Просто о жизни

Просто о жизни

ЩЕМЯЩАЯ ЛЮБОВЬ

Я брился, когда услышал звук падения. Удивленно обернулся и тут же отвёл глаза, усиленно изображая бритьё.

Кошка стареет…

Не смогла запрыгнуть на стиралку - как делала миллион раз до этого. О, сколько в нас деликатности и щемящей нежности к тем, кого мы действительно любим – будь то человек, животное или место…

ИНТЕРЕС

Кричу жене:

- Иди смотреть трейлер второго "Аватара"!

- Да ну, чего я там не видела... - отвечает скучным голосом.

- А девушка-то его уже на сносях! - кричу. - И, вроде бы, даже разлучницу показали!

В моём направлении слышится лёгкая поступь быстрых шагов...

ДВОЕ

В спортзале занимались двое.

Он - поджарый, мускулистый, прочный.

Она - худенькая, миниатюрная, тонкая.

Взгромоздив на живот тяжеленые блины от штанги, он с усилием качал трицепсы. И в какой-то момент, не выдерживая, коротко кивнул. И тут его девушка - вжух! - надув от напряжения губки, махом сняла блин с живота.

Парень продолжил упражнение, вновь короткий кивок - и второй блин оказывается на полу.

И вот, пока он "докачивался" она смотрела на него с такой веселой иронией и любовью... как, наверное, только матери глядят на своих упрямых детей.

МЕЧТА

Порой я думаю:

- Как хорошо жить в маленьком доме на полустанке, чтобы иногда слышать далекий, зовущий гудок тепловоза и затихающий перестук колес...

Весь во власти томления чувств я встаю и прижимаюсь лбом ко стеклу. Я смотрю вдаль - и не сразу понимаю, что линию взгляда пересекает Транссибирская железнодорожная магистраль, рядом с которой много лет стоит мой дом.

ВЗРОСЛЫЕ

Обсуждаем встречу Нового года с хорошими знакомыми. Перебрали самые разные варианты. Наконец, кто-то говорит:

- Ну, может, в кои-то веки с родителями встретим?

- Чего?! Со взрослыми? Да ну — это же скучно!

Боже мой... Нам уже скоро под пятьдесят, наши дети закончили школы, а мы в душе по-прежнему дистанцируемся от "взрослых".

ДАР НЕЧАЯННЫЙ

Когда отец в детстве возвращался полей, то часто привозил с собой гостинец "от зайчика". Это могла быть конфета в мятой обертке, или картошка с подгорелой корочкой.

Стоит ли говорить, что вкус у них был необыкновенный?

А летом отец всегда привозил букетик земляники. И этот аромат... этот образ лета будет со мной до конца дней.

Знал ли отец как мне это все запомнится?

Разумеется, нет

И мы не знаем, что запомнится нашим детям.

Можно купить ребенку круиз на судне на подводных крыльях (помня, как сам замирал когда-то от восторга на "Ракете"). А дитё будет сидеть и скучно болтать ножкой, ожидая, когда всё закончится.

А можно вдруг зимой отправиться к заброшенной ферме в полях - и быть в полном восторге от этого чуда открытия нового мира...

Дарит одно лишь сердце.

ОЗЕРО ВЕСНЫ

Я заболел ковидом в самом центре тайги. Еще вчера был полон сил, а с утра обессиленно сполз со склона некрутой горы.

В каком-то помрачении засунул аптечку в другой карман рюкзака, подумал, что потерял и опустошенно сидел на берегу озера, встречая волны озноба и жара. Периодически обтирался водой, чтобы хоть как-то сбивать температуру.

И всё это время вокруг меня гремела птичья симфония. Начало лета – по таёжным меркам весна. Невидимые птицы звенели всюду: сверху, слева, справа. Оглушительная многоголосая песня заполняла вибрацией берега словно концертный зал. Иногда раздавался резкий удар – это бобры били хвостом по водной глади, недовольные, что я нарушил их уединение…

Ночью в глазах вспыхивали белые и зеленые молнии. К утру стало полегче – я собрал вещи и потихоньку пошёл от озера. Оно оставалось за спиной и постепенно смолкал разноголосый весенний хор – но навсегда оставался в моей душе и памяти.

НА КРЮЧКЕ

Однажды я увидел у двери крючок. Обыкновенный крючок для одежды, прикрученный так, чтобы можно было повесить сумку, пока открываешь дверь.

И столько для меня сразу открылось!

Любящая семья. Любящий муж и отец. Мама, приходящая после работы с полными сумками и не закидывающая их на изгиб локтя, как другие. Забота. Понимание. Тепло.

И лишь недавно я подумал, что все это, возможно, лишь в моем сознании. Что я подсел на крючок своих фантазий и живу в придуманном мире.

И нет никакого взаимопонимания в семье. Есть скандалы и упреки, и требования прикрутить этот крючок, и досадливое исполнение требований наконец...

И я был ошарашен предположением, что годами мог настолько "дополнять" реальность, что она в итоге превращалась в иллюзию.

Что же - пришло время слезать с крючка.

МОЛИТВА

Много лет назад я был на похоронах коллеги по вузу.

Отпевали на окраине небольшого, аккуратного городка. Такой же небольшой, неброской была новая церковь. Молодой священник закончил молитвы и повернулся к родным со словами поддержки. Мне запомнилась всего одна фраза:

– Ваши молитвы здесь – это их духовная пища там.

Всего одна короткая фраза, но дающая полный ответ о смысле молитв за ушедших. Что они, кто они, как они – ТАМ? Можем ли помочь им мы – оставшиеся здесь?

Наверное, да.

Особенно сейчас, когда смерть внезапна и человек уходит, не успев осознать или исправить ошибки.

МУДРОСТЬ

- На тебя картошку чистить?

- Картошку? М-м-м… пожалуй, нет

И я тут же добавляю в раковину пару клубней, потому что знаю, что через полчаса у меня из сковороды начнут тягать ароматные золотистые ломтики.

СМЕЛОСТЬ

Решили срезать путь через мрачные лабиринты гаражей.

- Ой, как темно! Давай ты пойдешь вперед, а я буду за тебя бояться…

И знаете, помогло! Идешь вперед без страха, ибо твоя женщина взяла тяжкий груз на себя.

УСПЕЛА

Вокзал, перрон. Забегает в вагон счастливая и торжествующая:

— Вот видишь, не опоздала!

Поезд даёт гудок. Я, пряча улыбку, вспоминаю, как вчера тайком подвел часы на её смартфоне на пять минут вперед.

ТЕМПЕРАМЕНТ

Сидит, спокойно вышивает под светом лампы. А я кипячусь в пылу спора и широко шагаю по комнате:

- Как ты могла назвать меня сангвиником?! Я – флегматик, понятно тебе? Был, есть и буду!!

Поднимает на меня глаза, в них дрожит смех, и я тоже, не удержавшись, смеюсь.

ВЕЧЕР

Вечер, уют, ноутбук, синяя мгла за окном…

- Ой, сходи-ка быстрей в магазин, пока не закрылся - кошке еду забыла взять!

- А что же ты сразу не сказала, пока я не разделся?! У-у-у, ненавижу: вставать, куда-то идти. И почему сразу я-то?!

- А я вот сейчас тебя стукну больно, и ты сразу поймешь почему.

Внутренне беснуясь, одеваюсь и иду в магазин. На улице, прозрачно, чисто и пустынно. Сквозь облака светят колкие звезды. Дышится легко и свободно. Становится хорошо, и ты думаешь: «Как чудесно, что я в этот вечер вышел на улицу…»

ПОМОЩЬ

- А вообще – светлым голосом говорю я. – Возможно, моя роль состоит в том, чтобы просто быть рядом и помогать тебе!

- Ага – отвечает она, двигая шваброй. – Полы хочешь помыть?

…и я сконфуженно замолкаю.

ПЛАНЫ

- Ну вот! Наконец-то я понял, куда пойду в Саяны летом! – торжествующе кричу я, откидываясь от ноутбука

- А я что, куда-то тебя уже отпустила? – ровным голосом спрашивают меня, не отрываясь от своих дел.

- Ну, так как же… - смятенно запинаюсь я. – Я ведь каждый год… хожу в Саяны…

- Посмотрим на твое поведение – железным голосом отрезают, и я сразу внутренне приободряюсь, ибо будущее обретает черты.

БОЛИТ ЖИВОТ

- Иди сюда. Дай мне руку.

- Я не верю в лечение наложением рук! Всё это чепуха, и на самом деле…

- Не верь. Дай мне руку, сядь и посиди рядом спокойно. Молча.

