Программистка, или Цыганский свинг.

Глава 1

Программистка, или Цыганский свинг.

Одно из самых неоднозначных и зацепивших меня знакомств произошло в период, когда я, сам того не ожидая, плотно подсел на джаз. Ничто, как говорится, не предвещало: рос на добротном роке, в армии слушал то же, что и все вокруг, а тут вдруг прорвало. Я выкачивал треки гигабайтами и слушал джаз везде — в машине, дома, на работе через один наушник, в супере между рядами с овощами. Вставлял наушники в уши и натурально улетал, абсолютно не замечая, как через пару минут тело само начинало двигаться в такт, а пальцы выстукивали синкопы по рулю или тележке. Потом, конечно, ловил на себе удивленные, а иногда и откровенно опасливые взгляды прохожих или водителей в соседних машинах на светофоре. Смущался, дурашливо улыбался в ответ и показывал на наушники — мол, не псих я, музыка хорошая.

Где-то на этой волне я и купил два билета на вечер джаза в Тель-Авиве. Приезжал какой-то известный французский саксофонист, концерт планировался в полуподвальном ресторанчике с правильным звуком и приглушенным светом. С кем я туда пойду через три недели — понятия не имел. Но внутри шевельнулось привычное: «А, ладно, подвернется кто-нибудь, время есть». Так оно в итоге и вышло, только совсем не так просто, как думалось.

Вечер четверга выдался тягучим и пустым. Неделя вымотала: на работе закрывали проект, код упорно не компилировался, и оттого голова гудела. Я сидел дома за компом в одних трениках, лениво листал сайты знакомств и глотал холодную соду. Все больше знакомые лица. Либо неинтересные с первого взгляда, либо откровенно непривлекательные, либо те, с кем когда-то завязалась вялая переписка и сдохла на третьем предложении. Мелькнула анкета девчонки, с которой мы пару месяцев назад выпили по чашке кофе в Ришоне: вроде и симпатичная, и не глупая, но искры не случилось вообще — ну не зацепила она меня как женщина, бывает такое. Рука даже дернулась к клавиатуре: «Может, черкнуть? От скуки?». Подумал пару секунд и закрыл вкладку. Глупости. Не стоит пытаться войти в одну и ту же воду дважды, если в первый раз она оказалась просто неуютной жижей.

Листаю ленту дальше и вдруг — новое лицо.

С нечеткой, явно не студийной, черно-белой фотографии прямо и серьезно смотрела девушка. Лет двадцати пяти, максимум двадцати семи. Темные густые волосы, темные глаза под четкими темными бровями вразлет, изящные и неожиданно полные губы. Не классическая журнальная красавица, от которых тошно в Инсте, но внешность цепкая, запоминающаяся с первого кадра.

Ставлю ей «симпатию». В сообщении пишу коротко: ничего оригинального изобретать не стал, просто вежливо поздоровался и сделал нейтральный комплимент ее взгляду.

Минуты через три экран моргнул: ответная симпатия и короткое согласие пообщаться.

И всё, мы провалились в переписку до глубокой ночи. Бывает такое странное ощущение, будто с человеком уже сто лет знаком, просто давно не созванивались. Темы цеплялись одна за другую без пауз: джаз (она, как выяснилось, знала половину исполнителей из моего свежего плейлиста), туризм по северу страны, фантастика, книги. А потом дошли до работы — и выяснилось, что и тут мы в одной лодке. Программирование. Она работала в конторе, которая как раз сидела на субподряде у проекта, куда была завязана моя фирма. Лично мы не пересекались, но общих знакомых набрался добрый десяток: «А этого знаешь? А с этим работала?». Мир сжался до размеров спичечного коробка.

Где-то в первом часу ночи, когда глаза уже резало от монитора, я предложил: — Слушай, а давай завтра вечером пересечемся? Созвонимся днем, выберем место.

— А давай, — ответила она легко и быстро, вообще без этих стандартных девичьих маневров «ой, я не знаю, у меня такой плотный график на пятницу».

Ну вот и отлично. Пятничный вечер спасен от бессмысленного тупления в телевизор.

В пятницу около двух часов дня я набрал ее номер. Гудки шли недолго.

— Привет. Яна?

— Да! Кто говорит? — голос в трубке прозвучал неожиданно: звонкий, эмоциональный, с какими-то детскими, совершенно открытыми интонациями.

— Это Стас. Мы вчера...

Она не дала мне закончить:

— Ой, да поняла я, поняла! Слушай, как ты вовремя! Сижу как раз, перечитываю нашу вчерашнюю переписку и тихо фигею — ну надо же, столько общего! И хоть это вообще не в моих правилах, сразу в лоб скажу: ты меня жутко заинтересовал. Прямо увлек. Я после тебя вчера вообще ни с кем переписываться не стала, всех остальных претендентов сразу отправила в бан. Если ты и в жизни такой же интересный, то, чувствую, мы очень крепко подружимся!

— Спасибо, — я даже слегка прибалдел от такого лобового напора, но внутри приятно царапнуло мужское самолюбие. — Ты мне тоже очень понравилась. Слушай, я спросить хотел: а у тебя другие фотки есть? А то на сайте висит одна, черно-белая, и, подозреваю, не вчера снятая. Хотелось бы, знаешь ли, визуализировать собеседника получше.

Она в трубке тихонько хмыкнула:

— Фотки есть, конечно. И соцсети есть со всеми подробностями. Но... не хочу я тебе ничего скидывать. Я хотела, чтобы ты сначала человеком заинтересовался, содержанием, а не просто картинку оценивал. Тем более до вечера всего ничего осталось. Или ты уже передумал и заднюю дал? — в голосе прорезалась откровенная ехидца.

— Ни за что, — усмехнулся я. — Но учти: если ты мне вживую понравишься, быстро сбежать я тебе не дам.

— А я и не собираюсь никуда сбегать. И обещаю: разочарован не будешь. Внешностью в том числе, не переживай.

— Что ж, ловлю на слове. Куда карету подавать?

— Ты на колесах?

— Ну да.

— Давай тогда прямо возле моего дома встретимся, чтобы мне по холоду не мотаться. Записывай адрес...

