Пространства

Туманщик

Веселье в квартире не стихало. Правда было оно уже предутреннее, усталое, еще не вымученное, но уже готовое закончиться тишиной опустевшей квартиры, в которой довольно улыбается хозяйка, да ищут двери запоздалые тени гостей, сообразившие, что им пора догонять своих господ.

Лена очень любила такие часы. Может быть потому, что они случались нечасто: должны были совпасть время, место, люди, их настроение... И тогда случалось хрупкое чудо - прокуренная кухня выпадала из ожерелья повседневности, называемой жизнью, и плыла в ночи, словно наполненный теплом, светом, остатками детских надежд и человеческими существами, ненадолго ставшими людьми, шарик.

А может быть потому, что можно было, хотя бы ненадолго, стать самою собой - оставить за порогом рассудительность зрелой тридцатишестилетней женщины, застенчивость и скрытность, прижившиеся со школьных лет, когда очень хотелось принятой в круг, и приходилось скрывать, что тебе интересно что-то помимо дискотек, спортивных мальчиков и первых опытов с губной помадой и длинной юбок.

Уходить Лене очень не хотелось. У Юльки всегда собирались уютные люди, перед которыми не надо было соответствовать, а можно было говорить, что думаешь, искренне расспрашивать о том, почему полноватому, вечно стесняющемуся своей несерьезности, Олегу нравится анимэ и романы Мураками, и с наслаждением канючить, чтобы Юлькин муж Вадим спел любимую. "Колею" Высоцкого.

Ох, как не хотелось уходить. Но пришлось. Наутро надо было собираться и отправлять тринадцатилетнюю дочку в летний лагерь, предстояло проверить сумки, билеты, документы и еще тысячу мелочей. Лена все никак не могла поверить, что эта длинноногая, уже глядящая на нее сверху вниз, самостоятельная девица - ее дочь

В очередной раз вздохнув, Ленка помахала в закрывающиеся двери лифта, услышала, как клацнула закрывающаяся дверь квартиры, отсекая негромкий гитарный перебор, и полезла в сумочку за сигаретами.

Вышла из подъезда, аккуратно придержала тяжелую дверь, прикурила и пошла вдоль дома.

Идти было недалеко, жили они с Юлькой неподалеку. Дошагать до конца дома, пересечь через детскую площадку и, вот она, Нижняя Первомайская. Перебежать через улицу, привычно ловя уголком глаза зеленый крест аптеки, обогнуть дом с аптекой, и в глубине двора обнаружится бежево-коричневатого кирпича шестиэтажка с сонными машинами на сером асфальте и круглосуточной дворовой собакой Альмой.

Ленка сделала пару шагов и утонула в густом тумане. Посреди этой душной, с окнами нараспашку, ночи, коротко рявкнул плотный теплый ливень, за десять минут высказавший все, что думал об этом дурацком, плывущем в собственном поту и злобе, городе, и стих, уйдя туда, где ему привольнее. Видимо, сейчас его остатки решили повиснуть в воздухе белыми густыми клубами, медленно переваливающимися между домами, вытекая на улицы, осторожно поглаживая блеклые листья дворовых деревьев.

Лена осторожно шагала вдоль дома, наблюдая, как медленно выплывают из тумана сантиметры асфальта. Она даже оглянулась, чтобы посмотреть, как позади туман тут же слизывает их, растворяя в себе.

Дом все не кончался. Лена почувствовала, что начинает нервничать и ускорила шаг. Слева все тянулась и тянулась серая стена с черными провалами окон, едва видимыми сквозь туман. Лене показалось, что окна изменились, стали какими-то чужими, неправильными. Всмотревшись, она поняла, что на окнах нет занавесок. Подъезд за подъездом тянулись ровные мертвые ряды нежилых окон, открывающих внутренности мертвых, никогда не знавших людей, квартир. Сердце забухало медленно и неровно, горячими тяжелыми толчками.

В одном из окон Лене почудилось движение. Не движение даже, а его тень. Страшная, словно тень калеки - непонятная, не поддающаяся логическому объяснению, пока ты не увидишь ее владельца. Вот, только Лене совсем не хотелось видеть, кто это решил подойти к окну в темной квартире, где нет никого и ничего, и даже лампочка не свисает с потолка, а торчат два жестких обрубка электропровода.

Почему она решила, что все именно так, почему испугалась, Лена сказать не могла. Все и всегда считали ее очень правильной и рациональной, не хватающей звезд с неба, но надежной и рассудочной. В последние годы она и сама стала казаться себе именно такой.

Глубоко вздохнув, Лена слегка наклонила голову и ускорила шаг. Очень хотелось побежать, но она старалась сдерживаться, поскольку побежать означало окончательно признать реальность этой серой стены, за которой скрывалась жизнь, которой не место в реальном рассудочном мире, где обитают офисы с кондиционерами LG, юркие корейские машинки, на светло-серый столах стоят скучные компьютеры со скучной и неудобной программой 1C-Бухгалтерия и люди в семь вечера встают с рабочих мест и едут домой к телевизорам с "Домом-2" и "C.S.I. Место преступления Лас-Вегас".

Против воли Лена тихонько всхлипнула и испуганно замолчала, оглядываясь вокруг. Показалось, что кто-то услышал этот всхлип и теперь поворачивается в ее сторону, жадно вслушиваясь в туман.

Вдруг впереди послышались шаги, кто-то сыро закашлялся. Плюнув на сдержанность и рассудок, Лена побежала, благодаря судьбу за то, что она сохранила любовь к кроссовкам и фигуру, позволяющую сейчас нестись вперед сломя голову, как в пятнадцать лет на уроке физкультуры.

Шаги удалялись, стихали. Лене показалось, что она бежит к какой-то двери, и дверь эта вот-вот закроется, и вот тогда она останется один на один с тем, кто прислушивается в тумане к всхлипам одиноких заблудившихся людей.

Она хотела закричать, позвать того, кто так уютно, привычно, по-человечески кашлял, но было страшно. Это было бы слишком громко.

Со всего размаху она налетела на пахнущую машинным маслом, табаком и чем-то еще, чем пахнут все старые рабочие телогрейки, спину. Вдохнула густой запах и с трудом удержалась, чтобы не обнять того, в телогрейке. Просто, чтобы он не исчез.

Неизвестный охнул, неловко шагнул, стараясь сохранить равновесие, и повернулся.

На Лену смотрел очень высокий, сутуловатый старик в темно-синей телогрейке, неопределенно-серой кепке и мешковатых, застиранных до белизны, штанах, заправленных в растоптанные кирзовые сапоги.

Лицо старика скрывалось в густой, окладистой, да-да, подумала Лена, именно окладистой, бороде. Выделялись только спокойные прозрачные глаза и мясистый, в багровых прожилках, нос.

- Девонька, ты откуда же тут взялась такая? Что ж ты так наскакиваешь? Сердце ж чуть не выпрыгнуло!

Лена смутилась, хотя говорил дед вполне доброжелательно.

- Простите. Я тут, просто... заблудилась, - вздохнула Лена.

- Ну, это, значит, понятно, - кивнул дед, почему-то показав на Ленкину одежду. Ничего особенного в ней не было - легкие джинсы, белая футболка, на плече сумочка. Впрочем, рядом с телогреечным дедом Лена сама себе показалась какой-то... неуместной.

- Ох, да что ж мы стоим то! - вдруг засуетился дед и взмахнул рукой. В руке обнаружилась какая-то странная штука, похожая не то на чайник, не то на лейку. Не то на очень большую масленку. Из широкого плоского носика вываливались клубы густого белого дыма. Они моментально сливались с окружающим туманом, поэтому Лена сразу и не заметила этот агрегат. К тому же дым совершенно ничем не пах.

Нет, не так, - подумала Лена, потянув носом, - он пахнет туманом. Да что же это?

И осторожно спросила.

- Простите, пожалуйста. А вы кто?

- Как это, кто? - удивился старик. - Ясное дело, туманщик я.

- Кто? - Лена почувствовала, что у нее кружится голова.

- Туманщик. - терпеливо повторил дед. - Ну а откуда, по-твоему, туман то берется? - и он обвел повел рукой вокруг, разгоняя беловато-серые клубы.

- Хотя, - вздохнул он, снова посмотрев на Лену, - ты то оттуда. Ты не знаешь.

- Чего не знаю? - ошарашено спросила Лена, чувствуя себя полной идиоткой.

- Откуда туман берется! - улыбнулся дед. - Ладно, внучка, пойдем. И мне работать надо, да и тебя отсюда вывести надобно. Ты, вот что, ты поближе держись.

Дед повернулся к ней спиной и двинулся своей дорогой, помахивая перед собой непонятной масленкой-чайником. Из носика текли и текли белые клубы, затягивая все вокруг белой влажной пеленой.

В два шага Лена догнала туманщика, пошла рядом.

- Дедушка, - почему-то шепотом позвала она, - а... а мы где? - задав этот вопрос, Лена сглотнула. Внутри было сладко и страшно, как в детстве, когда возвращаешься к себе на дачу по уже спящей улице поселка, и подсвеченные фонарем кусты впереди становятся непроглядным сгустком тьмы, в котором может оказаться все, что угодно.

- Мы то? Да в Москве мы, девонька. Ты не боись, выведу я тебя. Только рядом пока держись. Не люблю я домовых здешних. Злые они какие-то. Вон, тебя запутали, по внутренней стене послали.

- По внутренней стене? - зачем-то переспросила Лена, окончательно отказавшись понять хоть что-то.

- Ну, да. Вдоль стенки длинной шла? Подъезды пустые стояли? Квартиры без занавесок?

Лена коротко кивнула, почувствовав себя совершенным ребенком.

- Ну, вот. - удовлетворенно сказал дед, подкачивая большую резиновую грушу, прилаженную под ручкой своего агрегата, извергавшего туман.

- Я ж говорю, по внутренней стене послали. Злые у них шутки. Нехорошее это место, внутренняя стена. Человеку там пропасть - раз плюнуть. Особливо, если серолицые из пустых квартир взглядом приманят.

Лена почувствовала, как по спине побежали мурашки, и потянулась за сигаретой. Дед скосился неодобрительно, но, увидев, как прыгает в руках у Лены зажигалка, промолчал.

Сделав пару затяжек, Лена немного успокоилась. В конце концов, все уже кончилось, этот странный, но такой уютный дед обещал вывести к дому, а там - влететь в подъезд, на ходу доставая ключ, захлопнуть за собой дверь и облегченно выдохнуть, списывая все на усталость, лишние сигареты или полуночный кофе с коньяком.

Вокруг продолжал танцевать туман. Уже не белый - золотистый, пронизанный первыми лучами восходящего солнца, пахнущий не предутренней усталой сыростью, а зеленой листвой, высыхающим асфальтом, потихоньку раскаляющимися крышами машин - городом и летом.

- Дедушка, - почему-то это слово не звучало нелепо, - скажите, а что это. Ну, вот, где мы сейчас?

Туманщик на секунду задумался, помолчал, подкачивая грушу. Туман затанцевал, извернулся китайским драконом и спрятал в себе проглянувшее дерево.

- Ну... На внутренней стороне мы. Вот ты - ты как бы снаружи живешь. Ты один город видишь. А тут - тут он другой. Не отражение, а... другой. Мы по-разному живем просто.

Лена ничего не понимала. Она молча посмотрела на туманщика, и тот, вздохнув, остановился. С детства у Лены был взгляд, из-за которого на нее обращали внимание. Не сразу, чуть погодя, но обращали и потом запоминали надолго. В глазах, во всем выражении лица у нее был затаенный вопрос. Не какой-нибудь абстрактный, возвышенный, из тех, что любят, шевеля пальцами описывать богемные поэты, а чуть детское удивление и желание понять и быть понятой.

- Эх... ну, как тебе сказать, девонька, - туманщик сдвинул на лоб кепку и почесал в затылке, - вот вы живете, так. А мы... мы тут все это, ну, заводим. Обслуживаем, стал быть... Ну, не только обслуживаем, это смотря кто. Ну, я, вот, стало быть, туман делаю. Домовые - те по домам обитают, стены, стало быть, за ними, переходы между ними. Сны, ежели они заблудятся и жильцов пугать начнут - это тоже они шугать должны.

- Правда, не шугают, стервецы, - помолчав, добавил он.

Лена стала узнавать места. Вон детская площадка, виднеется угол дома. Обогнуть его, и выйдешь на Нижнюю Первомайскую. Правда все было каким-то очень ярким и, в то же время, чуть смазанным, будто смотришь на акварельный рисунок сквозь стекло, по которому стекают струйки летнего дождя.

В тумане что-то мелькнуло.

Молчаливое, черное, угрожающее. Туман испуганно заклубился, пахнуло жарким запахом сильного злого животного.

Туманщик схватил Ленку за руку и потянул, крикнув,

Бежим, девонька! Бежим!

Ленка припустила во всю прыть. Тяжело бухали кирзовые сапоги туманщика, мимо неслась акварель утреннего двора, и посреди песочницы вырастало, медленно, как бывает в кино или кошмаре, выплывая из тумана, огромное, непроглядно черное, существо. Тьму пополам разломило белым и Лена поняла, что чудовище ощерилось.

Руку больно дернуло, и Лена вывалилась на улицу.

Туманщик сидел на корточках, тяжело отдуваясь. Нос его налился неимоверным фиолетовым цветом, из глаз текли слезы. Дышал он со свистом, трудно хватая воздух провалом рта. Наконец отдышался, выпрямился.

- Что это было? - дрожащим голосом спросила Лена.

- Хозяйка это. Свору свою. Погулять. Выпустила. - запыхавшимся голосом, вдыхая после каждого слова, ответил туманщик. - А я, старый дурак, забыл совсем. Любит она, после дождика, собачек своих выгуливать.

- Собачек? - Лена почувствовала, как внутри поднимаются пузырьки нехорошего истерического смеха.

- Ну, да... Собачек.

Лена оглядывалась по сторонам. Ощущение акварели пропало. Улица была обычной. Утренней. Умытой ночным дождем. Спящей. Залитой ненужным никому, кроме нее, солнечным светом.

- Мы. Мы снаружи, да? - спросила она туманщика, заранее зная ответ, и с удивлением понимая, что хочет ошибиться.

- Ага. Пришли. Дальше сама дойдешь, - махнул в сторону дома с аптекой туманщик.

Лена коротко кивнула. Почему-то не хотелось уходить.

Туманщик улыбнулся.

- Ты, это, вот что, внучка. Я ж тебя не первую вывожу. Только все больше детишки блукают. А чтобы такая, как ты попала, это не у каждого получается. Значит ребятенок в тебе остался.

Неожиданно он погладил ее по голове, повернулся и пошел обратно, ко двору.

Лена дождалась, когда высокая сутулая фигура скроется в тумане и двинулась через улицу, привычно посматривая направо и налево.

Окно в лето

Таволгин сидел на подоконнике и смотрел в летний день. Он любил свой подоконник, да и как можно было не любить это основательное сооружение, чьи длина и ширина позволяли вытягивать ноги и сидеть, удобно привалившись к боковине оконного проема.

Бесцельно смотрел вниз, туда, где существовал своей загадочной жизнью двор середины лета, погруженный в пыльную желтую жару, разбавленную робкой зеленью газона, издающий необязательные, несвязанные друг с другом звуки, из которых и складывается городская тишина буднего летнего дня.

Скрип качелей, пронзительный вопль, затихающий над песочницей, негромкое, но очень деловитое воркование старушек на лавочке возле гаражей, готовое стремительно перейти в змеиное шипение или сочувственное оханье, скрип и короткий лязг закрывающейся автомобильной двери, тусклое, но всепроникающее бум-бум-бум - господи, это на какой же громкости он слушает, улица ведь за соседним домом, мы же в глубине двора, изумленно подумал Таволгин, медовый, но с каким-то лимонным оттенком свет, жара и безветрие, все это Таволгин пропускал чрез себя машинально, как пропускают вкусную прохладную воду сквозь пальцы, подставив их под упругую, но не слишком сильную струю, дробя ее, но не замечая, как разлетаются брызги, не обращая внимания на детали, ловя картину целиком, да и не ловя даже, а просто существуя в ней.

Так и Таволгин существовал сейчас в пространстве своего любимого подоконника, не обращая внимания на детали летней реальности, находясь рядом с

полуденным двором, но ему не принадлежа, отмеченный извне лишь силуэтом, укрытым за легким тюлем, обозначенный только сигаретным дымком, который струился из приоткрытого окна, упорно не желал таять, а змеился через двор, пока не уставал и не прекращал быть далеко за гаражами и даже за территорией бабушек.

Недавно Таволгину исполнилось тридцать шесть. Он частенько рисовал эти цифры - "3" и "6" - и подолгу смотрел на них, пытаясь найти в очертаниях что-то, что даст ответы на неясные, но очень важные вопросы. Но вопросы эти в голове у Таволгина не формулировались, поскольку жил он, относительно комфортно сосуществуя с самим собой, и прекрасно понимая, что другого сожителя ему уже не выдадут. Вот уже несколько лет негромко работал редактором в двух не слишком заметных, но регулярно выплачивающих зарплату, интернет-журналах, денег никогда не было так, чтобы очень много, но на пристойную жизнь и даже накопление небольших, однако приятно осознаваемых запасов, вполне хватало. Хватало их даже на не очень серьезные удовольствия, которых Таволгин несколько стеснялся, относя к разряду, как он сам классифицировал, застарелого детства, например на компакт-диски с электронной музыкой и DVD с японскими мультфильмами, огромноглазым героям которых Таволгин отчего-то сопереживал гораздо сильнее, чем жизненным перипетиям многих своих реальных знакомцев и даже родственников. Стеснялся Таволгин не только своих несерьезных увлечений. Когда его спрашивали, где и кем он работает, то отвечал искренне, поскольку работу свою любил, но от разговоров о том, в чем его труд состоит, старался уходить, поскольку это казалось ему ужасно несерьезным, игрушечным, по сравнению с тем, как и чем зарабатывают на жизнь водители автомобилей "Газель" или столяры-краснодеревщики. Да и спрашивали соседи или какие другие знакомцы у Таволгина об этом не часто, безошибочно угадывая в нем существо безобидное, но чужое, равно не представляющее как опасности, так и интереса.

