Прописка

Глава 1

— Ах так? Теперь мы будем разговаривать с тобой совсем по-другому!

Николай вздохнул и положил телефон на стол, не в силах больше слушать доносящийся из динамика высокочастотный вопль, напоминавший брачные крики шакалов.

Но шакалы, в отличие от его бывшей жены, не ядовиты.

И как он вообще мог когда-то полюбить Алевтину?

И любил ли?

Из этого брака Николай кое-что понял и зарубил себе на носу.

Так жить, как жил он, было нельзя.

Ну или можно, но на антидепрессантах.

И недолго. Желательно, не более пяти минут.

— Послушай меня, ты, урод...

«Да, давай. Урод, козёл, и как ты там ещё меня называла?»

Хотя он никогда не был против «козла». И даже немного гордился. Даром что козерог.

Мужчина потянулся и понял, что гордиться было больше нечем. Это иногда вгоняло его в тоску, но он каждый раз успокаивал себя мантрой «всё впереди». Сегодня, например, у него впереди был поход в кино, но Алевтина, словно прознав про его планы, решила выдать спектакль самостоятельно.

Ну и пусть.

Ей не перебить новый американский блокбастер. Если только по уровню драмы.

Ну и ладно.

Позвонила и позвонила. И Николай прекрасно знал, что будет, если он скажет эти самые три буквы. Актриса точно выдаст пассаж, достойный «Оскара».

Ну и к чёрту.

Как бы там ни было, мужчина испытывал к Алевтине уважение и благодарность. Они, правда, были размером с рисовое зёрнышко, но и этого хватало для того, чтобы он вообще снял трубку. Всё-таки, эта женщина за почти пятнадцать прожитых вместе лет сделала ему самый большой подарок.

Развод.

— ... и если ты мне не поможешь, Серов, то я...

«Если бы не уголовный кодекс», — подумал Николай, представив лопату, лес и чёрный мешок, и со звонким хрустом в коленях встал. Боли не было, но этот звук напоминал ему о неуловимо пролетающих мимо него годах. Впрочем, даже в свои тридцать с небольшим хвостиком, который он впервые в жизни отрастил у себя на голове, ощущал себя максимум на двадцать.

А если сбрить небольшую острую бородку, выключить лампочку и взглянуть в зеркало, то и на все шестнадцать.

Николай зажмурился от ударившего ему прямо по глазам солнечного света, льющегося через незашторенное окно.

— Серов, я повторяю в последний раз. Если ты не пропишешь моего племянника, я запрещу тебе видеться с дочерью!

Он понял, что единственное, чего сейчас желает, так это оказаться где-нибудь в пустыне Гоби, где нет сотовых вышек.

И чтобы в этот самый момент у него сел телефон.

И стакан воды.

Явно не той, которую сейчас пыталась вливать ему в уши бывшая жена.

— Это последний раз, когда я тебя хоть о чём-то прошу. — Тон Алевтины внезапно сменился с угрожающего на просящий. — Неужели тебе сложно мне хоть в чём-то помочь?

Серов представил две большие чаши весов.

Левая, на которой лежало слово «сложно», перевесила.

Аж до самого пола.

«Запрещу видеться с дочерью».

Лицо Николая резко воспылало.

А как же его права, как отца?

В последние месяцы он виделся с Алисой нечасто. Работа съедала всё его время с девяти до восемнадцати, а уже в восемнадцать ноль один он чувствовал себя видавшей виды мочалкой, которой с самого утра елозили по перепревшим местам. Находил в себе силы только в редкие выходные, и то потому, что не хотел пересекаться с Алевтиной, и даже встречаться с ней глазами.

Ему было очень совестно перед дочерью, но ничего поделать с этим он не мог.

Кроме как представить гигантский пылающий метеорит, влетавший прямо в предыдущее место прописки.

Естественно, прилететь он должен был с девяти до восемнадцати, пока Алиса была в садике.