Я чиркнул адрес на стикере.

— В семь устроит?

— Да, замечательно. Очень приятно было голос услышать...

— Взаимно. Очаровательный у тебя голос, честно говоря.

— Ой, Стас, это далеко не всё, чем во мне можно очароваться! — рассмеялась она в трубку. — До вечера!

— До вечера.

Нажал отбой и несколько секунд просто смотрел на телефон. Разговор прошел именно так, как надо — легко, с подначкой, без кислого официоза.

К ее дому я подрулил минут за десять до семи. Вылез из машины, закурил, поеживаясь от мерзкого сквозняка. Январь в Израиле — штука коварная: вроде термометр показывает градусов двенадцать-четырнадцать, но из-за дикой влажности и ветра холод лезет прямо под куртку. Район оказался типичным спальником: старые четырехэтажки на бетонных столбах, облезлые фасады, темные подъезды и вечная, неистребимая катастрофа с парковочными местами, когда машины стоят в три слоя, заезжая на бордюры. Возле ее подъезда, правда, горел на удивление яркий фонарь, а под ним красовался крошечный палисадник с претензией на ландшафтный дизайн: посреди чахлого зеленого куста торчал здоровенный расколотый керамический кувшин, подсвеченный ядовито-красной лампочкой. Смотрелось диковато, но запоминалось.

Яна вышла секунда в секунду.

Коричневая кожаная куртка чуть ниже пояса, плотные темно-синие джинсы, высокие сапоги без каблука. На лице — легкий минимум косметики, темные кудри небрежно распущены по плечам.

«А девица-то очень даже ничего... — мелькнуло в голове, и внутри привычно отозвалось теплой волной охотничьего азарта. — Очень недурна».

У нее была потрясающая, моментально располагающая улыбка и внимательный, открытый взгляд из-под ресниц.

— Приветик, — она качнулась вперед — секунду казалось, что сейчас чмокнет в щеку, как старого знакомого, но на полпути затормозила и со смешком протянула руку.

— Здравствуй, — я пожал ее прохладные пальцы. — Рад познакомиться вживую. Картинка совпала с реальностью.

— И я рада... — она весело оглядела меня с ног до головы.

Я джентльменским жестом распахнул перед ней пассажирскую дверь машины, подождал, пока она усядется, обошел «Тойоту» и сел за руль.

— Какие мысли по вечеру? Ужин, кофейня? Я бы, честно говоря, предложил просто побродить пешком, но погода сегодня явно не шепчет для романтики под открытым небом.

Она мелодично рассмеялась:

— А чем тебе плох романтический ужин в тепле?

— Ничем не плох, обеими руками за, — я вырулил со двора. — Итальянская кухня пойдет? Знаю тут одно место.

— Обожаю пасту и рыбу.

На светофоре быстро набрал номер ресторана, спросил, найдут ли столик на двоих. Сказали — пока есть, но лучше поспешить. Зарезервировал на свое имя.

Внутри было хорошо: тепло, не шумно, вкусно пахло базиликом и чесноком. Для вечера пятницы людей оказалось неожиданно мало, что только радовало — не придется напрягать слух и голос через стол. Я помог Яне снять куртку, повесил на вешалку и невольно задержал взгляд.

Под курткой была тонкая блузка глубокого морского оттенка, заправленная в джинсы. И фигура у программистки оказалась что надо: хорошая, крепкая, спортивная стать, высокая грудь и при этом удивительно тонкая талия — даже тоньше, чем можно было ожидать при ее комплекции. Я оценил это сразу, чисто по-мужски, скользнув взглядом по силуэту. Захотелось, конечно, рассмотреть и ноги, но под прямыми джинсами и высокими голенищами сапог деталей было не разобрать. «Ладно, — хмыкнул я про себя, — всему свое время. До лета ждать долго, но, может, ситуация прояснится и раньше».

Сели за угловой столик. Я сразу попросил у официантки две чашки черного кофе, чтобы согреться, и мы взяли меню.

— Ты здесь уже бывал? — спросила она, разглядывая страницы в кожаном переплете.

— Пару раз. Готовят добротно, без выкрутасов, но очень честно.

— Рыбу брал? Я вот ее смотрю.

— Брал как-то морского окуня, его подают с запеченными черри и травами. Было весьма недурно.

— Пожалуй, его и возьму. А сам что выберешь?

— Мое любимое, — улыбнулся я. — Креветки с беконом под сливочно-чесночным соусом.

Яна удивленно вскинула брови:

— Креветки с... беконом? Под сливками? Слушай, это же какое-то зверское сочетание. И тяжелое, наверное?

— Зверски вкусное, — уточнил я. — Соус там такой, что можно тарелку хлебом вылизать до блеска, если приличия отбросить.

— Вот как? Искуситель... Может, мне тоже рискнуть? — она глянула на строчку с ценой и тихо присвистнула: — Ого. Недешево тут морепродукты стоят...

Я чуть нахмурился:

— Погоди. Ты что, прикидываешь, во сколько тебе обойдется этот ужин?

Она подняла на меня свои темные глаза, и в них промелькнуло что-то настороженное:

— Я вообще-то привыкла сама за себя платить.

— Так, стоп, — я решительно отложил меню. — Не пойдет. Я тебя пригласил? Я. Значит, вечер за мной. Если бы у меня не было возможности спокойно посидеть с понравившейся женщиной в ресторане, я бы позвал тебя гулять по набережной с кофе в картонном стаканчике.

— Стас, я просто не хочу чувствовать себя обязанной, понимаешь? — она говорила спокойно, но твердо. — Не принимай на свой счет, я тебя совсем не знаю. Но мужчины бывают разные. Некоторые всерьез считают, что если они угостили девушку пастой и десертом, она им уже прямо у выхода из заведения задолжала бурную и жаркую ночь.

Я не удержался и рассмеялся в голос:

— Слушай, выбрось ты этих тараканов. Ничего ты мне не должна. Обещаю торжественно: я сегодня даже целоваться к тебе не полезу. Честное офицерское. Ну, разве что ты сама кинешься на шею и будешь умолять. Так что заказывай то, что хочется, и забудь про правый столбик с цифрами. Это моя забота.