МАМЫ

- А у меня мама ветеран труда!

- Подумаешь, моя тоже много лет отработала…

- А мою маму в Ленинград учиться звали!

- Ха, моя мама вообще из Ленинграда приехала.

…секундная пауза у окошка ларька. Деликатная продавщица успевает вставить:

- Молодые люди, брать будете что-нибудь?

Мы замолкаем и я, смеясь, отвожу глаза. Нам тридцать лет, мы спорим, чья мама лучше.

ОЩУЩЕНИЯ

Купил себе крутой мембранный костюм в походы. Чувствую себя в нём, как в броне! Паропроницаемость! Влагоустойчивость! Прочность! И сидит как влитой!

С победным видом выхожу в прихожую во всем облачении:

- Как тебе?!

- Ну… выглядишь прилично.

Что?! Я в скорбном изумлении машу рукой и ухожу. Женщинам, как видно, не дано понять. «Выглядишь»… «прилично»… всего лишь? И этот человек смеет говорить мне, когда я чего-то не понимаю: «Да ты просто мужчина, вот и всё»!!

ОТКРЫТИЕ

Для перекуса делаю себе бутербродики с мягким плавленым сыром. Не то чтобы его люблю, но сытно и занимает мало места. И вот недавно, во время «полдника», наливаю, как обычно чай, одним глазом смотрю в монитор, кусаю бутерброд и…

- Боже мой, как вку-у-у-сно… как же вкусно, божечки!! Да почему же я раньше этого не замечал?!

А оказывается, сыр кончился, и я взамен намазал на хлеб сливочное масло. И тело моё буквально возопило от восторга и закричало, что именно это сочетание, оказывается, оно все эти годы и ждало, и хандрило, и места себе не находило – пока случайная смена ингредиента не дала искомое.

РЕФЛЕКС

Вы замечали, как водитель притормаживает, пропуская собачонку, кинувшуюся наперерез? А вот теперь послушайте про реку…

Когда мы поднимались на моторке по Кизиру, из-под берега вылетела заполошная утка и кинулась прямо под лодку. А за ней - трое утят. Которые послушно мчались за мамой, неистово молотя крылышками по воде…

И Валера – охотник Валера! – которому, казалось бы, должно быть все равно, и которому вовсе не с руки было сбрасывать газ (сложное место), этот Валера сбавил-таки скорость и дал глупой маме увести свой выводок. Вот видимо в таких рефлексах и проявляется человек.

ОДНОЙ РУКОЙ

В самых верховьях Кизира есть место, где он сужается, дно каменистое, а течение сильное. Нужен навык и сноровка, чтобы провести лодку в таком месте.

И вот однажды лодка просто встала, сотрясаясь от воя мотора. Вокруг хлестала вода и я осторожно – словно боясь перевернуть лодку – обернулся и посмотрел на Валеру.

Вы знаете, он… курил.

Одна рука лежала на руле, чутко фиксируя лодку, а вторая держала на отлете бычок. Валера внимательно смотрел вперед, выбирая место прохода по реке. Быстрая затяжка – вот уже лодка уверенно обходить кипящий бурун и продолжает медленно пробиваться вперед…

Это была моя юбилейная – десятая – заброска по Кизиру. За все это время Валера не потерял ни одной лодки в порогах и шиверах.

ЕСТЬ У МЕНЯ ЗНАКОМАЯ ЗМЕЯ

Правда, сама она так не считает и всякий раз напрягается, когда я появляюсь перед норкой.

А нора у нее расположена под мемориальной плитой. Да, есть такая традиция на Кизире: в том месте, где утонули геологи, геодезисты, охотники – там стоят памятные знаки. И получается что-то совсем мистическое – змея живет чуть ли не под могильной плитой! Хотя никакой мистики нет. Камень прогревается за день и потом долго остывает - а змеи ведь очень зависят от источника тепла.

Вот и моя змея всегда грелась возле своей норы. Особенно, когда ее освещало закатное солнце. Забавно, что я так и не смог ее сфотографировать. Маскировочная окраска настолько хороша, что пока я там что-то выцеливал в видоискатель, передо мной только хвост мелькал.

И тогда за пять минут до отправления лодки, я побежал к норе без фотоаппарата, чтобы хоть просто на змею взглянуть. Она снова свилась кольцами при моем приближении, но в норе не исчезла. А смотрела черными бусинками глаз и словно бы говорила: «Ну, вот чего тебе надо?! Лежала ведь, никого не трогала… Сейчас уже солнце скоро сядет – уйди, пожалуйста, не засти свет!»

И я, тихо смеясь, на цыпочках отошел от норы и побежал к лодке.

ТЕПЛЫЙ МИР ЗА ОКНОМ

Когда я был маленьким, меня часто завораживали желтые квадратики окон, загоравшиеся вечером в многоэтажках. Мне казалось, что за этими окнами обязательно царит мир, покой и порядок. Все стоит на своих местах – и везде тишина, чистота и уют…

Я глядел на эти окна, стоя на осеннем ветру, а вокруг меня сгущалась синяя ночь. Пора на вокзал – ехать домой. В грязь, неустроенность, ругань и слезы. Выцветшие обои, драные половики, старый диван… Иногда я снимал с него подушки и отгораживался ими от остальной комнаты. В своем мирке я стелил одеяло и замирал в тихом восторге чистоты и порядка…

Окна, окна – теплые маячки моего детства! Как надежда светили вы мне в одиночестве. До сих пор все теснится в груди, когда прижимаюсь я лбом ко стеклу. Прошло уже много лет, нет у меня своего дома, но внутри дремлет вера, что когда-то и я зажгу свет в теплой комнате. Для такого же мальчишки, стоящего в синей холодной ночи…

ПОЛЕ ЖИЗНИ

Однажды во время сплава по Сисиму я причалил у обширной поляны. Как оказалось, это был старый заброшенный аэродром – настолько старый, что на взлетной полосе уже успели вырасти березки.

Я шел мимо них, машинально гладя макушки ладонью, и вдруг остановился. Впереди, в небольшой ямке отчаянно тянулась к солнцу тонкая и чахлая березка. Ей не хватало света, ее задавливали более удачливые соседи – те, кому посчастливилось пустить корешок на взгорке.

И я подумал – а не похоже ли это на мою жизнь? Кого-то судьба забросит к богатым родителям, влиятельным родичам, даст все для учебы, здоровья, карьеры. А кто-то родится в деревенской семье и будет всю жизнь карабкаться к достойной зарплате и нормальной квартире…

Ветер судьбы. Так думал я, стоя перед чахлым деревцем. Мы как легкие семена, вознесенные им над полем жизни. Кто-то пустит корешок на взгорке и быстро пойдет в рост. А кто-то окажется в его тени, и будет жадно ловить редкий луч солнца…

Я нагнулся и оттащил от березки комель старой сгнившей осины. Оборвал сухую траву вокруг, притоптал земляной бугорок. Моя березка словно вздохнула свободнее – ее нежно-зеленые листочки залепетали на ветру, а на тонкой бересте затеплел рыжий луч солнца. Оно уже клонилось к закату, близилась холодная майская ночь – и березка торопливо впитывала тепло уходящего дня.

АВТОБУС В КОСМОСЕ ТАЙГИ

После развода я часто ездил к дочери в другой город. Дорога была долгой, пересекала степь, тайгу и горы. Когда мы штурмовали перевал, я остро ощущал свою оторванность от мира и тонкую связь с попутчиками.

Четыреста километров в ночи. Уже не попадаются фары встречных машин – люди закончили свой день, замкнули гаражи, включили телевизоры. Лишь мы несемся, рассекая темноту, к далеким горам.

Кругом лежит снег. Поддернутое инеем стекло отгораживает нас от мороза. Светит полная луна, и тайга проваливается в черноту – лишь острые пики елей мелькают меж игольчатых звезд.

Автобус спит. Только водитель привычно читает дорогу перед собой. Давно уж на горизонте не дрожат огоньки далеких сел – ведь мы на середине пути. А это значит, что до ближайшего жилья теперь сто километров…

Наш серебристый автобус пронизывает ночь, словно космический корабль. Мы так одиноки – и так едины в этой капсуле, что несет нас от тепла к теплу. В слабом свете ночника лица преображаются – с них спадает актерство, условности, фальшь. Нас тридцать посреди мороза лунной ночи. Нет никого ближе нас сейчас – когда мы пронизываем космос тайги.

Уже в городе, увидев знакомый автобус, я его внутренне благословляю. На дальний путь от себя к себе. Путь в щемящем одиночестве ночи – в серебристой скорлупке автобуса.