Николай, держа телефон на вытянутой руке, дошёл до кухни, взял вымытую пару часов назад кружку и со звонким «дзынь» налил из графина половину.

— Ты там что, пьёшь? Прямо с утра? — В голосе Али слышалась насмешка. — Мда, Серов, твоя краля тебя совсем довела, как посмотрю. А я тебе говорила, что ты сопьёшься к чёртовой матери, как и твой отец!

И зачем он женился на ведьме?

По крайней мере, Аля сама себя так называла. Даже покупала карты Таро в промышленных масштабах. Из Таро Николай помнил только колоду с покемонами, но на её картах были изображены средневековые полуобнажённые мужчины и женщины.

Женщины выглядели более аппетитно.

Каждый день за завтраком совершался новый расклад, и Алевтина пророчила, что его отец непременно умрёт от выпивки, оставив им в наследство шикарную четырёхкомнатную «хрущёвку» на окраине города. Или мать, в кои-то веки, отбросит коньки, потому что такая гюрза, как её свекровь, не имеет права на долгую жизнь. Правда, там была трёшка, но это уже лучше, чем снимать квартиру.

Николай соглашался, успокаивая себя тем, что Алевтина не такая уж и плохая жена, и она явно не хочет смерти его родственникам. Просто у неё у самой ничего не было.

Надо было лишь потерпеть, как говорила бывшая жена. И всё будет.

Серов терпел.

Особенная выдержка нужна была тогда, когда Аля напивалась и превращалась из гадалки в натуральную ведьму.

— Ты разобьёшься на машине! — Она гневно вращала глазами, которые пытались сфокусироваться. — В следующем январе!

— Она тебе не пара, ты с ней разойдёшься и найдёшь себе блондинку, а она — черноволосого качка! — В другой раз в глазах плескалось уже почти поллитра виски. Алевтина только что прочитала его переписку с любовницей. — Помяни моё слово!

Серов не понимал, что ему делать — разбиться прямо сейчас или бросить любовницу, чтобы избежать проклятия.

Родового, как ему говорили.

Или ротового.

Чёртовы нечёткие согласные.

— И чего ты молчишь, Серов? Ну чего ты молчишь?

Аля была ещё здесь.

«А чего мне говорить, если ты меня никогда не слушала?»

Мужчина снова вздохнул — так, будто бы пытался задуть свечи на торте, — и залпом осушил стакан. Вода ледяным комком проскользнула по пищеводу и упала в желудок, и Николай вспомнил, как в детстве ел снег.

Даже жёлтый.

Даже слегка коричневый.

Возможно, именно поэтому он и согласился на брак с Алевтиной.

Она и правда его никогда не слушала. То ли потому, что не уважала его мнение, то ли потому, что её собственный высокий голос глушил всё вокруг, в том числе и её саму. Николай вспомнил, как во время одной из ссор прямо между ними упала внезапно умершая муха.

Она просто летела мимо, а его бывшая жена решила взвизгнуть — видимо, для того, чтобы Серов точно понял, что она хотела сказать.

Пострадали оба, но больше досталось мухе.

Убийца.

Вот если бы за такое сажали...

Он бы раньше освободился из исправительной колонии «Лохматая касатка».

— Значит, так, послушай меня. — Алевтина опять пошла в атаку, а Николай снова налил половину кружки. — Завтра в семь вечера ты идёшь в МФЦ...

А действительно, и почему он не вышел досрочно? Что мешало?

Серов пожал плечами.

Ничего.

Наверное, только белый плащ, который изрядно посерел и поистрепался за годы совместной жизни.

Он оглянулся, представив, как за его спиной развевается ткань. Даже не серая.

Чёрная.

Мужчина улыбнулся, вспомнив мультик из далёкого детства.

Доигрался в спасателя.

И когда в его жизни появилась другая, Аля из касатки начала превращаться в лань. Тоже, почему-то, весьма взъерошенную. То ли это было нарушение в генах, то ли просто особенность причёски.

Но Николай уже всё решил.