Яна помолчала пару секунд, вглядываясь в мое лицо, а потом вдруг мягко улыбнулась:

— Ладно. Уговорил. Но чаевые официанту все равно оставлю я, тут не спорь. А насчет поцелуев... Я вообще-то даже на втором свидании не целуюсь. У меня принцип.

— Надо же, какая строгая, — подколол я. — На первом свидании только секс?

Она на секунду смутилась, щеки чуть порозовели, но юмор оценила мгновенно:

— Естественно. Исключительно в особо извращенной форме.

— Надеюсь, не в мозг?

Мы дружно захохотали, переглянувшись. Напряжение, которое неизбежно висит в воздухе в первые полчаса любой встречи с сайта знакомств, окончательно испарилось.

Девчонка была классная: без жеманства, с мгновенной реакцией, самоиронией и абсолютно живая. Я любовался ее раскрасневшимся лицом и подумал, что вечер определенно складывается удачно.

— Яна, расскажи о себе нормально. В анкете у тебя было полторы строчки про джаз и код.

— А что тебя интересует? Спрашивай, скрывать мне нечего.

— Да всё. Давно в стране? Как попала?

— С девяносто девятого, — начала она, крутя в руках чашку с эспрессо. — Мне одиннадцать было, родители привезли из Минска. Школу оканчивала уже здесь, с углубленным программированием. Потом армия, как у всех нормальных людей. Попала в разведку, писала софт. Для чего и какой — даже не пытайся выпытывать, у меня там форма допуска такая, что еще лет двадцать молчать придется. После дембеля хотела в Технион, но по баллам психометрии чуть-чуть недобрала, пошла в Тель-Авивский универ на компьютерные науки. Пару лет назад получила первую степень и сразу устроилась в контору, где сейчас сижу. Зарплата хорошая, проект интересный, но думаю через год пойти на вторую степень. Надо расти. Пока вот коплю деньги, чтобы за учебу самой заплатить.

— И на личную жизнь времени нет? Замуж не собираешься?

— Замуж? — она задумалась, постукивая ногтем по столу. — Знаешь, я не против брака как такового. Но спешить сломя голову точно не буду. С детьми хочу подождать еще года три-четыре, встать на ноги окончательно. Но потом — минимум двоих, это железно. А просто так встречаться, ради галочки или чтобы было с кем в кино сходить — это не мое. Зачем? Секс, отдых, бытовое удобство — все это взрослый человек сейчас может получить и без серьезных отношений. Если быть вместе, то с развитием.

— С прицелом на семью? — уточнил я.

— Не люблю слово «прицел», оно какое-то охотничье, — поморщилась она. — С общим вектором. Нет ничего страшного в том, чтобы пару лет пожить вместе, притереться в быту, если оба знают, к чему идут. Главное — в человеке не ошибиться. Чтобы тебе мозги не пудрили красивыми сказками, а потом не слились на полпути. Я терпеть не могу фальшь. И ложь за версту чую, интуиция такая. Так что если кто-то пытается казаться не тем, кто он есть, мне проще сразу точку поставить. Она перевела дух, отпила кофе и вопросительно глянула на меня:

— Ну а ты? Выкладывай свое досье.

Я собрался с мыслями. Жизнь моя к тридцати с хвостиком в два слова не укладывалась, но базовые вещи набросать стоило:

— Я один приехал, в пятнадцать лет, по молодежной программе НААЛЕ. Родители в Москве остались. Закончил школу, пошел в армию. Мечтал, как все пацаны, в «Голани», но распределили в «Гивати». Оттуда выдернули на офицерские курсы, после них попал в инженерные войска — «Андаса кравит». Командовал взводом, потом ротой. Женился рано, еще по армейской молодости, на однокласснице со школы. Два года пытались, поняли, что сглупили, и тихо развелись, без скандалов и дележки ложек. До две тысячи шестого года сидел на сверхсрочной, в «кеве». Вторая Ливанская по мозгам и планам проехалась хорошо. После войны в армии начались сокращения штатов, мне предложили выбор: либо оставаться в штабе, либо армия оплачивает мне первую степень в универе. Я выбрал учебу. Закончил Ариэльский, ушел в оборонный хай-тек, железом и софтом занимался. А три года назад бывший сослуживец переманил меня в стартап, где сейчас и кручусь.

— А живешь где?

— В Холоне, квартиру снимаем напополам с младшим братом. Лешка сейчас срочную дослуживает в МАГАВ, еще полтора года осталось. Родители пока в Москве, работают, здоровье вроде тьфу-тьфу. Смысла дергать их сюда не видим — гражданство они оформили, захотят приехать насовсем — приедут, а пока им там привычнее. Вот, собственно, и весь анамнез. А ты с кем живешь?

— С мамой, — голос Яны чуть дрогнул, стал мягче. — Когда я в универ поступила, родители продали старую квартиру и купили здесь, в Бат-Яме. Папа умер два года назад... Сердце. Так что мы с мамой вдвоем остались. Ей до пенсии еще год остался.

— Ты поздний ребенок?

— Очень поздний, — грустно усмехнулась она. — И единственный. Залюбленная, избалованная до невозможности. Смотри, намучаешься со мной...

— Ничего, — кивнул я в ответ с улыбкой. — Опыт командования ротой имеется, не таких укрощали.

Официантка принесла заказ. Горячие тарелки распространяли такие ароматы, что мой желудок аж подпрыгнул, и следующие минут двадцать мы общались междометиями, с аппетитом уничтожая еду. Мои креветки под чесночным соусом оказались выше всяких похвал, а Яна с явным удовольствием разделывала своего окуня. Она заказала себе бокал белого сухого вина, я попросил бутылку безалкогольного пива — садиться за руль даже после бокала я не любил принципиально.

С десертом не задалось: Яна пробежала глазами сладкую карту и капризно сморщила нос:

— Нет, десерты тут скучные, фабричные. В Бат-Яме прямо на набережной есть одна закрытая кондитерская, вот там брауни с соленой карамелью — это отвал башки. Так что десерт переносится на следующий раз, и угощаю уже я.