Со временем Таволгин, который сначала тяготился своим существованием за очень тонкой, прозрачной, но постоянно существующей стеной, отделявшей его даже от тех, кому не были безразличны какие-то его увлечения, взгляды, сомнения и убежденности, стал получать от такого неправильного, как думалось ему часто, хода самобытия, своеобразное удовольствие.

Сейчас же, когда жизнь дотянула его до возраста, в котором болячки городского человека начинают о себе напоминать, но не мешают радоваться жизни, когда капсула, в которой каждый из нас сидит, сжавшись в самом глубоком закоулке своей души от ежесекундного ужаса ожидания того момента, за которым последует стремительное, до свиста в ушах, падение к не бытию, Таволгин окончательно избрал для себя роль наблюдателя, регистрирующего окружающий мир и радующегося тому, что жизнь вышла на ровное плато, обеспечивающее ему необременительное, а временами даже забавное существование.

Поскольку работа Таволгина находилась в странном пространстве, называемом Интернетом, то рабочее место было дома, за ноутбуком, который Таволгин выбирал тщательно, сомневаясь, замирая сердцем, отходя и возвращаясь, доводя продавцов до холодного, плохо скрываемого, бешенства. Таволгин бешенство это чувствовал, отчего начинал сомневаться, уходить и возвращаться еще чаще и суетливей. В конце концов, он ткнул пальцем в ноутбук, присмотренный с самого начала и как можно быстрее покинул магазин, как только покупку упаковали в картонный чемоданчик с удобной ручкой из гибкой белой пластмассы.

Сейчас темно-синий, в черноту, прямоугольник выжидательно светил экраном на углу обеденного стола, но Таволгин лишь косился на него, не испытывая ни малейшего позыва подойти - не хотелось погружаться в обманчиво геометричный, лживо выверенный мир, притаившийся по ту сторону жидкокристаллического окна. Таволгина отчего-то немного пугало это слово - жидкокристаллический - оно произносилось как-то хлюпающее и делало общение с ноутбуком вязким и немного зыбким, поэтому печатал Таволгин, смутно ожидая, что сейчас по монитору пойдет легкая рябь, и он услышит, как плещутся о пластмассовые берега жидкие кристаллы, решившие, что им скучно существовать в раз и навсегда установленной данности расположения.

Заоконное существование двора представлялось Таволгину чем-то столь же зыбким и туманным, как и мир, ту сторону монитора. Никак не мог он определить разницу между тем и этим - все было отделено тонкой стеной, не пропускающей его туда, где он подозревал реальную жизнь, которой должны жить настоящие люди. А поскольку в себе такого ритма, такого чувства, ощущения, составляющего, как ему думалось, некий центр, стержень, реально человеческого существования, необнаруживалось, то мутно, но постоянно, фоном, мучался Таволгин от игрушечности своей жизни, подозревая, что застрял в умершем и похороненном другими детстве.

Но мучение это было сродни удовольствию ребенка от сдирания качественно засохшей корочки с разбитой во время бешеной велосипедной скачки коленки - осторожное, ломкое, ожидающее того, что вот сейчас коричневая бляшка неловко надломится и случится боль, и опять потечет ненужная кровь, и придется ее загонять на место с помощью слюны и удачно приключившегося около тропинки подорожника.

Таволгин попробовал затянуться и удивленно посмотрел на белый цилиндрик фильтра, сигарета незаметно догорела и умерла в руке. Раздавил фильтр в большой пепельнице тяжелого стекла, которой вполне хватало пространства на подоконнике, и снова откинулся, положив затылок на сцепленные за головой ладони. Чуть повернув голову, Таволгин скользил взглядом по поверхности летнего двора, постепенно звуки становились все более привычными, обретали повторяемость, некую предсказуемость, даже если случались впервые, Таволгин начал неосознанно ловить узор дня, протекающего за окном.

Такое случалось с ним не раз - он любил это свое состояние и ждал его, ждал безотчетно, не до конца веря в то, что это не вымысел, родившийся на грани беспокойной дневной дремы, тонкой и ломкой, словно лед на осенних лужах.

В такие моменты стеклистая прозрачность, которая и без того всегда окружала Таволгина начинала идти разводами, внутри что-то текло и радужно переливалось.

Таволгин нашарил пачку, не глядя потянул сигарету, прихватил губами фильтр, со вкусом откинул крышку старой Zippo, вслушиваясь в солидное кликанье, прикурил.

Звуки двора, наконец, попали в ритм, жаркое марево дня расплавило данность, воздух потек, размывая и, в то же время, непостижимо, неразумно, делая предметы, людей, звуки и запахи боле четкими, заставляющими сердце Таволгина сладко замирать, как в детстве, когда тропинка, начинавшаяся от самой калитки желтого дачного домика уводила каждый день в совершенно новый мир, и это было прекрасно само по себе, а если преодолеть сон и выйти к тропинке рано-рано утром, в неурочный час, когда и тропинка и весь летний, еще прохладный после ночи, лес тебя не ожидают, когда они расслаблены и естественны, то можно уловить след, не предназначенной для человеческих глаз, жизни.

Таволгин сидел и смотрел, как становятся все более медленными движения девочки лет пяти, капризной и толстощекой, с дурацкими богатыми бантами в кукольных волосах, как все более плавно колышутся складки ее белого платья, и кто только додумался на ребенка такой неудобный парадно-выходной кошмар напялить, подумал Тавогин неторопливо затягиваясь, немного неуверенно улыбаясь, чувствуя какой вкусной, какой полной, становится каждая затяжка. Звуки со двора вплывали в окно медленными потоками и обретали запахи - одни были холодными и пахли ломтиками арбуза, который опустили, перед тем, как хрустко взрезать, в холодную проточную воду, а другие пахли скучно, как старый ковер, висящий на стене уже лет тридцать, купленный не от того, что был нужен, а оттого, что все покупали и вешали, и он висел и пропитывался дремотой и отвращением к самому себе, поскольку был сделан без любви, а третьи заставляли морщить нос, но не сильно, а так - походя, они опадали и исчезали, не тревожа Таволгина, с замиранием сердца глядящего во двор, боясь спугнуть ощущение нездешней золотистой прозрачности, желающего не двигаться и боящегося, что если он изменит привычный ритм жестов и мимики, то кто-то, тот, кто подарил ему этот подоконник, и эту сигарету, и этот двор, этот кто-то поймет, что Таволгин видит то, что не должно, и решит, что с него достаточно, и все кончится и останется только затянуться, ставшей вдруг горькой и ненужной сигаретой и уйти работать.

Тавогин перевел взгляд от детской площадки дальше - туда, где стоял дом, отделяющий шестиэтажку от улицы. Там, в тени деревьев, росших в небольшом палисаднике стояла девушка. Стояла и с легкой улыбкой смотрела на Таволгина. Она просто стояла и улыбалась, засунув руки в карманы мешковатых брюк, спокойно, уверенно существуя в том невозможном мире, что являлся Таволгину лишь на доли секунды. Сердце пропустило удар, Таволгин задохнулся от понимания того, что если вот сейчас, сию секунду, он поверит, просто даже допустит, что это все ненастоящее, то это будет правдой - прекрасно ленивый летний день будет длиться, он докурит сейчас, спрыгнет с подоконника, подойдет к ноутбуку, передумает, щелкнет выключателем чайника и заварит себе любимый зеленый чай, а потом все же сядет и будет работать, потягивая зеленый чай и смутно улыбаясь своему нежданному видению. И девушка эта будет самым милым, самым удачным плодом его, Таволгина, воображения.

Таволгин осторожно затушил сигарету. Мягко спрыгнул с подоконника, одернул футболку. Помахал рукой девушке, сердце замирало сладко, так оно может замирать только в семнадцать, помахал, обмирая от того, что она может не ответить, но она ответила, и Таволгин заулыбался во весь рот, идиотски, счастливо, задыхаясь от чудесной неизвестности, которую он уже не чаял пережить когда-либо, спрятав ее в дальних углах самых дорогих воспоминаний, ведь все его такие замирания, все ожидания и чудеса, краем цеплявшие в течение жизни, все они умирали и или улетали, понимая, что предназначены не этому человеку, что ошиблись адресом.

Таволгин сунул пачку сигарет в карман джинсов, в другой - Zippo, суетливо огляделся в поисках бумажника с документами и деньгами, вспомнил, они в коридоре, все в маленькой сумке, которую он носил, перекинув через шею - чуть стесняясь, так носили школьные сумки в его детстве, но было удобно, да и руки оставались свободными. Сорвал сумку с вешалки и вылетел из квартиры, сильно толкнув дверь, чтобы услышать щелок закрывающегося замка. И ссыпался, перескакивая через две ступеньки, туда - к летнему двору. Запрещая, изо всех сил запрещая себе думать, что там - в тени деревьев, может никого не оказаться.

Яблоки

Сашка любит яблоки.

Каждый вечер я вношу заказ на пять яблок в память линии доставки. Ни больше ни меньше. Сыну хватает как раз до вечера. Больше всего он любит "Джонотан", но я, время от времени, меняю заказ. Пусть ребенок попробует разные сорта, ведь все время есть одно и то же вредно, правда?

Иногда меня беспокоит что Сашка такой тихий. Он может часами молчать, сопеть и сосредоточенно строить башни из кубиков. Башни растут, малышу приходится вставать на цыпочки, чтобы соорудить шпили. От усердия он высовывает кончик языка и хмурит лоб. Серые глаза видят только медленно растущие башни. Ставит последний кубик, выдыхает и осторожно отходит назад. Боясь разрушить выстроенное великолепие шепотом зовет: "Мамааа...". Я сажусь рядом с ним на ковер и мы вместе любуемся его творением.

А потом он обязательно просит яблоко. Берет его обеими руками, внимательно осматривает, крутит в пухлых пальцах. Находит самое вкусное, на его взгляд, место, широко открывает рот и начинает вгрызаться. Жует и смотрит на меня, шмыгает носом, осознает серьезность задачи.

Сон может настичь Сашку в самых разных местах нашей квартиры. Вчера вот я закрутилась в ванной, сортировала вещи для стирки. Насторожила тишина. Вылетела как ошпаренная, где Сашка?! В большой комнате нет, настенный информ-экран переливается успокаивающими цветовыми разводами. Бросилась в детскую комнату. И привалилась к косяку двери. Из-за огромного пуфа, который сын отволок на середину комнаты и разместил на середине пушистого ковра, выглядывают носки сандалий. Свернулся на ковре клубочком и спит. Сенсор-система комнаты, конечно, отреагировала на его посапывание, приглушила свет, немного подняла температуру.

Я смотрела на Сашку и чувствовала что глаза начинает пощипывать. От нежности, от страха, от банального бабского умиления. Вот он, мой, родной, белоголовый, умаявшийся от своих детских забот, важнее которых для него нет и быть не может. Спит... И сердце начинает щемить, и хочется подойти и обнять. Лечь рядом, прижать его к себе и лежать так, защищая, баюкая, вдыхая аромат его волос. Но боюсь. Страшно его будить.

Вышла, оставив комнате наказ, позвать меня, как только Сашка проснется.

После того несчастного случая, я почти не выхожу из дому. И сына выпускать тоже боюсь. С нетерпением и тревогой каждый вечер жду мужа. Он надежный, добрый, большой. Только рядом с ним и с Сашкой я чувствую себя спокойно, могу расслабиться, уснуть. А пока его нет, я кручусь по дому, стараясь не выпускать из поля зрения самое дорогое, что у меня есть, своего сына. И еще - я так и не смогла после аварии заставить себя хоть раз сесть в авиетку. Сейчас я хотя бы стала выходить из дома. Все благодаря Сашке. Он начинает меня теребить, канючит, что ему хочется гулять. Хорошо хоть, истерик не утраивает. Приносит свои ботинки и комбинезон, и смотрит с немым укором. Глазищи в пол-лица, серьезные, внимательные...

- Мам, пойдем гулять

И мне становится страшно. Чтобы попасть в сквер с детской площадкой, нужно пройти по длинному коридору до лифта. Потом прозрачная капля будет долго ползти, будет видно, как мимо спешат по своим делам авиетки. Придется крепко закрывать глаза и крепко держать за руку Сашку. Мой маленький мужчина, моя кровь, моя жизнь. После аварии он и сам боится, но не вцепляется уже в меня, мелко дрожа от страха. Наоборот, он начинает гладить меня свободной рукой, пальчиком проводит по моей ладони, и от этого я успокаиваюсь. Успокаиваюсь и вспоминаю что, ребенку нужен свежий воздух, что ему надо играть с другими детьми.

Пытается Сашка довести меня и до авиетки, ему хочется в Мегапарк, падать, визжа от сладкого игрушечного ужаса в бассейн с воздушными шариками, бродить по виртуальной Стране Сказок, поедать мороженое, запивая шипучкой.

Но я не могу... Подхожу к остановке и сразу вспоминаю жуткий скрежет, суматошное кувырканье и удар, после которого наступила темнота. А потом я орала, ползла к Сашке, он лежал с закрытыми глазами, белый свитер стремительно краснел, и я не могла никак понять, как же он так порезался, как же так сильно, и надо же найти баллончик с кровоостанавливающей аэрозолью, я же всегда ношу его в сумочке. Потом я, наверное, снова потеряла сознание.

Как нас вытащили, я не помню. В палате долго лежала, глядя в потолок. Про Сашку ничего не говорили. Приходил муж, бодро говорил, что все хорошо, на вопросы о Сашке отвечал подробно, с юмором, обещал, что скоро его уже выпишут. Но я поверила только когда они пришли вместе. Похудевший, маленький, белый как мел, тихий Сашка крепко держал папу за палец и смотрел на меня. Я уткнулась в подушку и разревелась. И стала поправляться.

Тихо бибикнул информер. Сашка проснулся. И тут же раздался топот его ножек. Он влетел на кухню свежий, бодрый, будто и не дрых только что без задних ног. И потребовал яблоко. Начал в него вгрызаться и закашлялся...

Сашкино лицо покраснело, в глазах ужас и непонимание... Он делает шаг назад. Я визжу как резаная и бросаюсь к нему. Падаю, зацепившись за табуретку. Голова моего сына с отвратительным стуком ударяется о ручку духовки. Он падает, ноги дергаются. Сашка затихает. Я медленно встаю. Серые глаза стали кукольными, стеклянными. Из разбитой Сашкиной головы сочится бледно-зеленоватая, почти прозрачная жидкость. Шея начинает раздуваться, комок размером с теннисный мяч поднимается, выдавливая полупережеванный кусок яблока.

Я уже не визжу. Вою. Тихо, на одной ноте. Успеваю почувствовать укол в руку. Среагировал медицинский блок. Гибкие манипуляторы переносят меня в комнату, кладут на диван. В кухне продолжается непонятное шевеление. Информ-экран показывает очередной рекламный блок. По сельской дороге шелестит кар. Водитель не справляется с управлением. Переезжает пса. Безутешно рыдает девочка, глядя на голозапись своего любимца. Бодрый мужчина открывает дверь и живой здоровый песик, виляя хвостом, бросается к девочке. Голос с экрана дублирует наплывающий на меня рекламный слоган: "Компания "Кибержизнь". Мы возвращаем любимых!". Я ненавижу эту рекламу. Ненавижу эту компанию. Никогда в моем доме не будет киборгов. Укол продолжает действовать, экран расплывается. Я успокаиваюсь.

Гляжу на экран. Жду, когда придет муж. Он отвезет Сашку к врачам. Его вылечат. Надо не забыть заказать на завтра яблок.

Сердце леса

На вершине холма остановился внедорожник. Цвет разобрать было невозможно, пыль покрывала его ровным слоем. Хлопнула дверь, водитель, постанывая от наслаждения, потянулся, прошелся, разминая ноги. Достал из внутреннего кармана темно-коричневой куртки сигареты. Курил неторопливо, с удовольствием, выпуская в свежий, пахнущий подмороженными осенними листьями воздух, длинные струи дыма. Наблюдал, как сизые облачка распадаются на медленные завитки и тают, растворяются, исчезают.

Докурил, щелчком отправил бычок на обочину, вздохнул и снова сел за руль. Чуть слышно заурчал мотор, и автомобиль неторопливо покатил вниз по склону, к кубам форта связи, серое пятно которого маячило на фоне леса, расплескавшего осенние краски сразу за пятиметровой полосой отчуждения.

Глаза внимательно, но без настороженности следили за дорогой, руки спокойно лежали на руле, но внутри все туже и туже сжималась пружина беспокойства. Водитель нервничал.

Это было вполне понятно, первый раз за все время наблюдений Слушающий вступил в контакт с людьми.

Пугающе чужеродные фигуры в серых балахонах, появились из ниоткуда. Приходили, слушали, внимательно смотрели и уходили. Куда, зачем? Никто не знал.

Впервые их заметили за пять лет до того, как ракеты с ядерными боеголовками накрыли цели, и старый мир с шумом и грохотом отдал концы, прихватив с собой большую часть населения Земли.

Только для Слушающих не изменилось, казалось, вообще ничего. Они входили в жалкие лачуги, смотрели на подыхающих, харкающих кровью людей и уходили. Равнодушно наблюдали за тем, как растут города Технологов, как снова начинают светиться экраны компьютеров, а из ворот крохотных мастерских выезжают первые автомобили на водороде.

С нечеловеческим спокойствием они наблюдали за общинами Уходящих и поселениями паранормов. Входили в залы совещаний вольных городов, пристраивались в уголке и слушали, как иерархи Параордена и старейшины Технологов заключают первые робкие союзы.

Никто и никогда не нападал на Слушающего. Их не трогали. Слишком страшно.

"Особое внимание!

В 21.47 охрана форта зафиксировала появление Слушающего. Объект вошел в ворота форта и молча передал сержант-оператору Мельнику М.Е. лист плотной бумаги синего цвета. На бумаге изображена раскрытая человеческая ладонь.

В 22.08 Слушающий прошел в глубину форта и сел на землю около блока Љ 2. Более он в контакт ни с кем не вступал. На момент отправки рапорта Слушающий сове местоположение не изменил.

Прошу прислать специалиста для изъятия листа бумаги и возможного вступления в контакт со Слушающим.

Начальник форта связи Коро-7

Капитан-оператор Владимиров С.Г."