Потому что знал, что внутри лани обитает шакал.

Степень его лохматости Серов представлял себе слабо.

— ... и вы с отцом пропишете Виктора! Ты же знаешь, ему это нужно для учёбы.

О да.

Прописка для учёбы.

Компьютер за три средних по городу зарплаты для учёбы.

И стул. Жёлто-чёрный. Красно-чёрный не подойдёт, потому что Витюша на таком сидеть не будет.

А ещё Витя очень любил сметать всё, что, как ему казалось, плохо лежит в холодильнике. Настолько плохо, что тут же вставало в список на уничтожение. Точнее, составлением списка занимался не он сам, а его бабушка, бывшая тёща Николая, которая души не чаяла в своём внуке, и считала, что если Витюша сию же секунду не съест этот банан, то умрёт с голоду в страшных муках.

И плевать, что обед был пятнадцать минут назад.

И плевать, что дочь тоже хотела этот банан.

Витя был важнее.

И то правда, двадцатилетнему лбу охота на еду давалась весьма сложно. Не то, что пятилетней Алисе. Она хотя бы знала, что такое «холодильник».

Наверное, во всём виноват жёлто-чёрный стул прямо перед монитором. Возможно, он обладал какими-то особыми гравитационными свойствами, и встать с него было в разы тяжелее, чем с любого другого.

Или всему виной была излишняя для этого возраста забота?

— У него последний курс института. Военкоматы, сам понимаешь.

Серов снова залпом выпил воду и почесал за ухом.

Он понимал.

И винил себя в том, что до такого вообще дошло.

Балаган.

Цирк.

Табор.

После свадьбы он хотел жить только с Алей, как нормальная семья. Но так не получалось. В квартире постоянно появлялись новые члены, так сказать, семьи.

Сначала кот, который настолько опостылел Николаю своим показным безразличием, что тот с ним никогда не разговаривал и даже не гладил. Животное отвечало взаимностью и множественными кусательно-царапательными ранами.

Потом тёща, возомнившая себя отставным генералом, которому спустя много лет снова дали покомандовать.

Следом племянник, поражавший Николая своей ленью и жизненным девизом «Как-нибудь, когда-нибудь». Если бы тот посещал институтское общежитие, его бы не выгнали оттуда, и этого звонка вообще бы не было.

И дочь впридачу — но к ней у Серова не было вообще никаких претензий, в отличие от кота. Он любил её и старался баловать, как мог, каждое утро и каждый вечер мотаясь на старенькой машине в детский сад на другом конце города.

— Чего молчишь? Ты весь наш брак молчал! Ответь уже хоть что-то!

Слышать правду из уст Али было непривычно, и мужчина вздрогнул.

Он был замкнут и немногословен, потому что не любил тратить силы попусту, зная, что природа не наделила его даром убеждения. Спорить он не умел. А, может, и просто не хотел. Споры выматывали его и истощали, а ему хотелось лёгкости. Бывшая жена могла говорить часами, а Серов лежал, лишь изредка слушая и кивая вверх-вниз, и почти никогда не влево-вправо, и изучал потолок.

Потолки были интересные. На одной съёмной квартире — побеленные, на другой — покрашенные, а на третьей вообще натяжные.

Белые.

Иногда с одинокой паутинкой в углу.

В тот момент, когда в жизни Николая возникла сияющая Ангелина, он чувствовал себя половой тряпкой, которой его тёща, кряхтя, как дореволюционный паровоз, мыла полы.

Хотя была швабра.

Хотя была операция на спине и дорогущий имплант в позвоночнике.

Вместо которого Серов мог бы вылечить зубы.

Ангелина с двух ног влетела в его день сурка и вытащила оттуда. Она прислушивалась к нему, и он в кои-то веки почувствовал себя мужчиной, чьё слово имеет вес.

Конечно, не такой колоссальный, какой был у Али, когда они только познакомились. Но всё же.

Лина была другой. И с ней он дышал, а не задыхался. Жил, а не выживал.