Я прищурился, глядя на нее поверх бокала:

— Ты уже настолько уверена, что у нас будет следующий раз?

Она ни капли не смутилась:

— На все сто не уверена, но вероятность крайне высока. Скажем так: восемьдесят пять процентов.

— Радует, — честно признался я. — Потому что у меня эта вероятность где-то в районе девяноста девяти.

— Ну вот, на этой пафосной ноте предлагаю закругляться, — она взглянула на наручные часы. — У меня просто на завтра наполеоновские планы. Убраться, наготовить…

— Поддерживаю. Хотя мне искренне жаль уходить, — я поймал ее взгляд, в котором мелькнуло легкое сожаление, и поспешил объяснить: — Мне брата завтра с утра пораньше надо в Модиин забросить. Он там с ребятами со службы пересекается, и они к вечеру выдвигаются на базу под Иерусалим. Обещал отвезти.

— Конечно, семейные дела — святое, — кивнула она.

Подошла официантка с кожаной книжкой счета. Я полез за картой, а Яна, быстро прикинув сумму, решительно выложила на стол чаевые — процентов пятнадцать, не меньше. Спорить я не стал, уважая ее позицию.

На улице погода совсем испортилась. Дул злой, порывистый ветер с моря, швыряя в лицо мелкую водяную пыль. От ресторана до машины было всего пара десятков метров, но Яна успела зябко передернуть плечами и втянуть голову в воротник куртки. Я чуть приобнял ее за плечи, закрывая своим телом от ветра. Она не отодвинулась, наоборот — чуть прижалась к моему плечу, подняла глаза и тихо, тепло улыбнулась.

Воздух между нами прямо-таки загустел. Момент для поцелуя был настолько идеальным, шаблонным и кинематографичным, что я уже почти наклонился... но вспомнил свои же слова в ресторане. Джентльмен сказал — джентльмен сделал. Я просто крепче сжал ее плечо, встретил ее глаза долгим взглядом и подвел к пассажирской двери. В глазах Яны мелькнуло веселое понимание: «Надо же, и правда сдержался».

Возле ее подъезда с красным кувшином она легко, невесомо коснулась губами моей щеки:

— Спасибо за вечер. Было здорово. Езжай аккуратно, на трассе уже лужи. Скинь смску, как дома будешь.

— Договорились. Пока.

Я дождался, пока хлопнет тяжелая дверь подъезда, развернулся и пошел к машине.

Доехав до Холона, припарковался и набрал короткое сообщение: «Я дома. Спасибо за встречу, вечер получился отличный. Спокойной ночи». Ответ пиликнул моментально: «Мне тоже понравилось. Спокойной».

Я усмехнулся, глядя на экран. «Понравилось» — это абстрактно. Понравилась еда? Ресторан? Разговоры? Или я сам? Мужская рефлексия — дурацкая штука: ворочаясь в постели, я крутил в голове ее слова, взгляды, интонации, пока наконец не вынес сам себе вердикт: «Нравлюсь я ей. И она мне нравится. Хватит мозги компостировать, спать пора».

Субботний будильник я не заводил. Но выспаться толком не вышло — проснулся в начале девятого. Тело само включилось. Потянулся, включил экран телефона и увидел непрочитанную длинную смску. Время отправки — 02:40 ночи.

«Перед сном перечитала свое сухое сообщение и решила исправиться. Мне не просто понравилось, Стас. Мне очень, очень понравилось. С тобой как-то удивительно тепло, надежно и спокойно. И весело при этом. Ты очень интересный мужчина. И еще... меня прямо потрясло, что ты сдержал слово и не стал целовать, хотя то, как ты на меня посмотрел на стоянке... у меня аж дыхание перехватило. Короче, не знаю, отправлю ли это сообщение, но написать захотелось».

Я перечитал текст дважды. В груди разлилось какое-то дурацкое, забытое уже детское тепло. Зацепило. Искренностью ее пробило, вот этой женской беззащитной прямотой, без манипуляций и игр в неприступность. Пальцы потянулись набрать ответ, но я остановил себя: «Так, остынь. Не суетись. Сначала душ, спорт, голова должна быть ясной».

Размялся в зале, потягал гантели, увлекся и вместо обычных двадцати минут пропыхтел почти сорок. Разбудил брата:

— Леха, подъем. Через полчаса стартуем на Модиин.

Леха что-то нечленораздельно буркнул в подушку, но зашевелился. Он всегда вставал легко, мой младший. Вот и сейчас, через пять минут уже плескался в душе.

На шоссе утром в субботу было пусто и просторно. Ночной дождь отмыл асфальт до зеркального блеска, из-за туч пробивалось яркое, почти весеннее солнце. «Тойота» ровно шуршала шинами. Брат, развалившись в соседнем кресле, покосился на меня:

— Ты вчера гулял с кем-то?

— Угу, — коротко бросил я, глядя на дорогу.

— И как? Кто такая?

— Да рано еще выводы делать. Вроде нормальная девчонка. Я ей понравился, она мне. Черт... написать же ей хотел. Ладно, потом наберу.

Леха хмыкнул, прищурился:

— Странный ты какой-то. Обычно сразу рассказываешь: то не так, это не эдак. А тут молчишь, как партизан на допросе. Неужели торкнуло?

Я удивленно глянул на него: надо же, пацану двадцать лет, а сечет моментально. Отшутился, сменил тему, и до самого Модиина мы говорили про его армейские дела.

Высадив брата, я развернулся и покатил обратно. По дороге заскочил в тренажерку, честно отпахал час с железом, смыл пот под душем и вернулся в Холон. Дома навел порядок: вымыл посуду, пропылесосил, запустил стиралку. Включать комп и лезть в сеть категорически не тянуло. Завалился на диван с мыслью включить какой-нибудь фильм, но монотонный шум стиральной машины сморил, и я задремал.

Звонок телефона выдернул меня из сна резко и беспардонно. Глянул на экран — без пятнадцати три. Яна.

— Привет! Не разбудила? — ее голос звенел бодростью.

— Привет. Да нет, дремал вполглаза. Как твои наполеоновские планы?

