Прогулка в стиле 60-х

Глава 1

ПРОГУЛКА В СТИЛЕ ШЕСТИДЕСЯТЫХ

(рассказ)

Suum cuique

(Каждому — своё (лат.))

Бог знает, давно ли я это повторяю,

и мне не легко, ведь было время, когда всё шло само собой,

и, только задень плечом невидимый угол,

попадёшь неожиданно в тот мир…

Х. Кортасар

«Раз!» — Стук каблуков по тротуару рождает новый ритм.

«Два!» — Лёгкое головокружение от апрельского солнца и марки LSD.

На счёт «Три» загорается зелёный свет, и перламутровые автомобили цвета морской волны замирают, как вкопанные.

Мы изменили себе, мы перестали быть ипохондриками, но до сих пор называем себя так скорее по привычке, нежели из духа противоречия.

СТОП!

СТОЯНКА ЗАПРЕЩЕНА!

СКИДКА 15%.

ВХОД ТОЛЬКО С ВОСЕМНАДЦАТИ ЛЕТ.

НЕТ — ОРУЖИЮ! ДА — ЦВЕТАМ!

Нет…, да… Чёрноё, белое… — карнавал света.

Звуки будто тоже сняли с себя тёплую одежду и шумят, с непривычки, как-то удивлённо.

Ярко-зелёный колокольчик твоего пальто раскачивается в ритме тротуаров:

- Но, на самом деле, мне всё равно, — говоришь ты.Ребячливая улыбка, которая тебя ни к чему не обязывает. Конечно, у тебя последняя сигарета с марихуаной, и ты немного нервничаешь, ожидая, когда те двое ублюдков в форме скроются за углом. Солнце слепит невозможно, и я одеваю чёрные очки, первый раз в этом сезоне. Мы предаёмся романтической инициации, прогуливаясь вдоль набережной извилистого канала, все горбатые мостики которого объявлены сферой наших национальных интересов.

- Oh! Voi siete troppo felici![1] — И “Kodak» инфернального фотографа изверг, словно выкидыш, наш застывший смех.- Grazie[2], — я протянул ему монету, взял фото и швырнул его в воду.- Мсье, — улыбнулась ты, — Вам не кажется, что это слишком sans gêne[3]?Я не смог не расхохотаться, глядя на его растерянный взгляд, блуждающий от наших лиц к монете и плывущей по свеже талым волнам карточке.

Пойми: весна и осень ранят меня одинаково, только весной я чувствую, что у меня есть тысяча шансов, а осенью знаю, что уже — нет. И теперь, на три долгих месяца я погружусь в раздумья. А это опасно. Хотя… меня в такие моменты глушит безысходной углекислотой сознания моей собственной несокрушимости, будто я рыцарь давно несуществующего ордена.

Героизм. Героизм. Героизм. Героизм.

Секс. Секс. Секс. Секс…

СТОП-КАДР

с цветущими кактусами в окне и блуждающими фигурами. Только это и напоминает мне о моём прошлом.

Фонтаны ещё не включили. Мы гуляем с тобой по полукруглой галерее с Посейдоном, сидящем на быке и ощущаем прилив какого-то ожидания. Ожидания чуда (как это ни банально) или чего-то такого, что бы поставило всё с ног на голову (например, что прямо сейчас включат фонтан).

- …а потом этот костлявый карлик запустил свои могильные пальцы мне под свитер и предложил выпить pink champagne[4]. Damn it![5] Представь себе: стал что-то плести про мою выставку, которая могла бы пойти с блеском, достойным моих картин, хотя скорее — моей задницы. Просто противно! — Дениза задумчиво затянулась сигаретой и передала мне, — Вся беда в том, что я такая сумасбродная, и все думают обо мне бог знает что.- К счастью, я не умею думать, — сказал я.- О чём ты сегодня писал?- О том, что бывает вот такой весной.- Когда закончишь?- Я думаю, весна ещё будет.Дениза смеётся.

