Прощальные запахи первой любви

Она прошла мимо, и в нос ударил до боли знакомый запах французских духов

Она прошла мимо, и в нос ударил до боли знакомый запах французских духов. Тот самый… Он, казалось, заполнил всё пространство тоннеля, и всего за несколько мгновений облагородил терпким ароматом стоящую вокруг вонь, густо смешанную с отчаянием и сыростью и навечно осевшую в лабиринте подземного перехода железнодорожного вокзала.

Она всё так же любит «Пуазон» и, видимо, всё так же не обращает внимания на язвительное пофыркивание подруг, с напыщенным видом знатоков парфюма и этикета пытающихся объяснить ей, что «Пуазон» – это профессиональные духи французских проституток, а значит, для приличного общества не подходят…

- Так то во Франции! А мы в России живем, – отшучивалась и упорно продолжала «разливать» на окружающих «запретный» аромат.

Она всё так же, по балетному, прямо держит спину, словно вместо позвоночника вставлена негнущаяся железная труба. Сказались годы занятий в студии бальных танцев и постоянная изнуряющая диета. Всё так же красива и уверена в себе. И, кажется, осталась такой же молодой и цветущей, словно и не было тех десяти, нет, даже одиннадцати лет, минувших с нашей последней встречи.

Она почти не изменилась. А вот меня совсем не узнала.

Даже не посмотрела на совершенно седого, обросшего косматой бородой и при этом многократно избитого за последние двое суток, к тому же весьма дурно пахнущего бомжа, сидящего на картонке, брошенной на холодный бетонный пол, и выставившего пред собой облезшую шапку с небольшим количеством пожертвований в виде «медных» монет.

Она никогда не была очаровашкой для обложки модного журнала

Она никогда не была очаровашкой для обложки модного журнала. Черты её лица слегка грубоваты и угловаты, и если в студии бальных танцев случалась очередная фотосессия, Марину обычно задвигали куда-нибудь на задний план, а вперед выпячивали улыбающуюся Олесю Смирину – блондинку в полном смысле этого слова, всегда окруженную поклонниками и ухажерами…

Было в Олесе что-то такое – эротично-притягательное – отчего самцы сразу делают стойку. А Марина, напротив, всегда держала некую «холодную завесу», пробиться через которую рисковал далеко не каждый…

Я рискнул. И подарил ей самый роскошный букет цветов, который только можно было найти в пределах досягаемости.

Я пригласил её в самый роскошный ресторан из имеющихся поблизости. И тут же понял, что попал «в точку» – она не была избалована походами в подобные заведения, а, вполне возможно, что и вовсе никогда не была в «приличных» ресторанах. Из вежливости я, впрочем, не стал расспрашивать об этом свою и без того испытавшую сильное смятение от окружившей её роскоши спутницу. Лишь предложил «насладиться вечером».

Мы насладились оба...

Я был у неё первым.

И собственно она была у меня первой. Потому что все иные приключения, которых у меня, имевшего в кармане достаточное количество «бабла» и привлекательность на лице, насчитывалось уже за три десятка – не считал, «искренней любовью» назвать было нельзя.

Перепихон… Времяпрепровождение с заходом на ночь…

Случайная встреча с последующим ни к чему не обязывающим расставанием. Но не любовь…

А тут словно что-то перевернулось в мозгах, хотя трудно объяснить – с какой такой стати…

Перевернулось – и всё…

Я не был любителем бальных танцев

Я не был любителем бальных танцев. Но, по своему статусу являясь представителем компании-спонсора проходившего конкурса, автоматически был включен в жюри и, соответственно, выставлял судейские оценки… Ей и еще какому-то хмырю, что, так же прямо держа спину, крутился вокруг понравившейся мне осиной талии…

Им стабильно ставил самые высокие оценки. Всем прочим – чуть ниже.