— Всё успела! — с гордостью отчиталась она. — Квартиру вылизала, котлеток нажарила своих фирменных, пюре сделала, салат настругала... Пальчики оближешь, честное слово! Слушай... я вот что подумала. На улице вроде солнце, но ветер такой противный, сыро. Жаль твои планы ломать, но... может, ты ко мне приедешь? Пообедаем по-человечески, горячего поедим. Я тебя с мамой познакомлю, с Барсиком. А потом уже пойдем гулять к морю, если захочешь и погода позволит. А?

Я замер с трубкой у уха.

В голове на секунду завис немой вопрос: «Чего?! Знакомство с мамой на второй день?!» Любой нормальный мужик на моем месте при таком раскладе почуял бы запах расставленного капкана и включил заднюю передачу. Но в голосе Яны не было вот этой душной бабской липкости или желания затащить в ЗАГС. Это прозвучало абсолютно по-детски, просто и искренне, словно ребенок зовет друга во двор посмотреть на новую игрушку.

— А почему бы и нет? — усмехнулся я. — Давай. Буду через полчаса.

Она, видимо, прижала трубку к груди, но звук не отключила, и я отчетливо услышал, как она кричит вглубь своей квартиры:

— Ма-ам! А ничего, если я парня в гости пригласила на котлеты?

И следом — спокойный, приглушенный голос пожилой женщины:

— Ну и хорошо, что пригласила. Одеться-то я хоть успею?..

— Стас, жду! — выдохнула Яна в трубку и отключилась.

Я покачал головой. Ситуация — чистый сюр. Натянул чистые джинсы, свитер, накинул куртку.

На улице действительно было обманчиво: на солнце припекало, но стоило зайти за угол дома в тень, как холодный морской ветерок мгновенно пробирал до печенок. Вот за это я и не любил израильскую зиму: чуть расслабился — и привет, гайморит на две недели. То ли дело лето: жарко, душно, влажность как в парилке, но пей воду литрами — и порядок.

Сел в машину. Поворот ключа — и мой пятилетний «Ярис» привычно, мягко зашелестел мотором. Хорошая машина. Я на ней не экономил: масло брал только топовую синтетику, и зачастую даже не дожидаясь регламентных десяти тысяч пробега, колодки и свечи менял вовремя. Техника заботу понимает: за пять лет ни одного форс-мажора, сел и поехал.

Возле круглосуточного ларька притормозил, взял приличную коробку бельгийских конфет к чаю и покатил в Бат-Ям.

Поднялся на третий этаж старого дома, нажал кнопку звонка. Дверь распахнулась почти сразу.

На пороге стояла Яна. Босиком, в мягких шлепанцах, в коротких домашних трикотажных шортах и просторной вытянутой футболке на одно плечо. Никакой парадности: домашняя, растрепанная, чертовски уютная.

— Привет! Заходи скорее, — она потянулась и быстро чмокнула меня в щеку. — Знакомься с семейством.

— Привет. Я не слишком быстро примчался?

— В самый раз! Мам, выходи, если готова!

Я шагнул в прихожую вслед за ней и невольно зацепился взглядом за ее ноги: форма была великолепной — крепкие, аккуратные икры, чистая линия бедра, ничего лишнего. Внутренний критик удовлетворенно поставил жирный плюс.

Мы прошли в салон. Типичная квартира старого израильского фонда: большой раскладной диван, журнальный столик, старая «стенка» с телевизором, а в углу, где обычно обустраивают так называемый «пинат охэль» — обеденную зону — стоял тяжелый раздвижной деревянный стол, накрытый на три персоны. На одном из стульев вольготно, по-хозяйски, развалился роскошный белый кот — голова и беспокойный хвост, впрочем, на сиденье явно не помещались.

Возле стола стояла невысокая, плотная женщина лет шестидесяти с аккуратно уложенными седеющими волосами. Черты лица — один в один Яна, только тронутые возрастом и усталостью, и такие же внимательные, цепкие темные глаза.

— Елена Викторовна, моя мама, — представила Яна. А потом повернулась к матери и совершенно спокойно, без тени смущения выдала:

— Мам, это Стас. Мы, вообще-то, познакомились только вчера вечером. Приглашение, может, и дурацкое, не по правилам... Но знаешь, мам, я в нем фальши не чувствую. Совсем.

У Елены Викторовны брови медленно поползли вверх. Она опешила — это было видно по глазам. Видимо, дочка нечасто приводила домой мужчин с улицы на второй день знакомства, с ходу выдавая такой аттестат благонадежности.

Повисла густая, неловкая тишина. Две женщины выжидающе смотрели на меня.

Я стоял посреди чужого салона с коробкой конфет в руках и чувствовал, как ситуация балансирует на грани абсурда. Выдавать дежурные светские банальности было глупо, строить из себя пай-мальчика — противно. Я выдержал паузу, открыто улыбнулся и протянул конфеты хозяйке:

— Здравствуйте, Елена Викторовна. Очень приятно познакомиться. Насчет фальши — подтверждаю, играю в открытую. Признаться, сам не ожидал оказаться здесь на второй день знакомства, но Яна умеет быть убедительной. И, если честно — она мне очень нравится. С котлетками или без.

Сказал — и сам удивился, насколько легко и естественно это прозвучало. Без пафоса, просто факт.

Елена Викторовна не шелохнулась, продолжая сканировать меня взглядом опытной еврейской мамы. А Яна от моих слов вдруг быстро моргнула и залилась румянцем до самых ушей. Она явно ждала какой-то шутки или смущения, а получила прямой мужской ответ прямо в присутствии мамы. «Надо же, — подумал я с умилением, — а ведь застеснялась. Какая она все-таки девчонка еще внутри...»

Наконец, лицо хозяйки дома дрогнуло, в уголках глаз собрались мелкие лучики морщинок:

— Очень приятно познакомиться, Стас. Смелое заявление для второго дня знакомства, молодой человек. Но честность я ценю. Яночка, проводи гостя в ванную вымыть руки, и давайте за стол. Котлеты стынут.