Машина остановилась перед воротами форта. Полная тишина. Осеннее небо потихоньку наполнялось прозрачно-голубым, рассвет вступал в свои права. Мужчина поежился, поднял воротник куртки, после теплого салона познабливало. Присмотрелся к металлическим, давно не крашеным воротам и рванул под стену, в мертвую зону. Створки ворот были слегка приоткрыты.

Свободная трасса, мысли о предстоящей встрече, да и вошедшее в поговорку раздолбайство операторов - все это явно притупило его инстинкты. Следовало прислушаться к внутреннему голосу еще на холме. Сейчас-то понятно, что его должно было насторожить. В форте не было ни единого освещенного окна. А когда на территории Слушающий вряд ли даже законченные разгильдяи улеглись бы спокойно спать. Да и в помещениях пункта связи лампы никогда не гасли. И звуки... Не было их. А ведь где люди - там и шум. Пусть тихий, почти незаметный, но шумовой фон должен быть.

Прошла минута, две, три..

Мужчина расстегнул молнию куртки, осторожно достал пистолет. Движения стали плавными, текучими. Он присел на корточки, заглянул в щель между створками. Ни черта не видно. Отпрянул. Внимательно осмотрел окрестности форта. Вроде ничего подозрительного. Если бы хотели - давно прикончили. Неторопливо и со вкусом.

Тишина начинала действовать на нервы. А ведь камеры, державшие под контролем весь периметр, зафиксировали, когда автомобиль появился на вершине холма. Но по-прежнему никакого движения.

Нужно было что-то делать. Возвращаться к машине и вызывать группу, или входить в форт и смотреть самому, что же произошло. Если следовать букве Устава, то, естественно, вызывать группу, отъезжать обратно на вершину холма и наблюдать за обстановкой, дожидаясь прибытия ребят в серьезной броне и соответствующим вооружением.

Но приоткрытые ворота манили. Где-то там мог сидеть Слушающий, целый и невредимый. Ждать его, Сергея Лурдиса, капитан-информанта Службы контроля вольного города Новомосковска.

Сергей прислонился к створке ворот, закрыл глаза, стал слушать окружающее пространство так, как учили наставники, которых присылали из Параордена на курсы информантов Службы раз в полгода. Сам он паранормом не был, но орденские тренеры крепко вбивали в головы курсантов умение пользоваться внутренним голосом и доверять ему. Вроде бы прямая опасность отсутствовала. Сергей глубоко вздохнул и протиснулся в ворота. Тут же рванул под прикрытие безобразного нароста КПП.

Присел на одно колено, выглянул из-за угла, попытался рассмотреть, есть ли кто-нибудь около блока Љ2. И зигзагом, стараясь держать в поле зрения всю территорию форта, рванул к приземистому строению. Прошел вдоль стены. Завернул за угол. И второй раз за это, еще и не начавшееся толком, утро, выматерился.

На пожелтевшем газоне лежала фигура в серой хламиде. Вокруг головы расползлось темное пятно.

_________________***_______________________

Прозрачное утреннее небо обещало чудный денек. Прохладный, солнечный, какой может случиться только осенью в славном городе Новомосковске. Подполковник-информант Константин Борисович Максименко радовался заслуженной возможности провести выходной по своему разумению. Не торопясь выпить кофе на веранде небольшого дома, сладко подымить сигаретой и неспешно двинуться в лес. Вдыхать свежий воздух, шуршать листьями. И покормить пушистиков. Эти мутировавшие потомки белок, выраставшие до размеров хорошей собаки, впадали в экстаз при виде куска твердого сыра. Чем подполковник без зазрения совести пользовался, закармливая неразумных животин до состояния сонной одури.

Константин Борисович запер дом, подхватил пакет с сыром и бодро двинулся в лес. Но отойти не успел, в кармане заверещал телефон. Подполковник посмотрел на экран и недоуменно вскинул бровь. Вот уж от кого, а от начальника отдела безопасности Службы контроля, Георга Тахашвили, он звонка не ожидал.

Максименко вздохнул и нажал кнопку ответа. Проговорил ласково:

- Гера, здравствуй. А не пойти ли тебе на хер? Я тут пушистиков кормлю...

- Костя, не до шуток. Ты Серегу Лурдиса в Коро-7 посылал?

- Ну да. Но он должен был отстучаться только завтра.

Собеседник откашлялся и продолжил:

- Раньше он на связь вышел. В общем - тяжело выдохнул в трубку Тахашвили, - в форте всех вырезали.

Помолчал и добавил:

- Слушающего тоже положили.

Максименко задумчиво почесал подбородок. Новость была не просто ошеломляющей. Он даже слов подобрать не мог. Этого не могло быть потому, что просто не могло быть никогда.

Так ничего и не придумав, просто ответил:

- Еду. Жди в конторе.

Нажал кнопку отбоя, сунул телефон в кобуру на поясе и с тоской посмотрел на лес. Чудо, как хорошо. Подполковник сошел с тропинки, около старой раздваивающейся на высоте человеческого роста березы поставил на траву пакет с сыром. Аккуратно скатал вниз боковины. Пробурчал с капризинкой, как расстроенный ребенок: "Ну и жрите сами, в одиночку".

И смешной рысцой, переваливаясь с ноги на ногу, побежал к дому.

Два часа спустя Максименко и Тахашвили вылезали из душного чрева бронированной гадины, которую конструкторы, явно имевшие извращенное чувство юмора, окрестили "Ветерок". Передвигалось это восьмиколесное сооружение, действительно, с приличной скоростью. Но вот что при этом испытывали пассажиры...

Опергруппа, шестеро невысоких, упакованных в полную броню, ловких парней, рассыпалась по форту. А в центре бетонированной площадки, которую здесь, как и в любом другом форте, гордо именовали плацем, стоял, пощипывая тонкими пальцами губу, приданный группе паранорм. Залезая в "Ветерок" он сказал только, - Меня зовут Бруно.

После чего замолчал, полуприкрыв глаза и полностью уйдя в себя.

Константин Борисович ощупал карманы куртки, добыл пачку сигарет, прикурил. Вполголоса пробормотал, обращаясь к Тахашвили:

- Георг, а с каких это пор к твоим бойцам такой довесок дают?

Орден охотно шел на сотрудничество со Службой вольных городов, особенно пограничных, но чтобы инициированный паранорм выезжал с оперативной группой, такого еще не было.

- Ты у нас спец по поствоенному развитию, вот и скажи, когда-нибудь твои клиенты Слушающего убивали? - Хмуро бросил в ответ Тахашвили. И сам ответил:

- Нет. Не было такого. Так что на ушах стоят все.

- Георг, а по твоим каналам хоть что-нибудь проходило?

- В том-то и дело. Ни-че-го. Ну, так. Обычная активность на границах "теплых" зон. Какие-то обрывочные донесения от летунов. - начальник оперативного отдела отбросил носком тяжелого ботинка камушек. - Якобы в центре горячих зон видели движение. Так его уже лет двести как видят. Особенно на рассвете или в сумерках. И чем больше высота, тем чаще.

Максименко потянулся, поплевал на пальцы, аккуратно загасил сигарету, окурок затолкал в спичечный коробок.

- Георг, я не понимаю ничего. Даже если кто-то обожрался "горячих" грибов до полного изумления и потери инстинкта самосохранения, то все равно ничего не вышло бы. Пробовал один орел это проделать. Правда не после грибов, а после дозы по вене. И решил Слушающего дубинкой приложить. Так вот, он руку даже не успел поднять. Мои умельцы его потом вскрывали. Такое впечатление, что этому идиоту мозги вкрутую сварили. Как яичко куриное, - и подполковник нервно хихикнул, - м-да. А Слушающий, между прочим, даже глаз не поднял.

У Тахашвили забормотал наушник. Георг подобрался, кивнул коллеге, - Пойдем. Связистов нашли.

_______________***_________________

Солнце уже начало уползать за лес, когда Тахашвили и Максименко устало привалились к нагревшемуся за день борту "Ветерка". Затих вдали рокот вертолета, увозившего синие пластиковые мешки с трупами и капитана Лурдиса, которому предстояло снова и снова отвечать на вопросы следователей и аналитиков. Заняли свои посты парни из опергруппы, тихо, уже без спешки, бродили по территории форта спецы научной бригады, которую закинул сюда вертолет. Паранорм же как встал с утра в середине плаца, так и стоял. Даже с ноги на ногу не переминался.

Константин Борисович снова похлопал по карманам, потянул измятую пачку.

- Гера, вот скажи, ты сам хоть понимаешь, какое редкостное дерьмо здесь произошло? - Подполковник с отвращением зажал зубами очередную сигарету.

Командир оперативников молчал, и Максименко продолжил, - Это не какие-то шибанутые отморозки силушку показать решили. И не контрабандисты. И не... долго можно перебирать кто "не". А вот кто мог? Положили весь расчет форта, причем всех на месте, ни одного выстрела, никто не пробовал бежать. И на каждого - по одному удару!

Старший оперативник сунул в рот пожелтевшую травинку, пожевал, - Это все фигня. А вот то, что они смогли убить Слушающего и уйти -это меня тревожит очень сильно.

Тахашвили развернулся и посмотрел Максименко в глаза, - это не то слово, Костя, как я тревожусь. Я боюсь, Костя, понимаешь? Я откровенно испуган. Потому, что понимаю, ни я, ни даже ты, и никто, не знает, как действовать.

Господа, вы разрешите поучаствовать в разговоре? -,от неожиданности оба аж подскочили, паранорм Бруно подобрался к ним совершенно незаметно. А это было весьма непросто. Стоял, слегка согнувшись в традиционном орденском поклоне, на лице - полное отсутствие какого-либо выражения.

Дождался кивка, садись мол, чего стоять. Уселся на корточки, коротко вздохнул, с силой потер ладонями лицо. И обыденным голосом, человека смертельно уставшего после тяжелой работы, попросил, - Мужики, дайте сигарету, пожалуйста.

Это было настолько неожиданно, что Максименко поперхнулся дымом. Протянул пачку.

Бруно уселся, подобрав под себя ноги, - Ну, что? Какие мысли, впечатления, соображения?

Это Вы нам скажите, какие впечатления. - хмыкнул Тахашвили. - Недаром же весь день посередь плаца статуей проторчали?

Бруно слегка нагнулся вперед, протянул руку, - Давайте на "ты"? А, господа подполковники?

Подполковники по очереди пожали сухую костистую ладонь, и Максименко повторил вопрос, - Ну, так все же, что учуять удалось? Не зря ж там стоял?

- Нет, не зря-я-я-я, - протянул паранорм - , но что я учуял и увидел... Я сам не пойму. Меня ведь не зря к вам прикрепили. Именно меня. Приходилось и в горячие зоны ездить, и в Большой Лес.

Собеседники уважительно покивали головами, а Тахашвили слегка поежился что-то такое о Большом Лесе вспоминив.

Так вот, когда в Большом Лесу стоишь и щупаешь, ощущение очень странное. Ты не чувствуешь деревья, животных, нет переплетения, нет отдельных мазков. Такое впечатление, что вокруг тебя одно большое существо. Причем не совсем живое. Примешивается такое же чувство, какое у меня бывает, когда я вхожу в ваши залы электроники.

- Ну и к чему ты это говоришь? - буркнул Тахашвили.

- Да к тому, что здесь похожая штука. Есть обычный фон людского поселения, но это вы и сами знаете, это чуять мы и ваших оперов учим. Есть фон леса. Хотя и не совсем обычный. Этот-то лес в Большой переходит. И есть два следа, от которых мне становится сильно не по себе. Один - это след Слушающего, с таким я уже сталкивался. А вот второй... Я вам объяснить не смогу, это как будто ты глядишь в спину кому-то незнакомому, очень чужому, непонятному, и он, вдруг, оборачивается, и прямо тебе в глаза смотрит. И в глазах - ничего, что было бы тебе хотя бы отдаленно знакомо. И еще, напор, мощь у этого, второго следа, совершенно запредельные.

- Вы это как вычисляете? Шкала какая-то есть? - перебил паранорма Максименко.

- Не то, чтобы шкала. Это вы, технологи, все пытаетесь привязать к точке отсчета. Но, что-то отдаленно похожее существует. Скажем так, вот у Слушающего, у него след не похож на человеческий, но по энергонасыщенности он с людским сопоставим. А вот у того, что я сегодня почуял, он гораздо больше. И при этом, он очень, очень чужой. Я не знаю, откуда на Земле мог такой взяться, - упавшим голосом добаил Бруно.

Теперь прокашлялся и вмешался практичный Тахашвили, - Бруно, а направление ты по энергоследу взять смог?

Смог. И от этого мне совсем погано,- Бруно кивнул в сторону леса, - туда они ушли. Сколько было, не знаю. От них один след остался. Общий и скрученный, как коса.

Максименко пробормотал что-то неразборчивое, но очень экспрессивное. Хлопнул себя по коленям, подался всем корпусом вперед, - Вот что, мужики. Чует мое сердце, придется нам, с твоими, Георг, торпедами, идти в лес. Тяжелая техника там, один черт, не пройдет. Так что, Бруно, ты сейчас идешь в пункт связи и все подробно пересказываешь нашим. То, что твое непосредственное начальство уже в курсе, я знаю.

Перевел взгляд на Тахашвили, - Потом, Георг, иду я и запираюсь там надолго. Надо получить санкцию Совета. Упускать тех, кто бойню устроил, никак нельзя. Они теперь единственная ниточка к тому, что нам хотел сказать Слушающий.

___________***____________

Группа шла третий день. "Ветерок" пришлось оставить в первый же вечер, когда исчезли последние тропы, по которым он мог хоть как-то протиснуться. Над головой - купол из сплетенных ветвей, с трудом пропускающий солнечный свет, свежесть ранней осени сменилась почти неподвижным, пахнущим прелью, сырым и стылым воздухом. Деревья врастали друг в друга, превращались в единое целое. По ночам мертвенную тишину прорезал чей-то скрежет, лес начинал говорить. Длинные, монотонные фразы. Звук шел со всех сторон, но не это пугало. В голосах не было человеческих чувств. Ни муки, ни радости, ни злобы. Но не было в них и равнодушия..

С утра отказала связь. Причем не только станция, но и переговорники опергруппы. Ни малейшего потрескивания, хотя индикаторы показывали полный заряд батарей. Тишина.

Тахашвили гнусно матерился, Максименко недовольно сопел, Бруно сохранял обычную невозмутимость, хотя она давалась ему нелегко. Группе пришлось полагаться исключительно на чутье паранорма и надеяться на то, что он сумеет предупредить об опасности.

Ближе к ночи они вошли в Большой лес. Вроде бы ничего не изменилось, но переход границы ощутили все. Бруно поморщился:

- Все, боюсь тут и я уже бессилен. Давит. Ох и давит это чертово место.

- Даже мне не по себе - пробормотал Тахашвили. - Хотя все говорят - восприятие у меня, как у бегемота. То есть никакое.

Ночь упала внезапно. Люди почувствовали, как лес выдавливает из себя темноту в окружающий мир, и она заполняет все вокруг. Стало тяжело дышать, ребята Тахашвили двигались с оружием на изготовку, нервно поводя стволами при малейшем шорохе. Приборы ночного видения не помогали. Наконец, найдя хоть что-то, напоминающее поляну, группа остановилась, расположившись на самом краю открытого пространства.

Трое оперативников завалились спать, укрывшись спальниками, вторая троица растворилась в темноте.

- Нехорошее у меня ощущение, други мои. - вздохнул Бруно.

- Хм. Удивил. Тут у всех мороз по коже. Даже мои ребята психовать начали. - Тахашвили бросил в костер ветку.

Я не о том. - покачал головой Бруно. -, Мне кажется, что мы, наконец, столкнулись с той самой Четвертой ветвью.

Максименко только присвистнул а Тахашвили недоуменно вскинул брови, - Не дайте помереть дураком. О чем речь идет?

- Ты, Гера, главное не расстраивайся. Об этом мало кто слышал - успокоил друга подполковник. - Все это, так, теоретические сотрясения воздуха. Разве что, некоторые паранормы говорили о каких-то странностях.

Да и данные эти, - поморщился Бруно, - были получены, скажем так, в измененном состоянии сознания.

- Наркотиками балуетесь? - вкрадчиво поинтересовался Георг.

Максименко тихонько захихикал, Бруно сначала недовольно поджал губы, затем все же улыбнулся.

- Ну, в общем, да. Разные методы пробовали. Ладно, Костя, лучше ты просвети Георга насчет теории ветвей и прочего.

- Да все просто, на самом деле, Гера, дорогой. Вот смотри. Есть мы, обычные люди, которых называют технологами. Мы продолжаем идти по классическому пути техногенной цивилизации. Правда с оглядкой на то, что именно такому пути мы обязаны появлению ядерных ракет, которые, в конце концов, взлетели и упали. Назовем это первой ветвью. Есть Параорден, объединивший людей, которые получили, после Взрывов, те или иные паранормальные способности, вроде запороговой эмпатии, телепатии или способности к точнейшей бесконтактной диагностике. Кое-кто поговаривает и о пирокинезе.

Бруно сдавленно хрюкнул. Константин Борисович глянул неодобрительно, но от комментариев воздержался.

- Так вот. С нами и паранормами все более или менее понятно. Мы друг другу нужны. Мы друг друга дополняем. Например, у паранормов начисто отсутствуют способности к аналитике. Так что нам друг без друга никуда. Мы продолжаем в целом привычный исторический путь развития вида хомо сапиенс.

Есть, правда, еще и Уходящие. Гера, не спрашивай меня, что это такое. Если верить нашим аналитикам и прогностам Параордена, то их можно считать сектой паранормов, проповедующий крайний изоляционизм. Но и они, черт побери, укладываются, во всяком случае, пока, в рамки человеческой логики.

Вот и получаем мы три ветви развития. Может быть, в дальнейшем, они и разойдутся в разных направлениях. Но не сейчас.

Тахашвили внимательно посмотрел на Максименко и Бруно, - Ну, и?

- Ну, и! А теперь представь, что по выкладкам наших теоретиков, да по ощущениям паранормов, может появиться еще одна ветвь развития разума на нашем шарике. Существа, которые выберут четвертый путь.

- Так, погоди. - Георг поднял руку, как ученик в классе. - Ну и что с того?

