начать заново. Девочке только двадцать один, она очень изменилась там, пересмотрела свою жизнь. Хочет работать, создать семью, родить детишек, – Василий Сергеевич помолчал, – во всяком случае, так она нам писала. Мы постараемся поддержать её, не дать упасть. Будем учиться снова жить все вместе, я надеюсь, что Аля найдёт себя в новой жизни. А когда она выйдет замуж, мы останемся с Машей вдвоём, и нам нужно заново привыкнуть друг к другу, научиться прощать недостатки, ценить то хорошее, что есть у каждого. Мы ведь тоже за эти годы многое осмыслили, многому научились, поняли, каких ошибок натворили…

Мой собеседник поднялся, слегка улыбнулся, сказал:

– Спасибо, Коля, что выслушали мой рассказ, мне стало немного легче. Давайте ложиться спать, уже поздно. Вот видите, какая тут грань… Мы сейчас подошли к ней совсем близко, но пока ещё на грани, не переступили её, ещё можем вернуться. А если не сумеем, окажемся за гранью, откуда уже нет возврата.

Я расстелил постель, сходил умыться. Когда вернулся, Василий Сергеевич так и сидел на неразобранной нижней полке. Вяло махнул рукой:

– Ложитесь спать, я ещё посижу немного, – затем, когда я уже лёг, поднялся, немного наклонился ко мне и сказал:

– Надеюсь, что ещё не поздно, всё у нас может наладиться. Я знаю теперь, что Бог помогает людям по вере их, но нельзя фамильярничать с Ним или пытаться переложить на Него свои родительские обязанности.

Он снова улыбнулся, пожелал спокойной ночи; я долго ворочался в полудрёме, переживая услышанный рассказ, и заснул не сразу. Утром на нижней полке я увидел какую-то незнакомую пожилую женщину. Очевидно, Василий Сергеевич вышел на своей станции. Проводница сказала, что постель он так и не брал…

Июль 2013

Сеттер цвета осенних листьев

Сеттер цвета осенних листьев

Собачье сердце устроено так: Полюбило — значит, навек!

Вера Инбер, «Сеттер Джек»

Все значительные события в жизни Ромки происходили осенью. Даже родился он в октябре, когда золотые и огненные листья устилают улицы и парки. И в этот день снова лужи стали багряными от упавших листьев. Их последний разговор…

– Ну, конечно! И подарки ты мне даришь, и колечки покупаешь. Да только каждое колечко приходится у тебя по месяцу выпрашивать. И на отдых мы только в Египет и съездили. И сам ты ничего мне никогда не подаришь, пока я из тебя, а заодно и из себя все жилы не вытяну! А что дальше будет? Мне, Рома, не подходит копить на каждую тряпку, каждое колечко. Мне надоело подгадывать покупки к твоей премии, которая ещё неизвестно, будет ли! Я хочу жить сейчас, а не ждать старости, когда ты станешь богатым, и я смогу покупать себе всё, что пожелаю!

– Но ведь я получил повышение! Теперь мы сможем и на хорошую свадьбу отложить и…

– Вот-вот! – перебила Лариска. – Отложить! Всё время думать, как отложить, что можно себе позволить, а что нельзя! В общем, не собиралась тебя сегодня расстраивать, портить праздник, но нам надо расстаться, Рома. Ничего у нас не выйдет.

Он растерянно забормотал что-то несуразное, оглушённый, непонимающий. Говорил о своей любви, о том, что всё устроится, но потом увидел её холодный, равнодушный взгляд и осёкся.

– Не думала тебе говорить, надеялась – сам догадаешься, но у меня теперь другой парень. С ним я могу хотеть всё. Потому, что это всё я тут же получаю. Колечко с брюликом он подарил мне так легко, словно это был брикетик мороженого. А в субботу мы уезжаем с ним в романтическое путешествие, и не в какой-нибудь Египет, а в средиземноморский круиз. В общем, Ромка, прости, что испортила тебе день рождения, но хорошо, что всё решилось сейчас. Ничего бы у нас не вышло. А если и вышло, я бы всё равно тебя очень скоро бросила.

…В тот вечер мокрый злой ветер швырял мёртвые ржавые листья в оконное стекло. Кухонный столик, водка, немудрёная закусь, напротив – верный друг Олег. Во всём мире мужчины так переживают своё горе. Когда их бросают. Когда предают…

… А потом дождь закончился. Осень – это не только дожди. Это и прозрачное до хрустальности небо, и ломкий, звенящий утренний воздух, и ясное необжигающее солнце, и влажный глянцевый жёлто-красный ковёр под ногами.

В одно такое прозрачное утро к Ромке ввалился Олег и вытащил из-за пазухи такого же золотисто-коричневого, как октябрьские листья, щенка.

– Ирландский сеттер! – торжественно провозгласил он. – Компаньон для охоты, прогулки и вечерних посиделок перед ТВ. Сын моего Графа, алиментный щенок и твой верный друг, не умеющий предавать! Все ссылки на инструкции по уходу я сбросил тебе на почту, разберёшься. Тут вот ещё приданое – корм на первое время, мисочки. Остальное сам прикупишь. Сегодня выходной, посиди с ним, пусть немного привыкнет. Потом постепенно приучится тебя ждать с работы. Ну всё, пока, я бегу!

Ромка сел на пол в коридоре, рассеянно улыбаясь. Щенок, озабоченно-радостно поскуливая, забрался к нему на руки.

– Назову я тебя Лаки, что значит – Счастливчик. Будешь встречать меня с работы, потом мы пойдём гулять в парк. По пути домой я куплю себе пива, тебе косточку, мы сядем вечером у ящика, посмотрим футбол и завалимся спать. И не нужны нам будут с тобой никакие бабы…

Лаки радостно повизгивал и лез целоваться. Октябрь, утро. Дождь давно прошёл, на небе – ни облачка. Жизнь налаживалась.

* * *

Примерно так, как описывал Ромка, они и жили. Лаки вырос в великолепного сеттера с удивительно красивой золотисто-коричневой шерстью. Бахрома на лапах и хвосте поражала длиной и густотой, а

Уши висели, как замшевые,

И каждое весило фунт

Жизнь вошла в обычную колею. Роман уходил на работу, Лаки оставался дома. Не лаял без толку, не грыз мебель – ждал хозяина. Хозяин приходил с работы, и начинался ураган. Пёс бросался ему на грудь, подвывал, затем убегал в комнату и возвращался с поводком в зубах. Умильно заглядывал в глаза, тыкал поводок в руку. Заслышав заветное слово «Гулять!», радостно лаял, и они спешили во двор, где Лаки носился по кругу, останавливаясь и задирая лапу у каждого дерева; гонял дворовых кошек (не по злобе, а для порядка); приставал к бегающим ребятишкам, чтобы взяли в компанию. Сначала те его боялись, но вскоре поняли, что добродушный пёс в худшем случае способен свалить на землю и облизать — от избытка чувств.

Потом, набегавшись, он чинно шёл рядом с хозяином на поводке. На них оглядывались: стройный, высокий мужчина в дорогом пальто и красавец-сеттер рядом. Они шли в магазин, где Лаки сидел у входа, ожидая хозяина и не сводя взгляда с входной двери. Роман покупал немного продуктов, свежий хлеб и обязательно, в специальном отделе, собачью конфетку — небольшой шарик, пахнущий чем-то острым и мясным. Это было у них традицией: Лаки всегда получал свою конфетку, когда встречал хозяина из магазина.

Дома они шли в ванную, где Лаки проходил через неприятную процедуру мытья лап (в случае плохой погоды), либо ещё более неприятную — вымывания с помощью душа своей дивной бахромы на лапах, груди и хвосте. Затем его сушили феном и вытирали личным полотенцем.

Иногда они вдвоём коротали вечер у телевизора, особенно, если был интересный футбол. Лаки сидел рядом с хозяином, переживал. Когда наши забивали мяч, прыгал хозяину на грудь и радостно лаял. Когда мазали, гавкал осуждающе, в унисон хозяйскому горестному воплю: «У-у, мать вашу… мазилы!!!»

Но не всегда выпадало такое счастье тихих вечеров, хозяйского хорошего настроения. Очень часто, особенно в холодные осенние дни, когда воды в лужах не видно из-за осыпавшихся листьев, хозяин приходил домой поздно, слегка пошатываясь, и пахло от него тогда скверно. Они выходили гулять вроде, как обычно, но хозяин не играл с ним, не покупал конфетку, а вёл в другой магазин, подальше. Туда заходили в основном мужчины с таким же неприятным запахом, косились на него неприязненно. Хозяин брал там прозрачную бутылку, прятал её в пакет и торопливо шёл домой.

Лаки не любил такие вечера. Хозяин за ужином наливал себе из прозрачной бутылки в маленькую рюмочку; пил, морщась и жуя чёрный хлеб. Затем начинал говорить с ним, но не рассказывать, как обычно, что было на работе, какой Лаки замечательный пёс и как они поедут в выходные на побережье, на пустынный осенний пляж, где можно будет опять до изнеможения гонять чаек на мокром, в пятнах от выброшенных морем водорослей, песке. Затем забредать в воду, выбегать на берег и отряхиваться, разбрасывая вокруг себя радужный веер холодных солёных брызг…

В эти вечера сеттеру приходилось выслушивать другое: о гнусных бабах, которым нужны только шмотки и золотые кольца; о предательницах, не знающих настоящих чувств; о том, что вот скоро он получит очередное повышение, большую премию, новый заказ. Что пить он бросит в любой момент, и пусть шеф не ругается, он же не на работе пьёт…

Потом были ненастоящие слёзы, поцелуи в морду. Затем хозяин засыпал на своём диване, часто даже не раздевшись. Бормотал что-то о верных друзьях, неспособных на предательство и снова о гадких бабах…

Лаки сидел рядом, положив морду на диван, иногда жалобно поскуливая. Дожидался, когда хозяин уснёт тяжёлым, мрачным, нетрезвым сном. Тяжко вздыхал, ложился на коврик возле дивана и чутко дремал до рассвета. А ветер гнал по улицам мокрые жёлтые листья, швырял их на стены домов, на брошенные во дворах автомобили, на редких, спешащих домой прохожих…

* * *

– Ромка, тормози! Ты что, спиться хочешь? Сколько можно по бабе страдать?

– Да не страдаю я по ней, дружище! Много чести этой …, чтоб по ней страдать!

– Так и не страдай! Сколько можно, год почти прошёл! У тебя же мешки под глазами, и перегаром несёт – как ещё босс тебя терпит?

– Да не терпит, Олег… Вызывал сегодня…

– О, Боже, ну ты даёшь, блин! Уволил?

– Пока ещё нет. Дал две недели. Если, говорит, не уймёшься, уволю к такой-то матери. Я тебя, сказал, хотел в замы выдвигать, а теперь… В общем, ты прав, тормозить надо…

– Ну, в общем, так! Завтра суббота, мы с Оксанкой с утра у тебя. Разгребём твой свинарник, отмоем. Потом пойду с тобой в баньку, отхлещу веничком, выведу из тебя яд. И всё, Ромка, больше – ни капли.

– Всё, всё, Олежка, сам понимаю – всё, в завязке!

– И заведи себе нормальную деваху, наконец! Сколько можно бегать на одноразовые случки, после работы на полчаса… Столько баб вокруг, замуж хотят, аж пищат! Выбирай любую, ты же мужик с квартирой, работа хорошая. Женись, деток рожай, живи нормально. Ну, не все же бабы такие, как твоя Лариска была, за колечко готовая под любого…

– Не все, не все. Убедил. Всё, старик, давай, я домой. Лакуша заждался, погуляю с ним, вечером футбол посмотрим. Нет, нет, даже без пива, с чайчиком; сказал же – всё, значит всё!

… Облетели с деревьев листья, сыро, холодно, неуютно… На голой ветке угрюмо каркает ворона, ветер топорщит мокрые перья. А дома хорошо. Сегодня всё, как раньше! Погуляли по стылому парку, зашли в магазин за хлебом и конфетку не забыли!

Посмотрели футбол. Хозяин сидит за маленьким столиком, рвёт какие-то бумажки, фотографии, тихо ругается. Потом эти порванные бумажки горят на металлическом блюдце, а хозяин облегчённо смеётся:

– Всё, Лакуша, начинаем новую жизнь! Иди ко мне, верный друг, ты меня в беде не бросил! Теперь – баста! Заживём мы с тобой лучше прежнего! Я и вправду женюсь, деток нарожаю, а ты будешь с ними няньчиться… Ну всё, всё, хватит лизаться! Пора на боковую…

Голые ветки стучат за окном: «Скоро зима, скоро зима!».

* * *

Пришли и ушли зимние вьюги, зацвели деревья, покрылись листвой, а затем и плодами. Хозяин и вправду перестал за ужином пить из прозрачной бутылки, они снова ходили гулять в парк и на морской берег. Всё чаще с ними гуляла Женщина хозяина. Она появилась незаметно, ещё весной. Сначала хозяин стал приходить поздно, потом уходить на ночь, затем Женщина стала приходить к ним домой, оставаясь иногда ночевать. Тогда Лаки выгоняли спать на кухню, закрывали дверь. Сеттер хотел подружиться с Женщиной, норовил лизнуть её в лицо, дать лапу.

Она брезгливо отстранялась, пряталась за хозяина, взвизгивала. Лаки не понимал её страха, бросался к хозяину, радостно виляя хвостом, пытаясь заставить его объяснить Женщине, что он любит её и никогда не обидит. Хозяин что-то говорил ей робким, заискивающим голосом, а та раздражённо отвечала ему, глядя на пса. Лаки сидел в сторонке, неуверенно улыбался и не мог понять, что он делает не так…

* * *

Снова сентябрь кружит лёгкие паутинки в прозрачном небе… Разговор идёт очень важный, двое людей напряжены. Лаки сегодня, несмотря на выходной, закрыт дома, чтоб не мешал. Разговор идёт о нём, но без него…

– Я не буду жить в одной комнате с собакой! Сто раз тебе говорила.

– Ольчик, ну что ты? Он же добрый, ласковый, никогда никого не обидит.

– Я не знаю, кого он не обидит, но я с ним одна не останусь. Ты уйдёшь на работу, а он взбесится и меня загрызёт!

– Ну что ты, родная! С чего он вдруг взбесится?

– А тебе надо дождаться, чтоб он нашёл повод? Чтоб меня загрыз, а ты потом разводил руками: с чего?

– Да не загрызёт он никого! Не умеет загрызать! На него в прошлом году кошка бросилась, так он бежал от неё, как попаренный!

– Ну и целуйся со своей собакой теперь! Ты его любишь больше, чем меня! Тебе важнее, чтоб собачке любимой было хорошо, а на меня тебе плевать!

– Оль, ну что ты…

– Ничего! Я ничего! В общем, как хочешь, но выбирай: я или он!

– Оля…

– Всё, Рома! Я не хочу больше говорить про это! Или ты живёшь со мной, или с собакой!

– Ольчик, ну куда же я его дену? Ну потерпи немного, я возьму кредит, продадим квартиру, купим трёхкомнатную… Лаки будет себе жить в закутке, ты его даже не увидишь…

– Когда это ещё будет? Через год? Да за этот год твоя зверюга загрызёт меня сто раз! Короче, как там дальше будет, не знаю, а пока свадьба и переезд к тебе состоятся только после… ну, ты понимаешь. Отдай его пока знакомым или ещё куда. А там видно будет…

* * *

– Лакуша, дорогой, ну пойми – это временно! Поживёшь пока здесь, это хороший, дорогой приют. Я буду к тебе приезжать на выходных, будем в парк ходить, а скоро я заплачу за новую квартиру, мы туда переедем и тебя с собой возьмём. Оля ведь не злая, ей привыкнуть надо… Да и я с ней поговорю, убе… убедю, нет – убежу…тьфу, в общем, заставлю! Примет она тебя, никуда не денется!

Вчера Роман был здесь, в элитном приюте для собак, в кабинете директора. Он оплатил содержание Лаки на полгода вперёд, пожертвовал крупную сумму на нужды приюта и велел собаку никому не отдавать – через полгода он купит большую квартиру и заберёт своего сеттера. Директор, маленький лысоватый пожилой человек, согласно кивал головой, вежливо улыбался, обещал содержать собаку в полном порядке до его, Романа, возвращения.

А когда сегодня Роман вышел на улицу и почти побежал к своей машине, подталкиваемый в спину недоумённым жалобным лаем, директор позвал служителя и сухо распорядился определить новенького в бокс № 56, ухаживать и кормить по полной программе, так как его заберут через полгода. Подумал и добавил: «Может быть…»

* * *

Ах, как сладка жизнь с молоденькой, красивой женой, особенно первые месяцы! Роман смутно вспоминал Лариску, её гонор, вечные требования денег. Как он, дурак, мог столько страдать из-за неё! То ли дело Оленька! Её вполне устраивает и его работа, и зарплата. Благодаря ей, он ещё больше укрепился, уже два раза получил повышение. И хозяюшка она чудесная! В доме всегда чисто, уютно, а готовит-то как! М-м-м…

Кредит выплачивать осталось всего ничего, они уже заканчивают ремонт в новой квартире, к октябрю надо успеть, в октябре родится его сынуля! И пора, пора уже поговорить с Оленькой, прошёл почти год, как Лаки томится в приюте, надо с ним решать. Правда, когда родится сын, станет сложнее, но ведь места много, как-нибудь разместимся… Надо, надо с ней поговорить, только, может, чуть позже? Она сейчас готовится к родам, немного раздражена, ей нельзя перечить…Ладно, пока отложим разговор, там увидим…

* * *

…Вчерашним, холодным, дождливым октябрьским вечером он отвёз свою Оленьку в роддом, а сегодня, солнечным воскресным днём, она позвонила и усталым, но радостным голосом сообщила, что у них родился сын! Богатырь – 4200 вес, 58 сантиметров рост! Роман обзвонил всех, наслушался поздравлений. На радостях купил бутылку коньяка, поехал к Олегу с Оксанкой, посидели, выпили.

А потом Олег вдруг спросил у него:

– Слушай, Рома, а ты Лаки давно навещал? Как он там? Ты же хотел его забрать через полгода…

Ромка пробормотал что-то неразборчивое и перевёл разговор. А вскоре ушёл. Остановил такси и неожиданно вместо домашнего назвал адрес приюта. За весь этот год он ни разу не навестил Лаки. Закружила подготовка к свадьбе, затем свадебный круиз, потом хлопоты с кредитом, новой квартирой, Олина тяжёлая беременность, поездки по врачам… И только сейчас он додумал до конца, не отогнал, как раньше, мысль о том, что просто трусил. Боялся, что, взяв собаку на прогулку, не сможет вернуть её обратно в приют и домой привести не сможет.

Боялся Олиного недовольства, её решительного неприятия собаки, в самой глубине понимая истинную причину этого неприятия – ревности. Боялся, не сознаваясь в этом самому себе, что Лаки не примет его, облает или отвернётся… Поэтому и не приезжал в приют, не звонил, и даже телефон свой не оставил. Переводил только деньги на содержание.

Он подъехал к воротам приюта, решительно вошёл внутрь, спросил, на месте ли директор. Идя по коридору, слышал с площадки собачий лай, прислушивался, не его ли Лаки? Решительно думал: «Ну всё, хватит! Сегодня же заберу его домой! Пусть Оля что хочет говорит, заберу! Будет жить в маленькой квартире, пока не продал. А потом перевезу в большую и всё! Скандал, конечно, будет несусветный, но… плевать! Мужик я или кто? Неужели с бабой не справлюсь…»

…– Да, умер, через месяц умер… Отчего? Ну просто перестал есть, лежал в углу, ни на кого не реагировал… Однажды утром зашли в бокс, а он уже не дышит. Первые-то дни всё выл, на сетку кидался, а потом затих, лёг в угол и лежал… Вы не думайте, за ним уход был хороший. Вы телефон не оставили, мы и не смогли сообщить. Деньги вам, конечно, вернём, у нас всё честно! Только вот корм вы оставляли… извините, но мы, чтоб не пропал, другим собакам скормили, он ведь отказался… там такие шарики ещё были, собачьи конфеты…не ел он их…

– Что? – Роман с трудом понимал, о чём говорит директор. Затем опустил голову, махнул рукой, – Нет-нет, ничего не надо… деньги оставьте для приюта, корма там купите, или ещё чего, а я пошёл. Извините, я не знал… занят был… уезжал…

Роман жевал нелепые, лживые слова, пятился из кабинета, почти бежал по коридору. А по дороге домой мучительно думал о том, что он сможет рассказать, когда придёт время, своему выросшему сыну о дружбе, верности и предательстве…

Июль – октябрь 2013

Принцесса со скрипкой

Принцесса со скрипкой

В этом приморском городке Антон был не впервые. Больше того, за последние два года он приезжал сюда раз пять. Что поделать, сам когда-то написал в резюме: «Согласен на командировки» – вот и езди теперь. Вообще-то ему нравилось бывать в других городах, ощущать их неповторимый дух, жить в гостиницах, знакомиться с новыми людьми.

В двадцать пять лет ещё легко срываться с места и воспринимать дорожную и гостиничную суету, как весёлое приключение. Особенно потому, что за него неплохо платили. Шеф был им доволен: Антон умел ладить с людьми, обладал редким искусством обаять собеседника, уступить ему в мелочах, но в важном вопросе – не сдвинуться с места. Не раз он говорил:

– Ты у нас авангард. Без тебя мы на выездах – никак! Езди, пока молодой и холостой, а как женишься, я тебя определю в контору, на сидячую должность, может, даже замом своим сделаю! – шеф вроде вещал серьёзно, но тут же переводил разговор в шутку: – а там, глядишь, два-три года после свадьбы пройдёт, опять в командировки запросишься!

Здесь, в этом городке, Антону было особенно комфортно: с местным торговым представителем, Сашей, спокойным, обстоятельным мужиком лет сорока, они практически подружились, все вопросы решали быстро и обоюдовыгодно, затем день-два общались неформально.

Сегодня с делами покончили быстрее, чем обычно. У Саши был день рождения, и Антон привёз ему в подарок редкую пятнадцатикопеечную монету 1970 года, чем очень его обрадовал. Они вышли из офиса и направились к Сашиной машине, чтобы отвезти Антона в гостиницу. Однако сегодня планы были иные.

– Вот что, Антоша, – улыбнулся Саша, подъехав к гостинице, – приглашаю я тебя сегодня в одно местечко. Клуб – не клуб, ресторан – не ресторан, в общем, сам увидишь. Ты мне подарок подогнал… нет слов, я полгода за этим экземпляром охотился, не мог достать… А я тебя угощаю ужином. Будь готов к девяти часам. Одевайся как обычно, там без заморочек. Отдохни, поспи, а я заеду вечером.

Конечно, Антон и не думал спать. Он принял душ, почистил одежду, прилёг перед телевизором. Что там Саша такое придумал? Они несколько раз до этого отмечали с ним в ресторанах удачное завершение торговых сделок. Оба были холостяками, никто им не запрещал гулять от души. Несмотря на это, их пирушки никогда не отягчались неприличными выходками: оба пили крепко, но в меру; контроля не теряли, и никогда не опускались до пошлых пьяных вылазок «по девочкам».

Саша подъехал ровно в девять. Они покружили немного по улицам, и остановились у неприметного дома безо всякой вывески. Саша заглушил мотор, повернулся к Антону и серьёзно сказал:

– Сейчас, Антоша, мы зайдём внутрь, сядем за столик. Это ресторан не для всех – скорее закрытый клуб. Просто так, с улицы сюда не попадёшь: я здесь завсегдатай, а ты мой гость. Я тебя неплохо узнал – в пьянке ты мужик адекватный, никаких фортелей не откинешь, а то ведь я за тебя отвечаю. Если что, спроси, сам никуда не лезь. – Саша помолчал и значительно добавил: – Сегодня должна быть Принцесса.

– Кто это – Принцесса?

– Сам увидишь. Если, конечно, придёт сегодня… Она играет там на скрипке, играет божественно; молча приходит, молча уходит. В разговоры не вступает, играет только то, что хочет. Но при этом иногда может подойти к кому-то из завсегдатаев и сыграть его любимое, причём совершенно неясно, откуда она это угадывает. Да, ещё вот что: на столе заказ оплачен, это я угощаю. Всё остальное – на твоё усмотрение.

Зальчик был не очень большой, столиков на восемь; больше половины из них были заняты. Подошёл солидный, седой официант, слегка наклонил голову, вежливо поздоровался. В нём не чувствовалось ни тени подобострастия и в то же время ни капли развязности – утончённого хамства, которое, к сожалению, так характерно для подобных заведений.

– Всё без изменений, Саша, можно подавать? – спокойно спросил он.

– Да, Петрович, несите, пожалуйста.

Буквально через пять минут появился Петрович, катя перед собой серебристую тележку, уставленную тарелками, рюмками, фужерами. Он аккуратно, сноровисто расставил всё по местам, отошёл на шаг, наклонил голову, осмотрел столик; поправил салфетки и сказал:

– Горячее чуть позже, как обычно. Приятного аппетита.

Саша налил по рюмке коньяка из графина, обвёл рукой стол, и с видом гостеприимного хозяина произнёс:

– Кушай, Антоша, не стесняйся. Здесь очень просто, без изысков, но зато всё абсолютно натуральное, выращено на специальной ферме, там даже вода для полива только артезианская. Коньяк, кстати, тоже своего производства, с соблюдением всех технологий.

Еда и напитки были великолепны; Антон, проголодавшись за день, ел с наслаждением, они замечательно трепались ни о чём, как вдруг среди столиков пробежала лёгкая волна. Он увидел, как в зал медленно вошла молодая стройная девушка в облегающем чёрном платье почти до пола, с перехваченными серебряным обручем прямыми светлыми волосами. Лицо её, тонкое, с правильными чертами выражало задумчивость, граничащую с отрешённостью. Она встала посреди зала, тронула струны смычком… Антон узнал нежный мотив Дебюсси «Свет луны».