Ванная, совмещенная с туалетом, была тесной и узкой — классический проект пятидесятых годов, где локтями задеваешь стены. Но вокруг царила идеальная, хирургическая чистота, пахло свежестью и хорошим цветочным мылом. Я ополоснул лицо холодной водой, посмотрел на себя в зеркало: «Ну что, Станислав, влип по самые уши? Похоже на то».

Вышел к столу. Меня усадили во главу. Справа — Яна, слева — мама. «Классический перекрестный допрос, — мысленно усмехнулся я. — Интересно, кто начнет крутить пальцы в тиски?».

Но никакого допроса не последовало. Женщины вели себя удивительно тактично. Мама расспросила про армейское прошлое, про стартап, про Москву и родителей, но без нажима, как будто мы просто старые соседи, случайно встретившиеся за обедом.

А котлеты оказались действительно фантастическими. Плотные, сочные, с хрустящей корочкой и тонким чесночным духом. Когда я приговорил третью по счету, Яна победно посмотрела на мать:

— А ты говорила, много нажарила! Смотри, как мужчина ест!

— Яна, это преступление против диеты, — я откинулся на спинку стула и шумно выдохнул. — Котлеты божественные, но если я съем еще хоть половинку, мы ни на какую набережную не пойдем. Меня придется выкатывать к машине.

Она звонко рассмеялась:

— Ничего подобного, лежать не позволю! Подъем, пошли растрясать обед, на улице как раз солнце выглянуло!

Яна вскочила, ловко сгребла пустые тарелки. Елена Викторовна замахала руками:

— Оставь, я сама все помою, идите гуляйте, пока светло.

— Мам, я быстро, — Яна уже гремела в раковине на крошечной кухне.

Я тоже поднялся, отнес в раковину бокалы и остался у кухонной стойки, пока Яна убежала в спальню переодеваться. Мы с Еленой Викторовной остались вдвоем. Она аккуратно расставляла тарелки на сушилке, потом промокнула руки полотенцем, повернулась ко мне и тихо, без прежней светской легкости сказала:

— Вы неплохой человек, Стас. Я это сразу вижу. Глаза хорошие, прямые. Только не обижайте ее. Она у меня открытая, как нараспашку вся, но если обожжется — закрывается наглухо.

— Я понимаю, Елена Викторовна, — ответил я тихо и твердо. — Обижать не планирую.

Через пять минут Яна выскочила из комнаты: уже в джинсах, объемном белом свитере под горло, с собранными в тугой хвост кудрями. В коридоре сразу как-то посвежело.

— Я готова! Пошли к морю?

— Подожди, не суетись, — осадил я ее с улыбкой. — Дай хоть с хозяином дома познакомиться.

Белый гигант, до этого момента наблюдавший за нами с дивана с выражением вежливого внимания, соизволил спуститься на пол. Не спеша, покачивая пушистыми боками и подняв пушистый хвост, он подошел вплотную, принюхался к моим кроссовкам и вдруг, без лишних реверансов, поднялся на задние лапы, уперев передние мне прямо в джинсы выше колена. Когти, к счастью, на полную не выпустил — просто взгромоздился, заглядывая снизу вверх наглыми желтыми глазами.

Я легко почесал его за ухом. Кот одобрительно зажмурился и заурчал так, будто кто-то завел старый мопед.

— Ого, — хмыкнула Яна, присаживаясь рядом на корточки и потрепав его по белому боку. — Барсюша, ты ли это? Тебя подменили? Вообще-то он у нас с характером. По шторам, правда, не лазит — тяжелый слишком, оборвет, а вот старый диван в салоне измахрачил просто в клочья, одни нитки висели. Мы его с мамой еле отучили потом, как новую мебель взяли: заказали на Алиэкспрессе специальные циновки, обмотали все углы, только тогда успокоился. Но ласковый, зараза. Если уж признал человека — всё, готов на голову залезть.

— Значит, аттестацию провел? — я потрепал тяжелую кошачью башку.

— Барсик плохого не посоветует, — улыбнулась подошедшая Елена Викторовна. — Он у нас главный цензор. Идите уже, гуляйте, пока солнце совсем не село.

Я аккуратно спустил кота на пол, пожал руку хозяйке дома, и мы вышли на лестницу. В подъезде пахло сыростью и чужим субботним обедом, а снаружи нас ждала промозглая набережная Бат-Яма и холодный соленый ветер.

До набережной дошли за десять минут. Благо, парковаться не пришлось — несмотря на нелетную погоду, машин было битком.

Стоило выйти из каменных джунглей, как на нас навалилось море. Ветер дул неровными, злыми толчками, таща за собой густую соленую взвесь и запах йода с водорослями. Волны с грохотом разбивались о бетонные плиты волнореза, взлетая белыми шапками пены. На солнце еще можно было жить, но там, где длинные тени от прибрежных высоток уже захватили асфальт, воздух мгновенно становился ледяным.

Яна запахнула куртку до самого подбородка, сунула руки в карманы и глянула на меня блестящими от ветра глазами:

— Ну как? Бодрит?

— Бодрит не то слово, — я пристроил ее с подветренной стороны. — В армии на ночных марш-бросках в пустыне теплее бывало.

— Я обожаю море. Ну, может, не совсем в такую погоду. Оно такое разное всегда. Даже когда штиль — то совсем зеркало, то легкая рябь пробежит. Пыталась даже фотографировать, специально выходила. Но на телефон не очень получается.

Мы пошли вдоль парапета. Людей было мало: пара пожилых пар в тяжелых куртках, несколько собачников и пара сумасшедших бегунов в шортах.

Шагали в ногу, плечом к плечу, периодически цепляясь рукавами. Яна рассказывала про свою работу — смешно пародировала начальника отдела, который на каждом митинге сыпал англицизмами невпопад, про баги в коде, которые искали трое суток всем отделом, а дело оказалось в банальной опечатке в конфиге. Я слушал и ловил себя на мысли, как же с ней просто. Без глупого кокетства, без попыток казаться загадочной или слабой. Говорит как равная с равным, но при этом женственности в ней — хоть отбавляй.

Минут через сорок лицо у нее заметно порозовело, а нос стал откровенно красным. Она шмыгнула и передернула плечами.

— Замерзла? — спросил я, притормаживая.