Бруно пошуровал веткой в костре и очень тихо и очень серьезно сказал, - Иногда мне кажется, что Большой Лес, это и есть первое его проявление. Георг, ты и сам сказал, что чувствуешь что-то очень чужое. А мне каково, ты себе можешь представить?

- Гера, путь этот будет, судя по всему, нам совершенно чужд. Он будет недоступен для нашего понимания. Базис, физический, моральный, понятийный, будет совершенно другим, - тихонько добавил Максименко. - Я тебе больше скажу. Мы, скорее всего, появление этого разума элементарно прошляпим, поскольку не будем понимать, что и где искать.

____________________________***_____________________________

Больной серый рассвет начинал робко просачиваться между стволов, когда один из оперативников Тахашвили закричал. Он кричал долго и страшно, на одной ноте. Неподвижно лежал, вытянувшись по стойке смирно, уставившись невидящим взглядом куда-то вверх, и кричал. Потом дернулся и умер.

Оружие и боеприпасы умершего распределили между собой Тахашвили и Максименко. Покурили, собравшись в кружок, повздыхали. Наконец Георг откашлялся и скомандовал своим ребятам, - Кит, Гром, похороните Славу. Север прикрывает. Рыба и Жгут - посмотрите вокруг. Режим "двойка".

Максименко сел, прислонился к стволу дерева, закрыл глаза. Резко потер лицо ладонями, - Ну, и что делать будем, други мои?

Тахашвили мрачно грыз сигаретный фильтр. Бруно переминался с ноги на ногу. Болезненно морщился, и видеть его таким было непривычно и неприятно.

- Молчите? Ну, так я скажу. Поворачивать нам надо и валить отсюда со всей возможной скоростью.

- Я не уверен, что нас выпустят. - пробормотал Бруно. - Он думает, что еще не время...

- Кто, он? Он, это кто? Что значит, он думает? - вскинулся Тахашвили.

- Да Лес. Лес, Гера. Или тот, кто управляет лесом, - вместо Бруно ответил Максименко. - Так что, нам нужно уносить ноги, пока не поздно.

Паранорм виновато кивнул. После смерти оперативника он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Словно вытащили из его худощавого подтянутого тела какой-то стержень.

Тахашвили пощипал себя за нижнюю губу, остро глянул на Максименко, - Уходим.

Константин Борисович пружинисто вскочил, закинул на плечи рюкзак. Похлопал Бруно по плечу, - Встряхнись. Давай-давай... Собираемся и обратно.

Помолчал и с чувством высказался, - А вернемся, я аналитиков построю и буду их дрючить. Ох, как я их буду дрю-ю-ю-ючить.

________________***_________________________________

Примерно через неделю блужданий стало ясно - из леса не выйти. Шесть дней люди слушали голоса, которые монотонно произносили неимоверно длинные фразы на непонятном языке. Ночью чаща освещалась призрачным голубым светом, и стволы деревьев превращались в угольно-черные столбы, между которыми неторопливо проходили полупрозрачные существа, двигавшиеся со страшной, нечеловеческой, грацией. Лес жил своей жизнью и не обращал внимания на чужаков. Казалось, что не обращал. Пока не сошли с ума Кит и Рыба, два самых спокойных и опытных оперативника группы. Всегда экономный в движениях, приземистый Кит неожиданно задергался, замотал головой, что-то неразборчиво рявкнул и открыл огонь по своим товарищам. Максименко и Тахашвили спас Бруно. За долю секунды до того, как начал сухо кашлять автомат, паранорм, который шел чуть позади, прыгнул, раскинув руки и повалил обоих на землю. На тропинке остались трупы Грома и Жгута. Кит менял магазин, когда Рыба и Север срезали его скупыми очередями. Отстрелявшись Рыба подошел к трупу товарища, принял позу лотоса, и впал в ступор. Он не реагировал на окрики, хлесткие пощечины, которые отвешивал Тахашвили, даже на уколы ножом. Бруно поводил руками над его головой и безнадежно покачал головой, - Его нет здесь. Я не понимаю, в чем дело, но это уже не человек.

Когда оперативника попытались поднять, оказалось, что трое здоровых мужиков не в состоянии оторвать его от земли. Повалить тело на бок тоже не получилось. Живая статуя так и осталась сидеть на небольшой поляне. Около сплетенных ног расползлось черное пятно крови. Хоронить убитых уже не было сил. Их просто отнесли под дерево и закидали ветками.

Ночью заговорил последний из оперативников, Север. Самый молодой, круглолицый, улыбчивый. Резко сел, отбросил в сторону спальник. Лицо исказилось, потом разгладилось и превратилось в неподвижную маску. Он начал говорить, на одной ноте, ноте леса. Горло напрягалось, голос срывался, выталкивая невозможные звуки. Он говорил все быстрее и быстрее, с губ летела слюна. Потом слюна окрасилась кровью, видимо Север прикусил язык. Он стал медленно раскачиваться взад-вперед. Тахашвили и Бруно пытались его удержать, но без толку.

- Да он же весь горит! - Тахашвили обернулся к Максименко, который с интересом наблюдал за происходящим, даже не пытаясь встать.

- Естественно, он не может усвоить такой объем информации, который через него транслируют.

Север начал сбиваться, захлебываться, он отчаянно выплевывал слова чужого языка, пытался освободиться от них. Неподвижное лицо наливалось кровью, оперативник раскачивался все быстрее, потом словно переломился пополам, ткнулся лицом в листья и замолчал. Умер.

__________________________***_____________________________

Бруно, Максименко и Тахашвили бесцельно брели среди серых стволов. Они уже не обращали внимания на голоса, свечение и неясные силуэты, которые можно было углядеть только периферийным зрением. Не замечали, как петляет тропинка, автоматически переставляли ноги, когда окончательно выбивались из сил садились, механически жевали концентраты из сухпайка, выкуривали сигарету на троих и проваливались в тяжелое забытье, даже не думая выставлять охранение.

Утром закидывали на плечи отощавшие вещмешки и двигались дальше. Спроси их, зачем и куда они идут - не ответят. Посмотрели бы погасшим взглядом, и двинулись дальше. Не надеясь вернуться, не рассчитывая найти ответы, за которыми пришли. Просто для того, чтобы идти, поскольку это была единственная функция, которую они еще могли хорошо выполнять. Они не разговаривали друг с другом, не вспоминали жизнь, которая была до Леса. Три фигуры в изодранных, перепачканных комбинезонах. Заросшие неопрятной седой щетиной, пахнущие смертельно больным зверем.

Максименко споткнулся о некстати подвернувшийся корень, неловко упал, даже не попытавшись выставить руки. Так и остался лежать, спина его мелко вздрагивала, он тихонько выл. Перевернулся на спину, запрокинул голову. Вой перешел в истерический хохот.

- Ох... Не могу. Господа, хотите, обрадую? Нас поимели! Понимаете вы, по-и-ме-ли!

Изрядно похудевший подполковник встал на колени, начал сосредоточенно оттирать ладони.

- Слово такое знаете, эксперимент? А? Слышали, надеюсь? Так, вот, - Максименко повел рукой вокруг - что видите? Лес? Деревца? Да ни хрена! Не лес это! Лабиринт для подопытных крыс! И крысы - мы! И следят за нами лаборанты-недоумки! А может и не следят даже, а давно по домам ушли, просто оборудование выключить забыли!

Отсмеялся, спокойно встал и двинулся дальше.

Вечером они вышли к городу. Сначала неимоверно высокими стали деревья. Гладкие серые стволы уходили в сумрак и терялись в нем. Расстояние между стволами становилось все больше. Исчез подлесок. И без того едва заметная тропинка пропала. А потом ноги ощутили, что ступают уже не по лесной почве, а чему-то пружинящему и гладкому. Тахашвили опустился на одно колено, пальцами провел по почве. Снизу вверх посмотрел на Максименко и Бруно. Очень тихо сказал:

- Как ты там говорил, Костя, Четвертая ветвь?

И пошел дальше, снова настороженный, хищный.

Из полумрака начали проступать силуэты зданий. Немыслимых, гибких, как стволы молодых деревьев, покачивающихся в лесном безветрии, словно водоросли, колеблемые незаметным течением. Огромных, теряющихся в серо-зеленой вышине леса.

Узкие прорези, затянутые полупрозрачными мембранами - двери?

Город встречал людей безмолвием, на улицах не было видно ни души.

- Господи, почему мы этого не видели?- прошептал Тахашвили.

- Георг, мы, судя по всему, в самом центре горячей зоны. На снимках мы видим только лес. Только огромное зеленое пятно. Максименко говорил сквозь зубы, с каким-то ожесточением и горечью.

Бруно откашлялся, - Я не чувствую ничего. Совсем ничего, хотя бы отдаленно похожего на эмоциональный фон живых существ. Понимаете? Этого города просто нет! Есть только пустота. Огромная пустота, в которой переливаются цветные пятна. Но я не могу даже назвать эти цвета.

Подполковник скинул рюкзак и уселся, скрестив ноги. Задумчиво смотрел на город, подобрав какую-то ветку, бесцельно ворошил опавшие листья.

- А самое забавное во всей этой ситуации то, что мы с вами, самые натуральные подопытные кролики. Или крысы. Поманили нас - мы и рванули за сладким кусочком. Вели нас с самого начала. Небось, еще и показания какие-нибудь снимали, - сорвался на визг подполковник. - И когда ребята твои, Георг, с ума сходили, тоже наверняка снимали!

Максименко тяжело дышал, заталкивая в легкие непослушный воздух. Резко встал, и пошел вперед, к серо-зеленым зданиям, не обращая внимания на забытый вещмешок, автомат, на Тахашвили и Бруно.

Оперативник и паранорм переглянулись. Георг зачем-то передернул затвор бесполезного автомата, Бруно подхватил вещмешок, оставленный Максименко.

Вскоре три силуэта исчезли в серо-зеленой дымке.

______________________***__________________________

Майор Сергей Лурдис внезапно оглянулся. Лето, жара, пыльная улица на окраине Новомосковска. Ставшая уже привычной фигура Слушающего, который несколько дней неподвижно сидел на тротуаре.

Озадаченно остановился, пытаясь сообразить, что же могло привлечь его внимание. Улица безлюдна. Звуковой фон самый обычный.

Ветер сорвал капюшон с головы Слушающего.

Сергей присмотрелся, помотал головой, словно отгоняя какое-то видение, и пошел дальше.

На долю секунды Слушающий показался ему похожим на Константина Борисовича Максименко.

Я и Лешка

Он родился под утро. В тот же момент родилась и я. Лежала и смотрела, как врач хлопнул сморщенного красного мальчишку по заднице и тот обиженно заорал. Я тоже сделала первый вздох. Воздух... Душный, наполненный запахом медикаментов, пота, крови, страха и радости. Молодая мама затравленно, со всхлипами хватала воздух, проталкивала его в себя. А я наблюдала за малышом и меня переполняла нежность.

Потом я стала жить рядом с Алешкой и наблюдала за ним. Он рос. Ворочался в кроватке и плакал по ночам. Я вставала около кровати и гладила его нежные детские волосы. Вглядывалась в его лицо, улыбалась, когда он успокаивался и засыпал причмокивая. Один раз поймала себя на том, что смотрю на это и сама причмокиваю как младенец. Когда Алешка сделал первые шаги, я металась около него бешеной кошкой и готова была разорвать родителей. Мне все время казалось, что они недостаточно внимательны и вот сейчас он запутается в непослушных еще ногах и грохнется об угол тумбочки. После того как мама убаюкала его, и он, уставший и довольный своим подвигом, заснул, я тоже свалилась, чувствуя, что эти Алешкины шаги дались мне гораздо тяжелее, чем ему.

Время неслось вскачь, и Лешка пошел в сад. Какой же там стоял гомон! Первый раз мой любимый человечек подрался из-за игрушки и ему в кровь разбили нос. Он не заревел, но в глазах стояла такая обида непонимания, что заплакала я. Ну почему я не смогла этого предотвратить. И почему не могу сейчас обнять его, приласкать и успокоить?! Лешка все же всхлипнул и обернулся. Он смотрел на меня. Первый раз в жизни он смотрел на меня!

Школа... Я засыпала вместе с ним на уроках, увлеченно листала учебник литературы. Нам нравились одни и те же книги. А потом Лешке стукнуло четырнадцать лет и, однажды ночью, он проснулся с криком ужаса. Свернулся калачиком, забился в угол и подвывая дрожал. Потом я услышала, как он шепчет и села на краешек кровати. "Господи, - шептал он, - господи, я же умру. Ну как же ой мама.. мамочка... не хочу, не хочуууу....Мааамочкаааа...! Последнее слово перешло в тоненький безнадежный вой. Так, раскачиваясь и подвывая он и заснул. А я сидела рядом и тихонько плакала. Первый раз мне было настолько больно и так страшно. Я бродила по квартире и не находила себе места. Встала около окна и стала смотреть на луну. Было очень погано. Я чувствовала страшную безнадежность. Я не знала, как мне помочь Лешке, моему любимому, единственному человеку.

Так и неслись годы. Рос Лешка, росла и я. Чем старше он становился, тем реже вспоминал о своей смертности. И мне становилось от этого легче. Я радовалась тому, что из маленького мальчишки, который не заплакал во время первой драки в детском саду, вырос жизнерадостный и добрый человек.

Иногда он просыпался среди ночи в холодном поту, тяжело дышал, понимая, что умрет, что однажды все закончится. А потом обнимал жену, которую очень любил, утыкался ей в ложбинку между грудей и засыпал. А я продолжала бодрствовать...

Мир старился. Точнее нет, мир оставался прежним. А вот я и Лешка старились, и я все чаще ловила на себе его взгляд. Задумчивый и усталый. Он постоянно вставал по ночам, шел на кухню, садился на табуретку возле окна и курил, уставившись в ночную темноту. Табуретка тихонько поскрипывала. Когда он устраивался поудобнее и сидел неподвижно, огонек сигареты освещал морщинистое, но по-прежнему самое дорогое для меня лицо. Я садилась рядом и ждала, когда же он успокоится и пойдет спать. Врач сказал, что Лешке вредно волноваться. Да и курить ему не стоило, но заставить его бросить я никак не могла. В этом он был страшно упертый. Не слушал даже жену. Отшучивался, говоря, что такой положительный джентльмен просто обязан иметь хоть какие-то вредные привычки. Ну, хоть одну.

А однажды страх обрушился на меня. Я, как и Лешка в детстве, стала тихонечко подвывать и закусила губу, чтобы никто не услышал, как я вою и всхлипываю. Словно щенок, слепо тыкающийся носом, и не понимающий где он и когда же ему дадут молока, я забралась под одеяло и прижалась к Лешке. Он спал. Спал тяжелым нездоровым сном, с трудом всхрапывал, сложив руки на животе. Полгода назад мой единственный схоронил жену. С тех пор он почти перестал следить за собой и почти постоянно спал. Я лежала, гладила его лицо и тихонько плакала от страха и неизвестности. Вчера приезжал Лешкин сын. Бодрым голосом говорил какую-то чушь, оставил в холодильнике еду на неделю и, потупив глаза, быстро ушел, сказав, что отец держится молодцом. А Лешка только молчал. Смотрел мимо, в пустоту, время от времени резко поворачивал голову, пытаясь увидеть что-то, чего не видел больше никто. Только я знала, что смотрел он на меня. Мой силуэт видел он и начинал вглядываться пристальнее, надеясь понять, что же там за фигура прячется в тенях.

А сейчас мы лежали рядом и я снова, как много-много лет назад гладила его волосы, поседевшие и поредевшие. Нежные и мягкие, словно в детстве. Тихонько тикали часы, во дворе чирикали птицы, щебетали дети, трещал мопед.

Лешкино дыхание становилось все тише и спокойнее. А потом он выгнулся дугой потому, что в сердце его вошла ледяная игла. Он захрипел, пытаясь проснуться и стряхнуть эту непереносимую боль. Я закричала и заплакала в голос, прижала его к себе и стала трясти. Он не просыпался, натужно хрипел и корчился от боли. И тогда я сделала единственное, что только могла. Я поцеловала его и остановила Лешкино сердце.

Не страх, не ужас, а нечто во много раз превосходящее все эти слова и понятия, затопило меня. Я исчезала. Я пропадала и понимала, что больше никогда не увижу Лешку. Веселого Лешку, который составлял смысл моего существования. Но я не могла смотреть, как он мучается, не могла оставить его тонущим в этой боли.

Лешка неподвижно лежал на кровати. Он больше не дышал. Лицо его разгладилось, нижняя челюсть отвисла так, словно он увидел что-то удивительное и не может придти в себя от изумления. А меня скручивала жгутом боль. Я только успела крепче прижаться к остывающему телу, черная волна затопила меня и я исчезла.

В последний момент я успела подумать, что все же не зря появилась на свет. Я успела избавить Лешку от самой сильной боли, перехитрила ее, приняв на себя.

Так и должно быть.

Ведь никто не любит человека сильнее, чем его Смерть.

Метель

Зимний лес для людей - это три цвета. Зеленый, черный и много-много белого.

Раньше для меня он тоже был таким.

Теперь это еще и цвета, звуки, запахи. Не повстречай я Расту, так никогда и не узнал бы, как пахнет свежий снег. И осенью не слышал бы, как шелестят опавшие листья под ее легкими сильными лапами. В мою пасть не брызгала бы терпкая кровь лося, которого мы загнали вдвоем. Только вдвоем.

На руке у меня так и остался шрам от ее зубов. Она успела укусить меня и тем спасла. Мы сумели разорвать кольцо обезумевших от страха и ненависти людей и побежали. Но вслед свистнули стрелы. Две нашли цель, засели в моей спине. Я брел к опушке и все не верил, что еще иду, что до сих пор жив. И в то, что волчица, которая несется рядом - это та девчонка, которую я отбил у лихих людей и притащил в свой дом на окраине деревни, - тоже не верил.

Гнались за нами недолго. Побоялись в сумерках идти в лес.

Когда я пришел в себя, то первым, что увидел, была ее улыбка. Раста гладила мои волосы и улыбалась. Поодаль валялись сломанные стрелы.

От ран остались только шрамы, почти незаметные. За ночь все зажило. Значит, я перестал быть человеком.