Лёгкая, почти невесомая, как бы колышущаяся на волнах мелодия словно освещала отражённым светом вдохновенное лицо Принцессы, струилась по её рукам, скользила по смычку, поднялась вверх, улетела и медленно замерла где-то в дальнем углу скованного тишиной зальчика.

Теперь она повернулась к переднему столику, где одиноко сидел пожилой господин весьма солидного вида, с благородной сединой и породистым лицом. Он тотчас же встал, слегка поклонился ей. Принцесса еле заметно улыбнулась, прижала скрипку к плечу… Не раз Антон слышал «Чардаш» Монти в разных исполнениях, но сейчас…

Казалось невероятным, но виделась ему за спиной девушки золотая вечерняя степь и мелодия, светло плачущая, легко и плавно взлетающая ввысь… внезапно рассыпающаяся невероятным фейерверком звуков, летящих и кружащихся всё быстрее, и вдруг... снова плавное, мягкое течение, таящее в себе рвущуюся наружу быструю силу… вот она опять взлетела бесшабашным весельем, понеслась вдаль, рассыпалась на тысячи звуков и упала, замерла в траве…

Девушка уже стояла перед ним, опустив скрипку и внимательно, вопрошающе смотрела ему в глаза. Он слегка протянул руку, будто хотел коснуться её руки, плавно вернул своё движение обратно, слегка притронулся к своему виску. Принцесса, словно читая его мысли, очень мягко, понимающе улыбнулась, наклонилась к своей скрипке. Это была бесподобная, мистическая, его любимейшая «Мелодия» Глюка…

Музыка теперь не летела, а как бы расцветала вширь, взвивалась мягкими полотнами золотого вечернего света; плакала о несбывшемся; брала на руки, словно младенца, укачивая, и отпуская в плавное скольжение; обволакивала светлой сентябрьской грустью; кружила сонным течением и уходила вдаль тихим серебряным эхом, сливаясь с лёгкой волной и замирая в отдалении…

Антон потрясённо опустился на свой стул. Он любил и ценил классическую музыку, слышал её в исполнении великих музыкантов, переживал при этом всю гамму глубоких чувств, но никогда не испытывал ничего похожего. Дело было даже не в мастерстве юной скрипачки, а в каком-то мистическом умении совершенно раствориться в мелодии и растворить в ней слушателя. Он понемногу стал возвращаться в реальность. Саша смотрел на него внимательно и сочувствующе.

– Кто она, откуда? – хрипло спросил Антон, прокашлялся.

– Представь себе, никто ничего не знает. Она появляется и уходит когда захочет, может не приходить день, два, неделю. Может играть весь вечер, а может исполнить только одну вещь и уйти. Кстати, ещё ни разу она не играла специально для… ну, для не завсегдатая.

– Она ещё выйдет?

– Вряд ли. Таких случаев ещё не было…

Они просидели ещё час, пока не стало понятно, что Принцесса больше не появится. Антон был рассеян, ничего не ел, слушал Сашу невнимательно. Когда тот привёз его к гостинице, Антон сказал:

– Саша, ты можешь снова повести меня завтра туда?

– Не стоит, Антоша, – мягко ответил Саша, – не стоит…

– Почему не стоит?

– Нет никакой гарантии, что завтра Принцесса снова придёт, что она будет играть для тебя…

– Да какая разница, гарантии – не гарантии! Я хочу её видеть!

– Зачем? – резко спросил Саша, – Чего ты хочешь от неё? Увезти отсюда, чтобы она играла только для тебя? Антоша, друг, пойми – не надо разрушать сказку, оставь всё как есть!

– Я хочу её видеть! – упрямо повторил Антон, – Ты можешь завтра привести меня туда? Я всё оплачу.

– Да причём тут «оплачу»! Пойми ты, существует определённая этика, не принято здесь новичков приглашать на следующий же день, тут свой мир, свои обычаи – практически все посетители влюблены в Принцессу, но никто не пытается стать к ней ближе других… Это железное правило и тот, кто его нарушает, больше сюда не попадает. Тебя могут завтра просто не пустить туда!

– Как это – не пустить?

– Так это! Скажут: «Извините, мест нет», и всё! Антоша, я не знаю, кто здесь хозяин, но человек это очень непростой, он играет по своим правилам. Тут недавно был один столичный «верховный депутат», чей-то родственник – в общем, большая шишка. Ну, вроде мужик нормальный, а как выпил лишнего, пошёл пальцы растопыривать, «Владимирский централ» требовать. Не прошло и десяти минут, как на его мобильник позвонил кто-то очень серьёзный. Он как трубку взял, так сразу резко протрезвел, сдулся, потом бегал за всеми, деньги совал, только, чтоб замять дело.

– Саша, отведи меня завтра туда.

– Вот заладил! – уже немного раздражённо ответил Саша, – Ладно, позвони к обеду…

Он резко развернулся, пошёл к машине.

* * *

– А дальше? Что было дальше, дядя Тоша? – Юра весь подался вперёд, глаза его горели, – Ты встретился с ней?

Антон Сергеевич ласково посмотрел на племянника. Мальчик часто заходил к нему «поговорить за жизнь» – с родителями он стеснялся, а вот с дядей Тошей мог говорить обо всём. Сейчас Юра переживал первую юношескую любовь, вернее её трагический финал, закономерный для любого взрослого, но неожиданный для свежего, неопытного юноши. И хотя он ещё только намекнул о своём горе, мудрый дядя Тоша обо всём догадался сам.

– Дальше, Юра, ничего не было. Сашу на следующий день отослали в командировку (я думаю, не без его инициативы), а я, конечно, отправился вечером в этот... ну, клуб, что ли. Там мне вежливо сказали, что сегодня закрытый вечер, день рождения, да и завтра тоже. А назавтра позвонил мой шеф и категорически потребовал, чтобы я безотлагательно выехал в другой город: там напортачил мой коллега, и надо было срочно спасать положение. Я звонил оттуда несколько раз Саше, он говорил, что будет в командировке ещё долго, но потом, как-нибудь, когда он вернётся и я приеду, мы обязательно… Ну, в общем, у вас это, кажется, называется «съехать с базара», – дядя Тоша улыбнулся, взял с полки CD диск, – вот послушай… Это та самая «Мелодия» Глюка.

Отзвучала нежная музыка в прекрасном исполнении; дядя Тоша задумчиво сказал:

– Прав был тогда Саша, нельзя разрушать сказку… Я и принимаю теперь эту историю как далёкую, прекрасную, печальную сказку о Принцессе со скрипкой… Ты всё для себя понял, Юра?

– Не знаю, дядя Тоша, – задумчиво ответил племянник, – я стараюсь понять…

10 февраля – 6 марта 2013

Артиллеристы

Артиллеристы

Сержант Лёха Фомин, командир расчёта противотанковой пушки ЗИС–2, полуоглохший от грохота выстрелов и взрывов ответных снарядов, с замотанной в окровавленную тряпку левой рукой, из последних сил поднялся, схватившись за обломок какой-то стены, и хрипло скомандовал:

– Бронебойным! Прямой наводкой!

* * *

Ефрейтор Ганс Ранке, наводчик танка «Панцер 3», был доволен собой. Ещё бы! Так вовремя выстрелить по русской огневой позиции! Эта последняя пушка, причинившая немало бед их танковой роте, хоть и не была уничтожена, но больше не могла принести вреда: снаряд, умело направленный Гансом, рванул прямо около русского артиллериста, тащившего к пушке снаряд. Солдата просто разнесло на куски! Ещё двоих расшвыряло по сторонам и тоже поубивало осколками. Страшно подумать, что могло произойти, если бы он не успел выстрелить, или промахнулся. Ответный выстрел прямой наводкой в секунду превратил бы их танк в пылающий факел!

Но он успел раньше! И пусть теперь заткнётся старый дурак Фогель, механик–водитель, воюющий на Восточном фронте с первых дней.

– О нет, Ганс! Нельзя недооценивать русских! Ты воюешь только три месяца, а я в этом аду уже два года! Пока будет жив хоть один русский солдат, мы не сможем быть уверены ни в чём! – обычная его песня.

Ну и где твои хвалёные русские солдаты? Их батарея уничтожена, а они все мертвы! А мёртвые воевать не могут! Он радостно засмеялся – их танк, победно рыча, катился мимо разгромленной батареи, дальше на Восток, а убитые русские артиллеристы пялили на них незрячие глаза и ничем не могли помешать наступлению непобедимой германской армады…

* * *

Лёшку Фомина выписали из госпиталя только через четыре месяца.

– Повезло тебе, сержант! – сказал на прощание доктор. – Жив остался, да ещё и ходишь самостоятельно. С такими ранениями выжил. Повезло!

Да уж, повезло! Правая нога скрючилась, ходить придётся только с палкой. Хорошо ещё, что руку отрезали левую – правой можно на эту палку опираться. Лицо посечено, в теле осталась парочка осколков – не смогли их достать.

Но, если честно, то и впрямь повезло, одному из всех. От Мишки только крошево осталось, а Фариду осколок в шею попал, голову отсёк начисто. Других ещё раньше поубивало. Один он остался из всего расчёта, да и из всей, наверное, батареи. Лежал оглушённый, истекающий кровью. И смотрел, как ненавистный танк, победно рыча, кроша гусеницами погибшую огневую позицию, идёт на Восток.

А он, командир расчёта, сержант Фомин, не может даже доползти до уцелевшей пушки, развернуть её, загнать в казённик бронебойный, который тащил Мишка, всадить этот снаряд под башню и превратить бронированную махину в пылающие обломки! Он попытался встать, проползти эти десять шагов, но упал на горячие камни и потерял сознание…

* * *

С тех пор и снился ему этот странный, на грани реальности сон: разгромленная батарея, ревущий навстречу «Панцер». Только во сне ему всегда каким–то образом удавалось доползти до пушки, зарядить её последним бронебойным и выстрелить почти в упор.

Танк превращался в пылающий костёр, а он падал рядом с погибшими товарищами. Почему–то никогда во сне он не успевал выстрелить первым, спасти своих ребят. Мишка и Фарид всегда погибали, но там он не предавал их, умирал вместе с ними, уничтожив последний вражеский танк.

В госпитале этот сон снился ему постоянно, чуть ли не каждую ночь. Потом его выписали и отправили домой – куда с такими увечьями на фронт! В двадцать два года стать инвалидом, с одной рукой, да ещё хромым – не всякий выдержит.

Лёха выдержал, не запил. До войны он закончил десятилетку, решил учиться дальше. А куда ещё без руки и почти без ноги? Ни к станку, ни к конвейеру. Его приняли в строительный институт, на первый курс, дали паёк, койку в общаге. Он остался один: родители погибли в бомбёжку, девушку Марину угнали в Германию, где она сгинула без следа.

Лёха учился на инженера, жил в общаге, питался в столовке, носил военную форму без погон. Мужчины, вернувшиеся с войны, были наперечёт, а время Победы и возвращения домой здоровых мужчин ещё не пришло. Поэтому неудивительно, что вскоре Лёху прибрали к рукам.

Люба окончила с отличием сельскую школу, получила направление в институт и училась с ним в одной группе. На выходные ездила домой, привозила торбы со снедью. Подкармливала тощего, хромого, однорукого мальчишку с седыми висками, а через полгода повезла знакомить с родителями.

Лёшка пришёлся им по душе – почти непьющий, бывший фронтовик, студент. А что хромой и однорукий – то не беда, ему же не мешки в колхозе ворочать, он инженером будет, как и Любаня ихняя.

Сыграли свадьбу, зажили в семейном общежитии, как многие тогда – без особого шика, но с достоинством. О любви не говорили, просто жили, как положено: работали, отдыхали, изредка ругались, мирились, ходили в гости.

Родили одного за другим двоих сыновей, получили квартиру. Лёха, а точнее уже Алексей Степанович, работал начальником отдела в строительном тресте, Люба – там же, инженером.

Давно отпили, отпели и отплясали Победу, жизнь входила в мирную колею, строителям работы хватало. Оно бы и хорошо, но всё чаще стал настигать Алексея тот самый сон.

По ночам он кричал, ругался, скрежетал зубами. Люба просыпалась, успокаивала его. Чувствовал себя виноватым перед ней: она и так устаёт за день – дети, работа, дом. А сон не уходил. Снова и снова он подбивал немецкий танк и умирал рядом с товарищами, но успокоения это не приносило.

Однажды, во время нечастых встреч с бывшими фронтовиками, он неожиданно рассказал об этом сне пожилому капитану Самохину. Тот выслушал его внимательно и покачал головой:

– Ты, Лёха, обратно туда хочешь, думаешь, что не успел тогда. Тебе надо машину времени, как Уэллс писал, знаешь такого? Ты бы кнопочку какую нажал, р–раз, и перенёсся в тот день, чего там! Подбил фрица, и назад. И сразу все сны – фьюить, и нету!

На следующий день Алексей пошёл в районную библиотеку и, смущаясь, попросил книжку Уэллса. Сначала читал её тайком от жены, потом перестал стесняться. Книжка одновременно и увлекала, и раздражала. Конечно, что мог придумать хоть и передовой, но всё же выросший среди капиталистов, писатель? Трущобы, морлоки, умирающая Земля. Пустое это всё, никчёмное. У нас другое будущее – светлое, коммунистическое! И незачем туда мотаться, там и так всё ясно. А вот перенестись на три минуты в прошлое… Эх, ему бы такую машину!

Больше никому об этом Алексей не говорил. Сон, где он возвращался в свой последний бой, стал приходить всё реже, он научился не кричать во сне, не скрежетать зубами и не ругаться…

Годы проходили, умирали друзья-фронтовики, родственники, знакомые. Умерла и Любаша, а он всё жил и жил, словно не мог уйти с этой Земли, не выполнив свой долг…

* * *

– Короче, дед, я вчера тебе на комп закачал с удалённого доступа, дома врубишь, там всё настроено. Вот я код набираю, смотри, – прыщавый набрал на своём смартфоне комбинацию из латинских букв и цифр, – и аллес, дальше программа сама сработает. Я всё настроил, попадаешь, куда и когда надо. Три минуты у тебя есть, делаешь, что нужно и возвращаешься. Но учти, если тебя там грохнут, мы не виноваты.

Алексей Степанович передал прыщавому деньги – всё, что он собирал долгие годы, молча, не прощаясь, повернулся и побрёл к дому, тяжело опираясь на палку. Прыщавый хмыкнул, повернулся к своему товарищу – тощему, высокому, с редкими волосиками на подбородке:

– Ну? Понял, дурилка, как бабло срубают? Старый хрен, небось, года три тугрики складывал, так хотел назад на войнушку попасть! А мы с тобой, Хомяк, эту программу за неделю захерачили, теперь оторвёмся по полной!

– Слушай, – Хомяк почёсывал свою редкую бородёнку, – а если дед, в натуре, перенервничает и ласты склеит?

– Ты чё, Хомячище? Кончай хернёй страдать! Он и так уже своё отжил лет десять назад! А теперь ещё заветную мечту выполнит напоследок!

– А чё он там выполнит–то, Штырь? Это ж фуфель, чистый прогон, в натуре!

– Не пыли, кореш! Это для нас – прогон. А дедуля слопает за милую душу, решит, что так и должно быть!

– А вдруг он ухавает? Может, ты танк этот не так срисовал, или ещё где сморозил? И корешей его ты с кого сфоткал?

– С кого надо! Ты чё, думаешь, дед за семьдесят лет их морды не забыл? Всё, кончай трындеть – мы бабки получили, нам теперь пофиг! Ухавает, не ухавает! Давай, чешем отсюда, надо пойла успеть прикупить!

* * *

Почему–то не было даже тени сомнения. Алексей Фомин видел, что пацаны ведут с ним какую–то игру, что программа эта ненадёжна, что не могут такие сопляки обладать настоящей машиной времени, но почему–то он выполнил их требования, отдал все деньги, и сейчас, едва переведя дух после возвращения домой, уселся к компьютеру. Включил его, загрузил, активировал программу.

Внуки долго не понимали, зачем деду компьютер на старости лет, но, в конце концов, махнули рукой, купили на день рождения пять лет назад. А вот правнучка Софьюшка была в восторге. Она с удовольствием учила прадеда обращаться с клавиатурой и мышкой, не вдавалась в сложности, разъясняла только самое главное. Он научился находить в Интернете статьи о войне, смотрел кинохронику, хорошие старые фильмы. А самое главное – искал тех, кто может отправить его обратно в сорок второй, хотя бы на несколько минут. Так он и нашёл Штыря с Хомяком…

Постепенно на экране начала возникать картинка: мрачное серое небо, выжженная земля, огневая позиция и танк, приближающийся к ней. Стали видны фигурки его друзей. Они, правда, были неясными, безликими, но он узнавал их. Вот балагур Мишка, ещё живой, застыл в ожидании. Вот молчаливый Фарид повернулся к нему: «Какой приказ будет, командир?» Ах, если бы сейчас он мог попасть туда, может, успел бы выстрелить раньше? А вот на картинке он сам, сержант Фомин, ещё целый и невредимый… Когда же он упустил секунды, замешкался с приказом? Или это Мишка промедлил? Или Фарид не успел?

Что-то шло не так. Алексей видел картинку, слышал рёв танков. Но не было запаха гари, не дрожала земля. И грохот однообразный, неправдоподобный. Фигурки на экране ожили, задвигались. Только перемещались они какими-то рывками, неестественно. Вот сейчас он должен войти туда, в тело Лёшки Фомина, в его мозг, отдать верную команду, успеть…

Но эта плоская картинка не могла быть той реальностью, в которую он должен войти! «Обманули, мерзавцы! Я найду их и задушу… или забью своей палкой, одной рукой обоих!» Он резко поднялся, сжимая кулак, но вдруг в голове разорвался яркий огненный шар, ослепил его, прервал дыхание…

Вялая нелепая картинка исчезла вместе с компьютером и комнатой. Он на самом деле оказался там, в реальности 1942–го, ясно услышал грохот надвигающегося танка и свою хриплую команду: «Бронебойным! Прямой наводкой!».

В нос ударил запах горящей земли, пороха и смерти. Не успев толком ничего понять, Алексей Степанович услышал грохот взорвавшегося рядом снаряда. Почему–то его не задел ни один осколок. Бронебойный, который тащил Мишка, валялся на земле у его ног, а вот самого Мишки не было. Фарид, хоть и без головы, но был здесь, неподалёку, а Мишка просто исчез.

И присыпанный землёй, посеченный осколками, лежал под разрушенной стенкой он сам – раненый, но живой Лёшка Фомин. Попытался встать, упал, потеряв сознание… А девяностолетний старик Алексей Степанович Фомин стоял рядом с последним бронебойным снарядом. И последний фашистский танк, победно рыча, двигался на него.

Алексей не стал рассуждать, отчего всё пошло не так. Почему сначала картинка была плоской и неестественной, а потом он оказался внутри неё, в настоящем бою. Не вошёл в сознание сержанта Лёхи Фомина, а очутился рядом с ним и, хотя находился в своём старом немощном теле, мог действовать.

Отбросив палку, он сделал шаг к снаряду, попытался поднять его одной рукой, но не смог. Тогда он упёрся в него этой рукой и стал толкать к пушке по земле. Грохот танка приближался, и Фомин понимал, что надо спешить. Затвор, к счастью, был открыт, Фарид перед смертью постарался. Он нагнулся и из последних сил, помогая культей левой руки, подбородком, всем телом, загнал снаряд на место.

Пушке тоже досталось, но стрелять она ещё могла. К счастью, наводить почти не пришлось – танк шёл прямо на него, не опасаясь тех, кого он только что убил. Алексей успел выстрелить в последний момент, когда фашисты в танке только начали что–то понимать и попытались то ли свернуть в сторону, то ли открыть огонь. Почему–то он не услышал, как взрывается под башней снаряд, не увидел огня и дыма, в которые превратился «Панцер».

А услышал он обрывки мыслей на чужом языке, который вдруг стал хорошо понимать: «Он же сейчас выстрелит!», «О, майн Готт, откуда тут взялся старик?!», и ещё одну, угасающую: «Я же говорил, пока будет жив хоть один русский солдат, мы не сможем быть уверены ни в чём!».

И увидел он дорогу, по которой уходили к свету его друзья. Они призывно махали ему руками: улыбающийся Мишка, серьёзный и сосредоточенный Фарид, тоненькая девочка-санинструктор Маруся, комбат капитан Омельченко, политрук Белецкий, знакомые и незнакомые бойцы.

Он улыбнулся, помахал в ответ, и легко побежал догонять своих.

29 апреля – 15 мая 2014

Прощальный ужин

Прощальный ужин

– Витенька, надо завтра с утра обязательно на Королёва съездить, вещи собрать! – Алла, как всегда мягко, но непреклонно гнёт свою линию. – Вечером квартиранты въезжают! Я на утро уже договорилась с бабой Ниной, её ребята придут, все вещи ненужные вынесут, а потом она помоет-приберёт.

– Ну-у… мы же вроде всё нужное забрали, – Виктор лениво потянулся, – да и ломит меня чуть свет вставать в выходной, ехать через весь город.

– Всё равно, надо посмотреть ещё раз – там книги какие-то, кажется, остались! Да и за ребятами завтра приглядишь, чтоб лишнего чего не вынесли!

– Тогда я с вечера лучше поеду, там и заночую…

На улице Королёва жила бабушка Лиза, которая умерла месяц назад. Болела недолго, никого особо не напрягая. В последние только недели перед её смертью, Вите пришлось несколько раз приезжать среди ночи, помогать соседке бабе Нине, которая приглядывала за ней. Потом скорая увезла её в городскую больницу, откуда она уже не вернулась.

Вите с Аллой, а впоследствии их дочке Юле, досталась в наследство её однокомнатная квартирка на первом этаже. Вещи бабушки – телевизор, проигрыватель, стиральная машинка предназначались бабе Нине – за уход.

Юле – только пятнадцать, ещё несколько лет будет с родителями. Вот выйдет замуж, тогда пускай и живёт в этой квартире, а пока решили её сдавать. Риэлторша из агентства посоветовала купить стиралку-автомат и телевизор посовременнее, провести интернет – чтобы получить больше арендной платы. Так и сделали, к радости бабы Нины, заполучившей кроме всего, старую, но хорошую бытовую технику.

Виктор приехал пораньше, зашёл по дороге в супермаркет, взял хлеба, пачку пельменей, чтоб не возиться с готовкой и, конечно же, пива с копчёной рыбкой. Алла ничем не рисковала, отправляя мужа ночевать одного в квартире. Толстый, обрюзгший к своим сорока пяти, Виктор предпочитал уединяться с любимым напитком, а не с какой-нибудь вертихвосткой, да и соседка, баба Нина – это Карацупа с Ингусом в одном флаконе: вмиг вычислит.

Виктор зашёл в квартиру, закрыл дверь. Привычно щёлкнул выключателем. Вспыхнула яркая лампочка, и на долю секунды всё вдруг стало прежним – уютным, жилым, родным, словно они всё ещё жили здесь… Потом время опять прыгнуло на двадцать лет вперёд, и он оказался посреди полупустого, холодного, заброшенного жилья, неживого, лишившегося хозяев…

Ладно, оставим лирику, приступим к делу. Он методично пересмотрел все полки и тумбочки. Вот несколько старых книг – какая-то мура. А это что? Толстенный том в картонном переплёте, с золотым тиснением. Пушкин, выпуск 1939 года – надо забрать!

Дальше шла вообще ерунда: подшивки «Работницы» и «Здоровья», «Малая Земля» Брежнева – это всё бабе Нине, пусть разбирается. Нам оно не надо. Он отобрал ещё несколько книг, вазу с отколотым краем, старинную фарфоровую статуэтку. Упаковал собранное в прихваченный с собою баул, попробовал – ничего, не сильно тяжело. Ну, всё, можно приступать к пиву.

А, вот ещё куча старых пластинок… Да зачем они, пусть баба Нина слушает. Он рассеянно перебирал пыльную стопку, как вдруг рука непроизвольно вытащила небольшой чёрный конверт с портретом певца – лысоватого, с ястребиным носом и пронзительным взглядом.

Да-да, та самая, «Александр Вертинский. Прощальный ужин». Он криво усмехнулся, нашёл среди вещей, отложенных для бабы Нины, старенький проигрыватель, включил, поставил пластинку на диск. Надо же, работает…

Зазвучали первые аккорды старинного рояля. Комната вдруг стала иной: жилой и уютной, вместо дивана в углу появилась старая тахта под пёстрым пледом, разбросанные вещи спрятались по своим местам.

Виктор с удивлением заметил, что не только комната изменилась. Он тоже стал другим – исчез его живот, распрямились плечи, потемнели волосы. А музыка осталась прежней. Тот же рояль, тот же голос, те же слова …

Сегодня полная луна,

Как пленная царевна

Грустна, задумчива, бледна

И безнадежно влюблена.

Сегодня музыка больна,

Едва звучит напевно

Она капризна, и нежна,

И холодна, и гневна… (3)

Сейчас откроется дверь и войдёт Стася…

***

– Стаська, ну ты где? Фильм давно начался!

– Иду, уже почти иду, Вик!

Вик, он же Витя, недовольно ворочается. Опять Стаська прибежит к середине фильма, начнёт выспрашивать, уточнять. Пока ей объяснишь, сам потеряешь нить. Да и куда уютнее смотреть кино вдвоём, на узкой тахте, укрывшись мягким пёстрым бабушкиным пледом!

Они обычно лежат, прижавшись друг к другу, она с краю, он – возле стенки. Обнимает её сзади, нежно теребит мягкие русые волосы. Стаська хоть и худая, но гибкая, не костлявая. Потянется под его руками, выгнется ивовой веткой… Какое уж тут кино!

– Котенька, милый, ненасытный ты мой…

– Разве ж тобой насытишься, любимая, солнышко моё!