ДОЛГИЙ ПЕЧАЛЬНЫЙ ГУДОК

Когда поезд проносит меня через заснеженную тайгу, я иногда вижу несколько домиков, занесенных по самую крышу. Фонарный столб, дорога и сугробы – это станция Джебь.

Смешно и странно – но когда мне грустно, я думаю: «Брошу все и уеду в Джебь. Буду преподавать в одноэтажной школе, а темными вечерами возвращаться в свою промерзшую избу. Затрещит растопка, запляшут теплые огоньки на стенах –а я буду сидеть за столом, у кружка света под лампой, и слушать ветер в трубе…»

Но иногда, глубокой ночью, моего слуха коснется долгий печальный гудок. Это дальний поезд подает о себе весть, приближаясь к станции. Он пронесется мимо, не сбавляя хода, впитав в себя всю январскую стужу. А потом исчезнет – и через горы долетит все тот же одинокий гудок.

А я останусь. Буду слушать ночь, мороз и ветер. Буду слушать, как снежинки ложатся на белый скат крыши. И как далеко-далеко стучит колесами уходящий вдаль поезд…

ВЗГЛЯД

В девяностые годы автобусы ходили плохо. Их приходилось не только долго ждать, но и буквально штурмовать на входе. В тот день я теснился у края остановки, стремясь подгадать к самым дверям автобуса.

Когда распахнулись створки, из проема спиной вперед вышел парень. Его руки были растопырены – он не позволял никому ринуться в проход, пока не сойдет его жена. Она со своим огромным животом осторожно нащупывала ступеньки, а он неотрывно смотрел на нее, ловя каждое движение. Затем протянул руки и как хрустальную вазу спустил жену на землю. Толпа расступилась перед ними…

И я почувствовал – сейчас никакое зло не властно над этой женщиной. Пока у нее есть такой муж, который на нее так смотрит.

ОВОДЫ

Подходил к концу первый день сплава. Я был измотан и опустошен – в моей памяти бушевали пороги, в которые я попал первый раз в жизни. Хотелось бросить весло, пристать к берегу и просто отключиться. Но, судя по карте, совсем немного оставалось до устья, а значит – до хорошего зимовья.

Да только где оно? Руки уже еле ворочали свинцовое весло. Солнце садилось все ниже…

«К черту! – вдруг в отчаянии подумал я, – пристану прямо здесь! Черт бы побрал тех, кто составляет такие карты! К черту терпение и весь этот сплав – хватит!»

Лодка с шумом выскочила носом на берег, а через секунду на него упал рюкзак. Я со стоном выгнул затекшую спину, размял руки и начал собирать дрова. Сырой, темный лес был тих и отчужден. Плохое место – да что делать?

И тут налетели оводы. Жирные, стремительные, злые – от них просто не было спасения. Они ничего не боялись – стоило убить одного, как в кожу впивался другой. Наверное, лес не слышал еще таких матов – ни разу в жизни я не подвергался столь яростной атаке кровососов!

Пять минут я пытался с ними воевать – а потом с проклятьями заскочил обратно в лодку. Шипя от боли, я отгреб от берега, и свежий ветер наконец-то отогнал оводов подальше.

Свежий ветер…

Свежий ветер! Он дул из устья Рыбной – из той излучины, за которой наконец-то показался величавый Кан. Я бросил весло – и теперь река сама несла меня навстречу закатному солнцу. Еще поворот – и в его лучах затеплели стволы могучих сосен, под которыми стояло зимовье. Я увидел низенькую избушку, навес, а под ним – небольшую поленницу дров.

Меня будто бы ждали.

ДРУГ МОЙ, ДИК

Я не люблю собак. Душа как-то больше лежит к кошкам. Мне импонирует их независимость и внутренняя отстраненность. Так что, сколько собак мы не заводили, мои отношения с ними ограничивались кормежкой.

Но тут появился Дик. Описывать его не буду – незачем. Скажу лишь, что это был настоящий пес. Красивый, молодой и умный. И веселый…

Как-то раз я пошел купаться на озеро. Дика взял с собой – и мы дурачились всю дорогу через лес. А на озере я, играя силушкой, поплыл на тот берег. Я видел, как Дик прыгнул в воду следом – но лишь улыбнулся. Никто из собак не отваживался переплывать со мной озеро. Скоро повернет обратно…

Не повернул.

Когда я оглянулся, он, высоко высовывая нос и отфыркиваясь, упрямо молотил лапами уже на середине озера.

– Дик! – закричал я почти в ужасе. – Поворачивай! Поворачивай к берегу!

Но что он мог понять из моих слов? Его хозяин был в опасности, и он должен был находиться рядом с ним…

Наверное, никогда я не плавал так быстро. Сначала сблизился с Диком, а потом резко повернул к берегу. Выкручивая назад голову, я кричал:

– Давай! Давай, Дик, я тут!

А едва под ногами появилась земля, встал на цыпочки и махал руками, чтобы пес видел, куда плыть. И уже когда он тяжело барахтался рядом, я подхватил его под живот и вытащил на берег…

Улыбка Дика и его виляющий хвост всегда будут стоять в моих глазах. Я обнимал и гладил его, бормоча что-то укоризненное и извиняющееся одновременно. А он все мотал хвостом, да часто, тяжело дышал…

Его убил потом наш сосед. Просто так, по пьяной лавочке. Отец, увидев, пошел на него с кулаками, но тот снова поднял ружье. Так и лишились мы Дика – нашего улыбчивого, умного пса. Одного из немногих, кого я по-настоящему любил.

МУЗЫКАНТ

Я шел по Москве – уже не помню, по какой улице – и спустился в подземный переход. Он длинной дугой уходил в безликость кафельных стен – и оттуда вдруг донеслась музыка. Настоящая – та, которая заставляет остановиться.

Играл молодой еще мужчина в когда-то стильном, а теперь заношенном джинсовом костюме. Играл Баха, известную хоральную прелюдию. Играл на баяне… Его великолепные длинные пальцы творили чудо – и дело было не только в моей неискушенности.

Я остановился, позабыв про дела. Рядом со мной молчал начинающий «новый русский» – со всеми положенными атрибутами, но еще и с остатками чувства в глазах. Когда звуки растворились в бесконечности коридора, он вынул купюру и сказал:

– Слушай, повтори, а…

Но музыкант отрицательно покачал головой и, запрокинув голову, заиграл что-то свое. В уголках его полуприкрытых глаз блестели слезы. Он был выпившим…

Я наклонился, тихо положил десятку в полупустую кепку и неслышно пошел дальше. Звуки таяли за моей спиной – звуки настоящей музыки, которая навсегда оставалась со своим исполнителем.

ЗДРАВСТВУЙ, РЕКА

Однажды летом мы с маленькой дочкой отправились на Ману. Я давно хотел сплавиться по реке вместе, да все возможности не было.

Накачивая лодку, я попросил дочку собрать мусор вокруг.

– А почему, папа? – удивилась она. – Это же не мы набросали…

– Понимаешь… – я замешкался. – Реки – они как живые. Люди мусорят, бросают в них бутылки, пакеты – и речкам плохо от этого. А я их люблю и хочу помочь.

Дочка послушно собрала валявшийся мусор, мы затолкали его в пакет и отправились в путь. Стоял солнечный, жаркий день. Мана плавно несла нас вдоль тайги, а лицо слепило от зайчиков…

Через час мы разбили стоянку. И пока жарились сосиски, я схватил дочку в охапку и побежал к воде. Визжа и хохоча, она пыталась отбиться от меня, но я начал подбрасывать ее верх и ловить уже в самых волнах. Мана мягко принимала дочку в свои объятья, растворяя восторженный ужас падения.

– Смотри, как речка тебя любит! – крикнул я дочери. – Не бойся!

– Речка перестань! Речка перестань! – кричала, хохоча, дочка и снова просилась в небо…

А спустя год я впервые сплавился по Кизиру. К тому времени за моей спиной было немало рек – но Кизир покорил меня раз и навсегда. Его мощь и сила чувствовались даже без порогов – он как пушинку качал лодку на больших и плавных волнах.

Сойдя на берег и упаковав рюкзак, я не смог просто взять и уйти. Подойдя к реке, протянул руку, чтобы попрощаться – и Кизир вдруг ласково и сильно толкнулся мне в ладонь, словно большой пес. С тех пор я всегда незаметно махал ему рукой из окна, проезжая на поезде. Я мысленно шептал: «Привет! Скоро лето – я снова приеду на сплав»

Вода в тот год оказалась очень высокой. Кизир несся вниз стремительно и страшно. В одной из шивер меня перевернуло. Первый раз в жизни я рискнул сплавляться без спасжилета – и вот…

Поток отшвырнул мою лодку как щепку, одежда намокла и потянула ко дну. Я ощутил, что эту мощь мне не победить. Ужас и тоска захлестнули душу. Я греб из последних сил, а волны скрывали меня с головой.