Жизнь стала простой, понятной, светлой, как хороший летний денек. Потому что рядом была она. Раста. Моя и только моя.

В самой глубине леса я сладил дом. Люди нам были не нужны. Хватало деревьев, неба, реки. И стаи, которая приходила проведать Расту. Сначала только ее. А потом и меня. Я был неутомим, стремителен и силен. Не боялся первым вцепиться в лося, рвать шкуру, мотая головой, все крепче и крепче сжимая зубы, пока пасть не заполнял вкус крови. Стая приняла меня.

На рассвете мы возвращались на поляну, к дому. Ждали восхода солнца, ластились друг к другу, покусывая в шутку. Раста порыкивала, отбегала в сторону, потом сама бросалась, дурашливо шлепая меня лапой по морде.

Всходило солнце. И мы, обессиленные, нагие входили в дом. Любимая крепко обнимала меня, целовала жадно, будто не веря, что все это не морок.

Раста любила сидеть на крыльце и, подперев кулаком подбородок, смотреть, как играют на поляне перед домом наши дети - Ольга и Ольгерд. Они были такими же сероглазыми и улыбчивыми, как мать. Раста уверяла, что силой и смекалкой они пошли в меня. Я только хмыкал в бороду и прятал взгляд. Было приятно.

Еще одним дети пошли в мать - были они и людьми и волками. Оборотнями. И мы стали учить их охотиться. Они смешно трясли лапами, переваливаясь в снегу, рассерженно тявкали друг на друга, когда здоровенный русак уходил у них из-под носа, но упорно старались его догнать.

А днем они хохотали, играли в снежки, потом Раста с Ольгой готовили, а я уходил с Ольгердом на задний двор и учил стрелять из лука, держать рогатину, владеть ножом и топором.

Шли годы. Лес оставался все таким же - полным запахов, света, тьмы. Мы уже почти забыли о людях.

Нападающие хорошо выбрали время. Сумерки. Мы еще не могли стать волками, но и оставаться людьми было тяжело, ломило кости, кружилась голова. Запахи становились невыносимо резкими, в ушах шумело. В метели не заметны были тени, которые тихо подбирались к избе. Ветер отнес в сторону запах железа, всхрапывание лошадей.

Я понял, что за дверью чужие, лишь за несколько мгновений до того, как она слетела с петель. Бросился в сени. Подхватил топор и с ходу раскроил череп первого, кто сунулся в сени с факелом. Вытолкнул тело наружу, поднял меч, выпавший из руки убитого и одним прыжком вылетел из дома.

Сколько их? Я не знал. Зачем они пришли? Тоже не знал.

Но догадывался, и от этого во мне закипала ярость. Холодная расчетливая ярость, от которой, я думал, избавился много лет назад, уйдя из княжьей дружины.

Мы были другими. Нас надо убить. Видать наткнулся на наши следы какой-то охотник, а потом и до дома дошел. А когда увидел, как волчьи следы превращаются в человечьи, бросился со всех ног к ближней заставе...

Дружинники налетели с двух сторон. Не новички, нападают быстро, но осторожно, в глаза прямо не смотрят. Прыгнул на ближнего, тот отскочил назад. Развернуться, присесть, наотмашь ударить топором. Второй завалился в снег, стонет, держится за бок, ребра уж точно сломаны, лезть больше не будет. Топором отбил удар сверху, ударил мечом в горло. Противник повалился, зажимая руками шею, а я рванул в избу, которую уже подпалили с одного угла.

Широко распахнутые глаза Расты, детей. Ольгерд сжимает нож. Раста рогатину. Закрывают собой Ольгу, младшую.

На них уже накатывало. Рты щерились по-волчьи. Ну и славно. Уйдут. Себя я держал. Не давал волку свободы. Надо было драться, прикрыть своих.

Внутрь больше не лезли, видать решили просто закидать стрелами, если попробуем вырваться. Вот тут нам метель на руку - снег носит так, что особо не постреляешь. В пяти шагах ничего не видать

- Уходите. Я рядом буду.

Раста промолчала.

- Детей выводи. К лесу пойдем.

И выскользнул за порог. Изба с одного угла полыхала. Как только меня заметили, полетели стрелы. Скользнул в сторону, покатился по снегу. Поляна небольшая, нам бы только до леса добежать - и поминай, как звали.

Рядом появились три тени. Вот они, хорошие мои, умницы. Раста носом втягивает воздух, скалится недобро.

Плохо - окружили. Если навалятся разом, то конец, прижмут рогатинами и располосуют.

Я посмотрел на Расту, мотнул головой. И мы бросились вперед. Раста прыгнула, толкнула лапами в грудь здорового мужика в тяжелом доспехе. Вцепилась в горло. На меня налетело трое. Первого я свалил ударом по голове. Шлем не выдержал, развалился. Второй заорал, упал лицом в снег. Раста хрипела в ярости, пытаясь добраться до шеи. Третий нападавший оказался совсем мальчишкой. В глазах его плескался ужас, нижняя губа мелко дрожала. Убить его было просто.

Дети держались сзади. Вот он, лес. Я махнул рукой, показывая, уходите. И серые тени скользнули, растаяли в пурге. Теперь бы за ними, следом, но уже зло скрипел снег, набегали люди.

Люди, которые пришли нас убить.

Я держался, сколько мог. Крутился волчком, резал, колол, рычал по-звериному. Но в грудь холодом скользнул меч. Я рыкнул и отмахнулся наугад, не глядя. Копье пробило бок. Ноги подгибались.

Я почувствовал, как лезвие входит мне в шею и упал.

Перед глазами поплыла белая равнина, по которой, бежала волчица. Иногда она оборачивалась и смотрела на двух волчат, которые смешно переваливались немного позади. Я знал, у всех троих серые глаза.

Раста

Зимой в лесу хорошо. Только надо идти осторожно, глядя, куда ногу ставишь, а то, подвернешь ее на обледеневшем корневище, упрятанном под снегом, да так и останешься здесь, в тишине и холоде. Так вот, осторожно, не торопясь, я и шел, силки проверял. Привычно ловил звуки зимнего леса, думал о своем. Привык за десять лет разговаривать только с собой и лесом, потому неудобства не испытывал. Картины в голове крутились привычно, как тележное колесо в наезженной колее, глаза ловили то, что происходит вокруг - хорошо было, хорошо потому, что вокруг не было ни одного человека. Пятнадцать лет назад все было по другому. Пятнадцать лет назад я, юный, храбрый и глупый, собирался в княжью дружину. Где она теперь? Кто лег под вражьей стрелой, кто - не проснулся после морозной ночи, иные просто сбежали. А я - служил. Научился рубить мечом, кидать нож и тихо резать глотки, пускать стрелы и голыми руками сворачивать шеи. Еще научился не верить. Когда вернулся в деревню, то в суме лежал только кошель с жалованьем и смена одежды. Кошель скоро опустел, я начал жить охотой и продажей шкур, на отшибе, на опушке леса. За прошедшие годы я сделался для деревни чужим. Меня не гнали, не ненавидели, не считали колдуном - просто не замечали. Сначала это мучило. Потом стало все равно. Пока я служил, умерли родители и, больше ничего не связывало меня с теми, кто был вокруг. Я стал одиночкой.

Так вот я и шел, пока какой-то звук не заставил меня замереть. Впереди сопели и ругались не меньше троих здоровых мужиков. Голоса чужие, не деревенские это были. Скинул суму и, тихо пошел на звук. Меж деревьев открылась поляна, а на краю ее четверо мужиков пытались скрутить какую-то девчонку. Та прижалась спиной к стволу дерева, выставила вперед нож и, по волчьи щерилась. Один из лиходеев матерился, прижав руку к щеке - из-под ладони бежала кровь. Видать достала девчонка. Однако, ясно было что долго она не продержится, больно здоровы были разбойнички, да и мечи у них - не чета ее ножику. Я не рассчитывал на охоту и, с собой был только нож. Ну, и тем что есть, тоже можно дел натворить, надо только знать как. Поудобнее перехватил рукоять и прыгнул вперед. Началось!

Хорошо, что они стояли спиной ко мне - одному сбоку в шею, кровь брызнула упруго, сразу перехватить выпавший меч и, второму в ноги. Снизу в живот с размаху и в сторону, в сторону. На колено, в стойку, оглядеться, что двое других творят. Один с мечом ко мне, а второй оседает на снег и девчонка над ним, нож из спины вынимает, глаза прозрачно-серые от бешенства, еще раз ножом по горлу ведет, чтоб уж точно враг не поднялся. Успел нырнуть под меч и, сбоку рубанул того, что в меня целил. Мужик охнул и, ноги у него подкосились. Сразу вслед - прямой выпад - меч вышел из спины разбойника, глаза у того закатились, тело тихо упало в снег.

Я огляделся - все четверо лежат, все мертвые. Хорошо поработал. А девчонка то где? А та сползает по стволу. Мягко так валится. Подбежал к ней, подхватил, а полушубок ее, я в горячке и не заметил, весь от крови бурый, достали в бок мечом. Ну, таких ран я навидался. Сноровисто стащил с нее полушубок, рубаху разрезал - рана неглубокая, но крови много вытекло. Однако выживет. Перетянул рану, в полушубок закутал. И задумался. Куда ее? К себе в избу? Отвык я чтоб кто-то кроме меня порог переступал, но, не оставлять же здесь. Подхватил на руки и понес. Девчонка высокая, крепкая, тяжеловато нести, ну, и не таких таскали. Нес и в лицо ее вглядывался. Светлые волосы, лицо нездешнее - высокие скулы, губы более тонкие, чем у местных, прямой нос, твердый подбородок, хорошее лицо, красивое.

Вот и избушка моя показалась, крайняя, возле самого леса. Положил находку нежданную на шкуры, к печи поближе, развел огонь, чугунок с водой греть поставил. И сел, глядя на найденыша. Казалось, не мучается она от раны. Не стонет, не мечется. Дыхание спокойное, как у спящей. Не знаю, сколько я так просидел. Потом, как очнулся. Вода уже закипела давно, пора рану осмотреть. Вынул чугунок, приготовил чистые тряпицы и развернул шкуры. И засмотрелся на крепкое, ладное тело. Ноги длинные, высокая грудь, вся плотно сбитая такая - с этакой хоть в бой, хоть на охоту, а больше всего хотелось - любить всю ночь, чтоб до рассвета себя не помнить. И тут она открыла глаза. Серые, зимние, словно метель в них. И звала эта метель меня.

Протянула руки и обвила мою шею. Потянула к себе. И смотрела неотрывно. И все ближе, ближе эти глаза, ближе метель, нет кроме нее ничего. И ненужно ничего более. "Тебя как зовут то?" - только и шепнул. " Ррраста" - с нездешним говором. И все, больше слов не было, только глаза, руки, тело, светлое, гибкое, хищное, только ее губы, что впивались в мои.

Только к рассвету опомнился: "А рана то твоя как?!".

И отшатнулся. Не было раны. Был только шрам. Тонкий, затянувшийся, словно полгода, а не ночь прошла. Раста сидела. завернувшись в шкуру и молча смотрела на меня своими серыми глазищами. А я вспоминал. Вспоминал, что рассказывала мне мать. Про серые тени, что зимними ночами вместе с метелью несутся по полям. Про белых огромных волков, что подходят к одиноким домам и молча ждут, когда выйдет кто-нибудь. Такие дома потом находили пустыми. Про светловолосых дев и мужчин, что говорят с рыканьем, приходят ненадолго в деревни и уходят в сумерках в лес. Про оборотней.

"Моя стая, - Раста смотрела в пол, говорила медленно, с натугой - она придет сегодня ночью. За мной. Если люди испугаются и нападут - будет кровь".

Коротко взглянула на меня. И стало горько и радостно. Я нашел того, кто не видел во мне чужака. Но она уйдет. Или ее убьют потому, что она чужая. Тяжело подошел к Расте и опустился на колени. Гладил ее лицо, смотрел в глаза, вдыхал запах волос. Она обняла меня и прижала голову к своей груди. И я заплакал. Я не плакал много лет, и это было трудно.

Стало вечереть. Раста сидела на шкурах и молчала. Я сидел около огня и ждал. Стемнело. Завыл волк. Он выл около моих дверей. Я открыл дверь и вышел на крыльцо. Перед домом сидело десять огромных белых волков. Их глаза были мудры и печальны. Тот, что сидел ближе всех, подошел и обнюхал меня. Вернулся и сел.

Позади раздалось низкое рычание и, к стае проскользнула волчица. Обернулась - на меня смотрели серые, зимние глаза Расты.

И вот тогда то раздался крик. Заполошный, дурной, ненужный. И полетели стрелы. Из деревни валила толпа. Волки развернулись, толпа была слишком близко, не уйти. И вожак завыл. Завыл негодующе, зло, обиженно.

Я развернулся и пошел в избу. Достал меч. Вышел и встал между волками и толпой.

Глаза толпы всегда одинаковы. Они безумны, испуганны и глупы. Толпа не хочет видеть тех, кто не в ней. Для толпы они враги. И я стал ее врагом.

Первого из бегущих я свалил боковым ударом, наотмашь. Краем глаза заметил, что волчица подошла к тому волку, что обнюхивал меня и, словно спросила о чем-то. Тот кивнул и, стая, развернувшись, скользнула к лесу. А вокруг меня уже крутились рожи, лезли в меня рогатинами, пытались достать ножами. Толпа уже не соображала, не помнила зачем принесло ее сюда, кого и почему они так ненавидят. Мне было все равно, я работал мечом, отскакивал, пинал ногами, разбивал морды локтями, крутился волчком, понимая: "Все, это конец". И было легко.

Волчица металась рядом, перекусывая ноги, разрывая горло упавшим, сбивала нападавших с ног и, передними лапами располосовывала животы. Мы бились. Уже не за жизнь а, за то, чтобы достойно умереть. А потом толпа сообразила и отхлынула. Рванула за изгородь. И три лучника вышли вперед. Волчица вдруг метнулась ко мне, и ее зубы вошли мне в руку. Глубоко, сильно но, нежно как-то. Она лизнула кровь, побежавшую из раны, и посмотрела на меня. И тут запели луки. Все три стрелы нашли меня. Я посмотрел на древка стрел, торчащие из груди, глянул на Расту - глаза бы запомнить. И провалился в черноту.

Пришел в себя я от холода. И от того что, мне что-то мешало. Оказалось - наконечники стрел, что кололи мне бок. Стрелы были обломаны и валялись рядом. Голова лежала на коленях у Расты, и она гладила мои волосы. Мы сидели, скрытые лапами огромной ели, Раста улыбалась и все гладила и гладила мои волосы...................

Я бегу рядом со своей волчицей. Метель заносит следы стаи. Вожак мчится впереди, огромными летящими скачками. Все ближе темная стена леса.

Самосвал

Веселый праздник Новый Год! В этот раз сумасшедшая и пьяная новогодняя ночь бурлила и чуть не лопалась от угарного веселья. В квартире орал телевизор, пора шампанского уже прошла и народ в полный рост потреблял водку. Уже обвивался вокруг унитаза длинный и вечно сутулый Ваня Сорин, на лице его застыла мучительная гримаса а конец шикарного галстука ручной работы плавал в его же блевотине. С бодро воющим нечто радостное и новогоднее телевизором соревновался музыкальный центр надрывно выводящий : "Ах какая женщина, мне б такую". Какую "такую" мужская часть гостей понимала уже слабо, но на прижимающиеся в танце бюсты еще реагировала. Кое-кто уже перебрался в спальню хозяев и оттуда доносились тяжелые вздохи. Впрочем, на них никто не обращал особого внимания, праздник шел своим, уже привычным, чередом и не требовал постороннего вмешательства. Да и не могли уже вмешаться ни хозяин, блаженно посапывавший уронив голову на стол и выпустивший детскую струйку слюны из уголка рта, ни хозяйка, разбитная вечно двадцатилетняя девица лет тридцати, чьи вздохи и повизгивания как раз и доносились из спальни. Словом, все были счастливы.

За одним исключением. Это исключение спало сейчас в своей комнате, свернувшись калачиком и обиженно хлюпая носом. Подушка и рукав пижамы намокли от слез и соплей, которые пятилетний Глеб размазывал тихо и горько рыдая от обиды, после того, как в одиннадцать часов вечера мама, с блестящими от первых бокалов шампанского глазами, чмокнула его в щеку, оставив яркий мазок помады на ней и сунула подарок "от Деда Мороза". Плюшевый медведь тупо таращился на Глеба, неловко свешивая лапы а первые крупные слезинки недоумения и обиды закипали в уголках глаз.

"Ммммаммма...........а машинка? А как же машинка??" - этот здоровенный самосвал Глеб присмотрел еще месяца два назад и каждый раз, проходя мимо Детского мира волок маму или папу смотреть на это огромное голубое с красным чудо. Правда ни мама ни папа не реагировали на то, что ребенок каждый раз надолго замирал возле витрины и явно не реагировал на происходящее вокруг. Только один раз папа, не глядя на Глеба обронил : "Ага...... Деду Морозу напиши.....". Глеб так и сделал, высунув кончик языка и пачкая фломастером пальцы. Воспитательница Татьяна Николаевна присела около его стола и диктовала буквы. Большинство из них он уже знал, а остальные тетя Таня рисовала на отдельном листе а Глеб выводил сопя от натуги в своем письме. Слова складывались трудно, буква "я" норовила расползтись во все стороны, но желание получить самосвал помогало. Вечером Глеб показал письмо маме, та прочитала, сказала "угу" и отложила его на стопку модных журналов.

Глеб уже распланировал, где он будет держать самосвал и, засыпая, каждый вечер представлял, как будет катать его по дачному участку. Самосвал стал ему сниться, он разговаривал с Глебом, пластмассовый бампер расплывался в улыбке и грузовик начинал, словно веселый щенок, носиться вокруг мальчика, легонько толкая его под коленки. По утрам Глеб просыпался с улыбкой.

И, вот теперь, глядя на неуклюжего плюшевого медведя непонятного цвета, Глеб чувствовал, как перехватывает у него дыхание...... "Мама, а где же самосвал?? Я же написал письмо!"

Мама пожала плечами и, взъерошив сыну волосу, предположила - "Ну, у Деда Мороза писем очень много. Может, не успел прочитать..."