… Они всегда засыпали, обнявшись, не одеваясь, чтобы и во сне чувствовать близость. Просыпались ночью, опять тянулись друг к другу. Утром, еле продирая глаза, чумные, пробивались к реальности сквозь звон будильника. Мчались на работу, досыпая на ходу. Время любви, новый медовый месяц: одни в квартире, некому им мешать! Как там, в этой песне?

За упоительную власть

Пленительного тела,

За ту божественную страсть,

Что в нас обоих пела!

Он никогда не звал её Настей. Анастасия, Настасья, Стася. Насть много, а Стася одна. Она называла его – Вик. Вик и Стася – таких имён нет больше ни у кого, так повелось с той первой встречи, когда они всю ночь гуляли по городу, говорили, смеялись и даже не поцеловались ни разу. Он признавался потом, что был очарован её красотой, необычной, не яркой, а какой-то вдохновенной, недостижимой, что ли.

А она изумилась тогда, как такой милый, романтичный, не нахальный парень не знает стихов, не любит театр. Читала ему Цветаеву, своё любимое – «Идёшь, на меня похожий…», и он вдруг поразился: «До чего же точно, на кладбище земляника всегда такая сладкая! Мы в деревне пацанами бегали собирать, так не сравнить с лесной…»

И так здорово, что они живут одни! Никто не мешает вечером сидеть на крохотной кухоньке и пить чай. Нет, не общепринятый в те времена перестоявшийся настой с запахом веника. У бабы Лизы нашлась старинная книжка, где описывалось в подробностях, как надо правильно чай заваривать.

Они завели специальную посуду, раздобыли набор песочных часов на три, пять и восемь минут. Находили где-то разные сорта чая, смешивали их в прогретом фарфоровом чайничке, следили за водой, закипавшей в специальном ковшике – заливать сухие, чёрные стружки надо строго в определённый момент кипения!

Укутывали заварочный чайник, ставили песочные часы – чтобы чай ни одной лишней секунды не перестоялся. Разливали дымящийся настой в широкие бабушкины, из настоящего китайского фарфора, чашки. Пили – упаси Боже! – без сахара, смаковали тонкий вкус. Частенько, в нарушение всех чайных традиций, Вик приносил бисквитно-кремовый тортик за два двадцать. Как же упоительно было лопать этот тортик с духовитым чаем, под пластинки на старом проигрывателе!

Это Стаська открыла для него немного наивные, но такие щемящие песни Вертинского. Вообще, приучила к стихам, которых он раньше не понимал. А как они тогда с ней пытались разобрать строчку из «Прощального ужина»!

Отлив лениво ткёт по дну

Узоры пенных кружев.

Мы пригласили тишину

На наш прощальный ужин.

Кто ткёт узоры по дну? Стаська говорила, что Клиф: «А Клиф лениво…». А кто такой Клиф? Ну, не знаю, какое-то морское божество… Однажды его осенило: отлив! Но Стаська была не рада… Ей так не хотелось расставаться со своим Клифом…

Как всё было наполнено жизнью, ярко, насыщенно! Они жили, словно взахлёб, совсем не так, как он раньше – дома, с родителями: скучновато, размеренно… но ведь так привычно!

А в тот вечер стояла полная луна… Стася была с ним особенно нежна и при этом сосредоточенна, словно всё время прислушивалась к себе. Ласково обнимала его, обцеловывала. Они соединились тогда, как никогда трепетно и в то же время страстно. А потом она лежала у него на груди, как золотая тучка, спрятавшись от всего мира.

– Котенька, милый, давай никуда завтра не пойдём! Побудем весь день вдвоём! Там, на улице сыро, страшно. А мы чайчик заварим, тортик купим… Я для тебя специальных отбивных нажарю! По первой программе вечером фильм интересный… Потом я подарочек тебе приготовила. Какой-какой, завтра вечером узнаешь… Ну, пожалуйста, Викочка!

– Ну, Стасичка, солнышко моё, ну как же… я не могу. Мы к маме должны пойти обязательно, мы же обещали, нас ждать будут, – Вик понимает, что говорит неубедительно. Ему самому очень хочется остаться дома, побыть со Стаськой вдвоём целый день – когда ещё такая возможность выпадет!

Но он не может подвести маму! Сам виноват – не надо было тогда соглашаться. Ведь никакого праздника, обычный выходной. Просто неделю назад Варвара Сергеевна позвонила ему на работу и позвала их на «семейный праздничный обед», а он не смог возразить, не хотелось её обижать.

Маме возражать вообще трудно. У неё всегда получается так, будто это они напрашиваются к ней, а она милостиво соглашается их принять. И как теперь отказаться? Кроме них должны прийти двоюродная сестра Лена с мужем и маленьким сыном, мамина лучшая подруга Елена Максимовна (она тоже считается семьёй).

Если Вити с Настей (мама не признаёт их Вика и Стасю) не будет, она начнёт звонить и выспрашивать, почему они не едут, что у Насти опять болит, и почему такое неуважение к матери. Если отключить телефон, приедет на своей старой «Волге» отец, всю жизнь смотрящий на мир глазами обожаемой Вареньки, станет требовать, чтоб они немедленно собирались.

А Стаська каждый раз обижается: «Ну, сколько можно! Каждые выходные у твоей мамы! У моих родителей не бываем никогда, да и вообще лучше бы вдвоём сходили куда-нибудь!»

Когда он уступает жене, и они пропускают обязательный «семейный обед», мать начинает обрывать телефон: и на работе, и дома. Дотошно выяснять, почему они давно не приходят, может, Настенька на неё обиделась? За что, ведь она хочет только добра!

Мама никогда не была в восторге от Стаси. Наверное, ей хотелось заполучить тихую, уютную невестку, эдакое приложение к сыну, нового члена семьи без собственного мнения и права голоса. Несмотря на то что Стася совершенно не соответствовала её идеалу, мама настаивала, чтобы они жили у них, надеясь, наверное, со временем «прогнуть» её под себя.

Правда, вначале почти год они обретались у Стаськиных родителей, потому что там до института – рукой подать. Жили в маленькой комнатке-спальне, а «предки» в проходной комнате. Отношения были спокойными: старшие не лезли в их жизнь, а молодые старались не сильно им мешать.

Но всё равно, было тесно, неудобно, неуютно. Тем более, что вскоре возвращался из армии младший Стаськин брат, комнату приходилось освобождать. Поэтому сразу после защиты дипломов, уступили уговорам Варвары Сергеевны и переехали в её просторную трёхкомнатную квартиру.

А та не хотела понимать их желания жить своей семьёй. Сердилась, когда молодые после ужина закрывались у себя в комнате, стучалась, приглашала к «семейному вечеру» у телевизора или к общему столу. Всегда приходила на кухню, когда они устраивались там вдвоём, вклинивалась в разговоры. Допоздна смотрела телевизор в гостиной, куда выходила дверь их комнаты, ходила по квартире, зажигала свет. Приходилось любить друг друга тихо, без звука, не расслабляясь.

Стаська всё чаще ссорилась с ним из-за этого. А ещё из-за того, что мама не разрешала ей готовить, даже для себя – «на кухне должна быть одна хозяйка!».

– Да пойми ты, – Стася чуть не плакала, – у меня желудок больной, а мама твоя готовит по-своему, хоть и вкусно, но очень жирно, я не могу такое есть! Ну, поговори ты с ней! Я же вижу, они все на меня косятся – такая молодая и такая вся больная… Да ещё на праздники водку пить заставляют! А потом меня полночи рвёт, и два дня я сижу на чае с сухарями!

Он бубнил что-то невразумительное, обещал поговорить с мамой, прекрасно зная, что говорить не будет, так как это только приведёт к лишним ссорам.

Поэтому они так ликовали, когда баба Лиза, сразу полюбившая Стаську, вдруг решила на полгода уехать к своей дочери, сестре Витиного отца в Харьков и пригласила их пожить в своей квартирке. Так радовались уединению! А Варвара Сергеевна была в бешенстве. Всё решили без неё, а главное, Витенька пошёл на поводу у жены и у бабки, вопреки её мнению!

С тех пор она устраивала «семейные обеды» почти каждое воскресенье, непременно требовала их присутствия, ненавязчиво сокрушалась, как Витенька похудел, подкладывала ему на тарелку кусочек пожирнее.

Затем стало ещё хуже. И Вик, и его родители знали, что Стася на первых курсах института была в составе полусамодеятельной, почти профессиональной театральной труппы. А ему она также призналась, что у неё с одним из артистов был роман, закончившийся нежелательной беременностью. Вик не расспрашивал её о подробностях, понимал, что она очень переживает, и тему эту больше не затрагивал.

Он не ревновал её к прошлому – сам, бывало, весело проводил время в студенческой общаге, но вот то, что Стаська никак не могла забеременеть, его начинало тревожить. Да и мама изводила расспросами. Стася на первых порах, через силу смеясь, отвечала, что надо институт закончить, потом просто уходила от этой темы. А он однажды в телефонном разговоре… ну, допустил намёк, потеряв на секунду бдительность. Варвара Сергеевна намёк приняла к сведению, но виду не подала.

И вот тогда, в тот самый день, в конце долгого обеда,

– когда он уже думал, как покультурнее объявить, что им пора домой;

– когда, наконец, вроде бы, иссякла долгая, вязкая тема беременности дочери маминой подруги и рождения внука у соседки;

– когда наступила тишина, предшествующая обычно окончанию застолья,

Варвара Сергеевна вдруг повернулась к Стаське и притворно-ласково спросила:

– А вы так и будете вдвоём свободой наслаждаться? То после института собирались рожать, теперь что, карьеру надо делать?

– Мам, ну всему своё время! Не надо на нас давить, мы сами разберёмся! – вступился Виктор за молчавшую Стасю.

– Да кто же на тебя давит, сыночка? Как ты можешь так говорить? Я же добра вам хочу, без деток – какая семья, а вы уже почти три года женаты…

– Мама, мы сами разберёмся! Зачем ты вмешиваешься, да ещё при всех…

– Смотри на него, сами они разберутся! Как же! Тебя, дурачка, за нос водят, а ты всё «сами, сами…»

– Викочка, пойдём, пожалуйста, домой. Мне плохо… – тихо тронула его за рукав Стася.

– Кто это меня водит за нос, мама? – он повернулся к Стасе, – Сейчас идём…

– Кто тебя водит? Твоя жена, – она произнесла это слово с явным сарказмом, – три года она морочит тебе голову, что ещё рано, что надо пожить для себя! Она же не может иметь детей!

– Мама! Перестань!

– Вик, пожалуйста, прошу тебя, уйдём скорее, разве ты не видишь, что нас хотят поссорить!

– Нет, Витя, ты обязан мать выслушать! Она же актриска, она тебе сейчас всё, что хочешь изобразит, как три года святую невинность изображала!

Стаська, вся в слезах, пыталась пробиться в прихожую, Вик в растерянности пытался остановить её, а Варвара Сергеевна уже не говорила, а почти кричала:

– Расскажи нам, Настенька, комедиантка ты наша, сколько артистов в твоей постели побывало, да сколько раз ты аборты от них делала! Это ты его можешь дурачить, про свою непорочность рассказывать, а мать не обманешь, нет! Мы-то думали, ты там пару раз в КВН участвовала между делом, и всё. А я про тебя всё разузнала! Как вы на гастроли ездили и какие оргии там устраивали! А теперь ты тут невинность изображаешь?

– Что вы говорите, Варвара Сергеевна, какие оргии? – растерялась Стася.

– А такие! Какие все артисты устраивают, вдали от дома, понимаешь!

– Мама, не смей! – он двинулся на неё, пытаясь заставить замолчать.

– А-а, Серёжа, смотри, он меня чуть не ударил! – завизжала Варвара Сергеевна, обращаясь к мужу, – Ой, мне плохо, сердце! Дайте валокордин… Серёжа, Витя… – она начала заваливаться на стул, хватаясь за грудь.

– Мама! – Виктор бросился к ней, а в глазах застыли, словно на фотографии

– мама, хватающая ртом воздух;

– отец, отшвырнувший мешающий ему стул;

– Стася, стоящая возле стола и закрывшая уши ладонями с тонкими пальчиками;

– злорадно улыбающаяся Елена Максимовна.

Потом всё пришло в движение: мама упала на стул, он подбежал к ней с одной стороны, отец – с другой, Стася сдвинулась с места, кинулась к выходу, и только Елена Максимовна продолжала неподвижно сидеть со своей злорадной улыбкой…

Он кинулся в прихожую за Стасей, но отец схватил его за руку:

– Куда?! Мать при смерти, а ты бежать? Назад!

– Стася, подожди! – он снова бросился к маме…

…Разумеется, всё обошлось, скорую мама вызвать не разрешила. Она сидела в своём кресле, полузакрыв глаза, и только повторяла иногда: «Ты только, Витенька, не уходи…». Но он всё же вскоре уехал. Когда Вик вернулся домой, Стася лежала на диване, лицом к стенке и плакала. Потом её начало рвать, просто выворачивать наизнанку. Она никак не могла остановиться, чуть не теряла сознание, так что пришлось вызывать скорую. Стасю увезли в больницу.

Он не удержался, позвонил родителям. Трубку взял отец, и Вик начал кричать, что они довели Стасю, что она в больнице, на что отец ответил, что лучше бы сын спросил, как чувствует себя его мать, а не устраивал истерику по поводу своей жены-симулянтки.

Он разбил телефонную трубку, достал из серванта бутылку дорогого коньяка, припасённую для гостей, и выпил её всю, не почувствовав облегчения.

Стаську выписали только через неделю. Врач сухо сообщил, что у неё был сильный нервный срыв, а на его фоне – выкидыш. Виктора словно оглушили. Значит, Стаська была беременна! Почему же она ему ничего не сказала?

Кинулся к ней, но встретил молчание. Жена замкнулась в себе, почти не разговаривала с ним, пила кучу лекарств. Спала она теперь полуодетой, завернувшись в одеяло, не отвечая на его робкие попытки сближения. Вскоре позвонила баба Лиза, сказала, что больше гостить не сможет, ей пора возвращаться.

Он сообщил об этом Стасе, та пожала плечами. На другой день, когда Вик пришёл с работы, впервые после болезни приготовила его любимые «специальные отбивные», сходила в гастроном за тортиком. Они опять заварили чай, сидели вдвоём на маленькой кухне, но всё это было уже другое, ненастоящее.

А потом Стася сказала, что раз баба Лиза возвращается, она пока переедет к своим родителям. Вдвоём туда ехать нельзя, там тесно, брат вернулся из армии, и у неё даже нет своей комнаты.

Пусть Вик решает с жильём, к его родителям она не поедет. Когда у них будет свой угол, она приедет к нему, если он, конечно, захочет.

– Почему же ты не сказала тогда, что беременна? Я бы всех их послал, остался бы с тобой!

Она устало покачала головой:

– Никого бы ты не послал, Витенька, – не Вик, не Викочка, а – Витенька. Это сильнее всего резануло его слух, – знаешь, нельзя жить на две стороны, а выбрать меня ты не смог… Я хотела сказать тебе о своей беременности в тот день. Хотела, чтобы при этом мы были только вдвоём, нет, уже втроём, чтоб в этот день у нас был праздник… Это и был тот подарочек, что я обещала. Но тебе он оказался не нужен… И теперь уже поздно, врач сказал, что детей у меня больше не будет. Всё, пожалуйста, не надо, не говори ничего, мне нельзя нервничать, мне опять будет плохо… не трогай меня!

Она убежала в комнату, где так и пролежала, молча завернувшись в одеяло и плача. Молча.

…Мы пригласили тишину

На наш прощальный ужин.

***

Комната снова стала прежней. Затихла музыка, исчезла тахта под пёстрым пледом, появился прежний диван. Плечи сгорбились, футболка натянулась привычным пивным животом.

Как же так? Почему он не вернул Стасю? Почему не пошёл в профком: как молодому специалисту, ему положена была, как минимум, комната в семейной общаге. Потом бы встали на очередь… А ребёночка можно было бы взять из роддома, отказника, а там, глядишь, Стаська бы вылечилась, своего родила…

Надо, надо было тогда встряхнуться, уехать в общагу, забрать туда Стаську! Но он, полагая, что всё само утрясётся, вернулся к родителям (жить же где-то надо!), растворился в привычном домашнем мамином уюте (Стася и вправду, так готовить не умела!), не смог оттолкнуть от себя Аллочку, дочь той самой Елены Максимовны (а сколько Стаська может дуться, молчит только в трубку и плачет!).

Аллочка мягкая, полнотелая, готовит почти как мама, не перечит ему, хотя и делает всё по-своему. Сначала он дёргался, потом махнул рукой: ведь так спокойно жить, не заботясь о быте, без страстей и скандалов, не разрываясь между женой и родителями, ведь мама Аллочку любит, да ещё и забеременела она вскоре, внучку бабушке Варе подарила!

А Витя полюбил покой, пиво с копчёной рыбкой, уютную сдобную Аллочку, которая никогда не слушает Вертинского, не заваривает правильный чай, не может прочитать монолог Офелии, в постели просто исполняет свой долг. Зато с ней спокойно и безмятежно, да и с мамой отношения наладились.

Бывший Вик никогда больше не видел Стасю, не знал, что с ней. Эта страница его жизни закрылась, осталась в прошлом. На полчаса он вынырнул из сладкой спячки, но дольше противиться этому сну уже не мог. Снял пластинку с диска, положил в конверт, бросил в стопку.

Придвинул к себе пиво и, блаженно жмурясь, предвкушая удовольствие, начал чистить копчёную рыбку…

23 февраля – 15 марта 2014

Алконавт

Алконавт

…На пятый день Гришаня взбунтовался. Он орал, переходя на хриплый визг, угрожал милицией, топал ногами – требовал немедленно отпустить его домой. Терентий Игнатьич молча слушал, подкладывая в печку-буржуйку со стоящим на ней закопчённым чайником щепки и тонкие веточки. Когда огонь разгорелся, подбросил дровишек покрупнее, закрыл заслонку. Потом сгрёб Гришаню в охапку, выволок за порог и начал не спеша, основательно дубасить своими длинными руками с пудовыми кулачищами.

Гришаня настолько оторопел, что даже не пытался сопротивляться. Да и куда сопротивляться-то! Игнатьич – огромный, словно медведь, здоровяк, хоть и старше него лет на двадцать, шутя мог в одиночку справиться с дюжиной таких Гришань. Бил он его молча, без всякой злобы, словно выполнял не очень приятную, но необходимую работу. Вполсилы, чтоб не калечить, но дать-таки почувствовать свою полную над ним власть. Остановился, присел рядом на корточки.

– Я те, дураку, рога-то пообломаю, – беззлобно, спокойно, ничуть не запыхавшись, сказал он лежащему на земле Гришане, – обешшал из тебя человека сделать и сделаю. А ишшо раз дёрнисси, так свяжу тя, штаны спушшу да голой жопой в сугроб-то и посажу до утра.

Легко поднялся, пошёл в избушку. На пороге оглянулся и, как ни в чём не бывало позвал Гришаню:

– Иди уж, чай счас заварю, на зверобое да ромашке, с мёдом лесным. Очень хорошо организм очишшает. Чаю попьём и спать. Завтра чуть свет выходить, капканы проверять да настораживать.

Гришаня повалялся на расчищенной от снега, усыпанной хвоей земле, постучал об неё кулаками, постонал немного. Затем поднялся, охая, и побрёл в зимовье. Сел в тёмный угол, затравленно зыркая исподлобья. Принял у Игнатьича кружку с пахучим, настоянным на травах чаем и ломоть хлеба, густо намазанный мёдом.

Вскоре Игнатьич уснул на своей лежанке, тихо похрапывая, а Гришаня ещё долго сидел в углу, с ненавистью поглядывая в его сторону. Ему очень хотелось убить этого крепкого, как сибирский кедр, старика и сбежать из ненавистной лесной глуши назад – к людям. Но как он с ним управится? Даже будучи спросонья, Игнатьич гораздо сильнее него.

* * *

… Игнатьич давно уже двигался далеко впереди. Несмотря на то, что был старше, что всю работу в зимовье делал сам, что сейчас не просто размеренно шёл по рыхлой после ночного снегопада целине, а сворачивал с тропы, наклонялся к капканам – собирал добычу, где она была, настораживал, разравнивал деревянной лопаткой снег. Гришаня с ненавистью следил за его кряжистой фигурой, уверенно идущей дальше, попробовал сделать несколько шагов по проторенной Игнатьичем тропе, запутался в лыжах и снова упал в снег лицом.

– У, тварь кержацкая, фашист недобитый, сволочь, скотина скотинская, – Гришаня встал на четвереньки, поднял сжатый кулак, нелепо замахнулся на маячившую вдали фигуру, – чтоб ты сдох, подлюка, гондурас… – дальше пошли заковыристые эпитеты и глаголы из ненормативной лексики.

Выдохшись, Гришаня сел прямо на утоптанный снег. Помотал головой, плюнул и почти спокойно сказал сам себе:

– Вот не сдвинусь больше с места, сдохну здесь на снегу, и пусть эта гнида кержацкая радуется. Вместе с Танькой, тварью продажной.

Гришаня толком не понимал значения слова «кержак», но оно казалось ему очень подходящим для старика: чащобный медведь с огромными кулачищами, грубый и наглый, держащий его в этой трахнутой чащобе и не пускающий к людям…

* * *

«…А зачем, собственно, убивать этого медведя? Можно же просто сбежать от него. Неужели в грёбаной тайге совсем нет людей? Геологов, что ли… Да и сёла какие-нибудь должны быть. Ну не может же проклятый кержак ничего не покупать целую зиму! Вот уйдёт он в село вместе с собакой, а я – за ним. Спрячусь где-нибудь, пережду, а потом – по его следам… Мне главное – к людям выйти, а там он не посмеет ничего сделать!»

Ночь, а не спится Гришане. Мысли в голове ворочаются тяжкие, смурные, словно похмельные. Бежать можно, только если старик уйдёт. Ночью не сбежишь. Во-первых, в темноте ни хрена не видно. Во-вторых, утром Игнатьич догонит его за пару часов. В-третьих – Алтай. Гнусная собачья тварь, лохматая лайка – следит за ним, не даёт отстать или уйти.

Ох, в какую западню он попал, развесил уши, Таньку-заразу послушал! Ну, ничего, если Игнатьич ему не по зубам, то уж эта стерва получит по полной программе! Только дайте ему вернуться!

– Ты чо ворочаисси? Чо не спишь и мне не даёшь? Утром опять на тропу, в избе не оставлю. Видать, мало тя днём гоняю, что ночью не спишь. Навязалси, прости Господи, на мою голову! Коль не спишь, так дров подкинь, погаснет скоро!

Гришаня нехотя встаёт, шурует в печке, подбрасывает дров. Не топить ночью нельзя – мороз. Буржуйка жрёт дрова, как голодный зверь, накаляется быстро, так же быстро остывает. За ночь не раз и не два нужно подняться, напитать ненасытную утробу.

Гудит, искрится через щели заслонки рыжее пламя. Трещат, постреливают дрова, накаляя железный печной бок тусклым багровым жаром. Похрапывает в своём углу Игнатьич, лениво пляшут по стенам неяркие сполохи печного огня в обнимку с чёрными, нестрашными, домовитыми тенями. Угомонился и Гришаня. И то – подниматься скоро, хоть чуток поспать нужно.

А кругом на многие километры заснеженной чащобы – ни одной человеческой души. Только волки, медведи, росомахи, лисы и прочие четвероногие. Кто шастает по ночным разбойничьим тропам, кто спит в берлогах. Вокруг – снег, мороз да играющие с луной в чехарду ночные тучи. Страшно в тайге звенящей холодной зимней ночью. Погибнуть можно…

* * *

Не выдержал Гришаня, не дождался, когда Игнатьич в село отправится. Да и не собирался тот никуда. У него, оказывается, по всей тайге, в укромных чащобах такие избушки-зимовья стоят. А в них запаса – навалено… И крупы, и мука, и спички, и консервы. Всё в крепких коробах с плотными крышками – не испортится, хищникам не достанется. Проговорился Игнатьич, что в эту зиму никуда заходить не будет, старыми запасами обойдется. Чтоб, значит, Гришане соблазна не было – к людям пробраться да сбежать от него. И наконец-то напиться.

А он всё равно сбежал! Когда переход делали, к новому зимовью добирались, на возвышенность вышли, потом вниз покатили. Но успел Гришаня заметить справа, за речной излучиной, скованной льдом, дымок, поднимающийся в морозное небо. Заметил место, но виду не показал.

И утром, когда выходили они на промысел, встал на лыжи, сделал несколько шагов да и «поскользнулся» на заранее, с вчера ещё примеченном пригорке, скатился вниз, застонал, заохал, схватившись за ногу. Выпрямился, скривившись и, хромая, полез наверх.

Игнатьич ничего вроде не заподозрил. Посмотрел хмуро, сплюнул, пробурчав, чтоб оставался дома, прибрался да дров наготовил в запас – всё одно с него толку сегодня на тропе не будет: идти надо быстро, задерживаться нельзя.

Ушёл! И мерзкий этот Алтай убежал вместе с ним. Гришаня подождал ещё немного и кинулся, ничуть не хромая, в зимовье. Собрал в рюкзак пару банок тушёнки (стратегический запас Игнатьича), спички, нож. Затем доверху набил рюкзак собольими шкурками.

…Скорее, скорее! Вот уже и река близко. А там – должно быть, рукой подать. Плевать, что след от его лыж на снегу отпечатался, ему бы только до людей добраться! Старик не посмеет сунуться, Гришаня сразу скажет, что тот его против воли в чащобе держал, за это и под суд можно угодить! Ерунда, что договор какой-то подписывал, он же тогда с бодуна был, не соображал ничего!

Вот она, речка! Правда, не так близко оказалась, уже вечер скоро. Но ничего, до темноты он успеет – дымок-то совсем рядом, только реку перейти. Бояться нечего, мороз вон какой, замёрзло всё, бронёй стало. Вот так, напрямки, к пологому берегу! Лёд крепкий, не опасный, идти только скользко… Там какой-то камень торчит изо льда, скала, или как оно называется. Надо бы к нему поближе, возле него лёд, наверное, ещё прочнее. Вот уже совсем рядом, опереться на него, отдохнуть, а там рукой подать!