И ведь никто не мог попенять мне на предвзятость. Во-первых, происходило всё это ещё до нашего похода в ресторан, а во-вторых, кто платит бабло – а платили мы – тот и музыку заказывает… в смысле – танцы.

Имею, так сказать, право. В том числе, право имею при «чествовании победителей» отсечь всё лишнее в виде вертлявого парня, к которому у меня не было никакого интереса.

Конечно, на «паркете» я всё вручил, как полагается: цветы, корзинку с элитной косметикой даме и позолоченные наручные часы её партнёру. Но после этого счастливчик с часами пусть идёт домой... Тем более, насколько я понял, тесное общение с дамами для него интересно только при исполнении танцевальных «па»… Для времяпрепровождения иного рода в наличии имелся такой же «смазливый» молодой человек из той же когорты «танцоров».

Она была наивна и чиста

Она была наивна и чиста. Пусть и обладающая определенными талантами, а умение двигать попой тоже требует таланта, но все-таки «девочка из более низшего общества» (в смысле из рабоче-крестьянской семьи), которая, даже несмотря на достигнутые победы в танцевальных конкурсах, может остаться «никем и ничем» без реальной поддержки либо падкого на молодость и задор «папика», либо, как в моём случае, красавца-принца с белым «Мерседесом» и «прочими большими возможностями»...

Так она и оказалась тем самым пресловутым беззащитным птенчиком, выпавшим из родительского гнезда, которого можно случайно раздавить, либо вырастить в прекрасную лебедь.

Очень скоро, правда, выяснилось, что птенчик способен не только быстро опериться, но и самостоятельно отправиться в полёт. И, помимо танцевальных талантов, у неё вдруг проявилась деловая хватка. И даже я, считавший себя успешным менеджером, вдруг понял, что по способностями своими далёк от возлюбленной.

Очень далек…

Я купил ей цветочный магазин

Я купил ей цветочный магазин, точнее – киоск-павильон… Сперва лишь для того, чтобы она не скучала, пока вечно занятый муж то сидит на деловых встречах, то в командировках, и даже находясь дома, погружён в бесконечные телефонные звонки и беседы по скайпу, в сидение за ноутбуком, на экране которого открыты десятки окон с таблицами, схемами и графиками.

Я посчитал, что даже если бизнес прогорит, это не станет чем-то катастрофическим для нашего бюджета. Если что – киоск можно продать, а остатки цветов пристроить как-нибудь или в другие киоски, или частным торговкам по выгодным для них ценам. Чего не сделаешь ради любимой?

Но, удивительное дело, вместо «ожидаемого скорого разорения», дела вдруг пошли в гору. Вместо того, чтобы «размениваться» на перепродажу недорогих гвоздик, тюльпанов и полуживых роз производства местного тепличного совхоза, как это делали большинство цветочных киоскеров, Марина решила работать по-крупному, и первым делом позвонила подруге из «танцевальной поры» – Кристине, которая за три года до этого волею судьбы оказалась в далеком Эквадоре. И надо же такому случиться – эквадорский муж курировал в местной транспортной компании доставку в Россию роз, хризантем и прочих атрибутов женского счастья.

А эквадорские розы, как известно, самые лучшие розы…

Уже через год у Марины было семь киосков

Уже через год у Марины было семь киосков-павильонов, а еще готовилось открытие двух полноценных магазинов на первых этажах фешенебельных домов, где товары и услуги обязаны соответствовать запросам и кошельку местных «аборигенов».

Ей всё удавалось. У меня же, напротив, дела пошли – хуже некуда. Фирма, с которой лично я заключил сделку, оказалась туфтовой и более того – с криминальным душком. А самое плохое, что я неосмотрительно не просто подписал договор, но и взял откат… Я и раньше брал откаты – и это всегда сходило с рук. А иначе откуда у меня двухэтажный домик почти в центральной части города, машина стоимостью за три лимона, и прочие прибамбасы успешного мэна?