Но… поток почему-то не опускал меня на дно. Выныривая, я видел, что приближаюсь к катамарану, где ребята бешено гребут мне навстречу. «Неужели?» - мелькнула мысль, и через пять секунд я мертвой хваткой вцепился в раму…

Вечером, когда поезд тронулся от станции, я присел к окну, помахал реке кончиками пальцев и беззвучно сказал: «Спасибо, Кизир. До свиданья. Я приеду к тебе следующим летом»

Река вильнула, исчезая средь гор – будто пес на прощанье хвостом…

БАБОЧКА

Студентом третьего курса ехал я с практики домой. Отличное было время – я легко учился, вуз престижен, да и вообще – все было хорошо!

Моим соседом оказался огромный нескладный мужик. Словно стесняясь своих размеров, он, пригнувшись, сидел у самого окна. По давней привычке наблюдать я понял, что он механизатор. Сбитые ногти, мазут, въевшийся в кожу – сколько я видел таких рабочих рук.

Улыбаясь, я стал рассматривать свои ладони. Гуманитарий, сразу видно! Мои пальцы привыкли стучать по клавишам, держать авторучку, да перелистывать страницы в библиотеке…

А ведь повернись судьба иначе – и работал бы я сейчас в совхозе таким же механизатором. Но, видать, каждому свое. Из под моих рук выйдет немало прекрасных строк – так стоил ли чернить их грязной работой?

Так я и ехал в автобусе, наслаждаясь своей судьбой, талантом и будущим. Как вдруг в открытое окно занесло бабочку. «Сейчас собьет крылья и погибнет – подумал я с секундным сожалением. – Но что делать – каждому свое»

И в этот момент механизатор неловко наклонился и накрыл своими громадными темными пальцами трепыхавшуюся бабочку. С какой-то непередаваемой бережностью он заключил ее в пригоршню, а затем поднялся к окну и раскрыл ладони. Красно-желтым листом мелькнула бабочка вдоль автобуса, а потом расправила крылья и полетела, ныряя, к лесу…

Я перестал любоваться собой. Сидел без мыслей, ощущая и грусть, и сожаление, и какую-то детскую растерянность перед неожиданно распахнувшимся миром.

ВЕРЕВОЧКА

Покупая лодку, я спросил у продавца:

– А вот эта веревка вдоль бортов зачем?

– Ну, как… Лодку на берег вытащить. Или чтобы схватиться за нее, если за бортом окажетесь. Мало ли…

Прошел год. Все это время я пил не переставая. Понемногу, конечно, но мне хватало. Каждый день – несколько бутылок пива. Одно убивало – глаза родителей. Тогда я потихоньку уходил из дома, шел в ларек и там затаривался по полной…

Однажды оказался открытым только самый дальний магазин – возле заброшенной церкви. Ее построили давным-давно, и очень ладно встала она на пригорке посреди села. В советское время, церковь, конечно, закрыли. Попытались и кресты сдернуть – да не смогли. Так и осталась она стоять – сначала под склад приспособили, потом под завод, а потом и вовсе забросили. Облезла штукатурка, погасли золоченные кресты, а внутри стал бродить скот…

Заходя под треснувшие своды, я видел высоко под куполом потемневшие лики святых. Церковь хранила прохладу, грусть и тишину. Порой ее нарушали вспархивавшие голуби, да забредавшие коровы. Их я гнал нещадно – не мог видеть навозные лепешки, жирно блестевшие тут и там…

В тот день мне тоже захотелось зайти в церковь – но я ведь выпивший… Как вдруг в душе шевельнулось давнее желание. Я всегда хотел перекрыть входы в церковь – чтобы там хотя бы скот не бродил. Но останавливала всегдашняя робость перед людским мнением - начнут еще пальцем у виска крутить.

В общем, я вновь зашел в магазин и купил моток прочной веревки. Правда, к церкви все равно подошел крадучись. Дождался, пока стемнело, и быстро перевязал веревками все входы. Теперь скотине сюда было не пройти. Конечно, какой-нибудь пацаненок мог резануть веревки ножом, но… Я сделал хоть что-то, чтобы защитить мою печальную церковь, а то совсем душа была не на месте.

Спустя же две недели я ехал сплавляться на таежную реку. Ехал в одиночку, сердце жгла обида на близкого человека. Поэтому пиво лилось рекой, а затем у шофера нашлась и бутылочка водки. Стало совсем весело и легко, мир посветлел, потом стал ярко сиять и вскоре я уже ничего не различал в этом сиянии...

Мир стал обрывком киноленты. Вот вроде бы я накачиваю лодку. Вот скрипит галька под днищем – я отталкиваюсь от берега. Меня качает на волнах, а кругом – ночь. И в следующий миг я чувствую, как вместе с рюкзаком валюсь в воду…

Моя рука сама скользнула вдоль борта и слилась с тонкой веревочкой. Прижавшись к лодке, я бешено молотил ногами, пока не ударился спиной о корягу. Внутренне воя от ужаса, весь дрожа, я тащил лодку на берег. Кругом была тьма, надо мной мрачнела тайга – но я был жив…

Короткая летняя ночь не дала мне замерзнуть. Без весла, без еды, имея лишь зажигалку в пакете, я сплавлялся два дня в полном одиночестве. Оголодал, замерз и, когда впереди наконец-то показалась деревня, торопливо выскочил на берег возле магазина. «Пива!» - привычно кричало сознание – «Все позади, нужно расслабиться!». Я сделал шаг к ларьку и… остановился. В тот момент я совершенно отчетливо понял, что у меня есть только два пути. Один к ларьку, а дальше – в могилу. Неважно, через месяц ли я помру, или через год – но я помру однозначно.

А второй путь – на автобусную остановку и домой. К родным. К жизни.

С тех пор я не пью вот уже много лет. А церковь… Церковь восстановили. Ее теперь далеко видно с дороги – уж очень ладно встала она посреди села.

НАСТОЯЩЕЕ КАФЕ

Я был по делам в райцентре недалеко от Красноярска. Обычный райцентр, но недавно здесь открылось первое кафе. Назвать его так можно было только условно - облагороженный буфет советских времен. Тем не менее, там было людно, и я заметил пару. Мужчина и женщина лет сорока, по виду - инженер ДРСУ и бухгалтер. Мужчина был неловок и смущенно улыбался, чуть ли не роняя вилки. А женщина... нарядно одетая и тоже смущенная, но, безусловно, оценившая и принявшая уровень и «статусность» заведения.

И вот порой я вспоминаю те дешевые шторы, пластиковые столы, пресловутый "евроремонт" - и всегда вижу тех двоих. За встречей которых в настоящем кафе крылась история настоящих чувств - как мне думается, история только начинающаяся.

С КЕМ Я СЕГОДНЯ БУДУ СПАТЬ?

На третьем курсе я пошел в пещеру. Было это в зимнюю стужу, идти пришлось по льду Красноярского моря, а потом ночевать в узкой каменной щели, едва согревавшейся буржуйкой.

Выпив горячего какао, я побежал на нары и укутался всем, чем только мог, чтобы не растерять тепло. Рядом ворочался второй товарищ, не в силах укрыться от всепроникающего холода. А потом пришла девушка - единственная в нашей компании из семи человек. Посмотрела оценивающе в темноту и задумчиво спросила:

- Так, и с кем я сегодня буду спать?

И тут же сама ответила:

- С тобой! Ты, кажется, теплее.

О, какое это чувство... ответственности, когда ты обнимаешь незнакомую женщину, доверившуюся тебе в стылой бесконечной тьме февральской ночи.

СОЗЕРЦАТЕЛИ

Раньше всегда приезжал в аэропорт пораньше, чтобы получить место у иллюминатора. Теперь всегда бронирую его онлайн. Полет для меня - чудо. Так было в детстве, когда старенький АН-2, проваливаясь в ямы, доставлял нас из маленького поселка в город. Таким же чудом остался полет и сейчас, когда мощный аэробус мгновенно возносит тебя к облакам.

Поздно вечером мы взлетали из Внуково; к иллюминатору позади прилип мальчишка лет трех. Он, как и я, не отрываясь смотрел в темноту и когда там раскрылась оранжевая паутина огней Москвы, протяжно сказал:

- Как к`аси-и-иво...