…Правая нога мягко, беззвучно ушла в припорошенную снегом, курящуюся лёгким паром воду. Гришаня не успел ничего понять, как следом провалился под лёд он сам, как мгновенно намокла, пропиталась тяжёлой холодной маслянистой водой его меховая куртка и торбаса (4), обычно лёгкие, тёплые, не мешающие движению. Лёд хрустел и ломался под руками. Незадачливый беглец пытался вытянуть руки подальше, зацепиться за прочный вдали от полыньи лёд, но тело в намокшей одежде тянуло вниз, на дно.

Захотелось перестать бороться, разжать скрюченные, цепляющиеся за скользкий лёд пальцы, но вдруг Гришаня увидел бегущего к нему человека. Тот пробежал ещё несколько метров, затем упал на лёд и пополз. Остановился, выгнул правую руку, достал из-за спины верёвку с привязанной к ней толстой веткой, бросил её в сторону полыньи. Ветка упала рядом с Гришаней, только чуть-чуть дотянуться!

Последним усилием он рванулся вверх, на несколько сантиметров вынырнул из полыньи. Судорожно сгрёб ветку негнущимися уже пальцами. Подтянул к себе, схватился двумя руками, намертво, обнимая локтями и, кажется, даже вцепившись зубами. Почувствовал, что какая-то сила тянет его прочь из ледяных объятий, хотел помочь, оттолкнуться, но не смог. Черная пелена накрыла его, отключила звуки, чувства и мысли. Не было холода, воды, снега. Был невесомый полёт над пустотой, было сухое тепло, окутавшее его снаружи и почему-то блаженно растёкшееся изнутри…

* * *

Сквозь тяжёлые, словно свинцом залитые веки, едва пробивается жаркий свет от горящих дров. Откуда здесь костёр? Гришаня пытается поднять голову, разглядеть сидящего напротив, за пляшущим огнём человека – неужели Игнатьич? Как же он успел к нему в полынью? Смутно помнится, как тот вытаскивал его на берег, срезал заледеневшую одежду, разводил костёр, переодевал в сухое.

И ещё – заливал в глотку давно забытый жидкий огонь, пробежавший по жилам, согревший изнутри. Спирт! Вожделенный спирт, которого так требовало его истосковавшееся нутро! Про который ему велено было забыть и который он наконец-то получил, но получил как горькое лекарство, всего лишь профилактическое средство от простуды… Голова кружилась, думать не было сил.

А потом он терял сознание, пытался идти по скрипучему до боли в ушах снегу, плыл, качаясь и больно стукаясь головой о чью-то широкую спину (Игнатьича? Медведя? Снежного человека?). И колючие морозные звёзды пытались упасть с неба и вонзиться ему в глаза, когда он поднимал голову. Он испуганно закрывал их и опять то брёл, то плыл, пытаясь спастись от ледяного языка, который облизывал его снаружи, забирался внутрь и погибал там от нестерпимого жара, поднимающегося навстречу.

…Снова гудит, искрится через щели заслонки рыжее пламя. Трещат, постреливают дрова, накаляя железный печной бок тусклым багровым жаром. Только не пляшут на стенах тени, притаились по углам. И не похрапывает Игнатьич на своём лежаке. Озабоченно качая головой, смотрит на закутанного в одеяла, мечущегося в горячечном бреду Гришаню. Нечем ему помочь – не держит Игнатьич никаких лекарств, не нужны они ему. Только целебные травы, настои, отвары. Сам-то Игнатьич после такого купания просто переоделся бы, обсох у костра да пробежался километров десять – к вечеру и забыл. А этот…

Конечно, организм слабый, непривычный, водкой отравленный. Таким, как он, травы не помогут. Его сейчас в больницу надобно, к антибиотикам, уколам, капельницам. А на чём туда добираться? Да и нет у Игнатьича ни рации, ни телефона. И вообще, какой телефон в тайге? Не жилец Гришаня, ох, не жилец! Что же Татьяне он скажет? Вылечил, можно сказать…

Вон, зашевелился, болезный, застонал… Дам ему настоя ещё, пусть пьёт. Хуже не будет, а лучше… Кто его знает… Мечется, бормочет чего-то… Бредит. И не оставишь его, далеко не уйдёшь. Западни, небось, уж снегом замело, добычи с гулькин нос. И так на промысел не выйти, а этот ещё, дурак, сколько шкурок утопил! Ну, пропал сезон!

Снова чего-то бормочет, жизнь свою непутёвую, небось, вспоминает. Эх…

* * *

– Гришенька, не пил бы ты сегодня! Ведь сам говорил – собеседование завтра с утра, на такую работу не каждый день приглашают!

– Да я чуть-чуть, солнышко, ну как же, все за здоровье пить будут, а я словно чужой… За день рождения друга не выпить! А потом пропущу.

– Не пропустишь ты, что я, тебя не знаю? Слушай, Гришенька, а давай не пойдём сегодня, а? Ну я сама позвоню Толику с Лерой, извинюсь, скажу, что заболела? А завтра выпьете…

– Да ты что, с ума сошла? Мне ж Толян как брат родной! А я к нему не пойду?

– Толян напивается изредка, пять раз в году, по праздникам! И работа у него… сам знаешь, престижная. Он в отпуске, может хоть три дня пить. А тебя не возьмут завтра никуда с перегаром!

– Да отзынь ты! Сказал же, пару рюмок выпью, и всё! Собирайся давай!

…Как плакала Таня на кухне следующим вечером! Зло, беззвучно, не слушая его причитаний об идиотах-начальниках и дурацких конторах…

* * *

– Где мои часы? Где часы, дура?

– Не дам! Нету часов, я унесла их, спрятала! Не дам их пропить!

– Не твоё дело, тварь! Где часы, говори?

– Не дам…

Гришаня удивлённо смотрит на лежащую на полу жену, на свою правую руку. Он ничего не делал, рука сама сжалась в кулак и дёрнулась вперёд. Секунду-другую ещё жалеет о случившемся, даже хочет нагнуться к ней, поднять. Но потом неотступная, съедающая изнутри жажда заставляет его отодвинуть ногой неподвижное тело и пройти в спальню. Где она, сука, их прячет? Не может быть, чтобы далеко! Всё равно найдёт, а если не сможет найти, вернётся на кухню и будет её бить. Бить до тех пор, пока сама не вынесет она его золотые швейцарские, подаренные родителями на двадцатипятилетие часы.

…Добрый парень Анзор! Хорошо за часы заплатил! Два дня пил, праздник души вышел! Ещё и на пиво хватило… сегодня… Ух, ты, здорово…

* * *

– Я не алкоголик, понятно? Я пью… да, я – пью! С горя пью, сволочи все кругом! Почему начальник с работы выгнал, а? Не знаешь? А я знаю! Он на моё место племянника своего всунул! А я всегда брошу, хоть завтра! Я – алконавт? Не-е, я пью, потому что хочу пить! Танька, сволочь, пилит каждый день – это можно выдержать? Ты мне условия создай! Работу хорошую, жену нормальную, я и пить не буду! Я не алконавт, нет! Мне завязать – тьфу, раз плюнуть!

* * *

– Вылечить? Не знаю, честно вам скажу, по знакомству. Алкоголизм, голубушка, не лечится! Да-да, не смотрите на меня так! Не ле-чит-ся! Единицы выкарабкиваются и то, если сами очень захотят. До скрежета зубов, до крика захотят! И при этом сидеть должны где-нибудь в подвале со связанными руками, чтоб рядом ни молекулы спирта, ни одного кореша-алконавта. Сколько? Не знаю, год-полтора. Ну, может, полгода. И только после этого – лечить. И потом всю жизнь – слышите, всю жизнь! – следить, не давать повода, быть рядом.

Сможете уговорить его, получится изолировать, как я сказал – тогда через полгода приходите, попробуем. А сейчас – не нужно. Зря только время и деньги потратите.

* * *

– Гришенька, милый, это же так здорово! Там и воздух чистый, и природа! Да и деньги какие можно получить! Терентий Игнатьич добра тебе хочет, чтоб ты заработал. Он ведь родственник мой, хоть и дальний, но всё же… Не обманет, не выгонит. Собольи шкурки, знаешь какие дорогие? А вы с ним за сезон их столько добудете! Приедешь, машину купим, бизнес откроем, а, Гришенька?

Сейчас он приедет, всё расскажет, трудовой договор подпишете, честь по чести! Ну, согласен, миленький? Вот умничка, а давай я тебе за пивом сбегаю, похмелишься, в себя придёшь? Только больше – ни-ни, ты же можешь, когда хочешь! Сразу и поедете, Игнатьич тебе по дороге ещё пивка возьмёт, а там доберётесь, да и на охоту! Потом приедешь ко мне с деньгами, отдохнувший, мы с тобой, знаешь, как заживём? Ну, давай, родной, давай, я сейчас, я быстро, Игнатьич вот-вот будет…

* * *

– Ну чо, оклемалси? Я уж думал, не жилец ты, две недели в жару лежал! Бредил всё, ругалси. На кого ругалси-то, на меня, небось?

– Не, Игнатьич, не на тебя, на себя, дурака, ругался!

– Ну? И впрямь, дурак ты отменный! Чего же полез ты к скале, возле неё течение-то самое быстрое, промоина под снегом! Пар же от неё шёл, не видел чо ли?

– Да откуда же я знал? Думал, возле скалы лёд крепче…

– Думал он… А не думал, что я тебя раскусил утром ишшо, как ты тут хромого корчил? Не думал токо, что сбежишь, мнилось мне – сачкануть хошь, на тропу не выходить. Я уж до первых капканов добралси, да Алтайка не дал дальше-то итти. Воет, крутится, назад тянет. Я его завсегда слушаю, умный пёс. Кабы не он, утоп бы ты, как щенок, еле успели мы с ним, и то он меня всю дорогу подгонял! Только и успел я одежду сухую прихватить, да спирта фляжку – знал, что к реке пойдёшь!

– Да не потому я дурак, Игнатьич! То – само собой. А дурак я, что жизнь пропивал! Поверишь, лежу я в жару, а перед глазами всё картинки мелькают, прошлое своё вспоминаю… А потом опять сознание уходит, думаешь, ну всё, конец тебе, Гриша. И тоска навалится, просто сил нет! Что про меня скажут? Сдох алкаш, ну и ладно? Ох, не хочу я так! По-человечески жить хочу…

– Ладно тебе, не шебарши… На вот, выпей настоя травяного да спи, набирайся сил. Теперь, поди, выживешь. А коли жить нормально хочешь – не пей водки-то…

– Не буду, Игнатьич, не буду… Никогда больше…

– О-хо-хо… Не кипятись-то без толку. Ишь, «не буду». Как помирать собралси, так «никогда», а как оживёшь, так и запамятуешь. Спи уже, там поглядим, как ты не будешь…

* * *

Вскоре Гриша окреп, стал выходить на улицу. Сидел на приступке у входа в зимовье, дремал иногда. Начал помогать Игнатьичу – рубил понемногу дрова, учился обрабатывать шкурки, готовил нехитрую снедь. Выходил несколько раз с ним на тропу. Уставал больше прежнего, но теперь не ругался, не буянил.

Старик тоже стал относиться к Грише по-другому. Не ворчал, рассказывал охотничьи секреты, учил выживанию в таёжной глуши. Зима, а вместе с ней охотничий сезон, шли к концу. Весной в тайге охоты нет: зверя добывать нельзя, да и шкурки по весне никуда не годные, а сезон ягод да грибов ещё не скоро.

– Пора, Григорий, к людям, выходить, – заявил однажды Игнатьич, – мне шкурки сдавать, к летнему сезону готовиться. А тебе – домой ворочаться, к жене, к дочке.

– Слышь, Игнатьич, – помолчав, спросил Гриша, – у тебя, поди, этот сезон не очень удачным вышел? Ну, из-за меня…

– А ты как думал? Тока в проруби на скоко тыщ шкурок утопил! Да и ране с тебя помощник был, как из говна пуля! – Игнатьич махнул рукой.

– Ты вот что, – Гриша повертел в руках сухую ветку, отбросил её, – мне за сезон не плати ничего, не наработал я. Пристрой куда-то на лето, здесь, рядом, только, где не пьют! А зимой опять в тайгу возьми.

– Чо, боисси домой возвращаться?

– Боюсь, Игнатьич! Там ведь родня вокруг, друганы. Не выдержу я, опять сорвусь!

– А не хочешь, поди, срываться?

– Не хочу. Я, может, только жить начинаю, – Гриша замолчал, смутившись высокопарных слов, – мне же не умирать страшно было, а вот, говорят, перед смертью за секунду можно всю жизнь свою увидеть. И стала мелькать передо мною жизнь эта самая… А вспомнить-то и нечего… Как бухал, морды бил, да сам по морде получал? Как вещи из дому таскал, Таньку гонял? Дочку, Наташку, и не помню, что она, как… Ей двенадцать сейчас, она всегда от меня пряталась, когда пьяный буянил, а трезвый если и бывал, только и думал, как опять напиться… Я Татьяне напишу, пусть летом отпуск возьмёт, приедет с Наташкой, побудем тут, а я потом у тебя ещё на зиму останусь, работать буду, заработаю денег, тогда уже вернусь. Закодируюсь да жить начну… Как человек.

– Ну, гляди… Я тебя пока пристрою, есть тут хутор, там жить можно, летом ягоды заготавливать, осенью – грибы. Продукты привозить стану, летом с семьёй пожить можешь… Ежели не передумаешь, то давай, попробуй, чо ли…

– Не передумаю! Пить брошу, новую жизнь начну, бизнес с Танькой откроем…

– Спать пора, – перебил его Игнатьич, – завтра на тропу чуть рассветёт, сезон закрывать. Там поглядим, бизнес… Вычухайся сначала!

– И то, верно, – Гриша вздохнул и поднялся, – вычухаться надо…

Май – июнь 2014

Вероника

Вероника

И кому пришла в голову идиотская мысль, чтобы каждый рассказал про свой самый первый раз? Рыбалка, водочка, костёр, друзья-приятели «кому давно за сорок», балагур Пашка заканчивает весёлую историю про себя в восьмом классе, все ржут, а я не знаю, рассказывать им или нет про свою Вероничку. Расскажу, наверное…

* * *

– Мне тогда было чуть больше шестнадцати. Я окончил девятый класс, занимался плаванием, был хорошо развит, заводил романы с девчонками-одноклассницами, но дальше поцелуев дело у нас не заходило: сами помните, нравы тогда были строгие.

В то лето мы хотели съездить на отдых в Одессу, к морю. Мама списалась со своей подругой и нас ждали в гости. Но тут неожиданно увезли в больницу с приступом аппендицита маминого начальника, а её назначили исполнять его обязанности. Разумеется, отпуск пришлось переносить. А я уже так настроился на морской отдых! В конце концов, скрепя сердце, мама разрешила поехать мне одному, чтоб я пожил у этой самой подруги, тёти Ани. Муж её, дядя Жора, был в долгом рейсе, она скучала одна, и с удовольствием согласилась принять неожиданного гостя, тем более что жила в двух шагах от пляжа «Отрада».

Меня посадили в поезд, дали в Одессу телеграмму с номером вагона, и я отправился в путь. Надо сказать, что мне приходилось часто бывать на спортивных сборах, так что самостоятельные путешествия были не в диковинку. В пути ничего особенного не происходило, и вскоре я выбрался на перрон в Одессе с чемоданом и спортивной сумкой через плечо; остановился, ища глазами женщину, которая должна была меня встретить.

Постепенно все вышли из вагона – кто-то шёл к выходу самостоятельно, кого-то встречали. Я стоял в полном недоумении – тёти Ани не было. Разумеется, её адрес и телефон имелись в моей записной книжке, и я уже собрался идти к выходу, как вдруг увидел быстро идущую в мою сторону девушку, словно озарённую послеполуденным солнцем, заблудившемся в её волосах.

– Ты Артём? – спросила она, подойдя ближе и разглядывая меня своими огромными зеленоватыми глазами.

– Артём, - немного ошарашено подтвердил я.

– А я Вероника. Тёти Анина племянница. Она не смогла приехать, меня попросила. – девушка усмехнулась, – Я-то думала, что кто-то постарше приедет.

–Я между прочим, уже взрослый, мне почти семнадцать, - обиделся я.

– Да, семнадцать – это серьёзно! – фыркнула Вероника, –- Мне вообще девятнадцать, так я, по-твоему, уже старуха?

Мы вышли на привокзальную площадь и сели в троллейбус. Проехали две остановки, и вскоре входили в маленькую уютную двухкомнатную квартирку, где жила тётя Аня. Как оказалось, дяди Жорино судно неожиданно делало заход в Новороссийский порт на три дня, он дал радиограмму, и тётя Аня помчалась к нему. Но помня о моём приезде, отдала ключи от квартиры племяннице, попросила её встретить меня на вокзале и привезти домой.

Быстро показав шкаф с постелью, широкий диван, Вероника подвела меня к холодильнику, открыла его, и я увидел нутро, забитое продуктами. Тут было и жаркое, и кастрюля с борщом, и колбаса, и миска со знаменитой одесской баклажанной икрой (в Одессе говорят «икра из синих»). В морозилке лежали домашние пельмени и вареники.

– Вот тебе всё для жизни. Тётя говорила, что ты на сборах часто бывал. Там няньку не держат, значит, сам справишься, а я пошла, у меня своих дел полно!

– Подожди, Вера, ну нельзя же так… – я хотел добавить, что не знаю, где пляж, и вообще, негоже так поступать с гостями, но она перебила меня и очень резко, даже как-то болезненно вскинулась:

– Вероника! Я – Вероника, ясно? Или Ника. Но только не Вера!

* * *

– Ну, а дальше что? Тянешь резину, как этот… Как там у вас всё было? – Пашке, не терпелось, чтобы я перешёл к эротической части воспоминаний.

А время вдруг словно сжалось, ролик завертелся с невероятной скоростью, и все дальнейшие события вспомнились одной короткой, яркой вспышкой…

* * *

– Ладно, сейчас позвоню маме, спрошу, что с тобой делать, – словно не она только что, словно защищаясь, кричала: «Я – Вероника!». Тонкие пальчики крутили диск, красная трубка, прижатая к уху, резко оттеняла тёмные волосы.

Я всё слышал, но плохо понимал, о чём речь – меня завораживала её близость, едва уловимый миндальный запах каких-то духов. Невысокая, изящная, в коротких белых шортах и оранжевой рубашке, со стройными загорелыми ногами и тонкими руками… Тёмные волосы подстрижены в каре, по тогдашней моде. Она казалась нереально красивой, не шла ни в какое сравнение с девчонками, в которых я раньше влюблялся. Тогда я ещё не понимал, в чём разница: там были именно девчонки, а здесь – Женщина.

– Эй, Тёмушка, вернись в Сорренто! – Вероника весело расхохоталась, помахивая ладошкой перед моим лицом. – Ты меня уже всю съел глазами – что, девушек никогда не видел? В общем, мамуля меня отругала, что я бедного мальчика бросаю одного на произвол судьбы, так что придётся мне с тобой тут возиться – город показывать, на пляж водить и так далее. Но учти, я тебе за три-четыре дня всё покажу, а там уж ты сам. Потом мне на практику уезжать, в колхоз, да и тётя Аня приедет, будет дорогого гостя кормить и развлекать. А к себе мы тебя взять не сможем: в одной комнате родители, в другой я. В общем, давай, собирайся, я тебя на пляж сегодня отведу, а завтра по городу прошвырнёмся.

Мы сходили на море, искупались, посидели на топчане, потом пошли назад, она проводила меня к дому, показывала дорогу, что-то объясняла. А я только глупо улыбался и восхищённо смотрел на неё. В конце концов, ей, видимо, надоел мой щенячий восторг, она нахмурилась и сказала, что мы уже пришли. Велела идти домой и ложиться спать, завтра она зайдёт за мной – показывать город.

– Только веди себя прилично! – она чуть усмехнулась, а потом очень серьёзно добавила: – Не надо меня кушать глазами и улетать за облака. Я тебе никто, просто выполняю долг гостеприимства. А гость тоже должен знать правила хорошего тона! Всё, до завтра!

Развернулась и ушла вместе с вечерним, закатным солнышком. И сразу стало темно…

Следующие дни были похожи друг на друга. Девушка всегда сама назначала встречи и определяла планы на день. Мы исходили весь центр, были на новом морвокзале, спускались по величественной Потёмкинской лестнице, гуляли в Горсаду и по Дерибасовской. На пляж больше не ходили, Вероника сказала, что я уже не маленький, могу пойти и сам, дорогу знаю, плавать умею. Мне было всё равно, море отошло на второй план. Главное – быть с ней рядом, ходить по старинным улицам и заворожённо слушать, как она говорит о своём любимом городе. Обычно я бегал на пляж утром, на пару часов, купался, загорал, а потом спешил обратно и ждал Веронику – она всегда заходила за мной после обеда. Вечером, придя домой, доставал из холодильника какую-то еду, ел, не чувствуя вкуса, и падал на диван, сладко мечтая о новом дне с Вероникой…

Она умела удивительно переплетать историю с рассказами о себе. Так, металлические грифоны – львы с крыльями, сидящие на постаментах в Александровском сквере, были опасными: в детском саду её стращали мальчишки, шептавшие о том, что по ночам они оживают и охотятся на детей. Открытая галерея вокруг Оперного тоже пугала – ей в детстве приснилось, что там за ней гоняется огромный белый медведь.

Бронзовые львы в Горсаду существовали сами по себе, просто скульптуры. А вот каменные львы возле бывшего Воронцовского дворца, стоящие передней лапой на большом гипсовом шаре, оказались добрыми – по ночам они оживали, но не пугали никого, а просто резвились, как котята, гоняя этот огромный шар, словно мячик. Может, и запомнил я на всю жизнь историю этих улиц, домов и скульптур, потому что для меня они стали живыми, словно срослись с моей Вероникой.

Я так и называл её, не сокращая, мне не нравилось имя Ника, оно ей не шло. Мы ходили рядом, и она никогда не брала меня под руку. Но выходя из трамвая или троллейбуса, я всегда поддерживал её, старался подольше задержать узкую ладошку в своей руке, а она, хоть и отнимала её почти сразу, делала это не резко, а очень мягко, словно по необходимости. При этом старался «не кушать её глазами», не улетать в облака, и она всё чаще оставляла ироничный тон и говорила со мной, как с равным.

Чистые, искренние чувства глубоко и безнадёжно влюблённого мужчины, даже очень молодого и наивного, всегда найдут отклик в сердце женщины…

А в тот день мы должны были идти в Оперный театр. Я достал из чемодана прихваченный на такой случай тёмно-синий, с металлическими пуговицами «клубный» пиджак, дал отвисеться, вычистил. Тщательно погладил рубашку. Пошёл в парикмахерский салон и сделал причёску – мне так хотелось быть взрослым в этот вечер!

Странный, хрупкий, какой-то хрустальный вечер! Вероника вроде и одета была, как обычно, но всё же неуловимо празднично. И в тёмных волосах сияли какие-то камушки-заколки, которые делали её совсем близкой, родной и милой. Оглядела меня с ног до головы, улыбнулась:

– Ты сегодня просто класс! – и впервые взяла под руку. А я впервые не впал в ступор при виде её красоты, а вполне по-взрослому, в тон ей сказал:

– А ты – просто обворожительна, – и увидел, что ей это приятно.

Мы ходили по огромному, прекрасному зданию театра, рассматривали позолоту на стенах, дивные картины на высоченном потолке, росписи и кружева лестниц. На одной из них нас поймал старичок-фотограф и заставил сделать снимок на память. Мы стояли на ступеньках рядышком, Вероника держала меня под руку, слегка склонившись к моему плечу. А я улыбался растерянно и счастливо, и старичок, выписывая квитанцию, всё время качал седой головой и слегка картавя, повторял: «Ах, какая пара! Боже мой, какая пара!»

Потом мы смотрели из ложи на сцену, где шло «Лебединое озеро». Точнее, смотрела Вероника, лицо её, освещённое отражённым светом прожекторов, казалось таинственным и загадочным, а я не отрывал от неё взгляда, и кроме нас была только неземная музыка великого Чайковского, да блики камушков в её волосах. И тогда она, словно во сне, коснулась своей ладошкой моей щеки, слегка отвернула от себя, и ласково прошептав мне в ухо: «Смотри на сцену!», поцеловала неуловимым летучим движением. А я, задохнувшись, сжал её руку, и больше уже не отпускал…

А потом мы молча шли по вечерним улицам, не размыкая рук, не желая разменивать золотое молчание на мелочь пустых разговоров. И когда подошли к её дому, она вдруг сказала, что домой ей совсем не хочется, а хочется ещё погулять. Снова шли по улицам, и фонари вновь делали её лицо таинственным, но уже не загадочным, а совсем близким и родным, и камушки в их свете горели ровно и мягко.

И она вдруг спохватилась, что уже поздно и надо позвонить маме, предупредить. Я стоял рядом – слушал, как встретилась нам в театре подруга Ленка, как они давно не виделись, и теперь едут к ней в гости, как она останется у неё ночевать, ведь та живёт далеко, ночью возвращаться страшно, а телефона у Ленки нет. Они проводят Артёма домой и поедут.