И именно поэтому два года назад ушёл от Али к Лине.

И взял её в жёны почти сразу же, вцепившись в неё, как кот из его прошлой жизни, в свой спасительный круг.

Но Николай был умнее.

И знал, что если выпустить когти, то тот сдуется.

Этого он допустить не мог, и берёг Ангелину, как зеницу ока.

— Алло, Серов? Ты не умер там?

«Я умер тогда, когда ты приготовила мне пасту болоньезе, где соли было больше, чем в Мёртвом море, а такой глубокий чёрный цвет не удалось получить даже израильским учёным», подумал Николай.

— Я здесь, — слегка прокашлявшись, выпалил он. — Ты хочешь, чтобы я прописал твоего племянника, так?

— Ну наконец-то, — оживилась Алевтина. — Да. Как и в предыдущие разы.

Как и всегда.

Он же удобный.

«Ты всегда останешься моим родственником», сказала она при расставании, силясь выдавить из себя слёзы. Получалось плохо, и бывшая жена была похожа на собаку, раскусившую лимон.

Какого чёрта его прошлая жизнь вообще лезет в нынешнюю?

Разве он хоть кому-то чем-то обязан?

Да ни капли.

Пора прекращать этот порочный круг.

Пора оставить былое позади.

— Послушай, мы теперь ничем не обязаны друг другу. Вообще ничем. И я не обязан тебе помогать.

В трубке повисло обманчивое молчание, но Николай знал, что в этот самый момент из специальных желез, которые у гадюк расположены в верхней челюсти позади глаз, вырабатывается новая порция яда. Он был готов поклясться, что слышал шипение.

— Я прошу малого! Всего лишь прописку! — Аля брызгала слюной, и её слова звучали шепеляво. — На год! Временную! Как обычно!

— Нет, — повторил он собственные слова, сказанные пять минут назад. — Я против. Разбирайтесь сами.

— Тогда, — с придыханием ответила Алевтина, — я запрещаю... Запрещаю... Запрещаю Ангелине забирать Алису.

— А мне?

— А тебе я запретить не могу. — Серов знал, что она права. Он такой же родитель. — Но забирать её на прогулки будешь только сам.

Николай хотел было спросить «почему», но прикусил язык.

— И вообще, твой отец не против. Почему против ты?

Отец.

Он остался в памяти Николая суровым мужчиной, который кричал на него при первой же возможности и за любую провинность. У него было две трети собственности в той самой «хрущёвке», и Серов именно его считал властелином этой обители на пятом этаже, прислушиваясь к его мнению. Он постоянно корил себя за то, что в любом разговоре с папой из раза в раз ощущал себя нашкодившим трёхлетним мальчиком.

Но сейчас...

Он сказал бывшей «нет».

Значит, надо идти до конца.

В горле опять пересохло, и рука потянулась к графину.

— Я позвоню ему и спрошу. Потом сообщу тебе. Хорошо?

— Хорошо, — неожиданно мирно согласилась Аля, и Серов понял, что она не отступит. — Он всегда соглашался и согласится сейчас.

— Пусть будет так, — выученно ответил Николай, снова окунувшись в липкое прошлое. — Я тебе перезвоню.

Он выдохнул и нажал на кнопку сброса, ощутив, как мгновенно перестало гореть его лицо.

Экран, на котором светилось слово «Шаболда», погас.

Лина переименовала её контакт, и мужчина был благодарен своей нынешней жене за такую дерзость.

Будет о чём ей рассказать, когда та вернётся с маникюра. Она не любила вспоминать о его бывшей и испытывала к ней неприязнь за «беспросветную тупость в свои-то годы».

И Николай соглашался с ней, потому что Ангелина-то оказалась умна не по годам.

В отличие от Али.

Серов выпил ещё один стакан воды и набрал отца. Контакт с именем «Папец» ответил после пяти гудков.

— Пап, привет. Занят?