И мы смотрели с ним вниз, охваченные одним ощущением живого чуда и красоты, становясь их слагаемой частью.

ЗДЕСЬ И ТАМ

Бывает, что в скорбных раздумьях о судьбах Родины я подхожу к окну и прижимаюсь лбом к холоду черного стекла. И вдруг откуда-то справа появляются оранжевые сполохи, а спустя секунду я вижу камаз коммунальных служб. Он чистит недавний снег, делая улицу более комфортной и безопасной.

Пока я грущу о Родине, кто-то следит за погодой, составляет график дежурств, проверяет исправность техники и отправляет ее на маршрут. А в кабине сидит обыкновенный водитель, который своими действиями делает для Родины больше, чем я раздумьями.

***

Бывает, что пройдя сложный туристический маршрут по Западным Саянам, одолев перевалы и горные реки, я невольно думаю, что далеко не каждый на такое способен. Но тут через пару километров я с изумлением вижу железные опоры ЛЭП, установленные на крутых таежных склонах. То, что для меня подвиг, для кого-то обыденная, хоть и трудная работа, которой он не хвастается в соцсетях.

***

Бывает, что проезжая зимой на поезде по дороге Абакан-Красноярск, я чувствую себя смелым путником, доверившимся тонким железным стенам вагона. Снаружи - сибирская стужа, ночь, стылый ветер. А я - внутри, отделенный от этого безжалостного космоса лишь тонкой вагонной перегородкой.

Но тут на остановочном пункте заходят рабочие в заиндевевших одеждах. Они пробивают тоннель в саянском кряже и отработали свою вахту. Их разговоры грубы, а мысли не лиричны. Но они только что были там, что для меня рисовалось космосом, для них же было обыденностью.

ХОЗЯИН

Дважды в жизни я был свидетелем сценок, которые, почему-то навсегда отпечатались в памяти.

Первая картинка – из деревни. Летний вечер, коровы идут с пастбища, поднимая золотистую закатную пыль. И вот посреди неё, прямо на улице, стоит бесстрашный мальчонка лет трёх с длинным прутом руке.

И огромные рогатые коровы, покачивая пузатыми боками, обходят его, беспрекословно признавая власть над собой. А он стоит посреди живого потока – естественная часть деревни, с рождения чувствующий свое место в ее жизненном укладе.

Картинка вторая.

Студентом я поехал подработать на разгрузке капусты (северный завоз на Енисее). Таких, как я, там было много, но из нас выбрали одного парня, который стал бригадиром. Он был ниже нас ростом, но плотно сбит, гармонично сложен. И вот стоит в глазах сцена: на пристань заезжает губастый «зилок», доверху груженый капустой. И наш бригадир молча поднимает руку и идёт вперед – а грузовик покорно следует за ним – таким маленьким по сравнению с машиной, но имеющим безусловную власть над всем, что происходит на пристани.

НАЙТИ СВОЮ РЕКУ

Каждый человек должен найти свою реку.

Свою гору, рощу, урочище или лог.

То место, которое он сможет назвать своим – родным, единственным на Земле, созданным именно для него. То место, которое он узнает, стоит лишь ему в первый раз его увидеть.

Моей рекой стал Кизир. Далёкая саянская река, берущая начало у гольцов хребта Крыжина. Я сплавлялся по многим рекам, но лишь когда меня закачало на мощных валах Кизира, понял – это моё.

С каждым годом я поднимался по Кизиру все выше и выше. И, наконец, настал миг, когда я мог подняться прямо к его истокам. Я не стал это делать. Наверное, чтобы сохранить сокровенность нашей близости. Оставить маленькую тайну и неразгаданность.

Найти свое место на Земле – это определить себя. Сказать себе, кто ты, к чему тебя влечет, что тебя устремляет и от чего ты не должен отказываться.

Место отражает человека. Становится духовной опорой, ориентиром и точкой отсчета.

Найти свое место – значит, найти себя.

…И РЯДОМ ВЗДЫХАЛА КОРОВА.

Это было теперь уже много лет назад. Дождавшись, пока тесто поднимется второй раз, мы закидывали большие хлебы в жаркое нутро печи и ложились в обнимку на узком деревянном диване.

За стеной остывал летний вечер. Запоздалые птицы еще пытались что-то сказать, но мягкая синяя мгла уже затопила и холмы, и дорогу и большие огороды вокруг…

Мы лежали молча, глядя в темнеющее окно и ощущая, как внутри печи совершается таинство созревания хлеба. А совсем рядом, за тонкой деревянной стеной, лежала уставшая, пришедшая с пастбища корова. Она мерно, неспешно хрустела своей жвачкой, но периодически останавливалась и глубоко вздыхала. И было в этом вздохе столько покоя, смирения и вечности, что я ощутил себя в самом центре теплого мироздания.

Такого, где всё стоит на своем месте, всё неизбывно, надёжно и основательно. Где чуть потрескивая, остывает, печь, а за стеной устало и спокойно вздыхает большая добрая корова.

ПАДШИЙ КЛОУН

Я редко бывал в цирке, и последний раз оказался там, приведя дочь.

Всё как обычно: акробаты, медведи, оркестр и – клоун. Высокий, массивный, в широких штанах, с хриплым, «весёлым» голосом.

Голос для меня много значит – я ведь близорукий и на сцене вижу только пёстрое пятно, которое что-то там балагурит, спотыкается, хлопает в ладоши и разводит руки. И весело кричит.

Наконец ударили тарелки: «Антракт!»

Мы вышли в фойе, купили пироженку и стали прогуливаться. Давешние акробаты жонглировали игрушками – их можно было купить. Дрессировщик привел медведя - с ним можно было сфотаться. А чуть дальше стоял… клоун. Я не поверил сначала глазам, сощурился. Да, точно он!

Мир цирка – это некоторое волшебство. Мы здесь – оно там. Там происходят чудеса, а мы здесь им радуемся. Там всё такое блестящее, сверкающее, потешное. А здесь серое, обычное, привычное – но мы глядим на тот яркий мир и словно бы заряжаемся его светом и красками.

..клоун был в алкогольном поту. Точное – в похмельном. У него была одышка. Он больше не кричал радостно, а молча крутил лошадок из шариков и продавал их детям. Я увидел, как наспех наложен у него грим. Я увидел его пустые глаза. И мне захотелось закричать:

- Да как ты смел! Как ты мог спуститься из своего сияющего мира и показать нам, что ты – иллюзия! Что никакого чуда не существует, что есть только грим, костюм и голос!

..и запах изможденный перегара.

Не знаю, как восприняла ту ситуацию дочь. Ее поколение, по-моему, уже не так стремится к волшебству. Но на меня та встреча с клоуном произвела убийственное впечатление. Ах, если бы он был радостен! Если бы он был жив и энергичен! Тогда, наверное, я бы еще больше поверил в волшебство. Ибо оно спустилось ко мне - смертному – и не потеряло своего очарования!

Но тот клоун продавал лошариков и, наверное, ждал окончания смены. Чтобы быстро смыть грим, переодеться, купил полторашку пива и откинуться на грязную койку в прокуренной комнате циркового общежития неподалеку.

Как бы пафосно ни звучало, но нельзя предавать свое дело. Нельзя отвергать свою роль. И потому учитель должен быть всегда терпелив, официант всегда вежлив, а клоун – всегда энергичен и весел.

…если это, конечно, не грустный клоун.

ПУСТОГЛАЗЫЕ

Было мне тогда десять лет, и я впервые попал в универмаг «Солнышко». Тогда внедрялась странная форма продажи – выбрав продукт, ты должен был сначала получить талончик, затем пройти в другой конец зала, пробить чек, вернуться и, наконец, получить товар.

Стоит ли удивляться, что деревенский мальчишка растерялся? Потыкавшись среди стеллажей и ничего не поняв, я пошел к выходу. И был остановлен жестом… нет, не тётки, а вполне красивой женщины в белом халате.

- Подойди-ка сюда.

Она быстро распахнула полы моего пальто, глянула мельком, обшарила бока и махнула рукой: «Иди».

А мимо шли покупатели и глядели на меня с любопытством, а некоторые – с осуждением. Непонимание, стыд, смятение – всё это столкнулось где-то в груди, а затем выхлестнуло вверх и я захлебнулся слезами.

Да, тогда шокировала сама ситуация обыска у всех на виду. Но главное – я впервые увидел, каким пустыми могут быть глаза у живого человека. Она смотрела даже не на меня, а куда-то выше и сквозь – и ее глаза абсолютно ничего не выражали и это было действительно страшно.