Мой честный коллега, например, который тоже занимает в нашей фирме должность начальника отдела, кроме «Ситроена», пусть и последней модели, и «трёшки» на окраине, пусть и улучшенной планировки, ничего иного не имеет, и поочередно в Доминикану и на Мальдивы отдыхать «не мотается»…

Все дело в откатах, последний из которых аукнулся мне, что называется, по полной программе. Деньги мне перевели со счета некоего господина «Х», которого двумя днями позднее нашли в лесочке с отрезанной головой… И теперь в кармане у меня повестка из местного РОВД, а в пятке, где бьётся сердце, очень сильно свербит.

Ровно за час до назначенного времени я решил исчезнуть

Ровно за час до назначенного времени я решил исчезнуть. Просто испугался и в этой трусости своей погряз настолько, что не заметил, как перешагнул некую грань, или, если хотите, точку невозврата...

Перед тем как убежать, я купил одежду в магазине для бедных и, облачившись в неё, оставил дорогой костюм «от кутюр» в примерочной.

Думаю, продавцы будут не в обиде. Затем на трамвае доехал до железнодорожного вокзала – и на электричке добрался до какого-то неприметного полустанка.

Там, договорившись с местным смотрителем, благо имелись в наличии «аргументы убеждения» в виде бумажек с портретами американских президентов, на несколько дней оказался гостем гостеприимного хозяина, который даже не интересовался, по какой такой причине меня, городского жителя, занесло в такую глушь.

Потом всё-таки решил, что не следует долго задерживаться на одном месте. И на случайной попутной машине уехал на отдаленную турбазу, где удачно «затесался» в ряды проводящих свой семинар зоотехников и на этой волне, когда «колхозники» благополучно разъехались по домам, попросил директора туристического центра (за наличный, конечно, расчет) ещё на пару дней продлить свой отдых.

После того хаотично мотался по деревням, поселкам и райцентрам, представляясь, то писателем-краеведом, то журналистом областной газеты, то закупщиком мочала...

А когда примерно через две недели наличные в кармане почти иссякли, решил, наконец, вернуться.

Вернувшись электричкой на вокзал, я застыл в нерешительности

Вернувшись электричкой на вокзал, я застыл в нерешительности. А если дома засада – и пара крепких парней ждёт, когда же я появлюсь дома, чтобы нацепить «браслеты» - и отправить меня в камеру? Ну и какой смысл был бегать, чтобы вот так попасться?

Нет, пожалуй, домой сразу нельзя… Нужно узнать что вообще происходит…

И единственный человек, кому я мог бы довериться – Лёшка Мастерков.

Тот самый мой честный коллега…

Он приехал через час на своем «Ситроене»

Он приехал через час на своем «Ситроене». И, удивленно глядя на меня, признался: «А мы тебя уже похоронили!».

Как только я устроился на переднем пассажирском сиденье, и машина тронулась, мы продолжили разговор.

- И за что же вы так со мной?

- А как же? Труп в пруду нашли. Весь вспухший, лицо обезображено, узнать нельзя. Но Марина сразу опознала и в протоколе расписалась. Так что уголовное дело за смертью подозреваемого закрыто. На этот счёт можешь расслабиться.

- Ну спасибо… А если вдруг воскресну?

- Тогда, вероятно, откроют. И еще пару трупов навесят… Михалыч с женой, главбух наш. Их в тот самый день грохнули, когда ты исчез. Ну, естественно – все подозрения на тебя. Оперативники на этот счёт очень сильно возбудились. Так что имей в виду, прежде чем воскрешать.

- И что предложишь делать?

- Ну, не знаю, тебе решать. На самом деле есть только два пути – или сдаваться, или в бега… Ты уж извини, что я так прямо, но признай, что сам во всем виноват.

- Да знаю… Не трави душу… Можешь меня к дому подвести?

- Марину хочешь увидеть? Так нет её. На другой день после твоей «смерти» в Париж улетела. Зачем и на сколько – не спрашивай. Не знаю.