- А как выглядит твоя бывшая жена? — вдруг спрашивает она, прищурив свои сумасшедшие глаза.- Эта женщина достойна большего, чем даже Эва Перон. К тому же у неё пагубная страсть к научной некрофилии.- То есть?- Она раскопала не один десяток гробниц in majorem artis gloriam[6] и древних народов.- Вы часто с ней видитесь?- Примерно раза два в неделю. Я получаю у неё консультации по шумерской культуре, а вообще-то она постоянно в разъездах.- Она принимает контрацептивы?- Она принимает снотворное. — Я потушил сигарету о парапет фонтана, на котором получилось некое подобие запятой.

Х Х Х

Я — одинок, потому что мне так спокойнее. Я путешествую, потому что главное в моей работе — созерцание. Дальний парк моего ощущения времени буйно разросся, потерял постриженность и асфальтированность, но так и не стал лесом.

Экое романтическое эпикурейство: сидеть в ресторане “Европа” и методично напиваться “Шато” урожая 1949 года. Теперь можно не бояться вспоминать поворот бульвара с неработающим кинотеатром, аэропорт, где я пересчитывал свои гроши для взятки служащим багажного отделения, которые доставят меня на борт под видом чемодана, песню “Life’s light»[7], твоего любимого пса, который постоянно мешал нам. Тысячи твоих писем. Вкус тех событий возвращается, когда я вспоминаю твой голос. Я вижу тебя в твоей комнате. Ты сидишь и куришь сигарету. Закрываю глаза и чувствую запах твоих духов, перемешанный с табачным дымом, который струится, словно продолжение акварельных разводов на китайских картинках, висящих под потолком. Ты не верила никому, кроме меня. Говорят, перед смертью тебе было так плохо, что ты кричала. Я вспоминаю то кафе, сквозь стекло которого я, нашпигованный героином, видел, как выносили вещи из твоей квартиры.

Бред какой-то…

Обрывочные строки…

Я прошептал: Requiem aeternam deo[8]. Утопая в пластике и виниле, я поклялся никогда не умереть.

“Кто из чего сделает яичницу — покажет время”, — говорил Энтони, когда нам пытались вставлять палки в колёса. Но чаще всего, выходя на улицу, я видел друга Мигеля, который напоминал мне Че Гевару. Его глаза лихорадочно блестели, когда листовки с нашим манифестом привезли из типографии:

Неужто ничего

Сказать не можем МЫ!?

Вокруг Ничто,

И не до смеха!

Кто соображает — не воображает!

И разумы столкнулись лбами,

Волна соображений, как цунами,

Повсюду поднялась…

Наивный голос.

Но это была настоящая работа.

Х Х Х

- …Вот тогда мы прикроем ваше кафе к чёртовой матери, маркиза!- Merde![9] — Маркиза стояла напротив тучного полисмена руки-в-боки и была похожа на разъярённую рысь.- Вот у этих двух недоносков я нашёл травку, — продолжал полисмен.Энтони и Мигель глумливо улыбались.

- Лейтенант, — сказал Энтони, — Ваша moralité larmoyant[10] протестует против того, чего не хватит даже на протокол. К тому же врываться на художественную выставку с нарядом — это mauvais ton[11].- А я — представитель прессы, — сказал Мигель с убийственной вежливостью, — если хотите, лейтенант, сделаем интервью о борьбе с преступностью в нашем округе.- Не надо пугать меня своей дерьмовой прессой, — отступил лейтенант, почувствовав численное преимущество в риторике, в коей силён не был.- А это уже — оскорбление средств массовой информации, — Мигель зевнул и достал блокнот, — как Ваша фамилия?- Лейтенант Кронски, но я бы на Вашем месте… А это ещё кто? — И он уставился на меня.- А это — тоже известная личность, — сказала маркиза, — он — писатель.- Тьфу, дерьмо, — лейтенант нахмурился, — прямо… как его?.. Богема какая-то!- Ну зачем же Вы нас так, лейтенант? — Энтони скорчил обиженную гримасу, - возьмите в подарок эту раковину!- Ладно, пошли, ребята, — и лейтенант махнул рукой своим помощникам.- В следующий раз приносите капот от своей патрульной машины, мы будем класть на него руки, — крикнул им вслед Энтони.- Что у вас тут происходило? — Спросил я, — студенческие волнения или арест пропагандистов наркомании?- Вот тебе смешно, а мы с произволом боремся, — сказал Энтони, пожимая мне руку.- Да, просто ребята хотели посмотреть выставку и не могли придумать подходящего повода, — маркиза налила себе водки.- Чудесный вечер, — сказал Мигель, — такие случаи рождают во мне ностальгию по родным местам.- Дэни, — спросила маркиза, ехидно улыбаясь, — где же сегодня твои менады?