И все пошли за стол. Пробираясь между журнального столика Глеб задел стопку журналов и они мягко скользнули на пол. Из под них выпал листок с детскими неровными каракулями. Э то было последней каплей и Глеб зарыдал в голос : "Ты не отправила! Ты его не отправила!"

Захлебывающегося слезами Глеба уложили спать и, скоро веселье набрало темп......

К четырем часам утра даже наиболее стойкие питухи начали ломаться и скоро народ начал подремывать везде, где их настигал сон.....

Только на кухне глупо улыбаясь своему отражению покуривал слегка проспавшийся хозяин квартиры, кивая в такт заплетающейся речи своего приятеля. На звонок в дверь он отреагировал не сразу, потом прислушался и, на заплетающихся ногах, пошел открывать. В дверях стоял........Дед Мороз. Пьяный хозяин не сразу понял, что показалось ему странным. Медленно оглядывая гостя с ног до головы он подмечал запах овчины, стоптанные валенки, но до отупевшего от "Северного сияния" мозга это не доходило. Расплывшись в улыбке, хозяин протянул руку и дернул Деда Мороза за бороду: "А ты не нааасатааящийййййййй.....". Борода не сдвинулась ни на миллиметр, а Дед Мороз схватил хозяина за горло, приподнял и внес в прихожую. Хмель выветрился из головы и он начал задыхаться от нечеловеческой хватки огромной пятерни. Нежданный гость приблизил свое лицо к перекошенной багровой физиономии и прошептал гулким басом : "А письмо то я прочитал". Потом хозяин увидел только стремительно надвигающийся кулак и осколки носа вошли ему в мозг. Вышедшего на шум из кухни приятеля Дед Мороз шибанул об стенку так, что затылок хрустнул, приятель икнул и кучкой тряпья сполз на пол.

Потом Дед Мороз закрыл входную дверь, поправил пустой мешок, перекинутый на веревке через плечо, и прошел в комнату.

Во сне Глебу показалось, что в соседней комнате, где гуляли взрослые кто-то вскрикнул, но он только тяжело вздохнул и поплотнее закутался в одеяло. Дверь детской тихонько открылась и, неслышно ступая, вошел Дед Мороз. Он присел на край кровати, и протянул руку, чтобы погладить взъерошенные волосы мальчишки. Отдернул руку, заметив, что она испачкана чем-то темным и блестящим, торопливо вытер о шубу и погладил волосы Глеба. Тот сладко зачмокал губами и на губах появилась легкая улыбка. Ему снился летний день и неподаренный самосвал, полый чистого золотистого песка.

Посидев немного Дед Мороз встал и запустил руку в свой мешок. Он нащупал в пустом мешке что-то и потянул наружу. Мешок приобрел угловатые очертания и из него показался ярко-голубой пластмассовый бампер.

Выходя из комнаты Дед Мороз оглянулся, посмотрел на мальчишку, на огромный самосвал около кровати и тихо закрыл за собой дверь.

Проходя через большую комнату, нагнулся, откинул тело, валяющееся а полу и быстро поднял листок, пока до него не добралась растекающаяся лужа крови. Расправил листок, улыбнулся детским каракулям, и аккуратно сунул листок за пазуху. Потом быстро вышел из квартиры, где пахло разлитой водкой, мандаринами и кровью.

Технология мечты

Мне всегда хотелось подняться туда, наверх, за пределы атмосферы.

К звездам мне хотелось.

Там можно было хорошо заработать. Можно было устроиться стюардом на межпланетниках, стать менеджером на курортной базе-распределителе, где богатенькие туристы ожидают шаттлов местных линий. Или, если совсем сильно повезет, стать пилотом и водить шикарные межпланетники. Правда, для этого надо было закончить летное училище.

Мне, парню с окраины Мегаполиса-Сибири, это не светило. Начнем с того, что брали туда только с отличными оценками после средней школы, а медицинские тесты на генетическую пригодность, психологическую устойчивость и прочую херню были такие, что туши свет. Папаша-нарик и мама-проблядь постарались чтобы мне об этих тестах не стоило и думать.

Не, конечно, можно было сделать генетическое обновление организма, я об этом узнавал. Но стоило это... В общем, хорошо стоило. Даже если я пришью папу-маму, загоню нашу хату и все барахло, то хватит мне только на первую консультацию. Это если прием будет со скидкой.

И я решил копить. В 15 лет удалось отложить первую серьезную сумму, после того, как я и кореш мой, Серега-Дымоход, завалили непонятно как забредшего в наш квартал цивила. Мужик был здоровый, но Серега светанул ему в глаза лазерной указкой, которую он свистнул из кабинета физики, а я сунул цивилу под ребра свой керамический нож. Страшно было до усеру. Но у мужика были шикарные черные ботинки с рантом, модная шляпа и обалденная говорилка. Такая говорилка стоила больше, чем мои и Серегины родители приносили домой за три месяца. Она и решила дело. По-хорошему такие цацки не отдают.

А еще у цивила оказался во внутреннем кармане бумажник. С кредитками. С ними надо было уже идти к серьезным людям. Тем, которые могут показаться в Центре и купить что-нибудь толковое, а потом сбагрить скупщикам. Так мы и сделали. Мужика раздели и скинули в заброшенной котельне. Шмотки раскидали по барыгам, карточки толкнули Фариду. Помну Фарид посмотрел на меня как-то внимательно. Я уже тогда был здоровый и жилистый. Спросил: "Кто валил?". Ну, прямо на такие вопросы лучше не отвечать, но я хмыкнул и слегка потупился. Типа от скромности.

Выручку мы с Дымоходом поделили и свою долю я спрятал. Не дома, конечно, было другое местечко. А то, неровен час, папашка начнет снова нычки искать. Доза то нужна. А Серегу, того нашли через пару дней, дохлого. Кто-то ему ширево паленое подсунул. И улетел он в один конец. Жалко мне было что он не мне бабки свои на хранение отдал. Так в дело бы пошли, а теперь пропали. А ведь я ему предлагал!

В 18 я уже работал на Фарида. Съехал от предков, отмудохав, на прощание папашку, снял двухкомнатную хату, купил пару приличных костюмов. И продолжал копить.

Выправил, не через Фарида, свои каналы нашел, документы на другое имя. На Олега Вершинского, родом из самого Центра, с улицы Приречной из дома 16. Парень такой, и правда, там жил. Я спецом попросил, чтоб мне документы на его имя и его адрес делали. Они мне на будущее нужны были.

Частенько я к нему на эту Приречную ездил. Смотрел, как тот ходит, куда ездит. Даже заговаривал с ним, пару раз, мол, курьер я, на эту улицу посылают иногда. Коробки какие-то даже покупал нарочно.

А деньги, что от Фарида получал, я и не тратил почти. Деньги серьезные, кстати, мне платили. И, что главное, учиться не мешали, даже деньжат порой подкидывали, Фарид со своими. Убедил я их, что, мол, надо мне нормально выглядеть и говорить как цивил уметь, ведь и по тем кварталам тоже работаю. А терять меня Фариду не хотелось. Отморозка, что за гроши конкурента завалит, найти не проблема. А вот такого, как я, что и конкурента в офисе или в сауне на тот свет отправит и уйдет спокойно, и телохраном поработает, да и совет дельный даст, при случае, это уже сложнее.

Одного только Фарил не понимал, что это я по вечерам дома торчу.

Учился я. Поступил в виртуале на курсы. Сначала для обслуживающего персонала межпланетников. Потом для пилотов-любителей, которым можно было летать внутри систем.

И все это время я наблюдал за тем парнем центровым. Я ж знал, он на пилота межпланетника поступил. Ждал я. И учился. Благо, в виртуале легко, курсов разных и универов, как собак нерезаных. Деньги только плати, а дальше уж дело твое, хочешь учись, хочешь нет, деньги не возвращаются. Ждать и учиться мне нужно было 6 лет.

Я всегда был терпеливым человеком. Понимаете, иначе просто нельзя. К тому же, этому, весьма достойному, на мой взгляд, качеству, учит еще и моя первая профессия. Ликвидатор должен отличаться умением ждать, терпеть и не торопиться, если он хочет дожить до тихой и спокойной старости. Ведь для этого надо суметь терпеливо, не форсируя события, дождаться ухода в мир иной, всех своих заказчиков и прочих заинтересованных лиц. Многие другие, столь же необходимые качества, для осуществления этого желания, мне дало образование.

Да, и еще, я никогда не верил в слепую удачу. Любая удача, на мой взгляд, это тщательная подготовка, хорошо разработанный план и немного наглости. Такой вот изысканный коктейль.

За прошедшие годы Фарид весьма преуспел, переселился ближе к Центру, стал вести куда более серьезные дела. Мне даже пришлось пару раз летать за пределы атмосферы. Господи, какое же это было прекрасное и горькое чувство, когда я почувствовал, как перегрузка вдавливает меня в спинку кресла. Но пассажирского кресла! А это я, я должен был сидеть в пилотской кабине. Мне даже стоило некоторых усилий привести в порядок пульс и давление. Признаюсь, из желания просто достойно зарабатывать, моя тяга к пилотированию межпланетников переросла в нечто большее. Мне становилось все тяжелее выходить на улицы, видеть серые стены вокруг, мельтешение реклам, толпы, бредущие по улицам.

Но оставалось одно, самое главное препятствие, генетическая экспертиза. Чтобы ее пройти мне требовалась перестройка. Денег все еще не хватало. Точнее не хватало на перестройку, небольшое изменение внешности и перелет до базы в той системе, куда будет направлен Олег. Как я узнал, этот перелет, по традиции, оплачивался самим выпускником.

Фарид сам помог мне решить все вопросы. Ему должны были доставить большую партию какой-то крутой гадости из системы Бетельгейзе. И продавец поставил условие - расплачивается Фарид налом. Платиной. Накануне завершения сделки Фарид оставил меня и еще пятерых своих сотрудников охранять сейф, а сам поднялся наверх, почивать. Дождавшись трех часов ночи, я свернул шею своему напарнику, второго подстерег в туалете и старым керамическим ножом перерезал ему горло. Остальных троих я убил во сне, предусмотрительно переведя мощность луча своего компактного "Феникса" на минимум. Только пожара мне не хватало!

После этого осталось только подняться наверх, в спальню Фарида и придушить его подушкой.

Мой "аэроваген-универсал" стоял под окнами. Я подвел его к подоконнику, перегрузил в багажник содержимое сейфа и был таков. Дальше все было относительно просто, подпольные клиники ведь есть не только в Тибе, а данные по необходимому мне генотипу я добыл уже давно. Достаточно было зайти в ту же парикмахерскую, где он стригся, и занять очередь сразу за ним. Пластические операции не потребовались, я их делал потихоньку, на протяжении последних четырех лет и сейчас был точной копией Олега.

Отсиживаться пришлось несколько дней. После убийства Фарида город шерстили все, и полиция и мафия, а я листал информтерминал в маленькой квартирке и снова ждал.

Олега я накрыл вместе с его родителями, в их же доме. Знаете, пристрастие к старине, штука очень опасная, впрочем у богатых свои причуды. Наталья Евгеньевна, вот, обожала печь блины на древней газовой плите. И баллончик газовый, естественно, дома держала. Сын приехал навестить родителей перед распределением. Ночью всех их навестил я. Труп Олега погрузил в багажник "аэровагена" а папа с мамой отправились в мир иной вместе с газовым баллоном.

От тела я избавился на автоматическом комбинате по переработке пластиковых отходов, маршрут был привычным а управление камерами слежения я перехватил пару лет назад, когда понял, насколько удобно избавляться от органики в гигантских баках с разлагающейся, под воздействием промышленных всеядных бактерий, пластмассой.

Следующим утром я искренне плакал, когда, вернувшись в состоянии легкого похмелья к родному дому, узнал о трагедии. Утирая слезу, связался с начальником Комиссии по распределению. Отдал все необходимые распоряжения по организации похорон. Спокойно, но, стискивая зубы, чтобы не заорать, ответил на идиотские вопросы полицейских следователей. Родителей должны были хоронить в среду. А вечером во вторник в кармане завибрировал коммуникатор.

- Слушаю. (Не забывать, в голосе должна быть сдержанная скорбь)

- А скажи мне, Варан, сколько будет стоить твоя поездочка на тот конец колодца?

Голос вкрадчивый, тихий, картинка отключена. Я даже не стал изображать непонимание. Это звонил хирург, который делал последние три пластических операции. Мне пришлось показать ему голо Олега, где тот был в форме лейтенант-пилота. И этот ублюдок сумел сложить два и два. Вот и сбылся мой кошмар. Один звонок в полицию, и я буду лет двадцать смотреть на четыре стальных стены. Кормежка три раза в день. Прогулка раз в месяц. И никаких звезд.

Фаридовым корешам он звонить не будет. Те его уберут вместе со мной. просто за то, что он сначала позвонил мне и попробовал сторговаться. Уж я об этом не промолчу.

- Сколько ты хочешь?

- Варан, милый, да все. Все, что у тебя осталось от Фаридовой платины. А отдашь ты мне все это завтра. Во время похорон.

А он не дурак... Только не знает что осталось у меня всего ничего. Думай давай. Соглашаться надо, все равно иначе не отвяжется.

- Приезжай. Сюда, в гостиницу приезжай. За полчаса до начала. Тут уже люди будут, так что не ссы.

- Фууу... не груби, Варан, ты всегда вежливый был. Приеду. А ты приготовь все.

И трубку положил. А я потихоньку вышел из гостиницы. Добрался до своего "аэровагена" и стал думать.

Утром хирург, дико потея и труся позвонил мне из вестибюля.

- Спускайся. С чемоданчиком спускайся.

Он сидел в кресле, весь съеженный, глазки стреляют во все стороны, руки нервно теребят полу пиджачка.

Я сел рядом и приоткрыл чемоданчик. Хирург подпрыгнул и сдавленно провизжал: "А где остальное???!!!"

- После похорон я улетаю. Я тоже не идиот. Я отдаю тебе все, ты звонишь легавым, меня грохают при попытке сопротивления, ты счастлив. Знаешь ведь что я в тюрягу не пойду. Неее...

Ты сейчас забираешь это все, я заканчиваю все дела, завтра в порту, перед посадкой, отдаю тебе остальное. Хоть какая-то гарантия у меня будет. Не устраивает? Вали отсюда, стучи легашам. Только так ты вообще ничего не получишь.

Хирург цапнул чемодан потной ручонкой, выкарабкался из кресла и рванул к выходу. А я пошел хоронить родителей.

Хирург взорвался у себя в загородном доме. Полицейские решили что его устранили бывшие пациенты. Правильно решили.

Через три дня я вошел в каюту капитана круизного межпланетника "Комфорт" и отрапортовал: "Лейтенант-пилот Олег Вершинский для прохождения службы явился!".

Честное слово, я буду хорошим пилотом.

Все для победы

Туман медленно рассеивался, расползался ленивыми змейками. Хотя солнце только-только выглянуло, но уже становилось жарковато, утренняя прохлада исчезла вместе с туманом. Одуряюще пахло свежей травой, с опушки леса доносился тихий шелест листвы.

И, как только исчезли последние туманные змейки, вражеские лучники дали первый залп. Кто-то тонко завизжал, впереди закачались и упали длинные копья, которые вертикально держали копейщики, рядом со мной натужно хрипел, сучил ногами и царапал грязными обломанными ногтями горло, толстый нескладный парень, пытаясь выдернуть из шеи стрелу. Выглядело это совершенно не героически, к тому же парень от страха обоссался. Так что я наступил ему ногой на грудь, придавил дергающуюся тушку, чтоб не нервировал окружающих и рявкнул своей сотне: "Стоять! Стоять ровно!"

Чуть левее переминался с ноги на ногу Саша, нервно поправлял выбивающиеся из под шлема волосы, проверял легко ли выходит из ножен меч, поправлял перевязь. Словом мельтешил, отвлекался сам и отвлекал стальных. Пришлось обложить и его. Но аккуратно. Поскольку именно от этого новичка сейчас зависело очень и очень многое.

Равномерный гул подсказал - пошла конница. Все - вот это уже серьезно. Передние ряды долго не продержатся, войско и так измотано, в первых рядах почти сплошняком новички, молокососы. Их затопчут красиво и быстро, впрочем об этом пусть беспокоится Норвег. Мое дело - сотня, тяжело выдыхающая мне в затылок запах чеснока пополам с перегаром. Воины, маму их так и вот так!

А конница, между тем, раскромсала проход и в него, с ревом и гиканьем, ринулась пехота. Лязг и грохот нарастали, сеча приближалась, скоро и нас закружит этот увлекательный но скоротечный танец. Все! Передние ряды дрогнули и начали пятиться. Я оглянулся. Дружинники тискали рукояти мечей, из под забрал нервно и недобро сверкали газа. Но страха во взглядах не было. Отлично! То, что нужно! Моя сотня должна была вступить в дело только в самом крайнем случае. И вот этот момент настал. Враг прорвался...

И я заорал во всю глотку:"Щиты сааааамкнуууть!!!"

И разгоряченные, уже уверовавшие в свою победу, вражеские воины с размаху налетели на непоколебимый ряд ослепительно белых щитов, усеянных разнокалиберными голубыми кружочками. Центр щитов занимала надпись "Джинс", а в верхнем углу красовались три гордые буквы - МТС!

Держать строй! Держать строй! - надсаживал я глотку.

И вражеская атака захлебнулась. Надо было перехватывать инициативу, пока противник не очухался.

В атаку! Строй держать! В атаку, соколы! - проревел я, и моя сотня размеренно, неотвратимо как само возмездие, двинулась вперед с боевым кличем:

ДЖИИИИИНС! ДЖИНС СРЕ-ЗА-ЕТ ЦЕ-НЫ!

И новенькие, идеально заточенные мечи с хорошо видным клеймом "Жиллет" срезали все на своем пути.

Дело было сделано. Искренне надеюсь что Саша-новичок не подвел и отснял все, как надо. И я негромко сказал в замаскированный микрофон: "Все, снято. Системщики, вытаскивайте нас".

___***___

Время - эт чрррвяк,- в который раз пытался объяснить мне Леша Системщик. Поскольку он уже был пьян в розовые слюни, то у него выходило что-то вроде:"Веемя, эт чрвяаххх..."