— На работе, но говори. — Голос, очень похожий на его собственный, но лет через двадцать пять, звучал слегка устало. — Всё в порядке?

— Да. Тут это... — Николай замялся, ощутив знакомую волну дрожи по телу, но вспомнил свой недавний успех в качестве гида по известным эротическим направлениям, и решил его закрепить. — Звонила бывшая. Аля. Ну ты помнишь. — Он выдержал паузу, представляя, как отец кивает. — Просит прописку для своего... Вити. Племянника. Ну ты помнишь. — Серов снова выждал пару секунд. — И я тут подумал. А, может, ну их к чёрту?

Закончив тираду, Николай ощутил знакомое чувство, которое терпеть не мог.

А вдруг он это... Зря?

Помог бы Алевтине, и дело с концом. Она же сказала — «в последний раз».

Хорошо хоть, что не сказала «в крайний». За это он мог и...

А ведь ни разу за пятнадцать лет даже в бубен не прописал. Только если случайно, когда положенная под голову рука затекла и он посреди зарядил Але прямо в нос, пытаясь совладать с онемевшей конечностью.

Но это не считается. Это непредумышленно.

Гордость и жалость за упущенные возможности грызли Серова, но он пересилил себя и выпрямил спину.

Что значит «зря»? Зачем он заранее опускает руки?

Ещё один стакан холодной воды отправился в его нутро.

— А ты прав. — Отец, после недолгого размышления, выдал своё решение, и Николай воспрял. — Давай, шли их к чёртовой матери. Я тоже против.

— Правда? — Серов не поверил своим ушам. — Так и сказать?

— Так и скажи. Только... — Папа замялся. — Передай так, что ты мне запретил.

— Я?

— Да. Не хочу я всех этих разборок...

«А я будто бы хочу».

Ай да батя, ай да сукин сын.

Как ловко он всё это продумал.

Струсил.

На излёте шестого десятка лет!

Прямо как сам Серов в детстве.

Или что, Алевтина и ему напророчила неуклюжую смерть? Например, от его любимой настойки на грейпфрутовых корках?

Николай сжал кулаки.

Отдуваться опять ему самому.

Но это, всё же, было лучше, чем если бы отец сказал «Да».

— Понял, спасибо. У тебя всё хорошо?

— Как всегда, — отрапортовал папа. — У тебя?

— Потихоньку, — ответил Серов, осознавая, что немного привирает. — Если что, я тебя ещё наберу.

— Набирай.

Николай сбросил вызов и улыбнулся сам себе, сквозь окно глядя на начавший желтеть клён.

А жизнь-то хороша.

И почему он боялся говорить «нет»?

Почему он думал, что его собственный отец ему откажет?

Почему он вообще так долго тупил?

Его ведь зовут не «Алевтина».

Он открыл мессенджер и набрал в чат с бывшей женой два слова.

«Батя против».

То, что он не мог сказать все эти годы.

Серов включил беззвучный режим, отложил телефон в сторону и с хрустом в спине потянулся.

На его лице заиграла улыбка, а в желудке забулькали четыре стакана воды.

Он справился.

Он победил сам себя.

Он оставил прошлое в прошлом.

И пусть он теперь превратился в белогвардейца в тылу Красной Армии.

Плевать.

Враг народа.

В конце концов, это звучит гордо.

Да и командирша, которая была заинтересована в прописке внука больше всего, была переиграна.

Всего лишь тремя буквами.

Война закончилась.

Зевнув, он помыл за собой кружку и, напевая себе под нос что-то уютное, пошёл одеваться, по пути погладив котёнка, которого Николай вместе с Ангелиной завели пару месяцев назад.

Котёнок ответил мурлыканьем и взаимностью.

Даже не выпуская когтей.

Через пятнадцать минут он встретит теперь уже любимую жену, и они вместе поедут гулять с Алисой.

И ничто больше не сможет испортить этот день.

Но если на экране снова высветится «Шаболда», то трубку он не возьмёт.

Точно не сегодня.