Х Х Х

Сущность синтеза — рифма ритма, дарование, коим творец заражает творца в стремлении побеждать вакуум, кристаллизуя непостижимое.

Х Х Х

Где ты была сегодня, киска,Целую ночь, до утра?

У королевы у английскойВертела я флюгера.

А что видала при дворе,Рассматривая лица?

Видала мышку на ковреИ королеву-убийцу…

Х Х Х

- А что было дальше? — спросила Дениз.- Дальше? — Я закурил новую сигарету, — а дальше мы проснулись с утра, часов в семь… Да, если честно говорить, мы и не ложились… И выглянув в окно, словно в первый раз, нам ударил в лицо свежий ветер, впившийся в лёгкие, словно жало кроваво-сиреневого восхода, который обнимал горизонт от края до края Ойкумены, и мы подумали, что будем полными идиотами, если не сделаем что-нибудь стоящее. Через два часа мы были уже на борту самолёта, который летел в Непал.

Х Х Х

IN MEMORIAM S. M.[12]

У Энтони была великолепная кассета, на которой были записаны Чарльз Айвз, Шнитке, Бах и «Velvet Underground». Он специально записывал себе такие кассеты-сборники, где Карл Орф перемежался с Пендерецки, Густав Холст с Джоном Зорном или Артуром Онегером. Энтони был эстетический маньяк и, к тому же, человек, не лишённый вкуса, как может ошибочно показаться. Просто, он обладал чудеснейшим даром: сочетать не сочетаемое. Маркиза, или Марион, а иногда даже такой консерватор, как Мигель, всегда доверяли ему изуродовать любую свою стену или холст. Энтони был слегка простоват в манерах и относился к тем людям, которые воспитаны скорее окружающим миром, нежели книгами. Насчёт последних Энтони всегда говорил так:

- К сожалению, я очень мало читал. А всё потому, что какой-то ублюдок в раннем детстве подсунул мне Альбера Камю — с тех пор я стал очень бояться печатного слова и тяготеть к непечатному.В этот момент трамвай слегка качнуло, и Мигель чуть не пролил свой стакан:

- Эй, полегче, амиго! — Крикнул он вагоновожатому.- Энтони, читай вслух, — Марион хлопнула по газете, в которую тот сосредоточенно уставился.- Нет, — сказала маркиза, — сперва мы выпьем и на следующей остановке пошлём вагоновожатого за закуской, иначе я…Энтони выключил свой магнитофон.