Наставив на меня пальцы с зажатой между ними сигаретой, Леша продолжал вещать.

- Черррвйаххх. Длинный, ссука. И ползет...

Новый наш оператор Саша, который, кстати, отснял материал очень прилично, сфокусировал взгляд и сумел таки выдавить вопрос:"А эта. Ну там изменения... Это, от прошлого?"

Леша икнул, опрокинул в себя еще рюмку "Переправы" и мутным глазом обвел интерьер бара "Василий Иванович".

- А нихуя никак. Я же тебе грю, чррвяк. Ты его лопатой еблысь, а ему похер... Два. И живут. И голове жопа нах не нужна. Новую ат-ат-атращваит... С третьего раза справился Леша.

- А мы - ик, фильму сымаим... Дешиваааа! И натуральнаааа!!!! А патаму шта тебя кагда режут, то ни ик какой актер не избразит! Во! И пирсанажей знаают! Вот мы туда и лазим. Креативим.. И типа документальное к-ик-кино. А потом я вас оттуда ррраз! И назад. И в этом месте чрвяха хрясь!, - грохнул кулаком по столу системщик. Бутылка и рюмки опрокинулись и вечер кончился.

___***_____

Утром дико трещала голова. От этого лоснящиеся морды спонсоров, их идеальные костюмчики и корпоративные галстучки казались еще более мерзкими. Но самой мерзкой была молоденькая бизнес-вумен или, в просторечии, вумениха лет двадцати четырех. Самый акулий возраст. Такая вот, гладенькая, с фигурой, идеально соответствующей корпоративным нормам, пойдет на любую гадость, лишь бы начальство заметило. Может это им еблю заменяет?

Сквозь похмельную завесу пробивается омерзительно бодрый, корпоративно выверенного тембра "я успешная женщина" голосок вуменихи: "Как ваша студия собирается осуществлять логистику рекламных образцов компании, предназначенных для второго этапа съемок?"

Пытаюсь перевести этот бред на человеческий язык. Судя по всему эта девочка-торпеда пытается узнать, как мы переправим в нужное время очередную партию гандонов "Казанова".

Мне уже совсем хреново и меня несет:

- Простите, но я бы, на вашем месте побеспокоился о том, как убедить Казанову эти ваши резиновые изделия натянуть на морковку перед камерой.

Вумениха мой юмор не ценит:

- "По условиям контракта вся креативная часть, психологическая подготовка объектов съемки и техническое обеспечение процесса полностью находится в зоне ответственности вашей студии.. Нам же важен результат! Поскольку образ Казановы весьма привлекателен как для весьма широкого сегмента потенциальных покупателей, то мы настаиваем на привлечении носителя образа к съемкам."

Мать моя!, - думаю я, - их что, учат так говорить, или это что-то в смесях для грудничков? Носитель образа! Мелкий, постоянно воняющий какой-то дикой средневековой парфюмерией и немытыми ногами Казанова не признавал ничего, кроме гандонов из бараньих кишок! Суперпрочную резиновую гордость вуменихиной компании он порвал у меня на глазах и заявил что пользуется только "своими верными французскими друзьями". Или английскими, не помню.

____***____

В три часа, когда я блаженно сидел с бутылкой ледяного пива и морда моя расплывалась в улыбке идиотического постпохмельного удовольствия. в комнату ворвался Жопа Федор и заорал:

- ЖОПА!! Нам жопа!!!

И мы помчались смотреть где именно жопа. Потому как начальство

Вы о чем при монтаже думали? - обманчиво кротко осведомился Жопа Федор.

- О деньгах, - честно ответил я.

- А ты???, - обернулся к Норвегу закипающий Жопа.

- О бабах,- честно ответил тот. Подумав добавил: "И о бабках"

Тут Жопу Федора прорвало!

- Блядь! О бабах он думал! И о бабках! Геронтофил хуев!!! О креативе вы, бля, не думали??? Не???!!!

Я о бабках, в смысле о деньгах, - попробовал оправдаться Норвег.

- Деньги??? А за что тебе деньги???? Вот за это??? - и Федор вывел на монитор физиономию одного из моих бойцов, который щерился в боевом азарте.

- Это что?

- Это воин. Славянин. Воплощение мужественности. - отрапортовал Норвег, - мы ж исторический документальный сериал снимаем. Этот как раз в образ для Жиллет отлично ложится.

- А кто у нас еще "продакт плейсмент" на эту серию оплачивал? - поинтересовался Жопа Федор.

Мы усиленно начали вспоминать.

- Нуууу... Вот "Жиллет", МТС. Потом, кажется, Пепси...

Федор не вынес нашего блеянья

- БЛЕНДАМЕТ!!!!! Блендамет, долбоебы вы комнатные, ишаки педальные!!! А у этого что с зубами???

Мы посмотрели на монитор и поняли - жопа. Славянский герой, воплощение мужественности и верности мужским традициям, щерился, в ожидании врагов, являя всему миру черные пеньки гнилых зубов.

___***_____

Вечером, когда мы с Норвегом сидели уже совершенно умудоханные после того как, перемонтировали сцену, убрав оттуда беззубого героя, Жопа Федор посетил нас вновь. Мы приветствовали его стоном, которому позавидовал бы матерый баньши.

Начальство тихо село в кресло и объявило тихим голосом -

- "Нам жопа. У нас увели спонсора. Рекламщики сериала об открытии Америки уломали Колумба. Яблоко на всех парусах..."

Зик

Он был здесь всегда. Сколько себя помнил, стоял на краю и наблюдал. Помнил себя огромным каменным изваянием и могучим деревянным идолом. Раскидистым дубом и валуном на берегу реки.

Всегда — на краю.

На черте.

Из-за которой за смешными большеглазыми детьми наблюдал древний враг. Откуда выползали серые щупальца в поисках добычи.

Тогда взывали к нему.

___***____

Интересно, сколько она сможет так бегать? - женщина с коляской задумчиво смотрела на мою двухгодовалую дочь.

Та сосредоточенно топала вокруг горки, догоняя красный мячс синей полоской. Догоняла, примеривалась, пинала, взвизгивала от счастья, мчалась дальше.

Минут сорок точно, - сверился я с часами, - и, похоже, останавливаться не собирается.

Алиска продолжала носиться в круге оранжевого света. Давно стемнело, пора было собираться домой, но уходить не хотелось. Оранжевый островок детской площадки плыл по вечерней реке бесснежного декабрьского вечера. Слева вставала переливающаяся теплыми огнями квартир стена города, справа — непроглядная лесная темень Измайловского парка. А мы — плыли в коконе света, выпав из времени и пространства, хохотала Алиса, и мне хотелось, чтобы это не кончалось никогда.

Уплыла к городскому берегу синяя коляска, Алиса загнала, наконец, мяч под горку, и сейчас сосредоточенно добывала его из-под красного пластмассового настила.

Мигнул фонарь, наш островок заполнили прозрачные серо-пушистые тени, я зябко передернул плечами: - Лисёна, пора домой. Давай я тебе помогу.

Пришлось почти лечь на землю, но мяч я все же достал. Алиса послушно уселась в коляску, и мы пошли домой.

____***____

Сейчас он был ежом. Деревянным ёжиком со смешным потрескавшимся яблоком на голове. Он в отчаянии смотрел, как уходит человек с коляской, в которой спокойно и послушно сидит девочка.

Страж ослаб. Он стал смешон, ненужен, и пропустил появление врага. Серые щупальца протянулись откуда он и не ждал — со стороны леса.

И промолчал стоявший у соседней площадки Медведь.

Не заухала сидевшая у входа в парк Сова.

Он сам — даже не заметил, как скользнули по промерзшей черной траве дымные щупальца, как забились они под детскую горку и затаились.

Лишь когда мгла взвилась вокруг ребенка, он увидел и понял всё, но было поздно.

Ёж отчаянно пытался сообразить, что же делать теперь? Сейчас, когда он ослаб, когда огромный город вытянул из него все силы, забрал к себе его большеглазых детей, лишил его силы и мощи настоящего Защитника? Люди ушли в города, в другие времена и измерения, и не заметили, что Вечный враг, крадущий сердца и души окреп, заполонил их дома и улицы.

И на детских площадках все реже слышен смех.

Смешной деревянный Ёж сосредоточенно, шаг за шагом исследовал окружающую его мглу. Была лишь одна возможность, один человек, который мог помочь солнечному Лисёнку, неосторожно угодившему к Вечному врагу.

Однажды Ёж уловил присутствие этого человека. И потянулся к нему изо всех сил. Уже много веков никто не звал Стражей. И Страж воззвал сам.

____***____

Алису подменили. Я был в этом уверен. Даже знал, когда это произошло. В тот вечер, когда она неутомимым котёнком носилась за мячиком, а потом затихла в коляске, стала спокойной, послушной. Идеальным ребенком.

Дочь стала холодно-рассудительной, и очень внимательной. Сидя на полу с игрушками, она вдруг осторожно клала на ковер розового зайца, чуть наклонив голову, наблюдала за мамой. Оценивала ее действия.

А потом, словно вспомнив, что должна быть ребенком, снова бралась за игрушки.

Но с любимым плюшевым медвежонком спать перестала. Будто стала слишком взрослой.

- Ей еще трех лет нет! Перестань накручивать меня, и себя тоже! - отрезала жена.

Я вздохнул, и перестал. Но спал плохо. Лежал и прислушивался к слишком спокойному и равномерному дыханию дочери. Мне казалось, что в кроватке лежит прекрасно замаскированный механизм. Однажды он получит приказ, и начнет выполнять программу.

В выходные мы пошли гулять на ее любимую площадку. Но Алиска не стала бегать и скатываться с горки до головокружения. Усевшись на корточки, она вращала пластмассовые барабанчики с крестиками и ноликами, закрепленными на боковой стенке горки. Выиграла сама у себя крестиками.... Ноликами... Потеряла интерес к игре, отошла.

Еще неделю назад я бы раздулся от гордости. Сегодня мне стало страшно. На мгновение в самый центр страха влетело что-то тёплое, но тут же исчезло.

Пойдём домой, - губы пересохли, я шептал. Но Алиса услышала. Послушно кивнув, залезла в коляску. Я чуть не заплакал.

___***___

Среди ночи я оказался на детской площадке. Той самой — с красно-желтой горкой, промерзшей песочницей, пыльным покрытием. Ночью — в центре забытого снегом декабря. Я стоял возле горки и слушал, как гулко колотится сердце. Как и тут оказался, и … и где Алиска?!

Её тут нет. Она спит, - голос раздался со стороны леса. Прищурившись, я всмотрелся в тени, и на площадку, неловко переваливаясь, вышел деревянный ёжик.

Дурацкое деревянное украшение с потрескавшимся яблоком не голове.

Это было настолько нелепо, что я рассмеялся. Какое облегчение. Я сплю.

Правильно. Спишь. - ёж был очень серьезным и встревоженным, - это единственное место, куда я могу тебя привести, чтобы поговорить. Раньше было проще. Раньше вы сами звали меня, если с детьми что-то случалось.

Он выпрямился, и я, вдруг, увидел, как в сколах неумелой резьбы проступают черты могучего существа, от которого повеяло древностью и спокойной мудрой силой.

Слушай внимательно, вопросы будешь задавать потом. По дороге.

Я кивнул.

Твоя дочь изменилась. Ты это чувствуешь. - ёж говорил утвердительно. Он всё знал, но я все равно кивнул.Раз чувствуешь, значит, сможешь вернуть ее. Во всяком случае, попытаешься. Я буду помогать. Насколько смогу.Что, что с ней случилось? Почему она стала такой? - была еще тысяча вопросов, но мне вдруг стало очень важным остаться тут, не просыпаться. И я спросил самое важное, - Что мне надо делать?

Ёж поманил меня деревянной лапой.

Поспешим. Пока он держит ее неподалеку.Кого? Ты же сказал, что Алиса дома! Спит!

Ёж тяжело вздохнул, - Да. То, что он тебе от неё оставил.

И он заковылял к лесу. Я поспешил следом. Мой невозможный проводник исчезал в ночной тьме, ставшей совсем непроглядной, как только мы пересекли проспект и вошли в лес. Окраина парка была хорошо знакома мне, ведь здесь мы с Алиской гуляли почти каждый день, катая ее в коляске, я часами ходил по лесным дорожкам, кормили наглых белок и бесстрашных птиц.

Но сейчас лес был чужим.

Неподвижным. Пыльным. Вымершим и вымороженным, хотя холода я не чувствовал. Словно волна колючей стужи пронеслась по миру и ушла, оставив после себя лишь пыль и тлен.

У него нет имени. Не спрашивай, - заскрипел ёж. Он быстро перебирал деревянными ножками, но следов в пыли не оставлял, словно летел. - Он существовал до вашего появления, а когда пришли вы, люди, стал еще сильнее. Мы зовём его Вечным врагом. Но... зачем ему моя дочь? Чего он хочет? - нелепость сна делала меня разговорчивым.Он хочет порядка. Покоя и порядка, - мне показалось, что ёж улыбнулся., - и для этого он хочет сделать собой всё и всех. Понимаешь? Мироздание должно стать ИМ. И только ИМ. То, что не он — должно быть изменено, или уничтожено.

Звучало настолько дико, что я задумался. Мы уже не шли, бежали. Я машинально перепрыгивал через корни, всматривался в непроглядную темень и в какой-то момент она перестала быть однородной и распалась на оттенки и силуэты.

Сквозь деревья проглядывали контуры домов — мертвых, с черными провалами окон, но за этими окнами что-то двигалось. Монотонно, неостановимо, жадно и тоскливо двигалось.

Я прибавил шагу, и вдруг мы выскочили на опушку леса.

Задыхаясь, я вытолкнул из себя, - Нет.

Без сил опустился на корточки.

Ёж присел рядом. - Он держит ее там. Он всегда держит их сначала неподалеку от родных. Слишком горячи и беспокойны детские души. Он не может забрать их туда — в свои пространства, в области, которые он поглотил навсегда. Поэтому у тебя есть шанс. Но войти туда можешь только ты. Я буду ждать снаружи.

Я с усилием потер лицо, посмотрел на школу.

Она была такой же, как в моем детстве. В тот день, когда я впервые перешагнул ее порог. Этот день пах щемящей горечью осени, шелестел первыми опадающими листьями и полнился голубым небом и золотом деревьев. Над школьным двором плыл детский гомон и аромат флоксов.

Сейчас окна школы светились равнодушным немигающим светом. Белым. С зеленым отливом — светом нежити.

Почему — здесь? - облизнув губы, спросил я ежа.Потому что ты привел нас сюда. На самом деле, дорогу знал только ты. Я лишь помогаю, как могу.

Надо было идти. Я это чувствовал. Просто перемахнуть через ограду, перебежать двор — который раньше был огромным, и потянуть на себя дверь.

Кто ты? - мне было важно знать.Сейчас — Ёж. - мне показалось, он улыбается.- Деревянный ёжик, на которого любят залезать дети. А еще — деревянная Сова. И Медведь. Мы — Защитники. Стражи. Раньше вы ставили нас на границах своих поселений и земель, чтобы мы берегли ваш род от Врага. Мы берегли ваши души, мы смотрели, как вы растете, как дети становятся великими мужами и прекрасными девами. Как рождаются мудрые мысли и великие трагедии. И берегли вас, как могли от того, что лежит за гранью миров.Вы — боги? - вдруг спросил я. Сам не знаю — не собирался же.

Ёж фыркнул. Совсем, как живой, - Иди уже. Алиска ждёт.

Шаги рождали гулкое эхо, убегавшее от меня по пустым лестницам. Я медленно шел, все время ожидая скрипа двери, чьих-то шагов, и ужаса — встречи с ужасом, от которого я задохнусь и съежусь. Ожидание было хуже самого ужаса.

Я вспоминал перемены, когда вокруг собирался кружок одноклассников. Злорадный нехороший кружок, полный детской обиды на другого — на белую ворону. Школьный двор и унизительное падение. Слабость в ногах — не хочу же драться, зачем? Испуг после неловкого удара тяжелыми ботинками в синем мешке для сменки — неужели я сделал ему больно, покалечил, но он же начал первым?

Злая нелепость происходящего наваливалась прозрачным удушливым желе, но я шел и шел по пустой гулкой школе, пока не понял, где Алиска.

Сбежав на первый этаж, понесся по коридору — мимо столовой, снова по лестнице, рванул дверь физкультурного зала, и она был там.

Сидела прямо в центре круга, что чертят испокон веков в центре физкультурных залов. Она не плакала, но потянула ко мне руки так, что все было понятно и без рёва.

Идём, уже идём, Лисёныш, - шептал я, сбегая по лестнице. Перила зазмеились, потекли, ступени превратились в липкий пластилин, и бежать было всё труднее. Лиска вжималась в меня и тяжело дышала, а я бежал по бесконечному коридору, с отстраненным любопытством наблюдая, как корёжит стены, как бесшумно вылетают, растворяясь в навьей ночи прозрачные оконные стекла.

Плечом открыл дверь. В два прыжка одолел ступени у подъезда. Рванул туда, где бегала вдоль ограды крохотная фигурка.

Зик! - ликующе сказала Алиска, показывая на ежа, и снова уткнулась в меня.

- Бежим! Беги и думай о доме! - крикнул ёж, и мы припустили к лесу.

Уши заполнил беззвучный тугой рёв. Лесная тропка распадалась под ногами в пыль, Алиска захныкала, видя, как мёртвые деревья, скрипя, тянут к нам ветки. Чёрная пасть леса раскрывалась всё шире, свитком заворачивалось мёртвое небо чужого сна, и из-за него проступало нечто...

Бегите. Уже недолго, - спокойно сказал Ёж, останавливаясь посреди тропы.

И я побежал. Оглянулся лишь раз. Наверное, хотел увидеть могучее существо, защищающее всех детей мира от зла и кошмаров.

Посреди пыльной тропинки, среди мертвого леса стоял маленький деревянный ёжик и держал на своих иголках потрескавшееся яблоко.

_____***______

С утра Алиска капризничала.

Категорически отказывалась есть, мотала головой, стучала руками по столу.

Смотрела на маму, хохотала и безобразничала.

Прижимала к себе любимого плюшевого медведя, гордо показывала его и говорила, - Зик!