— Есть немного, — призналась она. — Ветер все-таки зверский.

— Ну что, капитан, где твой хваленый десерт? Котлеты были только разминкой?

— Ну пойдем! — Яна оживилась, схватила меня за локоть и потянула в сторону от набережной, вглубь узкой улицы. — Тут буквально два шага. Держись за мной, я знаю тайные тропы.

Кафе оказалось крошечным, без кричащей вывески, зажатым между закрытыми в шаббат парикмахерской и овощной лавкой. Внутри было душно, шумно шипела кофемашина, а в воздухе стоял густой, плотный дух обжаренных зерен, шоколада и ванили. Настоящее спасение после штормового сквозняка.

— Садись за тот столик у окна, — скомандовала Яна, скидывая куртку. — Заказ за мной, я обещала.

— Спорить не стану, командуй. Только кофе закажи нормальный, двойной эспрессо. Без сиропов и прочей ерунды.

— Обижаешь, я знаю толк в кофе, — фыркнула она и ушла к стойке.

Я сел на жесткий деревянный стул, попытавшись вытянуть ноги. В окно было видно кусок серого неба и верхушку пальмы, которую яростно трепало порывами. Через пару минут вернулась Яна. На подносе — две большие керамические кружки и тарелка с двумя увесистыми темными брусками, политыми блестящей золотистой карамелью и крупно посыпанными кристаллами соли.

— Вот, приобщайся к прекрасному, — она торжественно водрузила тарелку на середину стола.

— Выглядит внушительно.

— Это не просто внушительно, это грех чистой воды. Пробуй.

Кофе оказался отличным: крепким, плотным, с правильной пенкой и легкой горчинкой, без дешевой кислятины. А брауни... брауни действительно стоил того, чтобы ради него тащиться по холоду. Вязкий, горьковатый шоколад внутри, хрустящая корочка и этот резкий контраст соленой тягучей карамели.

— Ну? — Яна подалась вперед, подперев подбородок ладонями, и выжидающе уставилась на меня. — Что скажет комиссия?

— Комиссия вынуждена признать поражение, — я покачал головой, делая глоток эспрессо. — Это действительно отвал башки. Котлеты, кот, теперь вот это... Ты методично лишаешь меня путей к отступлению. Она довольно рассмеялась, отломила ложечкой кусочек своего десерта:

— А кто сказал, что будет легко? Сам же напрашивался.

Мы сидели у запотевшего окна, отогревались горячими кружками и болтали обо всем подряд — о дурацких детских травмах, о том, как тяжело давался иврит в первые годы, о книгах Стругацких и о том самом джазовом концерте, до которого оставалось меньше двух недель. И с каждой минутой это дурацкое, нерациональное ощущение, что мы знаем друг друга целую вечность, только крепло.

Сумерки навалились быстро, как всегда зимой у моря. В кафе зажгли теплые лампы под плетеными абажурами, за соседний столик ввалилась шумная компания молодняка, и наше уединенное оцепенение рассеялось. Пора было сворачиваться.

Обратно к ее дому мы возвращались уже не по открытым улицам, а дворами, срезая углы между типовыми домами. Ветер здесь путался в кронах фикусов и пальм, стихал, лишь изредка бросая в спину горсть соленых брызг. Яна шла тихо, засунув руки глубоко в карманы куртки и о чем-то сосредоточенно думая. Я не лез с расспросами — бывают моменты, когда помолчать вдвоем куда ценнее любого трепа.

Возле ее подъезда уже горел тот самый фонарь, высвечивая расколотый кувшин в кустах. Мой «Ярис» стоял на том же месте, покрытый тонким слоем влаги.

Яна остановилась у первой ступеньки крыльца, повернулась ко мне и чуть зябко переступила с ноги на ногу. В полумраке ее глаза казались совсем черными.

— Ну вот... День пролетел, я даже не заметила. Спасибо тебе, Стас. За компанию, за терпение к маме и Барсику. И вообще за визит.

— Это тебе спасибо. Котлетки и брауни я запомню надолго, — улыбнулся я, подходя ближе.

Она улыбнулась в ответ, но в воздухе снова повисла легкая, выжидающая пауза. Суббота заканчивалась, впереди маячила рабочая неделя с ее вечной рутиной, дедлайнами и созвонами. Нужно было поставить правильную точку — не скомканную, но и без обещаний до гроба.

Я сунул руки в карманы куртки, слегка склонил голову набок и как бы между делом произнес:

— Слушай. Помнишь, мы в кафе про француза говорили? Концерт через полторы недели, в четверг. У меня, как ты знаешь, на руках два билета. Она вскинула взгляд, уголок ее рта чуть дрогнул:

— Помню, конечно. Хвастался.

— Я не хвастался, я констатировал. В общем... один билет совершенно точно мой. А второй лежит без дела и ждет симпатичную программистку, которая умеет слушать джаз и не боится кормить малознакомых мужиков на второй день знакомства. Пойдешь со мной?

Яна замерла на секунду, внимательно вглядываясь в мое лицо — словно проверяла, дежурная ли это вежливость или я говорю совершенно серьезно. Потом ее лицо озарилось той самой открытой, девчоночьей улыбкой, от которой у меня второй день подряд теплело где-то под ребрами.

— С удовольствием, — просто ответила она, без ломаний и кокетства. — Я освобожу вечер четверга. Только с одним условием: до четверга ты не пропадаешь с радаров.

— Не надейся, не пропаду, — усмехнулся я. — Еще и надоем в переписке.

Она шагнула ко мне вплотную, приподнялась на цыпочки и на этот раз не просто дежурно коснулась щеки, а мягко, на секунду дольше положенного, прижалась губами к моей коже возле самого уха. От ее волос пахло ветром, морем и сладкой карамелью.

— Езжай осторожно, — шепнула она, отступая на шаг к двери. — И позвони завтра.

— Обязательно. Спокойной ночи, Яна. — Спокойной ночи.

Она толкнула дверь подъезда и скрылась внутри. Я постоял еще полминуты на холодном ветру, глядя на темные окна третьего этажа, пока там не загорелся желтый свет на кухне. Сел в теплую машину, повернул ключ зажигания и вырулил со двора на шоссе в сторону Холона.