- Понятно… Значит, предлагаешь бежать?...

- Твое дело. Тебе решать…

Три года я не был в родном городе

Три года я не был в родном городе. Сначала уехал в Саранск. Почему именно туда, а сел на ближайший междугородний автобус и, добравшись до места, снял у одной из вокзальных бабушек недорогую комнатку, в которой провёл неделю. Потом перебрался в Пензу и точно таким же образом пожил там…

Ничего не делал, слоняясь по городу и напиваясь каждый вечер. Причём с каждым вечером алкогольное пойло становилось всё дешевле.

Деньги, ссуженные «вошедшим в положение» Лёшей Мастерковым, быстро таяли… И вскоре их совсем не осталось… Попробовал использовать сохранившиеся банковские карточки, но они оказались заблокированными.

Попробовал воровать и оба раза неудачно. Оба раза был жестоко бит.

Хорошо хоть то, что, избив, просто отпустили. Обошлось без полиции.

Приняв как данность свою полную неспособность к жизни воровской и чтобы не умереть с голода, решил просить Христа ради у прохожих. И в первый же день был снова бит. Потому что в любом городе все места, где можно просить, под контролем серьезных людей. Поэтому просить может только тот, кому разрешили…

В конце концов и я научился этой науке, и был приставлен к своему месту…

В Пензе прожил почти год, пока однажды по какой-то нам неведомой причине, всех бородатых и ароматно пахнущих мужиков и дам неопределенного возраста не согнали с «насиженных» мест. Видать хозяин перед ментами чем-то провинился.

Из Пензы на электричках отправился в Москву. Добирался долго, останавливаясь на разных станциях и полустанках, где, убегая от контролёров и сопровождающих их ментов, приходилось ссаживаться и там искать места ночлега и способы пропитания.

Если везло, пристраивался к одинокой несчастной вдовушке, которой по хозяйству, а то и «для женского счастья» мужик требовался. Но, отмывшись и отъевшись, переколотив все дрова и отремонтировав все криво висящие двери, ехал дальше. И даже не потому, что вдовушка надоела, а из-за подозрительных и где-то даже завистливых взглядов таких же одиноких соседок. Вот ведь – счастье привалило… А кто он такой – это «счастье»? Может, урка какой сбежавший?

А когда в Москву все-таки приехал, снова был бит… Не любит столица чужаков…

Родной Нижний Новгород тоже встретил меня неласково

Родной Нижний Новгород тоже встретил меня неласково. Я понял это уже в первый день после долгих скитаний.

Сразу бить, правда, не стали. Ограничились серьёзным внушением. Но позже даже за малейшую провинность наказывали жестоко... Холёные и до безобразия накачанные ребята безжалостно пинали по почкам. И при этом улыбались, приговаривая:

«Это только аванс… Расчет позже получишь!».

А чтобы ещё более жестокого расчёта не было, нужно стараться приносить прибыль Хозяину… Это понятно, не первый день в бомжах. Даже теперь казалось, что иной жизни и не было вовсе. Просто какой-то дурной сон приснился…

Но тут появилась она… И это был вовсе не сон…

До боли знакомый запах «Пуазона» щекотал нос и будоражил сознание.

Хотелось броситься к ней с криком: «Посмотри же на меня! Узнай же меня! Это же я!».

Но я так и не смог подняться. И даже не потому, что мои перебитые и ослабевшие ноги после многочисленных побоев и долгого сидения на холодном бетонном полу плохо слушались. Я не мог воскреснуть перед ней пропахший дерьмом, с распухшим лицом и выбитыми зубами. Я был совсем не тот, кого она когда-то любила. И я сегодняшний не мог заслуживать ничего, кроме презрения.

Она уходила, навсегда унося с собой воспоминания о прежней жизни.

Я же оставался в своём позоре и полной никчемности…