____

Десять лет назад мы поехали в Центральное РОВД вызволять дальнего родственника. Его забрал патруль возле Театра оперы и балета – сказали, по подозрению в терроризме. Для справки: родственник по комплекции, внешности, и характеру весьма напоминает Дэнни ДэВитто. А еще он много лет на инвалидности и потому от пережитого шока с ним в отделении случился приступ. Напуганные сотрудники позвонили нам и потребовали забрать задержанного.

И вот там, «на выдаче», сидела классическая тётка. Уже расплывшаяся, с трудом входящая в форму. И надо было видеть ее гадливо-недоуменный взгляд, который выражал примерно следующее:

- Что за преступники пошли? Неужели нельзя с достоинством и честью нести бремя судьбы?

По дороге домой автобус пришлось на время остановить. От воспоминаний о пережитом родственник разрыдался прямо в салоне, и кондуктор-таджик участливо полез за аптечкой и достал валидол.

А я всё вспоминал взгляд той тётки – невзирая на эмоции, он был абсолютно, по-жабьи пуст. И я понял, что иногда есть оболочка человека, есть его искусная имитация – но самого человека в этот момент нет.

ДОРОГА В ЖИЗНЬ

В 1993 году я поехал домой в деревню. На автовокзале давка. Из динамика объявление – в связи с нехваткой автобусов по маршруту пойдет городской «Икарус»…

И вот стоим мы вплотную друг к другу, держась за поручни. И качает нас в этой огромной «гармошке» по разбитому тракту… А мимо тянутся облезлые остановки, кривые знаки и ржавые мосты.

Прошли годы и трассу заново покрыли асфальтом. Нанесли разметку. Поставили знаки. Отремонтировали остановки. И появилось ощущение жизни…

То, что дорога – это жизнь, я остро почувствовал, когда зимой приехал в гости к другу, в деревню его родителей. Стоял крепкий мороз – такой, когда вокруг тебя медленно плывет обжигающее туманное марево. Рано утром мы вышли встречать автобус. Стояла морозная мгла. В такие минуты остро чувствуешь, как мала твоя жизнь по сравнению с этим бесконечным и всепобеждающим холодом.

И тут из мрака появилось два качающихся желтых пятна. Это ехал автобус. Обыкновенный «пазик», идущий от деревни к деревне, собирающий пассажиров и доставляющий их в райцентр.

Мы сели, и первые три минуты не могли выговорить ни слова – так поработал над нами мороз. А «пазик» все ехал и ехал, и в него садились все новые и новые пассажиры – в шубах, валенках и шапках, закрытые заиндевевшими воротниками…

Постепенно небо синело, появились окраины райцентра – и, как ни смешно это звучит, я понял, что мы будем жить. Потому что в глубине Сибири есть дорога, по которой в морозной мгле едет «пазик» и запускает в себя всех замерзших пассажиров…

УСПЕТЬ

Наши отношения с мамой всегда были сдержанными, хотя мы любили друг друга. Чрезмерная деликатность порой проявлялась в таких деталях, что и рассказывать смешно. Например, я часто хотел позвонить домой – узнать, как дела, но боялся потревожить дневной сон родителей.

Однажды по телевизору шел чудесный концерт, посвященный 1960-м годам. И я, превозмогая страх разбудить, все же набрал мамин номер. А родители не спали – они смотрели именно этот концерт. И мы так хорошо поговорили, что у меня на душе до сих пор тепло. Потому что я успел без слов сказать главное: как я люблю их и как чувствую наше единство…

Казалось бы – какая мелочь. Казалось бы, сколь многое, приятное и радостное для родителей я подарил им раньше. Но именно этот звонок помог мне почувствовать, что я успел сделать самое главное.

УЖЕ ПРИНЕСЛА?

После похорон, я старался приезжать в деревню каждую неделю, чтобы отец не был один. И в очередной приезд решил сварить борщ. Он был почти готов, когда отец сказал: «Эх, еще бы лука к нему…». И я пошел в магазин.

Когда вернулся, отец сидел ко мне спиной, нарезал хлеб. Я подошел и через его плечо положил на стол две луковицы. И услышал радостно-недоуменное:

- Уже принесла?!

Как же срослись они друг с другом, если именно так он воспринял появление тех луковиц. Так, будто мама никуда и не уходила…

ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ИСПОЛНЕНЫ ЛЮБВИ

После смерти мамы отец запил. Перестал следить за собой, мало ел. А в первый гололед так упал, что сильно расшибся.

Вечером его подняли в дом односельчане. И пока ехала скорая, он успел позвонить мне и, превозмогая боль, сказал:

– Если… поедешь в деревню… ключи не забудь! А то… как… в дом попадешь…

Испытывая сильную боль, мой отец звонил мне, чтобы предупредить про запертую дверь.

Я поехал сразу в больницу. Вышедший врач сказал, что отец умер рано утром. И я осознал, что последние слова отца были исполнены любви.

СТАРШИЙ БРАТИК

Да, именно так. «Старший» и «братик»

Случилось это давным-давно, когда племяннику было четыре года, а племяннице – два. Летним днем стояли они у подъезда, а к ним пятился грохочущий трактор, взламывающий во дворе асфальт.

И они замерли оцепенело, потому что трактор для них явился внезапно. Рита была ближе к трактору, а Женька чуть дальше. И вот, спустя пару секунд, Женя крикнул:

- Рита! Рита!

Но та стояла, не в силах двинуться, зачарованно глядя на приближающуюся махину...

И вот тогда Женька преодолел свой страх, подбежал к сестренке, схватил ее за руку и дернул назад. Я был в двух шагах от них и не позволил бы случиться плохому. Но в ту минуту они обо мне не помнили. И Женька – маленький человечек, испытывающий страх – сам принял решение идти к нему навстречу, чтобы спасти сестру.

БРАТ БРОСИЛ ПИТЬ

Наступает в жизни период, когда ты уже мало чему удивляешься, мало во что веришь – в том числе и в себя. Но почему-то именно в это время судьба устраивает тебе самый настоящий сюрприз.

Брат бросил пить

Брат, в которого все перестали верить уже много лет назад. Который с годами потерял работу, инструмент, уважение и друзей….

Вдруг ты узнаешь, что он снова работает. По прежней специальности и в хорошей организации. И ты испуганно думаешь: «Надолго ли?» А потом смеешься и машешь рукой: «Мой брат бросил пить! Сам! Без всякой помощи!». И живешь дальше, ожидая от жизни новых чудес.

СОБОЛЕЗНОВАНИЕ КОТОВ

Котов и кошек тираню я нещадно - не могу пройти я мимо, чтоб не потрепать и не потискать. Получая, в конце концов, яростное шипение и царапины на руках.

Но.

Как только я заболеваю.

И забиваюсь в дальний угол.

Коты и кошки приходят мне.

И смотрят участливо. А я им отвечаю сиплым голосом, глядя слезящимися глазами:

- Тридцать восемь и два… Голова болит и кости ломит. Спасибо, что пришли.

И глажу слабой рукой.

Но проходит неделя, максимум две. Я снова свеж и бодр. И кошки глядят на меня с таким непередаваемым выражением, что я независимо говорю:

- Ну, ладно, ладно! Уже и потрогать вас нельзя!

…и, проходя мимо, успеваю ущипнуть, и увернуться от укуса.

ЛЮБИМЫЙ ГОЛОС

Бывает, что звонит клиент (женщина) и ты уже по голосу понимаешь, что она будет и красивой, и приятной в общении. Это предчувствие не подводило меня ни разу. Но вот однажды…

…однажды я услышал голос женщины, уже зашедшей в мою студию. Она о чем-то говорила по телефону, и я её пока не видел – мешал коридор.

Ах, что это был за голос! Каким он был красивым, мягким и приятным! Я просто с некоторым ошеломлением ждал, кто же сейчас появится передо мной…

Когда женщина зашла в студию, оказалось, что это моя жена.

ПОДАРОК

В свой день рождения можно либо ждать подарка, либо быть им.

Сейчас, проходя мимо общаги СФУ, я услышал:

- Халява, помоги!!!

И ответил:

- Помогу!!

- Что?!

Я сложил ладони рупором и крикнул:

- Помогу! Ты сдашь на пять!

- Хорошо... - робко ответили мне. - Я буду стараться.

ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ

Помню солнечный день, теплый, но уже чуть осенний.

Помню отца, который специально приехал из командировки - почему-то для него было важным лично отвести меня на первый звонок. Он шел, чуть прихрамывая, чисто выбритый и в светлой рубашке - и был очень серьезен.

А я был чуть испуган - хотя чего бояться? Моя мама работала в школе и я знал ее, как свой дом...