- Тут написано, — начал Энтони. — «Понятие «рок-музыка» возникло в Америке 60-х, как основное определение молодёжной культуры того времени. С тех пор прошло много лет, и…» Так я это пропущу, Мигель. Это что, твоя статья? Кто это печатает?- Не отвлекайся, — напомнила Марион.- Да я здесь не причём, — начал оправдываться Мигель, — отдел культуры…- Дальше… — продолжал Энтони с видом редактора. — Ну, ты — наглец. Вы послушайте, что пишет этот эпистолярный Пабло Неруда: «Нам досталось богатейшее музыкальное наследие, рядом с которым попытки продолжать сочинять ту же музыку под предлогом «сохранения вечных ценностей» изначально обречены на провал…»- Это — про нашу литературу, — вставил я.- Дальше… «Они уродливы, убоги и безжизненны. Весь период от Шoмберга до Гласса — это затяжная агония старого, полный декаданс.»- Ну, значит теперь будет montée[13], ведь такие личности, как Мигель… — начала маркиза.- Вообще-то, старик, — сказал я, ударяя свой стакан о стакан Мигеля, — ты прав, но это касается не только музыки, а вообще всего. Представь себе…- У тебя чересчур космическое мышление, — сказал, смеясь, Мигель, — на тебя скверно влияет Гурджиев…- Что вы орете, как полоумные, — закричала вдруг тучная пожилая женщина, — мало того, что курят в салоне (Энтони глубоко затянулся и теперь изо всех сил пытался удержать дым в себе, сведя глаза к переносице).- Извините, — сказала маркиза, — мы анализируем одну очень важную статью.- А мне-то какое дело, — снова распалилась старая ведьма, — вы же не молодежь уже! Взрослые, солидные люди. Срам! Какой пример вы подаете детям?!- Лично у меня детей нет, — сказал Мигель с достоинством бесплодного.- Конечно! Откуда?!- Улю-лю-лю-лю-лю! — Заорал Энтони. — Индейцы! Сюда идут индейцы!И мы, не сговариваясь и громко топая, выскочили на остановке.

Х Х Х

Дрожащей рукой собираю фотографии и складываю их обратно в свой фотоальбом. Кружится голова, рука полна спермы, крепко сжимаю ее в кулак: боюсь испортить брюки. Медленно, пошатываясь иду к раковине и выкидываю использованный шприц в мусорное ведро. Шум в ушах и горечь под ложечкой. Так закончился еще один день. Есть ли смысл продолжать?..

Х Х Х

«…Не созидать — забвение, не творить нового — потерять все старое.

Наш главный вектор — создавать не макет, не голем, но насыщенную духом субстанцию…»

Х Х Х

УЧЕБНИКИ БУДУЩЕГО

«…Первым элементом первой группы первой подгруппы в таблице является Анальгин…

Мечта классифицировать фармацевтику была основной движущей силой…

…В один из дней профессору из Чехословакии Т. И. Гашишу, находившемуся под воздействием калипсола, привиделась таблица… лихорадочно работал… создал гениальную…

За более тяжелым родедормом следует мягкий элениум… энергоемкий циклодол из девятой подгруппы…

Х Х Х

Когда кончилась третья бутылка «Шато», я подумал: «Какого черта?!»

Разве сорок пять — это возраст?

Усталость? Лень?

Неужели меня волнует толпа ублюдков, которая ждет меня за дверью, чтобы взять автограф или поспорить о литературе, могильными червями анализа уничтожить мои мысли, выставив в музее гладкий, отполированный скелет? Мне нечем их отпугнуть или удивить? Кинуть им новую кость, чтобы они сломали зубы. Они ведь только и ждут моих мемуаров, дабы утешиться тем, что я, как и они, тоже поклоняюсь трупам. Да, я продолжаю изредка посещать курганы своих воспоминаний. Но делаю так, лишь чтобы сверится с курсом по компасу, тогда как остальное время двигаюсь чутьем диких перелетных птиц.

Я ведь один из первых перестал попусту убиваться по поводу смерти друга только затем, чтобы со мной жили его неосуществленные желания: мы же хотели одного и того же. Мы хотели всей радости, которая есть в каждодневном восходе и закате, получать и получать удовольствие, эгоистическое полнокровное счастье. А еще нам нравилось делать. Sancta simplicitas[14] нашего праздника-улитки была безгранична. Поэтому я даже в день похорон занимался сексом не для того, чтобы что-то доказать себе или присутствующим на похоронах, а просто так случайно вышло.

Это произошло без объяснений, без мотиваций, без предшествующих событий, которые дали бы повод или хотя бы как-нибудь объяснили произошедшее: ко мне пришел Мигель и сказал, что Энтони вскрыл себе вены…

Х Х Х

Сомнение толкало на молчание. Он сидел в кресле босиком и курил «Gauloises».