Потом вышла из телефонной будки, внимательно посмотрела, наклонив голову к плечу, усмехнулась: «Пойдём, провожу тебя, как обещала!». А когда мы пришли, она не развернулась, а зашла в тёмный подъезд, и стала подниматься по лестнице. Я открыл дверь, мы тихо прошли в комнату, даже не думая включать электричество – всё было залито лунным светом из незавешенного окна, он словно струится по её волосам, снова зажигая огоньки, но уже не яркие, а томные, матовые. Ещё не веря себе, я сделал несколько шагов, и вот она уже так близко, что видны одни её огромные глаза. А ведь мне ещё нужно успеть сказать ей самое важное, самое значительное, и пока она медленно закрывает их, я пытаюсь это сделать. Но мои губы замыкают тёплые пальчики, и я еле различаю тихий шёпот: «Только ничего не говори, пожалуйста, не надо слов…», потом её тонкие руки берут меня в кольцо, а лицо становится таким близким, что наши губы уже не разделить…

Как она была нежна со мной в ту ночь, помогала, останавливала, когда было нужно, то приближала, то отдаляла, словно раскрываясь в любовной премудрости, которой некогда научил её тот, для кого она была Верой. Но я не думал об этом тогда, а просто растворял её в своей неумелой любви – жадно, нежно и самозабвенно…

…Зарождалось августовское утро – солнечное, но прохладное. Я проснулся от яркого света и потянулся всем своим уставшим, уже взрослым телом. Вероники рядом не было. Побежал в ванную, на кухню – никого. Её платье и туфли тоже исчезли. Снова кинулся на кухню и увидел на столе записку:

«Тёмушка, спасибо тебе за всё! Ты такой славный, я вчера снова почувствовала, что мне хорошо, что я счастлива. Прости, мой милый, что не разбудила тебя, ты так хорошо спал! Я уезжаю сегодня в колхоз, на практику и пробуду там до осени. Это дальняя деревня, писать туда нельзя, а я приеду и сама тебе напишу. Отдыхай и ни о чём не жалей. Будь счастлив, мой хороший. Твоя Вероничка»

Дальше была амнезия. Словно кто-то вместо меня прожил в Одессе ещё неделю, ходил на море, вечерами за чаем слушал истории тёти Ани. Потом снова ехал в поезде, шёл домой, рассказывал маме о своём отдыхе.

Да, всё промелькнуло перед глазами за один миг. И пришедшая вскоре осень, и постоянная беготня к почтовому ящику, и мои письма – горячие, нетерпеливые, наполненные жаркими словами любви. И её редкие, короткие ответы, в которых она не разрешала писать ей про любовь: этого пока не нужно, пусть пройдёт время, ещё рано, если я немного подожду, и не буду торопить события, то всё ещё может быть… А я с мальчишеским нетерпением ничего не слышал, кричал в торопливых строчках, что люблю её, требовал ответных признаний. Её письма становились всё реже и короче, словно остывали, из них уходило тепло. И вскоре они совсем погасли…

А я не мог уехать, потому, что учился в десятом классе. И ещё – совсем не умел ждать…

Потом была весна, экзамены, выпускной, институт, несерьёзные влюблённости, подружки, нетерпеливые жаркие и пустые ночи с некоторыми из них… Многое теперь забылось, растворилось в череде лет, но навсегда осталась фотография на лестнице оперного театра, и слова старенького фотографа: «Ах, какая пара! Боже мой, какая пара!». И «Песняры» со своей рвущей душу «Вероникой». И горький, миндальный запах непоправимой потери. И странная картинка, которую я в ту ночь принял за продолжение сна: её лицо надо мной, луна по-прежнему светит в окне, только матовые огоньки вспыхивают не в снятых заколках, а во влаге уголков её глаз, и странные, так и не сказанные слова: «Не в том беда, что тебе ещё нет семнадцати, а в том, что мне уже девятнадцать…»

* * *

– Ну, ты что, заснул там? Давай, колись, как ты с этой Вероникой девственность потерял! – Пашка недовольно завозился.

Я усмехнулся и продолжил с того места, где остановился:

– Да нет, Ника тут не причём. У неё был парень, вечером они собирались на какую-то пирушку и взяли меня с собой. Там были в основном их ровесники, но это не важно. Её подруга, Ленка, положила на меня глаз. Ещё когда мы танцевали, она запустила мне руку под рубашку, а потом утащила в пустую комнату. А там она сразу же, не теряя времени, стала стаскивать с себя сарафан. Ну и тут началось такое…

Слушали меня, раскрыв рты, с большим удовольствием…

6 – 28 апреля 2015

Прогноз настроения

Прогноз настроения

Откуда берётся плохое настроение? Наверное, зарождается в какой-нибудь душевной атмосфере, под влиянием грустильного циклона, а потом разносится тоскливыми ветрами скучного направления…

Ведь ничего ужасного не случилось. Всё по-прежнему – не очень плохо, но и не очень хорошо, к сожалению. Кажется, этот скучный ветер задул ещё с обеда. И Димуля после садика был какой-то капризный, плаксивый. Температуры нет, а вид унылый, даже свою любимую печёную картошку не доел. Ещё и сказка на ночь им попалась противная, невесёлая. И принцесса там гадкая, и принц какой-то неправильный… Так до конца и не дочитали.

Пришлось бросить красивую книжку с дурацкими сказками и в стотысячный раз рассказывать про любимого Кота-в-Сапогах. К счастью, не доехав до замка Людоеда, Димульчик уснул, а Оля отправилась к своему верному «Боливару» – старенькому ноутбуку. Их кормильцу, поильцу, обувальцу и одевальцу, как с уважением называл его Димка, после того, как Оля провела с ним ликбез на тему: «Зачем на свете деньги и откуда мама их берёт».

И хотя заказанный проект зимнего сада ещё только зарождался, он уже Оле не нравился. Ну что хорошего может получиться под скучным ветром, при температуре настроения ниже нуля, на фоне сплошной плаксивой облачности? И прогноз настроения не предвещает назавтра никаких перемен…

Оля закрыла все программы, выключила «Боливара» и пошла спать. Вспомнила вдруг, почему он так называется. Ещё до свадьбы она мечтала о ноутбуке, чтобы работать дома, учиться ремеслу дизайнера. И когда её родственники скинулись и подарили ей шикарный на то время ноутбук, новоиспечённый муж Вадик быстренько раскатал на него губу – играть в стрелялки и лазить по соцсетям. Тогда они первый раз поссорились, а Олечка печально заявила: «Нет, милый, Боливару не вынести двоих!».

Она не стала перекладывать сына в кроватку, легла рядом. Обняла его, уютно сопящего, укрылась тёплым одеялом, выключила свет. Где ещё спасаться от непогоды, как не в родном доме, возле родного человечка?

Утром тоскливый ветер усилился. И плаксивая облачность ещё больше сгустилась, а прогноз сулил теперь нечто неясное – то ли бурю, то ли нудный дождь: позвонил шеф и попросил Олю, если будет время, заехать сегодня в офис после обеда: «Нет-нет, никакого форс-мажора, просто по тебе тут все соскучились, не виделись давно, хочется покалякать о жизни, чайку попить, узнать, как дела…».

Вот ведь, интеллигент несчастный! Ну скажи прямо, без перевода: «Проект твой – дерьмо, надо всё переделать, заказчик недоволен, и вообще, на работу нужно приходить чаще, работать больше и лучше, а запрашивать за неё меньше…»

Сначала говорит, посмотрев её работы: «Да-да, конечно, можете работать на дому, только приходите в офис за заказами, ну и вообще… появляйтесь раз в неделю хотя бы…». А потом всё, как обычно... Русская народная девичья (и не только девичья) забава: «У, меня жаба задавила». Во всех офисах сотрудницы одинаковы. Милые, добрые, сочувствующие, улыбчивые. Кисаньки-гадюки. С длинными ухоженными коготками. И с раздвоенным змеиным язычком.

И с каждым днём всё труднее выбивать у шефа хорошие заказы. Потому что почти невозможно противопоставлять этим коготкам и язычкам одну только свою способность качественно и в срок выполнять работу. Потому что нельзя противиться интригам, изощрённо плетущимся тонкой сетью ежедневно, с восьми до пяти, когда ты сама появляешься пред светлые очи шефа раз в неделю, даже с отлично выполненным, но уже тонко осмеянным заказом…

Оля отвела Димульчика в садик, предупредила, что заберет его не как всегда, а вечером, и теперь задумчиво шла домой. Надо успеть убрать в квартире, приготовить ужин, привести себя в порядок. После обеда придётся ехать в офис.

И никто не хочет её понимать! Ведь можно же, как все люди, отводить сына в садик на целый день, а не до обеда. Нормально ходить на работу, зарабатывать приличные деньги. Все так делают! А приготовить-убрать-постирать прекрасно можно вечером. Димуля уже большой, включи ему телек или диск с мультами. А на ночь сказку расскажешь – вот и общение.

И ночью не работой занимайся – для этого день есть, а пообщайся с людьми в сети, может и мужика приличного нароешь! Ты же не уродина, работа есть и квартирка маленькая, да своя. И мальчику отец нужен.

Олечка кивала, соглашалась, не спорила. Обещала завтра же… С навязчивыми подружками общение закругляла, а родители и верная, неизменная Галка характер её знали и вскоре эти разговоры прекратили.

А характер у Олечки непростой. Внешне мягкая, домашняя, уютная, личико в веснушках, чуть остренький носик. Рыжая. Никогда ни с кем не спорит, ничего никому не доказывает. Но внутри – это гранитный монумент со сложившейся с детства системой ценностей и убеждений. Поколебать их не смогут никакие кнуты или пряники. Все это давно поняли.

Ничего не понял только Вадичек. Наверное, и до сих пор до него не дошло. Как же он топтался тогда перед незнакомой новенькой дверью в квартиру! Как обалдело пытался тыкать ключ в замок! Как передвигал баулы со своими, тщательно собранными Олей вещами – она постаралась, ничего не забыла, собрала все его мелочи, в то время, как рабочие устанавливали новую бронированную дверь.

Всё собрала, упаковала, села у окошка в кухне, стала ждать. Увидела, как он входит во двор, метнулась в прихожую, за две минуты успела выставить все вещи на площадку, закрыть и запереть новую дверь.

…Они не прожили и полугода, хотя было всё – любовь, клятвы, цветы. Он сразу пытался добиться близости, получил спокойный ответ: «Только после свадьбы!». Подали заявление в загс, познакомили родителей, назначили дату. Он снова попытался и опять получил отказ. Тогда-то и состоялся у них этот разговор.

– Вадичек, учти, пожалуйста. Ты у меня будешь первым и единственным. Но случится это только в брачную ночь. Знаю, я у тебя не первая, но это не важно. Зато тоже единственная. Измен у нас в семье не будет.

– Оль, ну что ты… Разве я смогу тебе изменить? Клятву даю!

– Не надо клятв, родной. Учти только и запомни. Сходишь налево даже один раз – уйду. Без раздумий.

Так оно и случилось, только вот уйти пришлось ему – квартира-то Олина. Она ничего не сказала о своей беременности, успела получить развод до того, как ее положение стало заметным. Сыну дала свою фамилию, а отчество – Олегович: ну, вроде, как Ольгович.

Позже на Димкины вопросы о папе спокойно отвечала, что папы у него никогда не было, вообще никакого – такой вот он особенный. И никому из взрослых не позволяла поднимать этот вопрос.

И закрыла для себя тему «устроить личную жизнь». У них с Димульчиком личная жизнь давно устроена. Она поэтому и работает на дому, чтобы вечером побыть с сыном. Да, денег меньше, но зато сынуля всегда досмотрен, они общаются, вместе рисуют, читают, смотрят мультики. А она обойдётся без «крепкого мужского плеча». Ну как на Крайнем Севере обходятся без лета (так она, по крайней мере, представляет). У них там прогноз погоды какой? «Завтра не холодно, всего минус пятнадцать, никаких осадков не предвидится!». Так и у неё, прогноз настроения: «Завтра не грустно, всего пятнадцать улыбок за день, никаких женихов не предвидится». Как всегда.

Оля автоматически, почти не задумываясь, делала обычную ежедневную работу – варила, прибирала, поглядывала на часы – скоро выходить. А вот интересно, если ты замужем, как выглядит прогноз настроения? «На востоке грусть с печалью, осадки в виде слёз, холодно и сыро, потому что на западе вчера была гроза со скандалом»…

Нет, конечно, лучше как-то так: «По всей стране безоблачное, радостное настроение, температура – сто улыбок, частые раскаты смеха…» Ну, это уже из области фантастики. Олечка грустно улыбнулась и пошла приводить себя в порядок – пора на работу.

А через два часа, улыбаясь всё также грустно и чуть иронично, она выходила из офиса. Нет, конечно, работы у неё прекрасные, только вот… надо бы чуть попроще, не так вычурно, а здесь золота добавить, а тут блеска… Ну и что, подумаешь, «аляповато» – заказчику так больше нравится. И вообще, руководство не одобряет работу на дому, не могла бы Олечка ходить в офис, как положено? Тогда и заказов будет больше, и оплата выше… Очень жаль, но тогда придётся расстаться. Да, техника у неё замечательная, идеи отличные, но всё нужно затачивать под заказчика, а не под себя… Да, очень, очень жаль. Последний проект оформлен на неё, она его доработает и сдаст, тогда и расчёт получит… До свидания, всего хорошего, приятно было сотрудничать…

«Прогноз на вторую половину дня оправдался: скользкое, слякотное, моросящее месиво в виде лицемерных похвал, неискренних злорадных улыбок и попутного ветра на все четыре стороны…» Олечка выключила внутреннее радио, поёжилась. И правда, не жарко.

– Заверну-ка я в кафе! – решила она. – За Димкой рано ещё; чем домой тащиться, зайду, попью чаю, съем какое-нибудь пирожное…

Кафе тут же рядом. Раньше она его не замечала. Или вообще его не было? Внутри уютно, несколько столиков, прилавок, витрина. Ах, какая красота! У них, оказывается, своя пекарня, вон слоечки какие славные. Вот эту хочу… и эту дайте, и эту. А ещё чай, зелёный, без сахара. Да, и пару слоечек с собой (ну как же Димульке такую красоту не принести?!).

Села за столик, попробовала – вкуснятинка! Главное, не увлечься теперь, хватит этих трёх. Лучше попробовать поработать. Обстановка тут вроде спокойная. Спиртного не подают, публика тихая. Две девчонки, по виду старшеклассницы, что-то обсуждают своё, хихикают. Молодая семья с малышом лет четырёх занята разговором, а малый уписывает уже какую по счёту слойку – вкусно же! Пожилой мужчина, по виду рабочий, наверное, вышел на обеденный перерыв – у него на тарелке две больших слойки с мясом.

Олечка раскрыла своего «Боливара», углубилась в проект. Нет, вообще-то ничего, вполне сносно. Зря она так вчера его обругала. Если вот тут немного подправить, а тут пустить вот эдакую загогулину…

– А вот здесь, пожалуй, нужно другие светильники, более удлинённые, чуть изогнутые…

Олечка обернулась. За её спиной стоял высокий молодой парень, хорошо одетый, со слегка вьющимися тёмными волосами и внимательным взглядом. Он склонился над столом и показал, где именно нужны другие светильники.

– Вы извините за такое нахальное вмешательство, но я кое-что в этом понимаю. Меня зовут Игорь, я директор небольшого агентства дизайнерских услуг. Понимаете, мы не работаем на поток, у нас заказчики эксклюзивные, штучные, так сказать. Я вот посмотрел на ваш проект, сразу видно, что вы тоже не любите китч. И идея отличная! Вы не хотите у нас в агентстве поработать? Можно не приходить каждый день, да и некуда особо, мы маленькую комнату снимаем в бизнес-центре, только для приёма заказчиков, а работают все на дому. И оплата у нас по высшему разряду – заказчики не скупятся, а с вашим умением, без заказов вы не останетесь, это я вам гарантирую…

Олечка покачала головой, легко рассмеялась. Ну, подруга, ты даёшь! Сладкие девичьи мечты обычно упираются в принца-жениха, а ей померещился принц-работодатель! Никакого Игоря в кафе, конечно, не было. Просто стало больше народу, немного шумнее.

Оля посмотрела на экран. Надо же! Всего ничего поработала, а проект, ещё вчера сырой и невидный, приобрёл черты законченности и лёгкости. Сам воздух вокруг изменился, стал легче и прозрачнее. Что-то где-то переместилось, повернулась какая-то ось, утих сырой ветер.

Она закрыла «Боливара», допила чай. Попросила улыбчивую девушку на кассе упаковать ещё несколько слоек (устроим сегодня с Димулей праздник живота!). Вышла на улицу, не спеша пошла к остановке, непонятно чему улыбаясь.

Вот ведь! С работы выперли, денег почти не осталось, обаятельный работодатель растаял в дымке грёз. А радостная улыбка не сходит с лица! Может, прогноз изменился? Олечка прислушалась. Ну да, так и есть! Вот послушайте:

«Наконец-то ушёл грустильный циклон, уступив место радостному антициклону из тёплых слоёв душевной атмосферы. В ближайшее время ожидается значительное потепление, массовое расцветание улыбок. Никаких осадков, грозы и бури не предвидится. Вообще, ожидаются значительные изменения во всей атмосфере. На смену сырости и холодам приходит мягкое тепло, лёгкий радостный дождик, дружное цветение деревьев. И кто знает, может быть совсем скоро изменится и жизнь. Может, наконец, появится…»

Олечка очнулась. Ну не балда ли? Ведь закончили передавать прогноз настроения, это уже влезла совсем другая волна её внутреннего радио. Ну и пусть другая! Всё равно теперь будет всё замечательно!

…Да, а светильники и вправду нужно заменить. На такие изогнутые, удлинённые…

4 – 14 февраля 2014

Сто тысяч долларов (гл. 1-3)

Сто тысяч долларов

(маленькая повесть)

Глава 1

В тот день бомжу Серёге не везло. Мусорные контейнеры, словно издеваясь, выпячивались гнусными объедками, рваными тряпками, битыми бутылками и прочей гадостью. Сумка, в которую он собирал полезные вещи, была почти пуста. А значит, надеяться на хороший куш не приходилось. Прикинув добычу, Серёга понял, что сегодня больше, чем на шкалик, рассчитывать нельзя. А поесть, может, кто-то из корешей что-либо добудет. Сложимся.

Он уже повернул «домой», как вдруг услышал визг тормозов на повороте, рёв мотора и какие-то хлопки. Выстрелы?! Ну да.

Из-за поворота вылетел чёрный автомобиль. Кажется, БМВ. Юзом проехал метров десять и стал, уперевшись в мусорный бак. На стеклах и дверцах были видны следы от пуль. Из пробитого бензобака, всхлипывая, текла струйка бензина. Водительская дверь распахнулась, и в проёме показалась рука со следами крови, затем разбитое лицо мужика.

– Эй, бомжара, иди сюда, только быстро! – Серёга нерешительно шагнул вперед. – Да иди же, блин, быстрее!

– А, хуже не будет, – подумал Сергей и шагнул к открытой дверце.

Мужик в БМВ был ранен очень серьезно. Кровь текла из разбитого лба, из ран на теле.

– Эй, ты, – с трудом сказал он, – на, держи.

И протянул большой пакет, заклеенный скотчем. Глаза его заволокло мутью, видно было, что он держится из последних сил.

– Эти суки не дождутся, а ты, может быть… пригодится… вот, ещё, – он вывалил на пол горсть разноцветных рублей, – возьми, водки выпей… за упокой меня… а теперь давай… отсюда на хрен… – он затих и упал головой на залитое кровью сиденье.

Где-то поблизости Серёга услышал рёв моторов и, резко подавшись в сторону, забежал за угол. Он ещё успел увидеть, как из-за другого угла вынырнули две «девятки». Одна затормозила, а вторая ударила БМВ в задний бампер, и тут же иномарка вспыхнула ярким факелом, раздались ругань, крики и, когда он уже проскочил второй квартал, взрыв.

Нужно было убежать как можно дальше от горящей машины и в то же время не привлечь к себе внимания. Опасаться надо было всего: и бандитов, и ментов, и подростковых банд, шатающихся словно волки в поисках добычи. У Серёги был печальный опыт – его били и милиционеры, и озверевшие обкуренные подростки. Но сейчас он чётко понимал: если нарвётся, живым не уйдёт.

В это дикое время человека могли убить за бутылку водки, а в пакете, который Серёга сжимал в руках, было много денег. Пачки, перевязанные резинкой, полуразвалившиеся пачки, кучка рассыпанных купюр. Доллары. Очень много. Наверное, несколько десятков тысяч. Серега судорожно сглотнул. Это в сотни раз дороже, чем никчёмная жизнишка какого-то вонючего бомжа.

Теперь он старался слиться со стенами домов, раствориться в их тени. Серёга выбросил всю добычу из сумки, опустил на дно бесценный пакет, закидав сверху тряпьем. Ночная улица была тиха. Видно, он убежал далеко, и теперь пусть там бандиты с ментами разбираются сами, а ему надо залечь на дно. Идти можно было только «домой» – так он называл полуразрушенный домик на окраине, где ютились такие же бездомные бедолаги.

Никто их не гнал – домишко на отшибе безо всяких удобств, с прохудившейся крышей, осыпающимися стенами, да ещё и рядом со старым общественным туалетом, никого не прельщал. Серёга вынул из кармана рубли, которые сунул ему умирающий водитель БМВ. Выбрал несколько купюр, остались еще мелкие и две-три покрупнее.

Купил в круглосуточном ларьке две бутылки водки и какую-то закуску. Домой с пустыми руками приходить было нельзя – начнут цепляться, могут залезть в сумку – не зажал ли чего? А так обрадуются выпивке, и можно будет, немного выпив с ними, похвастаться, как он нашел на помойке вполне хороший, но побитый двухкассетник (а что, бывали такие случаи!), обменял его на водку и закуску. Потом тихонько лечь в углу, положив под голову драгоценную сумку. Только не напиваться!!! А завтра с утра думать, что делать дальше.

Серёга вдруг почувствовал, как закружилась голова, подкосились ноги, всё тело задрожало. Прислонившись к стене дома, он ждал, когда пройдёт приступ слабости. Наконец справился со своим телом, и зашел в дом. Руки, правда, еще дрожали, но на это не обратят внимания: у кого из опустившихся, грязных, пропитых бомжей не дрожат руки?

Впрочем, Серёга не был до конца опустившимся и пропитым. Не так давно были у него и квартира, и семья. В начале 90-х за несколько лет он прошел путь, которым до и после него проходили многие: торговля на рынке, кооператив, бизнес, магазин, рэкет, подстава. Серёге ещё повезло – его не убили, а просто оставили на пороге нотариальной конторы, после того как он подписал купчую на свою квартиру.

Жена, забрав сына, уехала от него месяц назад, сразу после того, как ворвались к ним три амбала, которые, попинав Серёгу ногами у неё на глазах, популярно объяснили, что будет с ней и с ребёнком, если её муж не отдаст долг.

Тогда же он подписал обязательство отдать кредиторам свою хорошую двухкомнатную квартиру в центре, стоившую, кстати, раза в три дороже всех его долгов. Ему не дали взять из дома ничего, но зато оставили в покое. Тёща поехала с ним в нотариальную контору, а после подписания всех документов упросила бандитов отдать ей его паспорт, обещая выписать Серёгу из квартиры за один день, только чтоб они больше никого не трогали. Эта кооперативная квартира досталась ему от матери, и прописан он там был один.

Серёжа чудом утаил от бандитов немного денег, но вместо того, чтобы попытаться как-нибудь построить жизнь сначала, вновь начал пить. Оброс кучей «друзей», пил по-чёрному, пытался в таком виде явиться к бывшей тёще, требовать свой паспорт, но постепенно опускался всё ниже, на паспорт ему уже было наплевать.

Он тупо влачил жалкое существование бомжа, продолжал пить, но уже не буянил, потому что за это его несколько раз побили, и побили жестоко. Теперь бывший инженер, кооператор и бизнесмен Сергей Иванович Кобзев, а ныне бомж Серёга, имеющий в сумке пару бутылок дешёвой водки и около ста тысяч долларов наличными, пробирался на ночлег в свой «дом», собираясь утром начать возвращение к нормальной человеческой жизни.

Ночь прошла беспокойно. Все население «дома» было в сборе, шёл самый разгар веселья, его водку встретили радостными воплями. Сергей посидел немного, выпил пару раз со всеми, а потом тихо «слинял» в угол, где и пролежал до утра, не сомкнув глаз. Вокруг пили, пели, ругались, иногда дрались, потом братались бывшие инженеры, рабочие, начальники, кооператоры, а ныне бомжи, которых новое общество выбросило за борт, оставив умирать в притонах, на свалках и помойках.

Глава 2

Утром Серёга выскользнул из «дома» пораньше. Во-первых, раннее утро безопаснее, во-вторых, ему не терпелось привести в исполнение план возвращения к нормальной жизни, обдуманный ночью. Конечно, открыто тратить деньги было нельзя. Наверняка, хозяева этих долларов поднимут на ноги весь город. Возле подбитой машины Серёгу не видел никто – это точно, значит, разыскивать подозрительных бомжей они не станут.

Но как только он покажется хотя бы с одной стодолларовой бумажкой в своем нынешнем виде: опухшее лицо, сальные косматые волосы, грязная дырявая одежда - беды не миновать. Такие бумажки тратит солидная публика – бизнесмены, бандиты, проститутки, ну или, по крайней мере, чистые и ухоженные граждане. Что ж, начнём приводить себя в порядок. «Спасибо тебе, брат, что не забыл про рубли! Я обязательно помяну тебя, но только попозже, сейчас нельзя», - подумал Серёга и пошел в сторону барахолки, в самые нищие ряды, где грязный и оборванный люд не был редкостью.

Побродив с полчаса, он купил старую механическую машинку для стрижки волос, безопасную бритву, мыло, полотенце, а также поношенную, но довольно чистую одежду и обувь. Там же в чахлом скверике забрёл в какие-то кусты и, поминутно оглядываясь, кое-как остриг машинкой волосы на голове и свалявшуюся грязную бороду. Затем быстро скинул с себя вонючие лохмотья и надел купленную одежду.

Нашёл недалеко кран и как мог тщательно вымыл лицо и руки. Потом ещё раз намылил лицо и, кривясь от боли, соскрёб бритвой оставшуюся щетину на щеках, залепив порезы подобранным куском газеты. Напялил новую кепку и поспешил прочь. Теперь он хоть и выглядел диковато (одежда, купленная на глаз, была внизу больше, а вверху меньше, чем нужно) да и качество стрижки и бритья оставляли желать лучшего, все же мог сойти за человека, ещё не совсем опустившегося.