Помню первый урок и нашу первую учительницу. Темноволосая, круглолицая, она стояла у своего стола и смотрела на нас, чуть посмеиваясь...

Знаете, та самая учительница навсегда заложила во мне доверие к школе. Ее доброта, ироничность, взрослость и сила - все слилось в один образ, который говорил: "Вы пришли туда, где вас ждут и будут к вам добры"

И чтобы ни было потом в моей школьной жизни - та первая учительница всегда побеждала плохих.

ПРО ТЕПЛО

Сейчас над городом повисли тучи, и мне вспомнился давний вечер в таежной избушке, до которой я дошел на пределе сил.

Это было далеко в Саянах – в тех местах, откуда одинаково далеко до любого жилья. Я хорошо и быстро шел сквозь тайгу, но совершил ошибку – желая сократить путь, свернул со звериной тропы.

Откосы, скалы, непроходимые сплетения деревьев – все это превратило путь в мучительное продирание вперед со скоростью полкилометра в час… Силы таяли, время шло – и я понял, что могу опоздать к избе засветло. Ночевать в тайге? Да, можно. Но я пошел налегке – без палатки. Ведь если бы я не свернул с тропы, она бы мне не понадобилась.

С трудом перебродив реку, я, наконец-то, вышел к долгожданной тропе. Зашагал максимально быстро – но солнце садилось еще быстрее. Начинало холодать – и я понял, что мне придется искать большой кедр, чтобы всю ночь жечь под ним костер. Я механически переставлял одеревеневшие ноги – ведь позади 12-часовой путь по тайге. И тут краем глаза увидел то, что тайга породить не может. Справа от тропы прямоугольно темнела приземистая избушка…

Не было радости, покоя, облегчения. Была отупляющая усталость и понимание, что нужно быстрее затопить печь. Топор казался неподъемным, избушка дышала сырым холодом давно не топленного жилья. Но вот в железной печке заиграли первые желтые огоньки. Вот стали потрескивать дрова – и я ощутил тепло...

Извечное, сильное, древнее тепло шло ко мне от печи. Я оцепенело сидел на деревянной кровати и впитывал в себя тепло, понимая, что буду жить.

Как трудно сейчас выразить это простое осознание жизни. Как ясно становится тебе в такой момент, что все, что нужно человеку – это тепло. Если оно есть – будет и все остальное.

...За окном быстро темнело. Мое тело болело от изнурительного перехода. Я засыпал под треск печи и видел, как на потолке пляшут отсветы, которые возвращали мне жизнь.

Я БЫЛ ЧУЖОЙ И ЛИШНИЙ

Конечно, это безумие – отправляться на реку так рано. Конечно же, стоило лучше готовиться – но я уже не принадлежал себе. Я бежал прочь из города – в тайгу, к реке, не чувствуя ничего, кроме страстного желания оказаться там поскорее.

И вот – оказался. Сисим быстро нес свои мутные воды меж белых берегов. До воды пришлось добираться буквально ползком – настолько высоким был снег. Быстрые сборы, накачана лодка – и вот уже борта звонко бьются о кромку льда на поворотах…

Спустя тридцать километров я уперся в затор. Впереди сгрудилась масса льда, под которым стремительно исчезала черная вода. Я резко забрал к берегу и, оскальзываясь, вытащил лодку на прибрежный припай. Кругом стояло белое безмолвие, которое нарушал только шелест набегающих льдин…

Спустя час я предпринял неудачную попытку проскочить затор через полынью. Только интуиция уберегла меня от смерти – спустя пять минут я видел, как расправилась вода со случайным бревном, попавшим под лед.

Тогда я решил обойти затор по берегу – и тут же провалился по пояс. Снега было очень много, и он оказался рыхлым. В общем, настала пора ставить лагерь – уже темнело…

Ту майскую ночь в сисимской тайге я буду помнить долго. Ничего не помогало от холода – ни прогретое костром место под палатку, ни одежда, ни термос с чаем. Утром я встал измученный, не выспавшийся – а вокруг расстилалось все то же белое безмолвие. Стало ясно – вниз мне не пробиться. Затор под давлением воды сдвинулся за ночь лишь на сто метров. Значит, надо пробиваться в другую сторону. Я сел в лодку и попытался плыть против течения. Выискивал спокойную воду, отчаянно работал веслами – но лишь оставался на месте. Тогда я решил бросить лодку и пробиваться к жилью налегке – и вновь оказался по уши в снегу. Вот здесь-то меня, наконец, посетило отчаяние…

Я находился в глухой тайге, где до ближайшего жилья было тридцать километров. Не то, что сотовый – тут даже радио не брало. И, конечно же, здесь не было людей – ведь до начала сезона еще далеко

В каком-то отупении я подошел к высокой сосне и непроизвольно обнял ее, словно ища защиты. А спустя пару секунд потрясенно отстранился. Я вдруг невероятно остро ощутил свое одиночество. Эта сосна росла здесь сотни лет, и это был ее дом, живший по своим – суровым и тайным – законам. Здесь медведь ломал свою жертву, здесь лопались стволы от мороза, здесь рыба иногда задыхалась под толщей льда... И все-таки этот мир жил – пронизанный тысячами связей и сокровенных смыслов.

А кто был я? Какая-то личинка в синтепоновой оболочке. Мне не было здесь места, меня не замечали и, скорее всего, просто не чувствовали. Я отупело сидел на снегу, прощаясь со своими представлениями о лесе, природе – и о своем месте в ней. Тайга словно бы молча говорила мне: «Выживай сам».

И я выжил. И приехал на Сисим следующим летом. Когда за столь знакомым поворотом показалась величавая сосна, я улыбнулся и чуть заметно кивнул головой. В эту секунду налетел ветер, и сосна едва уловимо качнула макушкой в ответ.

О ДОМЕ

Когда ходишь один в Саяны, иногда поставишь палатку у подножия горы, а сам поднимаешься налегке. И вот там, насмотревшись на красоты и замерзнув, вдруг думаешь: "Ну, всё - пора домой!" И спускаешься к такой родной и надежной палатке...

Когда уже несколько дней на маршруте, то наступает день, когда ты внезапно решаешь: "Все - поворачиваю домой!" И твоим домом становится далекая таёжная избушка где-то за перевалом.

А добравшись до нее и отдохнув, ты накачиваешь лодку и думаешь: "Ну вот, завтра - домой!" А затем 200 километров гребешь до небольшой железнодорожной станции.

И вот, дождавшись поезда, ты истомлено вытягиваешься на полке плацкартного вагона и засыпая, думаешь: "Боже мой, я завтра буду дома..."

НОЧЬ... КОНЧАЕТСЯ.

Это было давным-давно - наверное, двадцать лет тому назад.

Зима. Мой племянник Лёшка гостит у бабушки. Рано утром мы встали, чтобы куда-то ехать. За окном чернела февральская стужа - только-только начинало светать.

И вот Лёшка подошел к окну (а было ему тогда года четыре), постоял, вглядываясь в темноту и тихо, зачарованно сказал:

- Ночь... кончается...

Невероятно!

Мы, взрослые, привыкли говорить, что НАСТУПАЕТ утро! НАЧИНАЕТСЯ новый день! А ребенок со своим уровнем восприятия передал свои ощущения по-другому.

Ночь кончается. Великая морозная зимняя бескрайняя ночь - но все же кончается. И ребенок видит это, и озвучивает свое случайное открытие - одно из первых открытий в жизни…

СОЛНЦЕ ИГРАЕТ

Отец всегда был ироничным атеистом. Не воинствующим, а именно ироничным. Но, тем не менее, как-то признался:

- Говорят, на Пасху Солнце играет. Да, так оно и есть. Всего один раз видел это. Словами передать невозможно, понять – тоже.

Сильно «заусили» меня эти слова. Почти каждый год начал вставать пораньше, чтобы увидеть восход Солнца на Пасху. Ни-че-го. А в последний раз так вообще пьяное быдло откуда-то из глубин многоэтажек тоскливо провыло: «Су-у-уки!». И взошло Солнце.

НЕ ЗАСТАВИЛИ

Когда весной мама умерла, отец сильно тосковал. Я старался приезжать в деревню каждую неделю и оставаться подольше. И вот однажды, отец, пряча неловкую усмешку, сказал, не глядя в глаза:

- Ну, я надеюсь, Они, там, наверху, не заставят долго ждать…

«Они» не заставили. Серьезная травма в первые же холода, плюс ослабленный организм – и отец ушёл осенью.