Все, что оставалось Кати, — это натягивать чулок, лежа на кроваво-красном пододеяльнике. Все, что у нее было, — это потолок, белое рыхлое пространство сухого мела. И хотя Кати изобретательна в позах, этот потолок чувствовала всегда: ей казалось, что он прикасается к ней, ее кожа высыхает и трескается, этот мел впитывает всю ее влагу, оборачиваясь чем-то черным и блестящим.

- Лучше бы я проснулась и нашла твое письмо, маленький безжалостный клочок бумаги. — Медленно сказала она и сама испугалась своего голоса.- Почему? — спросил он, прекрасно понимая почему, но все же глупо поддерживая эту игру, словно в последнем сезонном спектакле провинциального театра.«Потому, что сейчас утро», — подумала она.

- Если бы я предложила тебе остаться у меня жить? — Спросила Кати.- Но мы же с тобой довольно часто видимся.- Мне этого мало, и к тому же я прекрасно знаю: ты не останешься, ты такой. Уходи. Уходи совсем.- Ah! Mon ami, je m’en vais enfin de ce monde, où il faut que le coeur se brise ou se bronze![15] — сказал он и, улыбаясь, вышел за дверь босиком.

Х Х Х

Был уже поздний вечер. Мы стояли на трамвайной остановке и оживленно беседовали, допивая водку.

- Я уже почти нашла, — возбужденно говорила Марион, — этот ход начинается на острове. Знаете? Где заброшенный собор. Там остатки какого-то бомбоубежища и полуразрушенный коридор, уходящий вниз; только там, наверное, клошары и крысы. Ужас. Так что, с тебя, Энтони, снаряжение, с тебя, Мигель, документальная хроника, а с тебя, Дэни, какой-нибудь леденящий душу новый роман.- А вы не боитесь, — спросил Мигель, — что этот разветвленный лабиринт заведет нас под площадь Третьего Марта, прямо в подвалы наших спецслужб. Я слышал…- Ерунда! — Отрезала маркиза, — у меня есть свои люди в Центральном управлении. Главное, чтобы нас крысы не съели. Ужасно боюсь крыс!Мигель рвал в клочки газету и разбрасывал по асфальту, а Энтони достал невесть где спрятанную на остановке метлу и залихватски, с видом дворника-профессионала, сгребал весь мусор в большую кучу возле урны.

Через некоторое время Мигель подхватил маркизу под руки и, попрощавшись, ушел. Мы почувствовали вдруг, как сильно устали. Энтони облокотился на метлу и устроил себе перекур, а Марион в будке таксофона неподалеку объясняла какому-то Оскару, как сильно он ей надоел. Потом, повесив трубку и сказав, что у нее срочная встреча, она убежала на трамвай.

Мы с Энтони, оставшись вдвоем, какое-то время молча курили, задумчиво глядя на клочки газеты. Я поднял один из них; на нем уцелела фраза: «Рок — это…». Я показал его Энтони. Тот усмехнулся и чиркнул зажигалкой.