А сейчас можно было попытать счастья в «номерах». Так назывались в их среде комнаты в мансардах и подвалах на окраине города в частном секторе с общим деревянным сортиром и летним душем во дворе. Конечно, паршивое жильё и летние «удобства» в начале весны, но зато отдельная комната с электроплиткой, где можно поесть и отоспаться, не выпуская из рук драгоценной сумки. А самое главное, в «номера» часто пускали без документов. Идти было далеко, и Серёга рискнул даже проехать несколько остановок на трамвае.

Народу днем было немного, кондуктор довольно равнодушно приняла у него деньги за проезд, да и большинство пассажиров не обратили внимания на странного человека в нелепой одежде. Это придало ему смелости и, несмотря на то, что в трех местах ему отказали, он уверенно двинулся дальше. В четвёртом дворе хозяйка, не сильно трезвая и не очень опрятная толстая тётка по имени Лиля, сдала ему комнатку в мансарде, бросила на старый диван драную серую простыню и прожжённое в нескольких местах одеяло.

– Баб не водить и не буянить! – буркнула она. – Пока на неделю, а там видно будет.

Серёжа отдал ей деньги и сразу спустился во двор, в летний душ. Вода была холодной, но он мылся с наслаждением, смывая, как мог, старую грязь и не жалея мыла. Затем сбегал в магазинчик неподалёку, купил хлеба, дешёвой колбасы, чаю и сахару. Рублей осталось совсем немного, но это не огорчило Серёгу. Он сидел в своей затхлой съёмной каморке на продавленном диване, покрытом засаленным одеялом, пил горячий чай и ел бутерброды с ливерной колбасой.

Потом закрыл дверь на хилый засов и уснул, крепко прижав к себе сумку с драгоценным пакетом. Сегодня он поднялся по лестнице на одну ступень – от бесприютного бомжа до обитателя «номеров» — и чувствовал себя обывателем, получившим графский титул.

* * *

Всю неделю Серёга провёл, почти не выходя из каморки. Один раз съездил на другой конец города в баню с индивидуальными кабинками – там сумку не нужно было оставлять без присмотра. Он так долго отмывался горячей водой, что пришлось даже заплатить двойную цену, но зато и вид теперь имел вполне приличный, особенно когда постирал свои вещи и «прогладил» их, положив на ночь под матрас.

Теперь нужно было рискнуть обменять хотя бы сто долларов – рубли закончились все. С утра в субботу он пришёл к месту, где ежедневно стояли менялы. Конечно, его могли обмануть, но приходилось рисковать – без документов ни в одном обменном пункте с ним никто бы не стал и разговаривать. Серёга небрежно протянул меняле стодолларовую бумажку. Тот остро глянул на него, хмыкнул, но доллары взял, сунув взамен тощую пачку крупных рублей.

На другой день он заплатил хозяйке ещё за месяц вперёд, купил новую одежду – неброскую, но добротную, и хорошую кожаную сумку со змейками и ремнём через плечо. На дно сумки поместил пакет с деньгами, которые он сложил в пачки разной толщины, упаковав каждую в целлофан и туго перетянув резинками, чтоб занимали меньше места. Считать доллары пока не стал: казалось, стоит достать эту кучу денег, как к его каморке потянутся на их запах те, кого он боялся: бандиты, отобравшие у него квартиру, бандиты в красных «девятках», убившие мужика в БМВ, бандиты, рыскающие по городу и вообще, просто разные бандиты.

Следующие дни он ел хорошую пищу, много спал, иногда ходил днем погулять. А ещё через месяц вдруг увидел, что перестал соответствовать своей зачуханной каморке и вообще всей атмосфере «номеров» и их обитателей. Сергей преобразился. Как-то днем, проходя по улице и заглянув в зеркальную витрину, он увидел вместо опустившегося бомжа вполне нормального гражданина невысокого роста, чисто выбритого, худощавого, сероглазого, с отрастающим неровным ёжиком темных волос (постричься бы надо!). Пора было подниматься на следующую ступень.

Несмотря на внешнее благополучие и пристойный вид, Сергей все время находился в диком напряжении и не пил ни капли – боялся сорваться и уйти в запой. Любой милицейский патруль мог остановить его для проверки документов, которых у него не было, обыскать его сумку. Вечерами на улицах вообще нельзя было показаться: если раньше жалким бомжом могли заинтересоваться в основном малолетние отморозки, то сейчас чисто одетым человеком с хорошей сумкой на плече не побрезговали бы и серьёзные грабители.

А ещё угнетала неизвестность: он понимал, что люди, потерявшие (он примерно прикинул) около ста тысяч долларов, рыщут по городу, следят за подозрительными личностями, ждут, кто засветится с такими деньжищами. Дешёвенькая однокомнатная хрущёвка в спальном районе стоит четыре-пять тысяч долларов. На такую «крупную» сделку бандиты могут и не обратить внимания. Теперь нужно было думать, как вернуть свой паспорт.

Глава 3

Тёщин телефон он помнил хорошо. Дождался выходных и из автомата на людной улице набрал знакомый номер. Было очень стыдно вспоминать, как он в невменяемом состоянии пытался требовать у неё паспорт, орал, скандалил, угрожал и ломился в квартиру. На третьем гудке трубку взяли, и незнакомый мужской голос (кто бы это мог быть?) холодно произнес: «Алло!».

– Здравствуйте. Можно Лидию Степановну?

– Она уже больше года здесь не живёт. Уехала.

– Как? Куда? – оторопел Сережа.

– Не знаю. Уехала и координат не оставила. – и после паузы, осторожно. – А вы не Сергей?

– Да, Сергей, – он совсем растерялся, – а… вы кто?

– Мы купили у неё квартиру больше года назад. Она оставила для вас какой-то пакет. Можете зайти и забрать его.

– Когда?

– Хоть сейчас. Мы весь день дома. Заходите.

Наплевав на осторожность, Серёга остановил такси и через десять минут взбегал на третий этаж. Дверь открыл пожилой тучный мужчина интеллигентного вида. Стоя в дверях и не приглашая Серёжу войти, он сухо спросил:

– Как вас звать полностью?

– Кобзев Сергей Иванович. Зять Лидии Степановны…

– А имена вашей жены и сына?

– Ольга и Максим…

– Извините, но я должен был убедиться… вот ваш пакет, – он начал закрывать дверь.

– Постойте, а…

Мужчина не дал Серёге договорить

– Послушайте, э-э… Сергей Иванович! Пожалуйста, запомните раз и навсегда! Я не знаю и не желаю знать больше ничего ни о ваших родственниках, ни о ваших делах! Я обещал Лидии Степановне передать вам этот пакет, если вы за ним явитесь, и я передал его. Прошу в дальнейшем избавить нас от ваших звонков и посещений! Всего вам доброго.

В скверике за углом Сергей торопливо разорвал пакет. В нем был конверт с паспортом и другими документами, а также сложенный пополам листок бумаги, неровно вырванный из тетради в клетку. Письмо от Оли…

«Здравствуй, Серёжа!

Если ты читаешь это письмо, у тебя, я надеюсь, все наладилось. Мы с мамой продаём её квартиру и уезжаем в другой город. Прости, но я оформила развод и теперь выхожу замуж. Я очень испугалась тогда за Максима и уехала. И на новый брак решилась тоже из-за него. У мальчика должна быть надёжная защита. Мой муж – сильный и обеспеченный человек, они с Максимкой очень подружились, и мы решили, что ребёнок будет носить фамилию и отчество мужа. Пожалуйста, не разыскивай нас, у меня всё хорошо и прошлое должно быть забыто. Никаких финансовых вопросов между нами нет и быть не может. Ты ничего мне не должен, я тебе тем более. Ещё раз извини, если причиняю тебе боль, но прошу и требую: забудь о нас и строй свою жизнь заново. Оля.»

Вот, значит, как…Из-за Максима она, видите ли, решилась! И тёщенька-то не зря с его паспортом подсуетилась: и выписала, и развод оформила. А как же! У неё ведь всюду подруги – и в загсе, и в ЖЭКе. Он просмотрел документы. Паспорт с выпиской и штампом «брак расторгнут», водительские права, свидетельство о разводе, копия купчей из нотариальной конторы.

Ну спасибо, всё забыто, как говорится, начинаем с чистого листа. С одной стороны, кипела злость, а с другой…Ведь если честно, сам виноват. И любви-то у них не было никогда, и налево он хаживал, а уж когда в бизнес ударился, и вовсе дома перестал появляться. Максимку так вообще не замечал.

Он напряг память и … не смог даже толком вспомнить сына. Что он любил, какие у него были игрушки, чем он болел? Два годика тогда ему было…или три? А сейчас? Уже давно в школу ходит… Но, терзаясь воспоминаниями, Серёга вдруг понял, что не об утерянной семье он жалеет, а о себе. Его вычеркнули из «списков» сразу, еще до его падения на дно. Как часто он думал, что вот надо бы привести себя в порядок, забрать у тёщи паспорт, устроиться на работу. А там, глядишь, и Оля бы с Максимкой вернулись. Не вернулись! Уже тогда она всё оборвала.

Серёга огляделся. Скоро начнет темнеть. Нестерпимо хотелось выпить. Частые выпивки были ему привычны, но сейчас он держался из опасения за себя – не сорваться бы и не наделать глупостей. Однако после этого «привета» из прошлого…

Надо купить водки и забираться в свою нору, а завтра начинать искать себе постоянное жильё. И больше – ни капли! У него есть деньги, много денег. Он сможет их грамотно потратить, обойти бандитский надзор. Вложит их в хорошее дело, станет «новым русским». Первым делом Сергей найдёт тех, кто отобрал у него квартиру, и заставит их ползать перед ним на коленях, вымаливая себе жизнь. Нет, он не убьёт их, ведь надо быть справедливым – они же не убили его.

Сергей просто разорит их и выбросит на помойку – пусть побудут бомжами! Потом он разыщет Олю и её «мужа». Тот окажется совсем не сильным, а уж «обеспеченным»! Серёга вышвырнет его за дверь, а Оля, заплакав, кинется к нему на шею, попросит прощения и они все вместе с Максимом уедут… куда-нибудь… на Лазурный Берег…

Эту мысль он додумывал, уже засыпая в хмельном угаре, лёжа на своем диване и вцепившись мёртвой хваткой в сумку. Ее содержимое поднимет его на вершину лестницы, восхождение по которой он только начал.

***

(Продолжение следует)

Сто тысяч долларов (гл. 4-5)

Глава 4

Утром он проснулся поздно, проветрил комнату и вышел на улицу. Купил бутылку минералки (а как хотелось пива!) и газету с объявлениями о сдаче квартир. Зашёл в обменный пункт, спокойно поменял триста долларов и в салоне сотовой связи выбрал недорогой мобильный телефон и карту к нему.

Внимательно выслушал все инструкции о правилах пользования, положил на счёт крупную сумму и отправился к себе. Обзвонил десятка два объявлений и договорился посмотреть несколько квартир. Вообще теперь Серёжа все делал очень спокойно. За ночь в нём словно что-то перегорело, в сознании выросла стена, отделяющая его от прошлого. Теперь было только настоящее и будущее.

Назавтра он снял однокомнатную квартиру без особых изысков, но чистую и с добротной железной дверью, запирающуюся изнутри на мощный засов. Вечером вымыл ванну и впервые за много лет забрался в горячую пену. Долго мылся, а потом опять набирал горячую воду с шампунем и снова смывал ее. Эта была еще одна ступенька вверх – квартира с ванной, туалетом, кухней! Не чета грязной Лилиной каморке в «номерах».

Она будет Серёжиной пару месяцев, а за это время он найдёт и купит себе квартирку. Маленькую, но свою собственную! И вот тогда он начнет подниматься на следующие ступеньки все быстрее и увереннее, пока не достигнет вершины. Рано его списали в тираж! Рано…

Покупать квартиру Серёжа решил через агентство. Пусть придётся заплатить им за услуги, но, во-первых, так безопаснее, а во-вторых, хотя он не признавался в этом даже самому себе, грела возможность почувствовать себя Покупателем, которому ищут варианты, любезно терпят его капризы, понимая, что от него зависит их зарплата.

Хотелось пусть небольшой, но всё-таки компенсации за все пережитые унижения. Просмотрев газету, он выбрал агентство под названием «Ковчег». О нём сообщалось, что работает оно уже много лет, имеет филиалы по всему городу, а ближайший офис располагается на соседней улице.

Недолго думая, Сергей прошел пару кварталов и, толкнув стеклянную дверь, вошел внутрь. Его самоуверенность и спокойствие ухнули в пропасть, ладони вспотели, краска бросилась в лицо. Такие чистые и красивые помещения он видел много лет назад, в прошлой жизни, когда был с каким-то поручением в областной администрации. Нет, здесь было еще богаче, а на столах стояли персональные компьютеры, которые тогда, в начале девяностых, только начинали появляться, да и выглядели гораздо примитивнее.

А сотрудники! Очень красивая молоденькая девушка с нежным лицом и длинными шелковистыми волосами, вальяжная дама с дорогими серьгами в ушах, весёлый парень в хорошем костюме…И вот этих небожителей он станет напрягать своими проблемами? Строить из себя перед ними Покупателя? Потом Серёжа будет злиться на себя за этот ступор, осознает, что просто отвык от обычных людей, которыми, несомненно, были эти «небожители», отстал от нормальной жизни. Но в те минуты он просто выпал из реальности. Его привёл в себя голос той самой молоденькой девушки

– Добрый день! Чем мы можем вам помочь?

Она смотрела спокойно и доброжелательно, и Сергей снова почувствовал себя Человеком, Строящим Своё Будущее, а не грязным бомжом. Он улыбнулся девушке несколько неуверенно (как же давно ему не приходилось улыбаться!) и почти непринуждённо произнёс:

– Да вот… квартиру хотел бы купить.

Та снова улыбнулась и подвела его к столу, за которым сидела другая девушка, постарше, с внимательными синими глазами и русыми волосами до плеч. Она не была так вызывающе красива, но своим мягким, каким-то домашним обликом понравилась ему гораздо больше. На груди у неё был бейджик: «Панкратова Елена Васильевна, дежурный риэлтор».

– Можно просто Лена, – улыбнулась она, перехватив его взгляд.

– А я Сергей Иванович, – вдруг чопорно представился он и, смутившись от такой официальности, неожиданно добавил:

– Можно просто Серёжа, – и смутился ещё больше.

Лена оказалась на высоте. Словно не замечая его растерянности и смущения, она вежливо, доброжелательно и в то же время твёрдо задавала множество вопросов. Какая квартира ему нужна? Сколько комнат, в каком районе? На каких этажах? Необходим ли ремонт? Какую сумму готов потратить? Он может купить сразу или нужно что-то продавать? Разменивать?

Сергей Иванович, или просто Серёжа, совершенно не был готов к такому повороту, однако постепенно, хоть и с большим напряжением, стал отвечать более толково. Простую однокомнатную, в спальном районе, на среднем этаже, лучше с ремонтом, чтобы въехать сразу. Сколько подобное может стоить – тысячи четыре-пять? Да, такие деньги у него есть (он очень вовремя вспомнил про копию купчей) – продал несколько лет назад квартиру, большую часть отдал бывшей жене, а потом уехал на край света подзаработать денег, чтоб хватило на покупку жилья, давно не был в большом городе, отвык немного…

Лена слушала внимательно, потом пробежалась пальчиками по клавиатуре и стала предлагать варианты. Серёжа чувствовал страшную усталость, все силы вымотала эта нелегкая игра в вопросы и ответы. Он остановил девушку.

– Леночка, вы поняли, чего я хочу. Давайте завтра посмотрим несколько квартир на ваше усмотрение в любое время после обеда, а сейчас я устал, не привык ещё к нормальной жизни, – спохватился, но вовремя сообразил, что он недавно из тайги.

Оставил номер своего телефона и на ватных ногах добрёл до квартиры. Закрылся на засов и почти сразу бросился в кровать, впервые оставив сумку на полу, а не прижимая её к себе. И провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся поздно, около восьми, лениво позавтракал. Мысли приходили не самые весёлые. Вспомнилось, как он вчера «поплыл» в агентстве. А ведь и вправду, с кем из нормальных людей он общался за эти дни? Он отвык от правильной речи без мата, от лёгких шуток, от болтовни ни о чём. Нужно срочно учиться этому заново! Он же собирается начинать очень серьёзную игру и надо привыкать к непринуждённому общению.

Вот вечером они с Леной пойдут выбирать для него квартиру, и Серёжа будет слушать, как она говорит, вспоминать привычные обороты речи, запоминать новые слова, которые вошли в обиход за время его бомжевания. Слушать и молчать, изредка вставляя замечания (обязательно разумно и в тему) …

Он поймал себя на мысли, что его больше занимает не выбор квартиры, а встреча с Леной. Ну, конечно, оборвал он себя, столько лет не общался с хорошенькими девушками. Хватит думать о пустяках! Скоро он достигнет вершины, и красивых девушек будет вокруг него море! Запел телефон.

«Это Лена!» – радостно ухнуло сердце.

«Это твоя будущая квартира!» – сурово поправило сознание.

У Лены было запланировано для него пять квартир для просмотра. Они договорились встретиться в шесть часов – раньше не получается, люди на работе – уточнили место и попрощались. Серёга промаялся до вечера без дела, хотел было сходить в парикмахерскую, но не знал, что делать с сумкой: не возьмёшь же её с собой в кресло, да и на вешалке не оставишь. Эту проблему пора уже было как-то решать. Он не расставался со своей драгоценной ношей ни на минуту, только в квартире оставляя её в углу, когда был дома.

Они с Леной встретились в условленном месте, и пошли по адресам. Неторопливой прогулки с обстоятельным разговором, как он мечтал сегодня утром, не получилось. Лена всё время куда-то звонила, уточняла время встреч с хозяевами, где-то им приходилось торопиться, где-то, наоборот, нужно было кого-то ждать.

На него обрушилась лавина информации: в каждой квартире были свои нюансы, условия продажи; каждая отличалась своим видом, ценой, характером хозяев. Они посмотрели все варианты, и Сергей чувствовал себя так, будто он разгрузил пять вагонов песка. Лена поглядела на него с сочувствием и любопытством.

– Устали?

– Как собака! – ответил он. – Всё в голове перемешалось, не помню, что было и где!

– Тогда давайте, я вам про все квартиры по порядку расскажу.

– Неужели вы всё это помните? – изумился Сергей

– Ну конечно, – удивилась Лена, – ведь это моя работа. Вот смотрите, первая была…

Серёжа хотел было остановить девушку, и, сославшись на усталость, перенести разговор на завтра, но ему стало стыдно: девочка весь день была на работе, весь вечер ходила с ним, а он строит из себя маргаритку: ах, я бедный, утомившись! Он собрался и стал внимательно слушать. Лена рассказывала очень толково, без лишних повторов, самую суть.

Больше всего Серёжу заинтересовала третья из увиденных квартир: покупателя искали срочно, хозяева уезжают жить в Штаты, у них билеты на пятое число, то есть через полтора месяца. Кроме того, квартира была в хорошем состоянии и продавалась вместе с мебелью – не надо будет заморачиваться с обстановкой. Если они всё решат, к началу ноября он сможет не только оформить все документы, но и вселиться.

Они с Леной вернулись в эту квартиру и, поторговавшись немного с хозяевами, к обоюдному удовольствию сошлись в цене. Договорились завтра встретиться в агентстве с утра, уточнить подробности и оформить задаток.

Когда вышли на улицу, было уже почти десять часов, и Серёжа, не слушая протесты девушки, остановил машину и отвез её домой. Попросил водителя подождать и проводил до подъезда.

– До свидания, Лена! Спасибо вам.

– Это вам спасибо! – улыбнулась Лена. – До завтра!

Прощаясь, Серёжа чуть-чуть задержал руку девушки в своей, но тут же, словно испугавшись, отпустил её и, повернувшись, пошёл к машине. И снова, как и вчера, он сразу крепко уснул, и снова сумка ночевала на полу отдельно от хозяина. В эту ночь Серёга впервые за многие дни увидел сон. Он бежал по ночной улице в своей хорошей одежде, с кожаной сумкой, а за ним гнались красные «девятки».

– Стой, бомжара! – улюлюкали сидящие в них бандиты

«Я же не бомж! Я приличный гражданин с паспортом и своей квартирой!» - удивился Серёжа. Он посмотрел на себя и вздрогнул от ужаса: на нем снова были грязные лохмотья, топорщились сальные волосы, в руках он держал сумку с пустыми бутылками. Бандиты приближались, раздались выстрелы. Он свернул в какой-то переулок и увидел догорающие остатки БМВ.

– Ты так и не выпил за упокой…- прошелестел где-то голос.

Его схватили за руки, повалили на землю.

– Хотел увести наши бабки! Думал удрать от нас, сволочь? Мочи козла!

Он вдруг увидал вдалеке яркую картинку: человек в роскошном костюме садился за руль какой-то очень дорогой машины и смотрел на происходящее с брезгливым равнодушием. Ещё секунда, и он скроется из глаз.

– Помогите! – прохрипел Серёга, и вдруг понял, что это он видит самого себя. Почувствовал первые удары тяжелых ботинок, и скатываясь в небытие, успел увидеть Лену и услышать её печальный голос: «Не ходи туда, Серёжа!» …

Он проснулся от собственного крика и долго лежал, покрытый липким потом. Впервые он так чётко понял всю хрупкость своего благополучия. Один неверный шаг – и вся его эпопея превращения в крутого нового русского закончится где-нибудь в яме за городом. Сергей поднялся, прошел на кухню, напился воды.

– Не дождетесь, сволочи! – хмуро пробормотал он. – Это мой шанс, я вылезу на самый верх и всех вас пригну к земле!

Глава 5

Утром мрачное состояние от ночного кошмара притупилось. Радостно светило сентябрьское солнышко, и казалось, что нет на свете ни бандитских разборок, ни сгоревших машин, ни прочего криминала. За завтраком Серёжа впервые задумался о том, где можно применить свой капитал без риска засветиться и в то же время с максимальной прибылью. Ничего путного в голову не приходило, да и трудно было что-то придумать: ничего-то он не знал о современном бизнесе.

Наверное, надо найти работу, присмотреться к жизни, узнать о путях обогащения. Устроиться бы в контору типа этого «Ковчега»! Там современные люди, крутятся большие деньги. А кстати, ведь недвижимость – это и может быть хорошим вложением. Только поди туда устройся! Небось, только по большому блату!

Подходя к офису, он обратил внимание на рекламный щит перед входом. «Требуются риэлторы». Вот это да! Вот тебе и «большой блат»! Серёжа как-то даже огорчился, но потом подумал, что так и должно быть. В конце концов, сказочный дворец с небожителями оказался обычным офисом с обычными симпатичными сотрудниками, так почему им не могут требоваться обычные риэлторы? Он зашел гораздо увереннее, чем в прошлый раз, в ответ на дежурную улыбку той же молоденькой девушки с длинными волосами (очевидно, администратора), улыбнулся открыто и весело.

– Хозяева квартиры сейчас подойдут, – сказала она, – может, пока выпьете кофе или чая?

– Да, пожалуйста, кофе, – безмятежно ответил Сергей.

Вскоре подошла Лена с продавцами. Они очень быстро уладили все формальности и договорились встретиться у нотариуса утром пятого ноября, чтобы подписать договор, передать деньги, отдать Серёже ключи, потому что вечером они уже улетают.

Время до пятого ноября он провёл почти не выходя из квартиры. Предупредил хозяйку, что скоро съезжает, согласился заплатить до конца ноября, только чтоб она не водила потенциальных квартирантов, пока он не съедет. Вышел несколько раз купить продуктов, а также много разных газет и журналов. Целыми днями он валялся на диване, читал или смотрел по хозяйкиному старому телевизору новости, фильмы, юмористические передачи, вступал в диалоги с экранными персонажами, вспоминал грамотную речь.

Приближался день покупки. Позвонила Лена, спросила, всё ли у него в порядке, готов ли он к сделке. Деньги, документы? Голос у нее был не деловой, а какой-то домашний, уютный, и Серёге вдруг очень захотелось, чтобы завтра они встретились не у нотариуса, а где-то в парке, долго гуляли бы по осенним улицам, а потом пришли домой, пили горячий чай и говорили о чём-то своём…

Он резко поднялся. Завтра начало. Нет, не так! Великое Начало! Сантименты в сторону! Сергей вынул из своей драгоценной сумки пачку долларов, пересчитал, отложил нужную сумму, остальное спрятал обратно, собрал свои вещи – они уместились в небольшой чемоданчик – немного поел и лег спать.

…Он бежал так долго, что уже не мог дышать. За ним никто не гнался, но перед глазами стоял кривой оскал Босса (или как его там): «Так ты разбогател, друг мой? А известно ли тебе, сколько ты нам должен? Квартирку себе купил, сволочь? Бабу завёл? Беги-беги! Вот она, баба твоя! Мы тебя вместе с ней уроем!» Он увидел, как двое бритоголовых мерзавцев тащат Лену к машине.

Вдруг она отчаянно рванулась и закричала: «Не ходи туда, Серёжа!». А вдалеке человек в роскошном костюме садился за руль какой-то очень дорогой машины и смотрел на происходящее с брезгливым равнодушием.

Спать Серёга уже не мог. Было раннее утро, руки дрожали, во рту пересохло.

– Да что же это такое! Сколько это может продолжаться? – спросил он сам себя. И сам же ответил:

– До тех пор, пока я сам не урою этих мерзавцев! Я должен не просто выжить, но и стать гораздо выше, богаче и сильнее, чем они! Отомстить им за всё, раздавить их, как тараканов! И тогда не будет больше этих снов.

