Промуханные

Глава 1

Прощались…

В скорбной тишине, энергично заедали начальный тост. Он был употреблен впопыхах, для согреву от лютой кладбищенской стужи. Подзакусив, и слегка охмелев, собравшиеся опомнились и принялись зыркать по сторонам, выискивая стартовую жертву поминальной речи.

Толкать пафос охотников не находилось. Муха из тех, кто в холода последней кувыркается кверху лапками, напряженно жужжа, вилась над столом. -Ну-у, кто скажет? – протянул грузный мужик, начальственно озирая застольную орду. Его бульдожий вид подсказывал - без жертвы не обойтись.

- Надежда Федоровна, что имеете сказать по поводу скорбного происшествия? - обратилась наружность к соседней даме.

- А-аа? Я?! Да... я собственно… Собравшиеся насторожились: бросили жевать, глотать, подцеплять, тащить… - Вы с ним в одном цехе работали и что, нечего подытожить? - Встряла тетка со свойством лица: видел - помнил, распрощался – забыл. - Собственно и вы, Галина Тихомировна, с нами того… трудились, - язвительно парировала оппонентка и многозначительно дернула бровью.

- Ах, что лезете в личную жизнь! Границы всего святого нарушаете.

- Граждане, мы тут по скорбному поводу. Давайте соблюдать. – Начальственно прогудел бас. Граждане обмякли. Завозились. И пошло: салат, селедка, водка… Булькало, стучало, звенело кругом. - Батюшка на кладбище правильно говорил, о покойных или хорошо или ничего. Он был хорошим человеком, - поднялась Галина Тихомировна, и, лихо опрокинула стопку. Села, словно нить оборвала. Публика напряглась. Замерла, кто с чем: вилками, ложками, рюмками, распахнутыми ртами... Стало слышно, как упрямо работая крыльями над солом промчалась муха. - Лучше чем ничего, - бормотнули на конце стола, - а нам чего? Пока живем, пьем! Всколыхнулись, потянулись. Кто за чем. А некоторые, забывшись, чокнуться. Иные уже и чмокнуться лезли. - Человека не стало, - вдруг над столом поплыло, - долгую жизнь ведь прожил.

Муха ударилась о стекло, за которым меркла свобода в серой дымке истлевающего дня. Завозилась, зажужжала натужно, пробиваясь сквозь сизую преграду. - Не каждый в своей постели… - Жил же, - произнесла Галина Тихомировна и огурчиком хрустнула. - Вон его сын сидит. Он лучше знал. Скажи что-нибудь, Паша. – Обронил спортивный костюм и к заливному потянулся. Гости уставились на мужчину с одутловатым лицом. Отпрыск молчал, методично давя остатки оливье в тарелке. Ожидание тянулось, как дурная слава: тяжело и мрачно. Потомок твердо стоял на бессловесной позиции. Чье-то сопрано не выдержало: - Миша, скажи что-нибудь о деде. Мальчуган, лет двенадцати, сидевший рядом с Павлом, смущенно заегозился: - А чё сказать? - Каким был. Что любил. Скажи, как…Говори, что… Расскажи где… Вспомни чему…, - живо насоветовали. - Ну-уу, спорт любил. Гири поднимал. Еще-е-е… меня таскал вместо гири. - И замолк, закатив глаза к потолку, где выводила незатейливый вираж муха. - Помянем, - рубанул кудлатый, алчно глядя на стопку. Аудитория проворно закопошилась: закусывая, заедая, запивая, заглатывая… - Граждане, - раздался беспокойный голос, - скажите что-нибудь о Виталии Романовиче. Он же человек, то есть человеком был! Долгую жизнь ведь прожил. - Ты и скажи, раз сознательный такой, - брякнул кто-то. Разом смолкло. Затихло окрест. Молотила крыльями душа… - Я! Я вспомнил, - выкрикнул, поднимаясь «спортивный костюм», досадливо взметнув руку от лица, - п-ш-шла-а, все не сдохнет. Анекдот! Зашикали, замахали. - А я что? Мне покойник сам. А я же память помянуть… - Еще бы танцы устроил, - укоризненно отрезал тон. - Бр-ратцы-ыы-ы, танц-ы-ы, - вскинулась зачуханная наружность, - го-оорько-оо! Постель пу-уух-х… - Я буду говорить, - сбил оцепенение властный баритон. Публика облегченно всколыхнулась и пошла рябь: наливать, обновлять, накладывать… Оратор вытащился из кресла и увесисто завис над столом.

- Хорошим он слесарем был. Любую деталь мог выточить. Руки золотые…. - Руки золотые, - голова говенная, - ввернула Галина Тихомирова. - Не о том речь. А земля ему пухом. Спи спокойно дорогой товарищ. Поминальное общество утвердительноухнуло. И пошло- поехало: опрокидывать и наполнять.

Насекомое, промухавшись мимо свободы, помчалось в темноту. - Поговорка у него была: крепче слова, только водка, - помянул товарищ забулдыжного вида. Припомнили – разлили.

И текло застолье по извечному кругу, где до песен недалеко и до мордобития рукой подать. Только суетливое насекомое тянуло жужливый мотив в вышине, под потолком, в густой мгле умершего дня. Жил человек без патетики, без нее и после обойдется.