- Чудесный сегодня вечерок, — сказал я, глядя на полыхнувшую бумажку.- Да… — Протянул Энтони, — жаль только, все сгорает: вечером всегда так.- А за вечером — утро, будь оно неладно, — я откупорил бутылку пива и, протянув ее Энтони, взял вторую.- У кого утро, а у кого и ночь, — Энтони прихлебнул из горлышка, — просто у нас кончились батарейки. Мы сварились.Зачем все это нужно? Сколько будет длиться этот сраный постмодерн?!- Послушай, — сказал Энтони, — если ты — писатель, это не дает тебе права задавать идиотские вопросы.- Не говори чепухи, — я закурил следующую сигарету. — Вудсток кончился, праздник завершен — я это и без тебя знаю. А ты знаешь, за что нас будут ненавидеть идущие следом?- Ну?- За то, что мы оставляем им утреннее прокуренное похмелье. И они не станут читать наши книги и слушать нашу музыку, они пошлют нас к разэтакой-то матери и войдут к женам нашим.И будут правы: нельзя читать и слушать одно и то же. Да говоря по-честному, Дэни, я не думаю, что это плохо. Мы сами должны стать другими…- Чтобы этот вонючий декаданс подавился сам собою, — закончил я. — Все понятно, мой генерал, мы будем действовать или умрем.- Слушай, — сказал вдруг Энтони, — я тут на днях собираюсь в Амстердам, поближе к тюльпанам. Когда я оттуда вернусь, давай напишем новый манифест в назидание нашим предкам и назло потомкам?- Не праздник, но игра?- Да, кое-что посильнее «Фауста» Гете и даже лучше, чем Гонкуровская премия. Я столько могу рассказать, но пока не буду.- Пусть все сучат ножками от восторга; это заставит вас плеваться при виде «Ментоса», когда у вас отвалится каблук, так, если бы образ жизни обитателей планеты Земля состоял бы только из карнавала всех рас, религий, времен, племен и прочих красок жизни, и все шептали бы одно слово.Разбуженные ультразвуковыми вспышками, — заорал Энтони, вскочив на скамью остановки, как на трибуну, и размахивая бутылкой пива, — мерцанием килогерц, гигантским фотоальбомом миллионов впечатлений от палеолита до алхимии, от Египта до первой ручки «Паркер» и однофамильца саксофониста. Что делать сейчас, когда вокруг люди так редко понимают друг друга! Мы одни из тех, что говорят миру: «Спасибо!»- Я голосую «за», — крикнул я, разразившись бурными овациями.- Ну, тогда, счастливо оставаться, увидимся после Амстердама! — И он вскочил верхом на метлу.- К сожалению, после Амстердама я его уже не увидел: он не успел туда улететь.

Х Х Х

Поздний вечер. Темно и уютно. Я щелкаю пальцами: раз, два, три… раз, два, три.

- Раз, два, три! — командует Дениза, — влево! Раз, два, три! Вправо!Мы с Денизой звонко щелкая каблуками танцуем румбу, не обращая внимания на цвет светофора, окрики постовых и недоумение прохожих. Дениза улыбается, глядя вокруг и вдыхая этот пьянящий аромат сырого весеннего вечера.

24 ЧАСА В СУТКИ!

ТОЛЬКО У НАС НАСТОЯЩАЯ ВОСТОЧНАЯ КУХНЯ!

НЕ ЖЕЛАЕТЕ ПОРАЗВЛЕЧЬСЯ ВДВОЕМ?

ПИЦЦА С НАСТОЯЩЕЙ ОСЕТРИНОЙ.

МЕСТ НЕТ.

Все, что у нас осталось, так это румба и молодость.

Плевать! Нам больше и не надо!

Визг тормозов похож на новый абзац слепого текста: на перекрестке останавливается серый «Ситроен». Медленно, словно во сне, из него появляется серый костлявый карлик, в руке которого блестит ствол пистолета; маленькими угольками ненависти горят глаза. Он задыхается от злобы к самому себе.

А мы с Денизой кружимся в танце, не отвлекаясь на выстрелы и суматоху…

[1] О, вы слишком счастливы! (итал.)

[2] Благодарю! (итал.)

[3] Бесцеремонно (фр.)

[4] Розовое шампанское (англ.)

[5] Чёрт побери! (англ.)

[6] К вящей славе искусств (лат.)

[7] «Жизнь легка» (англ.) Песня Лу Рида, лидера группы «Velvet Underground».

[8] Вечная память Богу (лат.)

[9] Дерьмо! (фр.)

[10] Плаксивая мораль (фр.)

[11] Дурной тон (фр.)

[12] Памяти С. М. (лат.)

[13] Подъем (фр.)

[14] Святая простота (лат.)

[15] Эти слова принадлежат Себастьяну-Рош Николе де Шамфору, писателю и философу. Ах! Мой друг, я ухожу, наконец, из этого мира, где сердце должно разбиться, либо окаменеть (фр.)