***

Серёжа подошел к нотариальной конторе немного раньше и… увидел там Лену. Она смотрела очень внимательно, как будто знала о нём гораздо больше, чем он рассказывал, (да и что он там особо рассказывал?), словно видела эти кошмарные сны вместе с ним. Он шагнул ближе к ней, она тоже сделала движение навстречу, но оба вдруг смутились, остановились и перешли на равнодушно-деловой тон.

– Вы раньше?

– Да. Быстро добрался…

– А продавцы звонили, что чуть задержатся, ничего?

– Да нет, не страшно, я не спешу.

– Сегодня прохладно…

– Это утро, потом потеплеет.

Они присели на лавочку, стоящую рядом с подъездом. Контора находилась во дворе жилого дома, и на соседней скамейке сидела пожилая женщина. К её ногам испуганно жался небольшой чёрно-белый кот, почти котёнок.

– Вы к нотариусу? – добродушно спросила она, видно ей было скучно и хотелось поговорить – А я вот вышла Маркизку покормить, жалко его, пропадает…

– А что с ним? – спросил Сергей

– Да выкинули на улицу, наследнички. Степановна померла, а они едва похоронить её успели, на другой же день въехали. С водкой, песнями, плясками. Вещи её вышвырнули на помойку, а кота на улицу, им он, вишь, не нужен. Я его подкармливаю, да не жилец наш Маркиз: на носу зима, а он домашний, не уличный. Не понимает, бедный ничего, плачет, домой просится, а те пинают, назад гонят… И я его взять не могу: у зятя живу, а он беспородными брезгует, породистого недавно за большие деньги купил, с родословной…

Серёжа присел на корточки, протянул руку. Кот сначала попятился, потом вдруг остановился, дал себя погладить.

– Вот, значит как, братуха, – задумчиво сказал Сергей, – выходит, и коты бывают бомжами, их тоже выкидывают на улицу, только ты, брат, не пьёшь, да и не протянешь долго без дома. А мне, вот видишь, повезло, квартиру себе покупаю… – он резко замолчал, стараясь не смотреть на Лену. Потом смущённо добавил:

– Ты это, подожди здесь, братуха, что-нибудь придумаем, будет и у тебя БМВ горелое…

*** (Продолжение следует)

Сто тысяч долларов (гл. 6-8)

Глава 6

Подошли владельцы квартиры, и все зашли в контору. Хотя Серёжа с Леной не обменялись ни одним словом, ни одним взглядом, он отчётливо почувствовал, как между ними протянулась тонкая, но прочная ниточка какого-то родственного понимания и доверия.

Процедура оформления затянулась. Нотариус, моложавая симпатичная женщина, долго что-то проверяла, заставляла девушку-помощника несколько раз исправлять документы, затем хозяевам потребовалось оформить какую-то бумагу для таможни. Наконец, всё закончилось и они вышли на улицу. Серёжу начал колотить нервный озноб. Впервые за много лет он стоял с документами и ключами от своей квартиры в карманах. Вот прямо сейчас можно было ехать К СЕБЕ ДОМОЙ! Все вещи были при нём, но ещё оставалось одно важное дело…

Он попрощался с уже бывшими хозяевами, а вот с Леной прощаться не хотелось.

– Лена, вы можете мне помочь? – спросил он девушку.

– А что нужно сделать?

– Видите ли, я хочу сегодня же въехать в свою квартиру, мне нужно прямо сейчас кое-что купить, а я не могу пойти в магазин с братухой и оставить его на улице не могу…

– С каким братухой? – растерялась Лена. – То есть…

– Да, Леночка, пехота своих не бросает!

Он уже держал Маркиза на руках, словоохотливая женщина смотрела на него удивлённо и радостно. Вышли со двора, и Сергей тут же остановил такси. Они поехали в большой супермаркет, куда Серёга заходил и раньше – там сумки не оставляли на хранение, а брали с собой, предварительно запаковав у охранника в специальную тару.

Лена с котом осталась в машине, а он зашёл в магазин, где приобрёл себе постельное бельё, набор посуды, много хорошей еды и выпивки. Для братухи был куплен лоток, корм и пакет песка. Они подъехали к дому, где теперь была ЕГО КВАРТИРА, вышли из машины, выгрузили вещи. Серегу била нервная дрожь, он велел водителю ждать, и они занесли вещи домой, запустив сначала кота. Потом вернулись к машине.

– Лена, огромное тебе спасибо за всё! – он не заметил, как перешёл на «ты». – Я не хочу с тобой расставаться, мы ещё обязательно увидимся. Я не могу сейчас пригласить к себе, это было бы… – он замялся, – фальшиво, но я непременно зайду … мы должны ещё увидеться…

– Хорошо, Серёжа, – тихо сказала девушка, – я буду рада тебя видеть…

Он рассчитался с водителем сполна, сказав, куда отвезти Лену, велел ей сразу, как приедет, позвонить ему, запомнил номер машины и пошел к себе. Кое-как покидал снедь в холодильник, поставил коту миски с кормом и водой, лоток с песком.

– Вот так, брат Маркиз, с новосельем нас, бывших бомжей…

Затем налил себе полный стакан дорогого коньяка.

– Ну, теперь за упокой тебя, неведомый друг! Спасибо тебе, покойся с миром, а я…

Он оборвал себя и залпом выпил. Раздался звонок.

– Я доехала благополучно домой, спасибо и спокойной ночи. Не напивайтесь там с братухой! – она легко рассмеялась и положила трубку.

Сергей налил еще немного.

– А теперь за тебя, Лена.

Не хотелось больше ни пить, ни есть. Он застелил новым бельём диван и почти сразу уснул, успев, однако, почувствовать рядом с собой верного друга – Маркиза.

– А, братуха, – сонно пробормотал Сергей, – спи котяра, мы уже дома. Мы не бомжи, бомжи не мы…

Проснулся он ни свет ни заря – было около пяти утра. Ну да, поздняя осень, темнеет чуть ли не после обеда, видимо, лёг он ранним вечером, потому что чувствовал себя, несмотря на рассветный час, очень бодро.

Обошёл ещё раз свои владения, заглянул во все углы. Было заметно, что добросовестная хозяйка перед отъездом убрала и вымыла всю квартиру. Серёга обратил внимание на небольшую антресоль, заставленную коробками. Здесь были старые ёлочные игрушки, банки с закрутками, вполне хорошее одеяло. Наверное, их не успели или забыли выбросить перед отъездом, а может, просто не поднялась рука.

Он внимательно осмотрел антресоль, еще раз проверил, закрыта ли входная дверь, затем взял свою сумку, сел на полу в коридоре, закрыв двери в комнату и кухню, чтоб его не видно было из окон, и достал из сумки пачки с долларами. Он разрывал обертки неровно сложенных пачек, тщательно пересчитывал сотенные бумажки и складывал их в аккуратные стопки по сто штук. Всего оказалось десять пачек – итого сто тысяч долларов плюс еще отдельно около трех тысяч.

Только сейчас Серёжа осознал невероятную величину свалившегося на него богатства. Он потрясённо смотрел на эту кучу денег, и впервые понял свою слабость, бессилие – сможет ли он грамотно распорядиться столь мощным оружием, не будет ли похож на детсадовца с «калашниковым» в руках? Нет, прочь подобные мысли! Да, сейчас он действительно ещё очень слаб. Нужно время, чтобы научиться пользоваться этим богатством и правильно применить его, а пока…

Сергей аккуратно сложил десять толстых пачек, перевязал их веревкой, завернул в газету, затем в старую тряпку, взял какую-то драную сумку, сложил их туда и бросил сумку на антресоль, завалив её прочим хламом. Пусть дожидаются здесь своего часа.

Оставшиеся деньги он разделил: две тысячи завернул в бумагу и засунул на ту же антресоль в ближнюю коробку. Если, не дай Бог, залезут грабители, то заберут эту маленькую заначку и не будут искать остальное: на его «шикарные» хоромы вряд ли польстится солидный вор, а наркоманы или подростки вполне удовлетворятся найденным.

Остальные несколько сотенных купюр он затолкал в бумажник к прочим деньгам. За дверью в комнату послышалось жалобное мяуканье и царапанье. Не успел он ее открыть, как оттуда выскочил кот и бросился к своему лотку.

– Ишь ты, бывший бомж, а культурный, в угол не гадит! – Серёга усмехнулся, убирая за котом, – да и я ведь нормально на горшок хожу, хоть у меня-то «бомжатский» стаж побольше.

Он вымыл руки, пошел на кухню, открыл холодильник. Повертел в руках коньяк, поставил его на место – пить не хотелось совсем. Кот сидел на стуле и внимательно наблюдал за ним. Корм у него в миске был, но, конечно, хозяйская колбаска из холодильника вкуснее. Серёга положил кусок колбасы в кошачью миску – кот, урча, стал её поедать; себе заварил кофе, сделал пару бутербродов и тоже поел.

–Теперь так, брат Маркиз, – притворно строго сказал он, поглаживая усатого. – Я ухожу, ты остаёшься за хозяина. Еда, вода, лоток у тебя есть. Не орать, не мяукать, не хулиганить, ждать меня. Теперь это и твой дом, так что веди себя прилично!

Кот понимающе мявкнул и вдруг, приподнявшись на задние лапы, потерся мордой о Серёгин подбородок, словно говоря: «Да ладно, хозяин, не маленький, все понимаю!»

Хозяин улыбнулся как-то растерянно и вышел за дверь. Никак не привыкалось к нормальной жизни. Ведь ещё не так давно от него шарахались коты и огрызались собаки на помойках, словоохотливые женщины, как та, у нотариальной конторы, не стали бы с ним разговаривать, а девушки, подобные Лене, пробежали бы мимо, брезгливо отвернув лицо. Значит, всё дело в его деньгах? Да, это так! А когда он пустит их в ход, то и с другими, «крутыми», будет совсем иной разговор. Бодро вышел он на улицу, но в душе остался какой-то осадок: осознание в самой глубине неправоты, ошибочности таких рассуждений.

Глава 7

Сегодня был четверг, и он решил потратить этот день на то, чтобы привести себя в порядок. Наконец-то можно было бродить по улицам без сумки с деньгами, зайти в парикмахерскую, небольшой универсам, да мало ли! Завтра в офисе у Лены еженедельное собрание (она как-то упомянула об этом в разговоре). Нужно будет прийти с тортиком, шампанским, цветами для Лены. Поблагодарить её, выставить угощение, а там выбрать момент и поговорить с директором о работе. А сейчас надо постричься. В последнее время приходилось делать это кое-как самому – в парикмахерской нужно было оставлять в гардеробе сумку.

Сейчас он был налегке, и «душа красоты возжелала». Хотелось зайти не просто в парикмахерскую, а в какой-нибудь дорогой салон красоты, чтоб его обхаживали, чистили, порхали над ним. Он сел в автобус и поехал в центр. Было утро рабочего дня, и вскоре народа в салон набилось под завязку. Его прижали в угол, сдавили со всех сторон. Серёга не обращал внимания на неудобства, повернулся спиной к толпе и слегка согнулся, прижимая левую руку к внутреннему карману, где лежали деньги. «В следующий раз – только на машине!», – мелькнула мысль.

Он вылез из автобуса раньше, кое-как продравшись к выходу, и пошёл пешком. Салоны ещё не работали, и Сергей зашел выпить кофе, а потом в соседнем магазине купил себе новое бельё и брюки. Наконец, наступил час открытия салона. Девушка за стойкой сначала не проявила особого энтузиазма, но по мере того, как он заказывал новые дорогостоящие процедуры, все больше оживлялась.

…Его погружали в ароматные ванны, скребли кожу какими-то тёрками, потом он попал в лапы массажиста – здоровенного мужика со зверским лицом. Затем две симпатичные дамы трудились над его ногтями на ногах и руках, а после молодой парень делал ему «креативную супермодную» стрижку. В конце концов он совершенно размяк и даже подремал немного на топчане под тихую музыку.

Надев всё чистое, Сергей выпил кофе и прошёл к стойке. Содрали, конечно, с него по полной программе, но и почувствовал он себя гораздо легче, увереннее. Ему дали скидочную карту, пригласили приходить ещё и, наконец, выпустили на улицу. С удивлением заметил, что было уже около трёх часов.

Зверски хотелось есть, и, увидев недалеко вывеску ресторана, он зашёл туда и сел за столик. У него не было чувства неуверенности, ресторанный уклад ещё не забылся со времён своего недолгого расцвета. Вот сейчас он сделает заказ, закажет много и дорого, а потом… Серёжа вдруг очень ясно вспомнил давние события из прошлой жизни.

Тогда с ним рассчитались за удачно проданную партию итальянской тушёнки. Денег было много, целую неделю до этого он перехватывал из кассы по мелочи, нужно было вернуть эту мелочь назад, заплатить продавщицам зарплату, принести денег домой – Оля давно говорила о неоплаченных счетах, об одежде для Максимки, о пустом холодильнике. Да и оставить деньги для закупки следующей партии тоже было необходимо. Он мысленно прикидывал все траты и понимал, что денег хватит на всё, ещё и останется немного. Вот это «немного» он и решил прокутить, расслабиться после тощей недели.

Сначала пил в дешёвом ресторане один, затем они с неизвестно откуда взявшимися «друзьями» решили из «этой бодеги» перебраться в «приличное место». В машине его уже затуманенный алкоголем разум посетила гениальная мысль: он велел остановиться у ресторана, оставил всех ждать в машине, типа, надо зайти на минутку отдать долг, а сам заказал много хорошей еды, но ни капли спиртного. Потом проехали два квартала до соседнего кабака, не уступающего предыдущему, выгрузились из машины, и Серёга, рассчитываясь с водителем, приказал ему ждать у входа – мол, будет еще халтурка. Компания уже уселась за столик и шумно требовала выпивки. Хитро улыбаясь, Сергей велел принести хорошего коньяка, а для невесть откуда взявшейся девицы весьма помятого вида – шампанского.

– А закусь? – недоумённо возопили нахлебники.

– Закусь нас уже под… под…жидает, но не здесь!

Он заставил всех выпить по полной, затем загрузил толпу в ожидавшее их такси, и повёз к заказанному столику, где под восторженные вопли собутыльников они жрали дорогие деликатесы, потом снова ехали в соседний кабак выпить и возвращались закусить. Потом всё смешалось, жрали и пили одновременно в двух кабаках, компания разрослась, он ничего уже не соображая, швырял деньги официантам, таксистам, незнакомым девкам и пил, пил по-чёрному…

Проснулся в полдень, с гудящей головой, почти без денег, на каком-то диване у незнакомых людей. Продавщицы остались без зарплаты, покупка товара была отложена до неизвестных времен, а вечером на кухне Оля, отхлестав его злыми словами, плакала в углу, он бубнил что-то в своё оправдание, затем озлобился и, хлопнув дверью, ушел ночевать в магазин, где снова напился, взяв деньги из кассы, но уже никуда не ездил.

Все это промелькнуло перед ним за несколько секунд, и Сергей отчётливо осознал, что стоит на грани того, чтобы повторить свой путь в бездну, только по более широкому витку. Хотя этот виток может оказаться гораздо уже, он просто не успеет спиться и потратить все деньги в дорогих кабаках: в один не очень далёкий день его найдут в какой-то канаве, а может, и вообще не найдут.

Перед этим в его подъезд зайдёт неприметный человек, откроет дверь квартиры его ключами, ударит тяжёлым ботинком выбежавшего навстречу Маркиза, чтоб не путался под ногами, спокойно залезет на антресоль, достанет пакет с деньгами, и уедет, заботливо прикрыв за собой дверь.

Ну уж нет! Все эти пьяные подвиги должны остаться в прошлом. Он решительно тряхнул головой, прогоняя видения, заказал обильный, но не роскошный обед, и только одну рюмку, правда, очень дорогого коньяка. По пути домой заехал в приличный магазин и купил хорошую зимнюю куртку, несколько рубашек и свитеров.

Глава 8

Серёжа очень хорошо рассчитал время: пришел в офис «Ковчега» как раз к концу собрания, когда все ещё были в сборе, но деловые вопросы уже закончились. Он поставил на стол большой торт, коньяк и шампанское, вручил Лене огромный букет.

– Пришел вас всех поблагодарить, - торжественно заявил он, - а особенно Лену!

Та очень мило смутилась, приняла букет и улыбнулась ему. Молоденькая девушка-администратор, взметнув свои шелковистые волосы, кинулась за банкой для цветов, вальяжная дама с дорогими серьгами – директор офиса, одобрительно кивала головой, а тот самый весёлый парень в хорошем костюме, его звали Саша, воскликнул притворно-сердито:

– Ну, Ленка, обставила меня, твоя теперь премия!

– Это у нас так заведено, – объяснила вальяжная дама-директор, – за лучшего клиента риэлтору полагается премия. А вы несомненно лучший в этом квартале: рассчитались быстро и хорошо и в гости пришли не с пустыми руками!

– Тут не во мне дело, – Сережа посмотрел на Лену. – Это вот кто…

– Ладно, ладно, не скромничайте, лучше разливайте!

Они все выпили, кто-то разрезал торт. Сергей отказался от второй рюмки, попросил чая.

Он сидел как на иголках, выбирая момент, чтобы поговорить с Людмилой Андреевной – той самой вальяжной дамой-директором о работе, но всё не находил повода. Вдруг она сама слегка наклонилась к нему и спросила:

– Как вы, Серёжа, в новой квартире уже устроились?

– Да, спасибо, обживаюсь.

– А с работой как? Опять в тайгу поедете?

– Нет, с тайгами покончено, – Серёга слегка напрягся, очень непростые вопросы были у Людмилы Андреевны, очень проницательные глаза, но в то же время во взгляде её было понимание и сочувствие, – буду здесь что-то искать.

– А чего вам искать? Идите к нам работать! Нам нужны такие… решительные, умные, – она остро глянула на него, – великодушные…

– Почему «великодушные», – удивился Сергей, но посмотрев на Лену, понял, что здесь обсуждалось и его серьёзное поведение, и спасение Маркиза, но обсуждалось явно с симпатией, – ну ладно, а зарплата у вас как? На жизнь хватает?

– Это уж вы сами, – улыбнулась начальница, – как поработаете, так и заработаете. Если потрудитесь, то хватит и на хлеб, и на масло, и, может, даже на икру. Но должна предупредить – первые пару месяцев нужно всему учиться, набираться опыта, и заработков сразу не ждите. Леночка станет вашим куратором, у неё будете учиться всем премудростям. Ну и другие сотрудники всегда помогут.

Людмила Андреевна говорила так, словно он уже дал согласие, вернее, словно она знала о его намерениях, планах и желаниях.

«Ох, непроста эта Людмила, видит всё насквозь! Впрочем, пока наши желания совпадают, а там, глядишь, можно через неё и разведать, как лучше деньги пристроить».

Он поймал взгляд своего куратора. Лена улыбалась ему, но смотрела очень внимательно, как бы оценивая перспективу их будущих отношений, как они сработаются, и будет ли их связывать только работа, или что-то большее. Серёжа ответил долгим, серьёзным и в то же время ласковым взглядом, который напоминал ей о тонких ниточках того самого родственного понимания и доверия, которые протянулись между ними ещё тогда, у нотариальной конторы, и с каждым днем всё крепли. Лена слегка смутилась и опустила глаза, а Сергей боковым зрением заметил, что их безмолвный диалог не укрылся ни от начальницы, ни от других сотрудников.

– Итак, мы ещё поработаем, – сказала, поднимаясь, Людмила Андреевна, – а Леночка пусть идёт домой, у неё сегодня был трудный день. Вы, Серёжа, её проводите, а завтра к девяти часам на работу. Паспорт не забудьте, оформим всё как положено.

Было ещё не поздно, и они прошлись пешком до её дома – оказалось, что она живет совсем недалеко от него. Они поговорили ни о чём, попрощались сдержанно, но не от холодности или смущения, а от предчувствия того, что стояли на пороге главных перемен в своей жизни, их радостного ожидания, уверенности в том, что перемены эти совсем близко и торопить их не нужно.

Сто тысяч долларов (глава 9-10)

Глава 9

Серёжина жизнь вошла в новое русло. Теперь он каждый день ходил на работу, жил в своей квартире, и никто не узнал бы в нём бомжа, ещё совсем недавно рывшегося в помойке и пившего дешевую «палёную» водку. Он теперь вообще почти не пил, бутылка дорогого коньяка, купленного в день новоселья, так и стояла ополовиненная в холодильнике, желания напиться не возникало вообще. И не только из-за опасения срыва, а просто было не до этого.

Новая работа увлекла его. Вначале всплывало много непонятных нюансов, незнакомой терминологии, но, в конце концов, продажи есть продажи, будь то автомобили, продукты питания или недвижимость. Вспомнил старые навыки, освоил специфику, и потихоньку стало получаться. Исчезло чувство неловкости при разговоре с сотрудниками, он уже запросто шутил со всеми.

Коллектив был не склочный, отношения между сотрудниками вполне доброжелательными. Как Серёжа узнал, за этим очень строго следила Людмила Андреевна. Сотрудники, любившие затеять склоку или посплетничать за спиной, изгонялись немедленно и безжалостно, невзирая ни на какие заслуги.

Сначала он немного сторонился Снежаны, молоденькой девушки-администратора. Ей недавно исполнилось девятнадцать, она была красива какой-то невероятной хрупкой красотой и казалась от этого совсем юной. Вообще Серёжа был уверен, что такие яркие красивые девушки стервозны по определению. Однако, присмотревшись, он понял, что девочка совсем не заносчива, проста в общении и, несмотря на свою молодость, очень толковый работник. Снежана с Сашей, который был старше года на четыре, постоянно подкалывали и поддразнивали друг друга, но Серёже показалось, что за этими подколками скрывается обоюдная симпатия, причём гораздо большая с Сашиной стороны.

С Леной они легко нашли взаимопонимание в работе. Несмотря на внешнюю мягкость и явное расположение к своему ученику, она оказалась строгим и дотошным учителем. Могла десятки раз повторять свои объяснения, требовала доскональной разработки каждой заявки, даже явно безнадёжной. У Сергея вырабатывался другой стиль работы: он обладал хорошей интуицией, каким-то даром настроиться на волну собеседника и, поболтав с клиентом минут десять вроде бы о пустяках, точно вычислить его запросы.

Тут же отыскивал подходящий вариант, другой, третий. Если не получалось сразу довести дело до конца, остывал и хватался за другого клиента. В этих случаях Лена сама начинала работать с несговорчивым покупателем, отыскивая для него кучу вариантов, иногда на первый взгляд, явно безнадёжных. Ругала Сергея, ворчала, что он лентяй, не хочет работать, теряет перспективных клиентов.

В ответ он делал покаянное лицо и виновато бубнил:

– Простите, мэм, был неправ, мэм. Только позвольте заметить вам, мэм, что ваш перспективный клиент, мэм, жадный и тупой дебил, мэм.

– Серёжа, ну разве можно так про клиента! – возмущалась Лена. – Ты поработай с ним ещё.

– Леночка, я вижу, что толку с него не будет, у него нет реальных денег!

– Откуда ты знаешь? Счёт его проверял или в кубышку лазил?

– Вижу, – твердил Сергей и упрямо бросался работать с кем-то другим.

Лена, вздохнув, начинала обзванивать для «жадного и тупого дебила» множество почти безнадёжных вариантов и иногда вдруг находила нечто совсем непохожее на первоначальную заявку, но в конце концов устраивающее его.

– Как это ты ухитрилась? – мрачно спрашивал тогда ученик

– Работать надо, Серёженька, трудиться, а не обзываться и бросаться благодетелями, – ехидно подначивала учительница.

Благодаря такой разнице в стиле работы они очень хорошо дополняли друг друга, и, невзирая на Ленин больший опыт и дотошность, постепенно лидерство в паре явно захватывал Сергей – он был стратег, лучше чувствовал клиента, определял основные направления работы, а Лена скрупулёзно выполняла все рутинные обязанности: делала многочисленные телефонные звонки и вела предварительные переговоры, которые так не любил он.

Как образно заметил Саша: «Наш Серёга находит крупную рыбу и закидывает сеть, дальше ему уже неинтересно. А уж Леночка позаботится о том, чтобы рыбка из этой сети попала на сковородку».

Людмила Андреевна явно благоволила новому сотруднику – часто беседовала с ним у себя в кабинете, давала в разработку интересных клиентов, рассказывала обо всех нюансах оформления сложных документов. Однажды она показала на карте большой кусок земли недалеко от границ города и сказала:

– Обратите внимание, Серёжа, на это поле. Сейчас оно стоит сущие копейки, но через год-полтора можно будет разбить его на сотню участков, каждый из которых будет стоить столько, сколько сейчас стоит весь этот массив. Поищите клиента, который хочет вложить деньги и получить хорошую прибыль.

– А почему вы думаете, что земля здесь будет дорогая?

– Смотрите, трасса областного значения проходит совсем рядом, это раз. Второе – в перспективе её пересечет дорога, ведущая к побережью, а оно довольно близко от этого массива, в-третьих, по моим данным будет утвержден генплан застройки города именно в этом направлении. Сейчас люди с достатком только начинают осваивать землю в ближнем пригороде, под застройку индивидуальных домов премиум-класса. Их пока немного, но скоро это явление станет массовым. Вот и считайте расходы: купить землю, пока она ещё дёшева, правда, дорого будут стоить коммуникации и согласования, но ведь это не по срочной таксе, а постепенно. И ко времени начала спроса на землю клиент получает сотню отличных участков рядом с трассой, недалеко от побережья и от города! Постарайтесь убедить его в этом, а мы поможем клиенту и в оформлениях, и в согласованиях, а потом и в продажах. На этом проекте можно хорошо заработать! Была бы у меня лишняя сотня тысяч, я бы сама его купила.

Весь день Сергей ходил сам не свой после этого разговора. Вот оно – дело! Вот он – первый шаг к богатству! По самым скромным расчётам можно вскоре удвоить свой капитал! А дальше всё пойдет по накатанной колее. И ведь что замечательно – расходовать деньги можно постепенно: официально поле продаётся через местный сельсовет, за сущие гроши. Основная часть пойдёт «чёрным налом», который нигде не высвечивается.