Какой же он ёжик, он же медведь, миша! - не понимала мама.

Алиска улыбалась и уверенно повторяла, - Зик!

Красный мяч

Сережку Волина любили собаки, дети и женщины, включая одиноких молодых мамаш и сотрудниц жилконтор с двадцатилетним стажем.

Он внушал безотчетное доверие, ему рассказывали о трагедиях в детском саду, уроде, сбежавшем, нет, ты представляешь, точно под Новый год! Оставил, блин, с подарочком, и взгляд симпатичной шатенки Лены уже плывет после третьего коктейля, плывет сигаретный дым и тяжелые пласты вечернего, темного, ручной работы, времени неторопливо вращаются вокруг маленького столика, отгораживая его от остального зала.

За темно-дымчатой перегородкой остаются все, включая новогоднего мерзавца, о котором, оказывается, можно говорить без боли и срыва в самовзводную истерику, идиота-начальника отдела, вечно пялящегося в вырез блузки, включая даже любимого, хотя часто ужасно раздражающего сына Олежку, любимого крепко, но глупо, в отместку всем на свете и самой себе.

Обо всем этом можно спокойно говорить невысокому мужчине напротив. Он сидит, внимательно слушает, не вскидывает бровь в преувеличенном изумлении, не цокает языком, накрывая вспотевшей пятерней узкую ладошку, украшенную недорогими серебряными кольцами, не заглядывает проникновенно в глаза, а потому нет опасения, что этот вечер закончится ненужной стандартной койкой и утренней неловкостью, от которой голова болит хуже чем с похмелья и чувствуешь себя стареющей блядью, отчаянно цепляющейся за любого случайного мужика.

Как Сережке это удавалось — не знал никто, даже он сам. Верили, несмотря на его три неудачных брака и то, что своего сына он не видел уже лет десять. Надо сказать, что говорил Волин об этих своих обстоятельствах сразу же, при первом знакомстве, давая понять, что человек он для семейной жизни категорически непригодный и, собственно говоря, является точно такой же сволочью и врагом, как и все те, о ком так упоенно рассказывают собеседницы. Не помогало.

Закоренелые феминистки и мужененавистницы, искренне считающие всех мужиков ублюдками, не годящимися даже для секса, рассказывали об этом именно полнеющему тридцатисемилетнему, трижды разведенному Волину, и тот смотрел отстраненно и близоруко, почти незаметно улыбался чему-то своему, и понимающе кивал.

Он действительно понимал. Окончательно утратив способность терять голову и влюбляться, после пяти лет жизни с женщиной, которую даже ближайшие друзья считали асфальтовым катком, несущимся по жизни с единственной целью — деньги, Сережка научился внимательно, без экзальтации и разрывания рубашки на груди, слушать, сочувствовать и получать удовольствие, помогая там, где мог помочь — спокойно, не надрываясь, не поступаясь уютом своей одинокой жизни.

С мая месяца он помогал устроить хоть какое-то подобие разумной жизни очередной своей знакомой, двадцати с чем-то летней Рите, лет шесть назад прорвавшейся в Москву за престижной работой и богатой жизнью.

Богемную работу Рите найти удалось, но оплачивалась она весьма скромно, так что пришлось искать одну подработку, потом вторую… Через год после приезда в Москву появилась дочка Саша, чей отец стремительно растворился в дымном воздухе престижных ночных клубов и прозрачной пустоте дорогих офисов, поскольку милая, пробивная, но не слишком умная провинциалка, это, конечно, очаровательное приключение, но не содержать же ее теперь, в самом-то деле!

С Волиным Рита спала охотно и почти бескорыстно, не делая никаких попыток сходить за него замуж. Отчасти потому, что Волин был не слишком престижен, отчасти — по причине искреннего хорошего отношения. Деньгами Волин помочь не мог никому, алименты съедали весьма ощутимую часть невеликих заработков, но он охотно приезжал, если надо было, в очередной раз, передвинуть мебель, повесить люстру, выполнить еще какую-нибудь неквалифицированную мелочь, напрочь отказываясь от каких-либо серьезных работ — себя Сергей считал абсолютно безруким человеком, и тщательно это отношение лелеял и внушал окружающим.

В пятилетней Сашке Волин души не чаял. Серьезное белоголовое создание при первой же неловкой встрече посмотрело на него голубыми, поистине бездонными, какие могут быть только у красивых маленьких девочек, глазищами, и Сергей растаял.

Правда, внешне это особо не отразилось, с детьми Волин никогда не сюсюкал, разговаривал серьезно, задумчиво, взвешивая каждое слово. Старался, чтобы те понимали — с ними говорят, как с равными. Дети верили ему безоговорочно и признавали своим. Втайне Сергей этим гордился, но виду не показывал.

Обостренным чутьем работающей матери-одиночки Рита почувствовала — Волин для Сашки сделает все, что только сможет, после чего стала значительно реже отпрашиваться со службы, а в постели с Сергеем обрела редкую раскрепощенность.

Такое положение дел Волина вполне устраивало, и теперь он частенько появлялся в огромной коммунальной квартире, где кроме Риты и Саши обитала лишь невидимая пенсионерка Валентина Степановна, осторожно доживающая свой век в комнате, притаившейся в непролазных тенях за поворотом бесконечного коридора.

Рита чмокала Волина в щеку и исчезала. Квартира замолкала, Сашка неподвижно стояла в дверях комнаты и ждала, пока Сергей подойдет. После чего крепко брала его за палец и вела к столу.

Волин распаковывал ноутбук, подключался к Сети и уходил в работу. Сашка забиралась на соседний стул, придвигалась к Сергею как можно ближе и внимательно смотрела в экран, тихонько сосредоточенно посапывая.

Волину хорошо работалось рядом с Сашкой, она нисколько не отвлекала, не пыталась выяснить, а что это у дяди Сережи за картинка в компьютере, а он был благодарен девочке за это молчаливое теплое соседство.

— Дядь Сереж… Дядь Сереж, — Саша крепко держала его за палец, ведя к столу, — а мы гулять пойдем?

— Конечно, сходим. Только попозже, хорошо?

Сашка согласно кивнула и полезла на стул.

Около полудня Сергей оторвался от ноутбука, откинулся на стуле и сладко потянулся. Девочка выжидательно смотрела, и Волин, улыбаясь, взъерошил ей волосы.

— Давай, собирайся, гулять пойдем.

Набрал Ритин мобильный.

— Салют. Мы гулять двинули. Что? Да, хорошо. До пяти могу. Нет, не позже. Извини, я тебя предупреждал. Да, вот и славно.

Захлопнул «раскладушку». Саша уже стояла, держа перед собой охапку одежды. Куртка, свитер, комбинезон… Полый осенний комплект.

Помогая девочке застегнуть куртку, Сергей вспомнил, что неплохо было бы заглянуть за гонораром, который, по идее, должен был дожидаться его в редакции одного малопонятного киножурнала. Редакция располагалась на Большой Ордынке и ничто не мешало соединить приятное с полезным.

— Так, слушай, — Сергей застегнул молнию и критически оглядел Сашку, — пойдем сейчас на Большую Ордынку. Мне в одну редакцию заглянуть надо.

Сашка кивнула и принялась поправлять съехавшую на глаза вязаную шапку.

Осень выдалась ясной, сухой, но на редкость холодной. Поднимая воротник куртки, Сергей подумал, что стоит огласить в своем блоге сегодняшнюю температуру и поинтересоваться у окружающих, верят ли они в глобальное потепление. К счастью ветра не было и в теплой куртке можно было вполне комфортно существовать. Завернув в переулок, выводящий на Большую Ордынку, Волин покрепче взял Сашу за руку. Пятачок возле станции метро Третьяковская всегда был суматошным, бестолковым и грязным. Волину хотелось миновать его побыстрее.

Несмотря на достаточно раннее время, первый час дня, вокруг входа в метро толклось порядочное количество заливавшего в себя пиво и коктейли народа.

Престарелый алкоголик с гитарой изображал несгибаемого хиппи, жалостливо бренча нечто, в чем Волин с изумлением опознал безжалостно изнасилованную Битловскую «Мишель». Проходя мимо, Саша брезгливо сморщила носик и потянула Волина вперед.

Прошли насквозь маленький торговый пассаж, где торговали лежалыми трупами овощей и поддельными Паркерами и вырвались на Ордынку.

Улица эта всегда приводила Волина в тихий восторг. Она не пыталась сопротивляться времени, не молодилась, не боролась за сохранение исторического облика. Просто продолжала быть собой — улицей старой Москвы, и никто не мог с этим ничего поделать. Да и желания отчего-то не возникало.

Повернув налево, мечтательно рассеянный Волин и деловитая Саша неторопливо зашагали мимо эстрадного училища, где курили будущие звезды эстрады и обитатели подземных переходов, а из окна неслись душераздирающие попытки изобразить джазовый вокал, мимо витрины неопределенно антикварной наружности магазина, мимо упакованной в леса церкви и совсем уж непонятного двухэтажного особняка, затянутого в грязно-зеленую матерчатую фату.

Саша крепко сжимала пальцы Волина сухой теплой ладошкой и рассудительным голосом пыталась что-то втолковать. Задумчивый Волин кивал и даже что-то отвечал, хотя не понимал ни слова, присутствуя в холодной реальности осени лишь номинально.

Это свое состояние он определял словечком «накатило», и толчком могла послужить сущая мелочь. Сегодня — ощущение тепла от Сашиной ладони стронуло с места какую-то песчинку, и Сергея утянул водоворот воспоминаний, сожалений, горького ощущения вины. Сейчас его держал за руку сын, которому снова было пять, они шагали по бульвару, теплый осенний день шуршал листопадом, в левой руке малыш зажал букет из кленовых листьев и вещал о том, что обязательно надо поставить это в вазу и подарить маме.

Машинально — ноги дорогу помнили, Волин завернул во двор. Каждый раз приходя сюда Волин поражался, насколько же он тих. Казалось двор отгораживается от улицы невидимым пологом, оберегая свою тишину и свои секреты от остального мира. Справа существовал магазинчик всякой восточной всячины, по левую руку, чуть в глубине, виднелась обшарпанная стена двухэтажного здания, где и обитала нужная Волину редакция. В глубине двора высился старый, некогда жилой, дом, в торце которого ютился какой-то православный театр.

— Ну, пойдем, заглянем в гости? — Волин немного грустно улыбнулся Саше.

— Ага! — девочка тряхнула головой, белые кудряшки выбились из-под шапки, выглядела она настоящим кукленком, из тех, что вызывают мерзкое сюсюкающее умиление старых дев. Только вот глаза у Саши были слишком умные и серьезные.

Волин потянул на себя тугую дверь, пропуская Сашу вперед. Девочка сделала несколько шагов, остановилась, повернувшись к стойке, за которой постоянно дремал или решал кроссворды престарелый охранник, и тихо поздоровалась.

— И чьи мы будем? — приподнял очки охранник, перегибаясь через стойку.

— Со мной, со мной она, — подошел к стойке Сергей. — В редакции «Киномонитора» есть кто-нибудь?

— А, Сергей! Здравствуйте. Сейчас гляну. — Охранник нагнулся, рассматривая доску с ключами. — Да, ключи взяли. Значит там они где-то. Вы поднимитесь, посмотрите.

Волин снова взял Сашку за руку и они зашагали вверх по лестнице на второй этаж.

Подойдя к нужной двери, Волин постучал. Тишина. Подергал ручку. Тишина. Досадливо цыкнул и полез в карман за мобильником. Саша с интересом оглядывалась по сторонам, задрав голову, рассматривала висящие на стенах фотографии. С них безадресно улыбался Янковский, хмурился Дуров, делал ручкой кто-то смутно знакомый, но абсолютно не запоминающийся.

Волин досадливо цыкнул снова, уже сильнее.

— Да уж. Строили, блин, на совесть. Стену не то что волной, из пушки не прошибешь, — пробурчал он, убирая трубку.

Можно было, конечно, пойти по кабинетам, но Волин уже убеждался, расспросы ничего не дадут. Богемные обитатели этого здания появлялись и исчезали, не подчиняясь законам логики и физики. Об их местонахождении знали только они сами.

— Ладно, Саш, пойдем вниз. С улицы позвонить попробую.

Снова вышли в серый осенний холод. Волин клацнул мобильником, открывая, вдавил кнопку вызова.

— Алло? Виктор? Да, Волин беспокоит!

— Виктор? — в трубке затрещало и Сергей шагнул в сторону, закрутился, прикрывая ухо рукой.

— Очень плохо вас слышно! Да, я тут, рядом. На Ордынке. А вы не в редакции разве? Что?

— А охранник сказал, ключей нет, значит, там кто-то. Сдать забыли? А. Понятно. Да, созвонимся, жду.

Схлопывая телефон, Волин вполголоса сказал что-то очень эмоциональное о богемных мудаках и покосился, не услышала ли Саша.

Сердце нехорошо затаилось, пропустило удар, собравшись с силами тяжело бухнуло. Из глубины живота, морозя горло, пополз холод паники.

— Саша? Сашка, ты где? — бестолково закрутился Волин.

Кроме него, во дворике никого не было.

Рванулся к выходу из двора, ноги подкашивались, чертово воображение, которое вечно у Сергея просыпалось некстати, показывало во всех подробностях — вот он выбегает на улицу, видит Сашу, шагающую на проезжую часть, визг тормозов и изломанную куклу, секунду назад бывшую девочкой.

Вылетел на Ордынку, заозирался. Уйти далеко она не могла. Налево, направо, взгляд мечется, спина уже мокрая от пота. В горле комок, никак не сглотнуть.

Может обратно пошла? В дом?

Удивленный охранник смотрит на бледного Волина.

— Не, не заходила белоголовая твоя. Ты что, потерял никак? Так, мож, во двор дальше пошла?

Дергает дверь восточного магазинчика.

— Барышня, милая, девочка не заходила? Маленькая, пять лет. Нет? Точно? Да-да. Простите.

Стоя в центре тихого, даже листья не шуршат, двора, Волин почувствовал, как страх и паника уходят, уступая место жуткому глубинному отчаянию, отвратительно хрупкому спокойствию, предвестнику неотвратимой беды.

Внезапно он заметил арку в стене дома, стоящего в глубине двора. Так, а как же он ее раньше пропустил. Отгоняя любые мысли, Сергей побежал к темному провалу в потрескавшейся кирпичной стене.

И остановился, словно налетев на невидимую стену. Ноги стали ватными, по лицу поползла идиотская улыбка. Волин понял, что сейчас заплачет и по-детски шмыгнул носом.

Из глубины арки к нему бежала Саша. Куртка распахнута, вязаная шапка торчит из кармана. В руках непонятно откуда взявшийся красный мяч.

Волин присел и развел руки. Сашка влетела в его объятья, уткнулась носом.

— Дядя Сережа! Дядя Сережа! Я там, во дворе играла! Я чтобы вам не мешать! Я тут!

Волин трясущейся рукой гладил ее по голове, закрыв глаза и покачивая, убаюкивая не ее — себя. Почувствовал, какая девочка горячая. Не болезненным температурным жаром, а так, словно она только что выбежала из лета и принесла с собой немного солнечного тепла.

Открыл глаза и вздрогнул.

В глубине арки, в тенях, стояла молодая женщина. Чуть улыбаясь, она смотрела на Волина.

— Здравствуйте. Это вы Сашу привели? — выдавил из себя Сергей.

Женщина кивнула, продолжая улыбаться. Волин обратил внимание, что она обхватила себя руками и потирает предплечья, словно стараясь согреться. И, действительно, одета она была совсем не по погоде. Светлое летнее платье, легкие спортивные туфли. Покрой платья напомнил Сергею летнее платье его мамы — был в семидесятых период, когда в моду вошел стиль милитари и появились платья, напоминающие военную форму. «Сафари, сафари они назывались», — почему-то вспомнилось Волину.

— Пожалуйста, смотрите внимательнее за девочкой, — женщина продолжала улыбаться, но ее глаза, голос, все заставляло относиться к ее словам серьезно, — ей еще рано играть здесь.

Женщина повернулась и скрылась в арке.

— Подождите! — Волин шагнул вперед.

В глубине арки виднелся обычный московский двор. Песочница, с уткнувшимся в кучу песка игрушечным грузовиком. Здоровенный, выкрашенный в защитный цвет ЗИЛ, точно такой же был в детстве у Сергея. Сколько себя помнил Волин, столько и существовал на даче этот грузовик, и ничего ему не делалось.

Но этот, в песочнице, не просто выглядел, он был новым.

Послышался детский смех, и Волин крепче прижал к себе Сашу, которая, сидя у него на руках, внимательно смотрела в арку. К грузовику подошел мальчишка, наверное, Сашин ровесник. В летней рубашке, шортах. Ноги загорелые и, как положено, исцарапанные.

Мальчишка посмотрел на них и помахал зажатой в руке лопаткой. Саша замахала в ответ левой рукой, продолжая правой прижимать к себе мяч.

Волин медленно, очень медленно, шаг за шагом отступал от арки. До самого дома он нес Сашу на руках. Он не пытался ее расспрашивать, а девочка лишь лукаво улыбалась, глядя на бледного Волина, и крутила в руках мяч.

Сергей знал этот мяч. Точно такой же, выцветший от постоянной жизни на улице, под многочисленными летними дождями и жарким солнцем, пластмассовый мяч, вылинявший до блекло-розового цвета, остался жить где-то в начале восьмидесятых годов, бесследно исчезнув из жизни повзрослевшего Сергея. Теперь его держала в руках Саша.

Волин не знал, откуда у него такая уверенность. Он просто знал — это тот самый мяч.

Рита пришла, конечно же, не в пять, а в семь, но Волин не сказал ни слова. Сдал с рук на руки Сашу, чмокнул Риту в щеку и ушел.

В осенней темноте ветер задумчиво раскладывал пасьянс из листьев.

Из окна магазина лился желтый свет, тянуло тяжелыми восточными благовониями.

Волин стоял в центре двора, окруженный тишиной, невидимый с улицы, и чувствовал, как выпадает из времени.

Сумка с ноутбуком оттягивала плечо, но он этого не замечал. Слегка расставив ноги, засунув руки в карманы, он стоял посреди двора и смотрел на стену.

И не знал, хочет или нет, чтобы арка появилась снова.