МАТЕРИНСКАЯ МОЛИТВА

Когда впервые сплавлялся по Кизиру, то перевернулся в пороге. Спасжилета на мне не было. И глядя из глубины, как уходят вверх пузырьки воздуха, я испытал страшную тоску и вину. «Какой дурак – думал я. – Как же теперь мама…»

Тогда я выплыл вопреки законам физики. Потом меня подхватили ребята с катамарана. И уже вечером я был на железнодорожной станции. Первым делом позвонил маме. У нее аж голос зашелся: «Этой ночью такой страшный сон про тебя видела!». Я сказал: «Это, наверное, из-за медведя. Вчера его встретил».

А сам подумал: ведь мама, конечно же, молилась за меня. Это её молитва удержала меня на плаву.

НАВСЕГДА

Тогда, в детстве, я не знал, что переживаемая мною тоска - экзистенциальна.

Просто подошла девочка, которая нравилась и печально сказала:

- А мы переезжаем. Навсегда...

Что такое "навсегда" для семилетнего ребенка? Это необратимость. Твои ресурсы крайне ограничены, а взрослые... Ты знаешь, что никто ради тебя не будет писать в адресные столы и заказывать телефонные переговоры. Страна огромна, и твоя уехавшая любовь растворится в ней, словно капля в океане. Навсегда, безвозвратно...

С тех пор, когда мои близкие, да и просто хорошие знакомые уезжают в Москву или Питер, в душе возникает знакомая пустота. "Как же так? - тоскует кто-то внутри. - Столько лет жили рядом, и так хорошо было. А сейчас они взяли и уехали... навсегда".

Разум подсказывает, что лету до Москвы - четыре с небольшим часа. Разум говорит, что есть интернет. Разум напоминает, что пока уехавшие были рядом, ты и в гости, бывало, редко заходил...

Но душа грустит, будучи навечно потрясена в детстве этим неизбывным "навсегда".

ПУТЬ К СЕРДЦУ

Так сложилось, что мне часто нравятся женщины, занятые в сфере общепита и продуктовой торговли.

Одна в пельменной работает. Зрелая, сознающая себя красота, я бы сказал. Так и не решился ей записочку на чеке написать. Молча любовался.

Вторая – просто Мэри Поппинс! Тоже в пельменной работала, только на кассе. Высокая, стройная, знает себе цену.

Третья глянулась мне в кондитерской. Ах, что за формы и правильный овал лица! Жаль только, что курила, потом её уволили.

Четвертая в гипермаркете работает. Там, конечно, не одни продукты, но всё же. Всегда только к ней в очередь вставал.

Почему «вставал»? Да потому что там кассы самообслуживания сделали. Не смог себя пересилить – очаровала техномагия, где ты сам себе товары «пикаешь». Чувствую себя изменщиком, стараюсь не встречаться глазами с прежней любовью. Она ведь, поди, думает, что чувства мои были непрочны, раз я так быстро её на машину променял…

НЕ СМЕЛ

Ездил в Ергаки и была у нас группе девушка – писаная красавица. Станом стройна, походкой неслышна, лицом совершенна. С мужем была она.

Как и полагается, деревенел я. Язык к горлу прилипал, а ежели рядом у костра садилась – сердце стучало. Ну, и в глаза ей боялся посмотреть.

И вот кончилась смена, идем мы на трассу сквозь тайгу. А я - забыл сказать - человек близорукий. И вот вижу, впереди девушка осторожно лужи обходит. Хотя сама в сапожках справных.

- Что же ты! – весело кричу – лужи-то обходишь! Ты же в сапогах!

А она оборачивает ко мне лик свой прекрасный и со смущенной улыбкой молвит:

- А у меня там ма-а-а-аленькая дырочка…

И впал я в одеревенение, ибо не узнал со спины красавицу свою. Лицо пошло пятнами, язык снова к горлу прилип, обогнал ее на негнущихся ногах и быстро в тайгу ушел.

СИЛА ЧУВСТВ

Много лет назад пришла к нам на работу девушка – воплощение спокойной красоты. И мила, и добра, а сама – как ромашка в чистом поле. Правда, замужем.

И случился у неё вскорости день рождения. Я, человек неискушенный, подарил ей белые хризантемы, ибо так же чисты, скромны и красивы.

Так вот, что вы думаете?

День стоят хризантемы, неделю, три недели – и не вянут!

А когда пошел второй месяц, она сама их украдкой со стола убрала. Хоть они и не думали вянуть. Просто замужем она была. И неловко ей было.

А я с тех пор поверил в неувядающую силу чувств.

КОСТРИЩЕ

Это было в 2009 году, когда я впервые попал в Саяны. Целью был знаменитый Кинзелюкский водопад, один из высочайших в России. Тогда я еще не знал, что кинзелюкская тайга считается одной из самых трудных для прохождения. А вот тогда, представьте - человек, не нюхавший тайги, вдруг оказывается в наиболее сложном ее районе...

Путь начался ранним утром. Тропа то появлялась, то исчезала, пока совсем не пропала. Через пять километров после старта я выдохся. Огромные трехэтажные буреломы, грохочущие ручьи, бесконечные косогоры... Мой темп скатился до стометровых переходов и безнадежных отдыхов – с мокрой спиной, колотящимся сердцем и сбитым дыханием. А потом снова бросок – хотя можно ли так назвать продвижение со скоростью километр в час?

Нельзя описать тайгу – нужно ее почувствовать. Нужно самому перелазить через замшелые бревна, поскальзываться на пихтовой коре, продираться через ольшаник. Нужно устать от душного высокотравья. Нужно стереть ступни на косогорах…

В первый день я шел до сумерек. А все потому, что ошибся в чтении карты – и упорно, до изнеможения стремился достичь избушки у 2-й Белой. Лишь когда кругом стемнело, понял, что пора вставать на ночлег. Я шатался от слабости. Ноги горели, ныло стертое плечо, болела спина – и все никак не могло успокоиться сердце.

Надо ставить палатку - а где найти под нее место среди этого хаоса? С большим трудом я отыскал болотистую равнинку и уже был готов разжечь костер, как вдруг...

Я увидел, что кругом трава и кусты.

Путешествуя в более простых районах я всегда выбирал место ночлега так, чтобы костер не повредил растительность. Но сейчас, с трудом переводя дыхание, я понимал, что у меня нет на это сил и более того - нет возможности найти в этом таежном буйстве чистую площадку под кострище.

Заранее виня себя и чуть ли не прося прощения у природы, я стал собирать сухостой. И вот, когда уже был готов зажечь растопку, все-таки подумал: ну, может быть я найду другое место?

Встал и пошел на юг. И спустя буквально тридцать метров - вы не поверите! - вышел на ровную площадку со следами старого кострища...

Прочему это чудо? Да потому что люди в том краю бывают от силы два раза в году. Поскольку единственная тропа слабая и часто теряется, каждая группа прокладывает свой маршрут. И наткнуться в сумерках на старое кострище в кинзелюкской тайге - это просто вызов теории вероятности...

Каждое чудо чему-либо учит. Если во что-то веришь и стремишься к этому - то обретешь. Судьба пойдет навстречу. Главное, не терять себя, не отказываться от того, что считаешь ценным и не сдаваться в последний момент.

КАК ЛАДОШКОЙ

Произошло это под пиком Эдельштейна.

День был ясным, но под вечер пришли тучи и беззвучно закрыли небо. Кругом всё притихло - исчезли комары и мошки. Даже трава, казалось, прижалась к земле, лучше меня зная, что сейчас будет…

Ветер стал порывистым. За вершинами раскатился первый - отдаленный - звук грома. Быстро темнело. Пространство вокруг сжалось. Ветер становился все сильнее, и вдруг сильнейшая вспышка ослепила привыкшие к темноте глаза.

Удар!

Так началась гроза.

По палатке щелкнули крупные капли, ветер согнул карбоновую дугу. Треск дождя, вспышки молний, грохот ударов – все слилось в единый поток.

И когда казалось, что дальше уже некуда, палатку стало класть набок. И я был в замешательстве. Что делать? Кругом ночь. Ливень. Ураганный ветер. Молнии бьют прямо надо мной. Что делать?

Я начал держать палатку руками и вдруг понял, что мне ничего не грозит. Оказывается, порывами ветра карбоновая дуга изогнулась «буквой S» , уступив ветру, но не сдавшись дождю. И палатка словно бы накрыла меня собой, а я понял - не промокну! И меня не унесет в пропасть!

…мне думается, что в эту ночь я засыпал с улыбкой на губах. Ничего со мной не случится. Даже в самый сильный ветер меня накроет как ладошкой, и я проснусь, чтобы увидеть, как сияют на солнце капли минувшей грозы.