Да и дальнейшие расходы – проведение коммуникаций, согласования, оформления будут проходить по той же схеме, а значит, и не засветятся сразу его деньги. Можно будет вообще создать частное предприятие и совсем запутать все следы. Н-да, это, конечно, всё прекрасно, но что делать с Людмилой Андреевной? Открыть ей карты? Опасно, а что делать, не тот это человек, чтобы выслушивать басни, раскусит слёту. А если рассказать ей правду, может, что и присоветует, но тогда придется брать её в долю… Ничего не решив, он постановил обдумать всё попозже более основательно и тогда уже делать выводы…

Глава 10

За время совместной работы они с Леной очень сблизились. Она жила вместе с мамой и восьмилетней дочкой Дашей в двухкомнатной квартире, и Серёжа часто бывал у них дома. Мама Лены, Инна Игнатьевна, очень спокойная женщина, принимала его вполне доброжелательно. Дашка так вообще была в восторге от дяди Серёжи, особенно после их визита к нему и знакомству с Маркизом.

Кот без него скучал целыми днями и вечером встречал Сергея не хуже собаки, залезал на руки, мурлыкал, словно рассказывая, как он провёл этот унылый день и как соскучился по хозяину. Приходилось брать его к себе, гладить, вести долгие беседы, хотя иногда после тяжелого дня хотелось просто упасть и ни на что не реагировать. А тут начался форменный тайфун! Девочка и кот носились друг за другом, прятались под диван, Дашка радостно визжала, Маркиз, вздыбив шерсть, в притворной ярости бросался на неё, а потом, задрав хвост, нёсся прочь.

Было воскресенье, и они все втроём пошли гулять в парк, есть мороженое, кататься на каруселях. Наверное, со стороны они смотрелись счастливой семьёй – им было хорошо друг с другом. Лена никогда не поднимала тему Дашиного отца. Серёжа не знал, была ли она раньше замужем, но видел, что Лена и Даша не имеют никаких контактов с бывшим мужем и отцом, если, конечно, таковой когда-то имелся. Однажды, в минуту откровения, он рассказал ей о своей жизни: как был бизнесменом, потерял семью и квартиру, бомжевал, как получил деньги от убитого в БМВ мужика. Умолчал только о размерах своего богатства, намекнув лишь, что капиталы ещё остались.

Лена очень внимательно выслушала его, но о себе в ответ ничего не рассказала, хотя было видно, что его повествование произвело на девушку громадное впечатление и что в её жизни тоже не всё было легко, только она ещё не могла раскрыться перед ним, просто в силу своего характера. Они были очень близки, понимали друг друга с полуслова, хотя оба обладали совершенно разными нравами. Эти двое не обменивались высокими словами, почти не прикасались друг к другу, словно боясь нарушить некий негласный договор, взять фальшивую ноту, принизить глубокое чувство, возникшее между ними.

Через неделю после памятного разговора с Людмилой Андреевной о проекте продажи поля, Лена попросила его сходить с ней на кладбище. Как оказалось, Даша с Инной Игнатьевной остались дома. Была поминальная суббота, и Серёжа сначала удивился, что Лена идет с ним, а не со своими, но потом он понял, что это неспроста. Очевидно, предстоял важный разговор.

Они поехали сначала к его родителям, убрали могилки, посадили цветы, затем пришли к её отцу, убрались и там. Потом Лена молча повела его в боковую аллею и остановилась у богатого памятника с портретом молодого мужчины, глядящего серьёзно и слегка насторожённо. «Панкратов Дмитрий Юрьевич… трагически погиб…дата смерти». Сергей прикинул: семь лет назад. Он взглядом спросил её – она спокойно кивнула:

– Мой муж, Дима.

– Как он погиб, авария?

– Поедем к тебе, Серёжа, – Лена не ответила на его вопрос, – я замёрзла…

Они остановили такси и вскоре уже сидели у него на кухне. Он заваривал чай, а Лена устроилась рядом на диванчике, обняв мурлычущего Маркиза.

– Ты знаешь, – наконец заговорила она, – у него с тобой было всё очень похоже. Он тоже вёл бизнес, только более крупный и успешный, тоже отдалился от семьи, тоже пил с друзьями по кабакам. Дашке был годик, когда это случилось. Она и не помнит его – он совсем не обращал на неё внимания, как и ты на сына. А потом… С кем-то не поделился или кому-то перешёл дорогу, его предупреждали, но он был упрямый, считал себя круче всех… В общем, его убили прямо на моих глазах… – она взглядом остановила Серёжу, который хотел что-то сказать, – в то утро мы поругались в очередной раз, он хлопнул дверью и выбежал на улицу. Я смотрела ему вслед из окна и всё видела. Напротив дома стояла машина, из неё вышел какой-то человек и выстрелил в Димку два раза, а когда он упал, ещё раз, в голову. Потом сел в машину и уехал. Следователю я сказала, что выбежала на звук выстрелов, никто не узнал о том, что я видела того типа, понимала, чем это может для нас с Дашкой закончиться. Вскоре после похорон мне позвонил Димин «компаньон», хотя я знала, что никаких компаньонов у него не было, и очень вежливо объяснил, что Дима без его ведома наделал много долгов. Теперь, чтобы рассчитаться с ними, бизнес придётся продавать, а для этого нужно моё согласие, как наследницы. Я подписала отказ от наследства по бизнесу, а они сообщили, что ко мне претензий ни у кого нет, и нам разрешено спокойно жить дальше… Вот так, Серёженька, мне тоже досталось…

– Ты его любила? - тихо спросил он

– Да нет, Серёжа, как и ты свою жену… так, головокружение в восемнадцать лет, потом привычка, но все равно… когда убивают на твоих глазах человека, с которым прожила три года, отца твоего ребёнка… Его мать не разговаривала со мной со дня похорон – считала, что я не уберегла его. Памятник она сама поставила, и с тех пор даже Дашке не звонила. Доча так и считает, что у неё есть только мама и бабушка Инна, – Лена помолчала, потом подняла на него внимательные синие глаза и тихо добавила, – а теперь вот ещё ты. Она очень привязалась к тебе, я даже не знаю, надо ли так…

– Леночка, любимая, – он оставил всякую сдержанность и осторожность, был уже

рядом с ней, обнял и ласково прижал к себе, - надо, обязательно надо! Ты знаешь…

– Знаю, – тихо перебила она, – всё знаю. Знаю и очень боюсь…

– Чего ты боишься, родная?

Она мягко высвободилась из его рук и, помолчав несколько секунд, заговорила:

– Видишь ли, я все эти годы жила только для Даши. Ну, и для мамы, конечно. Работала, забыла обо всём, ни о каких вольностях даже и не думала. И вот однажды к нам в офис зашёл ты. Неуклюжий, какой-то колючий, затравленный… Делал вид, что всё путём, однако глаза тебя выдавали, они просили о помощи, ты так хотел быть обычным человеком, но в глубине их было что-то недосказанное, потаённое… Из тайги с такими глазами не выходят. Мы даже думали, что ты из тюрьмы, но потом по паспорту поняли, что нет.

– Лена, – Серёга был ошеломлён, – как ты это всё увидела? Я-то думал…

– Мыслитель ты мой, – ласково, как-то по-матерински нежно улыбнулась Лена, – я ведь в тебя, дурака, тогда сразу влюбилась…

– Как? Ты? – ему не хватало воздуха, он вспомнил, какими неземными существами показались ему тогда сотрудники, он ведь тоже сразу обратил на неё внимание, просто даже в мыслях не смел влюбиться в такое небесное создание. – Я даже не мог…

– Эх, ты, герой-психолог, лучший стратег офиса! В клиентах ты, может, и разбираешься, а вот в женщинах… – Лена помолчала, давая ему возможность прийти в себя, потом спросила задумчиво: – И что же мы будем делать дальше?

– Как что? Леночка, родная моя… Даже цветов под рукой нет… Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой! Ты согласна?

Лена не ответила, она о чём-то напряжённо думала

– Серёжа, – вдруг спросила она, - а что ты собираешься делать с остальными деньгами? И много их у тебя осталось? Как твоя невеста, я вроде имею право на такие вопросы? – несмотря на шутливый тон, взгляд её был очень серьёзен.

– Много, Леночка, очень много. Сто тысяч долларов.

– О, Боже, – она была потрясена, – я даже не могла предположить… думала, тысяч пять, ну десять… И что же ты с ними будешь делать?

– Любимая, пойми меня правильно! Я хочу добиться успеха в жизни! Хочу вложить эти деньги в дело, раньше я не знал, в какое, теперь знаю – для этого я и пошёл работать в недвижимость! Хочу стать успешным и богатым, выйти совсем на другой уровень! Хочу найти тех подонков, что выкинули меня на помойку, наказать их! А потом мы с тобой…

– Без меня, Серёженька. Без меня… – тихо, но очень твёрдо сказала Лена.

– Как это без тебя? – опешил он. – Разве ты не согласна?

– На что я согласна? В двадцать восемь лет второй раз стать вдовой? Нет, не перебивай меня! Теперь я понимаю, почему ты вышел тогда из кабинета Людмилы Андреевны такой весь окрылённо-задумчивый! Наверняка она предложила тебе поискать жирного клиента на хороший проект, а ты решил сам… Милый, ты думаешь, что всё теперь можешь? Прошло так мало времени с тех пор, как это всё случилось, и люди, потерявшие те деньги, наверняка продолжают их разыскивать. Тебя вычислят сразу…

– Не вычислят! Я всё продумал! Официально деньги выплывут небольшие, и вложения будут проводиться постепенно – он вкратце рассказал ей и о разговоре с Людмилой Андреевной и о своих планах.

– Ну хорошо, допустим невероятное, положим, тебе всё удастся. Ты станешь богатым и крутым. Снова пойдут кабаки, сауны, девочки…

– Нет, нет, родная, какие девочки? Мне, кроме тебя, никто не нужен!

– Ну да, конечно, ты будешь совершенно нетипичным новым русским: вечера проводить дома, по выходным гулять с семьёй, говорить с женой про всякие интересные вещи, но только не про бизнес, не про бабло, не про то, как нашёл очередного подонка из прошлого и что с ним сделал…

– Что ты, Леночка, – Серёжа был ошеломлён, он никогда не видел её в таком состоянии, – зачем же так мрачно? Неужели обязательно богатый человек должен быть подонком? Почему нельзя просто заниматься бизнесом, иметь большой доход? Ладно, не буду я лезть в прошлое, искать обидчиков, просто стану разумно вкладывать деньги, создам какое-нибудь предприятие, начну его развивать…

– Да не создашь ты ничего и не будешь развивать! Я не знаю, наверное, есть среди богатых порядочные люди, даже наверняка есть. Но, во-первых, их очень мало, а во-вторых, они все создавали своё богатство сами! Никогда, никто ещё не создал ничего путного из халявы, из денег, свалившихся на голову! Серёженька, милый, тебя со дна подняли не сто тысяч, которые могут только погубить, а исключительно те небольшие деньги, на которые ты купил отобранную бандитами квартиру, вернулся в общество. Всё остальное нужно заработать самому! Ты действительно умный, порядочный, великодушный, умеешь работать, у тебя это здорово получается. Думаешь, зря наша начальница тебя так обхаживает, учит тому, чему не учит нас? Я слышала, что хозяин хочет открывать новый офис по работе с земельными участками, и она явно жаждет поставить тебя туда директором. Твоя карьера и так складывается блестяще, ведь Людмила Андреевна людей видит лучше любого рентгена и никогда ни в ком не ошибается.

Она замолчала, опустив голову, молчал и Сергей, удивляясь её мудрости, понимая, что она тысячу раз права – деньги для созидания можно только заработать, а не получить даром… Наконец, Лена опять заговорила:

– Ты знаешь, когда мы ходили с Дашкой на карусели, я размечталась, что вот мы гуляем по-семейному, с нами ещё наш общий малыш, потом придём к себе, у нас будет тихий семейный вечер, утром ты уйдешь на работу, вечером придёшь домой… Серёженька, у тебя есть свой дом, есть мы с Дашкой, есть хорошая работа. А ты хочешь променять такую удачу на призрак, загнать себя в какой-то мрачный тупик… – она вдруг тихо добавила: – Не ходи туда, Серёжа…

Его словно хлестнуло по глазам, сразу вспомнились те кошмарные сны, где Лена говорила эти слова. Он вдруг увидел перед мысленным взором картинку. …Они втроём сидят на кухне за ужином. Маркизка тут как тут, вертится под ногами, требует свою долю, Дашка весело щебечет о своих школьных делах, потом он расскажет Лене о делах на работе, она ведь пока в декрете, их сынок ещё очень мал. Завтра у него опять трудный день, он ещё не совсем привык к новому офису, новой должности, новым сотрудникам. Но ничего, всё наладится, Лена всегда подскажет, её женское чутьё не раз помогало ему в работе.

И тут же перед глазами замелькали другие картинки: бритоголовые бандиты, равнодушно пинающие его ногами; хмельные рожи в дымном кабаке; крупные купюры, которые он швырял на стол, а расхристанные полупьяные девки хватали их жадными руками. Вспомнил похмельные пробуждения в чужих прокуренных квартирах, завтраки позавчерашней заветренной колбасой, ужины в неуютных дорогих кабаках и возвращения в холодный неродной дом, к нелюбимой и нелюбящей жене…

Они долго молчали, понимая, что сейчас у них решается очень важное, вся их дальнейшая жизнь. А потом Серёжа вдруг осознал, что никогда он в глубине души не хотел быть «новым русским», не хотел мстить каким-то уже полузабытым подонкам. Всё это было скорее бравадой, желанием компенсации за унижения. Всю жизнь он прожил без любви, ведь с Олей они никогда не любили друг друга, да и с другими женщинами отношения были несерьёзными.

И сейчас, когда словно в награду за все лишения Бог даёт ему сразу всё: дом, любимую жену, чудесную дочурку, хорошую работу, стабильное благополучие – он тупо цепляется за какую-то химеру… Сергей очнулся от своих мыслей, пересел на диван к Лене, обнял её. Она сразу подалась навстречу, прижалась к нему.

– Любимая, – тихо сказал он, нежно целуя её волосы, – никаких сомнений быть не может. Мне никто, кроме тебя и Дашки, не нужен! Пусть катятся в преисподнюю все эти бандюги, крутые бабки, дорогие кабаки и прочая дрянь. Жильё у нас есть, работа тоже, красную икру не обещаю, но хлеб с колбасой гарантирую. Теперь ты согласна?

– Теперь – да, – тихо сказала Лена.

***

(окончание следует)

Сто тысяч долларов (окончание)

Глава 11

Прозрачное октябрьское утро вступило в свои права. Ночь растаяла без остатка, унеся с собой ранние заморозки, неяркое осеннее солнце играло в редеющих золотых листьях. Сергей Иванович, директор недавно открывшегося офиса по продаже земельных участков агентства недвижимости «Ковчег», пил на кухне свой утренний кофе.

– Дашка, если через пять минут не соберёшься, уеду без тебя! – негромко крикнул он в приоткрытую дверь Дашиной комнаты.

– Ну, пап, да не могу я так сразу встать, ну, сейчас…

Он подошёл к её двери и с напускной строгостью сказал:

– Дарья, мне надо ехать на работу, а тебе в школу. Опаздывать я не имею права, хоть я и начальник. Так что я уеду в любом случае, а ты потопаешь пешком. И если опоздаешь, я поставлю пароль на твой комп, но не скажу, какой…

– У-у-у, так нечестно! – возопила Дашка, появляясь в пижаме на пороге комнаты. – Я буду жаловаться в комитет по защите прав детей!

– Давай быстро собирайся, – он не выдержал, засмеялся, – мне действительно надо спешить.

– Да ладно, иду уже, иду…

Сергей зашел в спальню. Лена не спала, улыбаясь смотрела на него.

– Ты как? – спросил он, ласково положив руку на её заметно округлившийся живот.

– Ничего, бывает хуже, – вон Маркизка опять меня лечить пришёл, – погладила она толстого, громко урчащего кошака, – ты в банк?

– Да, вторая часть Марлезонского балета, а ты что, на работу пойдёшь?

– Пойду, конечно, но попозже.

– Может, отвезти тебя?

– Не надо, я сама потихоньку, тебе же надо раньше.

– И то верно, пора мне, – он наклонился к ней и поцеловал долгим ласковым поцелуем.

– Давай, с Богом, удачи тебе, – она нежно провела ладонью по его щеке.

Он завёз Дашку в школу и медленно поехал в банк. «Марлезонским балетом» у них называлась эпопея с тем самым полем. На него нашёлся покупатель – быковатый дядя, явно из бывших авторитетов, ныне рулящий какой-то незаметной конторой с миллионным оборотом. Сначала он оформил землю в кредит на себя, а сегодня передавал её, выкупая из банка, во вновь созданное акционерное общество и почему-то именно эту сделку считал особенно важной.

Сергей немного кривил душой перед своими. Он совсем не спешил, времени до встречи в банке было достаточно. Ему хотелось побыть немного одному, собраться перед встречей. Клиент был гораздо старше Сергея, наверное, лет пятидесяти пяти, но называть себя велел не иначе, как Юра и на «ты».

Видно было, что это явно пришелец из начала девяностых: массивная золотая цепь с крестом, золотые же перстни на пальцах, характерные татуировки, соответствующий жаргон. Называл его Серым, хлопал по плечу, обещал золотые горы, но за всем этим скрывался жестокий и расчётливый бандит, который при случае прихлопнет мешающего ему человека, как муху. Он словно воплотился из Серёжиного прошлого, из его ночных кошмаров, из той ушедшей и забытой минувшей жизни. Забытой настолько, что иногда она казалась ему каким-то нелепым пьяным бредом.

После того памятного разговора с Леной Серёжина жизненная траектория вновь круто повернула. Через неделю его вызвала к себе Людмила Андреевна и велела, передав все дела Лене, срочно собираться в столицу на курсы подготовки руководителей, так как его назначают директором открывающегося офиса по работе с земельными участками.

Он в ответ объявил о предстоящей свадьбе, на что начальница добродушно усмехнулась: «А то я сомневалась!». Они с Леной едва успели подать заявление в загс, и он уехал, так что вся подготовка к свадьбе легла на неё. Правда, Серёжа старался приезжать на каждые выходные, пренебрегая очень интересной культурной программой, но не всегда это получалось.

Они не хотели особо шиковать, решили, что, кроме родни, то есть Инны Игнатьевны и её двоюродного брата с семьёй, будут только коллеги. У Серёжи родители умерли давно, родственники после их смерти как-то потерялись, а все друзья молодых были среди сотрудников. Как оказалось, несмотря на разницу в возрасте, Лена была дружна со Снежаной, её и позвали в свидетельницы.

Сергей же, ни с кем особо не сдружившийся, свидетелем взял Сашу, объяснив это Лене так: «Свидетели потом часто женятся между собой, а Сашка, по-моему, только об этом и мечтает». Накануне его отъезда Инна Игнатьевна предложила им после свадьбы жить с Дашкой и Маркизом в их квартире, а сама попросилась в его однушку. Этот вариант пока устраивал всех, а там, решили они, видно будет. В этот же вечер кот переехал на новое место, чему Даша была страшно рада. Вообще, девочка воспринимала предстоящие события с большим энтузиазмом – Серёжу она признала сразу и безоговорочно, а на второй день после свадьбы стала называть его папой.

Вначале их с Леной беспокоила будущая судьба ста тысяч. Что с ними делать, просто сжечь? Гусарство какое-то. Да и нельзя было обрывать естественный ход вещей. Деньги эти должны были жить дальше, без него, своей отдельной жизнью. Кому-то отдать их? Но кому и зачем? Ведь осчастливленный мог от этого счастья двинуться мозгами, пуститься во все тяжкие, тогда и его, и Серёгу быстро бы нашли бывшие хозяева денег.

Думал он передать их какому-нибудь детскому дому, но, во-первых, боялся, что их просто разворуют и до детей они не дойдут, а во-вторых, не представлял, как передать такую сумму и не засветиться. В то же время он хотел поскорее избавиться от этих денег, расстаться с ними, как с балластом, символом его прежней нелепой жизни.

Но и этот вопрос вскоре разрешился. Новый офис пригласили освятить батюшку, о котором шла молва, как об очень мудром и порядочном человеке. Тот совершил положенный обряд и остался, по настойчивому приглашению Сергея, попить чаю. Во время чаепития священник говорил о милосердии, о том, как много людей нуждаются в помощи и как мало тех, кто готов эту помощь оказать.

Они с Леной переглянулись и поняли друг друга без слов. После чаепития он повёз священника обратно в церковь, заехав по дороге к себе домой. Вытащил с антресоли пакет с деньгами, стёр с него пыль, вручил ошеломлённому отцу Иоанну, и уехал, не слушая благодарностей. Теперь ничего больше не связывало его с прошлым, и тем нелепее казалось ему появление этого Юры.

Они закончили все дела в банке поздно. Серёжа хотел ехать на работу, проверить, всё ли там в порядке, но неугомонный Юра потащил его в ресторан – отпраздновать это важное событие. Они сидели уже довольно долго, и Сергей подумывал о том, как бы побыстрее закруглиться, как вдруг разговор принял такой неожиданный оборот, что ему стало не до этого. Юра всё время упорно сводил беседу на тему весёлых девяностых. Как он лихо гулял в это время, как наживал капиталы.

Серёже порядком надоел этот трёп, и он довольно резко сказал:

– Ну ладно, все было тогда прекрасно, ты всегда был на коне. Но неужели никто в то время тебя так ни разу и не кинул?

Юра как-то сразу помрачнел, побарабанил пальцами по столу, и, глянув исподлобья, резко спросил:

– Ты это о «Восточной пирамиде»? Откуда знаешь?

– Ничего я не знаю, – Серёга уже жалел, что начал этот разговор, – просто спросил…

– Просто, блин, непросто, – Юра помолчал, – я после той херни больше года на прежний уровень выплывал. Но выплыл ведь, ещё круче стал, жаль только, что не сам этого урода замочил, без меня он сдох…

Он налил себе водки, выпил, поморщился. Съел кусок мяса и продолжил:

– Ты эту бодягу с «Восточной пирамидой» помнишь, весь город тогда гудел – как же, сотни процентов прибыли в месяц, несите денежки! Ну, идиоты и несли, блин. Короче, в местном масштабе неплохо сработали. Перевели бабло в валюту, получилось чуть больше ста тысяч баксов – три года назад это было круто. Переждали немного, пока волны улягутся, нашли канал перевода за границу, сложили бабло в пакет и дали одному из нас, Витьке Косому, – он добавил длинную непечатную тираду, – чтоб передал, кому следует. Только у этого урода, оказывается, свой план имелся: думал он сорваться от нас, пролететь на машине в другой город, а там своими путями слинять со всеми бабками. Загрузил он в свой БМВ пять канистр с бензином, чтоб не засвечиваться на заправках по дороге, и помчался… Шумахер, блин!

Сергей слушал, затаив дыхание, боясь пошевелиться и выдать свои чувства. Давний страх снова заморозил его, не давал спокойно обдумать, как теперь вылезти из капкана, куда он загнал себя своими дурацкими расспросами.

– Ну, короче, сдали мне его, не такому (он грязно выругался) со мной тягаться! Собрал я быстренько за ним погоню, они наперерез ему вышли на своих «девятках», а тот по газам, и начал уходить… Ну те и давай по нему палить из четырёх стволов. В общем, вильнул он в какой-то тупик, к мусорным контейнерам, а они с разбегу проскочили, но быстренько развернулись и за ним следом. Тот, на первой машине, поумнее был, затормозил рядом, хотел выйти, в машину к Витьке сунуться – деньги найти и забрать, но тут вторая «девятка» подскочила и сгоряча в задний бампер его… А там вся «бэха» в решётку, бензин отовсюду течёт, ну, от удара искра проскочила и всё – факел. Так оно и сгорело на хрен: и Витька-подлюка, и все три машины, и бабки.

– Так и не нашли ничего? – Сергей старался, чтобы его голос звучал спокойно.

– А хрен ли там найдёшь? – зло бросил Юра. – Я ж говорю, пять канистр бензина, все бензобаки полные, через минуту как рвануло…Всё кругом выгорело, какие уж там бабки…

– А может, он их кому передать успел?

– Кому, блин? Эти идиоты через минуту подъехали, никого и ничего рядом не было, Витька уже дохлый в машине валялся, а уехал он один, это точно… Сгорели те бабки без следа, ну и хрен с ними, я себе новых нажил…

– Ладно, хватит воспоминаний, – он поднялся, бросил на стол несколько крупных банкнот и, пошатываясь, побрёл к выходу. Сделал прощальный жест и исчез за стеклянной дверью…

Серёжа медленно ехал домой и улыбался немного растерянно. Значит, никто и не думал искать его, следить за подозрительно крупными сделками, пытаться вернуть свои деньги. Их можно было спокойно тратить ещё тогда. Он прислушался к себе и удовлетворённо хмыкнул: не было ни капли сожаления об утраченных деньгах и возможностях, ни грамма сомнения в правильности принятого когда-то решения.

В квартире было тихо. Он зашёл в Дашкину комнату – девочка крепко спала, прижимая к себе пушистую игрушечную собаку, которую он недавно подарил ей на день рождения. Одеяло сбилось в угол, на нём нагло возлежал Маркиз, урча, как мотор. Он отодвинул кота в сторону, укрыл дочку одеялом, поцеловал в тёплый висок.

Потом зашёл в спальню. Лена потянулась к нему, просыпаясь – она всегда просыпалась, когда он приходил. Серёжа опустился перед кроватью на корточки, нежно обнял жену, и тихо прошептал:

– Спи, родная, я сейчас тоже лягу.

– Как у тебя всё прошло?

– Всё прошло прекрасно. Я раньше даже не думал, что так может быть. А теперь я знаю, что только так у нас и будет…

Август 2012 – Февраль 2013

КОНЕЦ