Саксофон по радио звучал чертовски в тему.

Воскресенье в Израиле — день тяжелый по определению. Пока весь остальной мир еще допивает субботний кофе, здесь с семи утра закипает трасса Аялон: пробки, истеричные гудки, духота автобусов и толпы сонных людей с пластиковыми стаканчиками из «Аромы».

В нашем опенспейсе в Герцлии-Питуах жизнь начинала бурлить в восемь тридцать пять. Мой бывший сослуживец, сманивший меня сюда, Игаль, слегка расслабился на должности руководителя отдела, и теперь позволял себе задерживаться. На пять минут, но все же.

Мы пилили архитектуру нового модуля под серьезную оборонную железку, и код, написанный до выходных, упорно отказывался дружить с контроллерами. День превратился в бесконечный конвейер: стендап, споры у маркерной доски до хрипоты, бесконечные чашки горького офисного эспрессо и логи, логи, логи.

Но посреди этой рутины что-то неуловимо изменилось. Раньше экран рабочего ноута был моим единственным миром на девять-десять часов. Теперь же в углу экрана висело открытое окно вотсапа.

Мы не строчили друг другу ежеминутно — оба взрослые люди, у обоих работа, требующая предельной концентрации. Но это было присутствие: «Наш девопс опять уронил тестовый сервер. Сидим, медитируем на белый экран» — прилетало от нее в одиннадцать утра вместе с фоткой недовольной морды Барсика, которого она успела щелкнуть перед выходом. «Держись. Если что — скажи, что это фича, а не баг. Мои железки тоже бастуют, контроллер греется как утюг» — отбивал я в обеденный перерыв, жуя свой шницель.

У Яны будни в ее софтверной конторе в Петах-Тикве напоминали филиал сумасшедшего дома. Они закрывали этап проекта как раз по субподряду, и заказчики из Штатов каждый вечер бомбардировали их правками. Она сидела в наушниках, зарывшись в микросервисы, отбивалась от назойливых продакт-менеджеров и периодически слала мне ехидные комментарии по поводу общих знакомых в индустрии.

Настоящее общение начиналось вечером.

Обычно она звонила первой — около девяти, когда мама уже уходила в спальню смотреть свои сериалы, а Барсик требовал вторую порцию влажного корма. Или набирал я, возвращаясь с поздней тренировки и бросив сумку в прихожей. Разговоры затягивались на час, на полтора. Мы не сюсюкали и не переливали из пустого в порожнее. Говорили обо всем: она взахлеб пересказывала какую-то научно-популярную статью про квантовые вычисления, потом резко перескакивала на то, как мама пытается сосватать ее за сына какой-то троюродной тети из Хайфы: «Представляешь, мама на полном серьезе говорит: "Яночка, он стоматолог, у него своя клиника!". Я чуть котлетой не подавилась!». Я ржал в трубку, вспоминал армейские курьезы, рассказывал про Лешку, который в воскресенье умудрился начудить на утреннем построении и теперь закрывал шабат на базе вне очереди.

К среде я поймал себя на дурацком рефлексе: на пути к машине после работы, я первым делом проверял телефон. Не написала ли? Не позвонила? Это было странно, непривычно для меня — человека, привыкшего к жесткому контролю и холостяцкой автономности. Но это не давило. Наоборот, в этой вечерней болтовне была какая-то удивительная домашняя нормальность, которой мне не хватало черт знает сколько лет.

В среду вечером, когда за окном снова зарядил нудный мелкий дождь, я не выдержал:

— Слушай, Яна. До четверга с концертом еще больше недели. Я, конечно, офицер выдержанный, но не настолько же. Она тихо хмыкнула в трубку:

— Теряешь выдержку, командир? А как же армейская закалка?

— Армейская закалка пасует перед бат-ямскими кондитерскими. Давай в пятницу выберемся куда-нибудь? Нормально, вечером.

Она помолчала пару секунд, явно улыбаясь по ту сторону:

— Я думала, ты никогда не спросишь. С удовольствием. Только давай не в Бат-Яме, ладно? Хочется сменить декорации. Вывези меня в цивилизацию.

— Заметано. Вывезу в Тель-Авив. Есть одно место в Сароне — тихо, уютно, отличный винный бар.

— Договорились. В шесть?

— В шесть буду у твоего подъезда с кувшином.

Пятничный вечер выдался на удивление сухим. Зимний шторм взял паузу, оставив после себя чистый, выстиранный воздух и редкие лужи на асфальте.

Когда Яна спустилась к машине, у меня внутри снова что-то привычно и сладко екнуло. Темно-серое шерстяное пальто чуть выше колена, под ним — черное трикотажное платье под горло, подчеркивающее каждый изгиб ее тонкой талии и бедер, темные плотные колготки и замшевые ботильоны на устойчивом каблуке. Волосы были уложены мягкими тяжелыми волнами, а в воздухе вокруг нее витал тонкий, едва уловимый аромат цитруса и ванили.

Она села на пассажирское сиденье, сбросила пальто на задний ряд и повернулась ко мне:

— Привет, — глаза блестели в свете приборной панели.

— Привет... — я не удержался и откровенно залюбовался. — Ты сегодня просто сногсшибательно выглядишь. Без шуток. Она слегка зарделась, поправила прядь за ухо:

— Старалась. Ты ведь обещал цивилизацию.

Я потянулся к ней и — уже без всяких заминок и сомнений первого свидания — притянул к себе за плечи. Яна послушно подалась навстречу. Мы поцеловались. Не жадно, не торопясь, пробуя друг друга на вкус. Ее губы были прохладными с улицы, но мягкими и податливыми. Когда мы наконец оторвались друг от друга, дыхание у обоих слегка сбилось.

— Ну вот, — тихо и немного хрипловато сказала она, глядя мне прямо в зрачки. — А говорил — на первом свидании ни-ни.

— Так сегодня второе, — усмехнулся я, запуская двигатель. — Уже можно.

Мы поехали в Сарону. Старые немецкие домики темплеров, подсвеченные теплым желтым светом, мощеные дорожки, гигантские эвкалипты. В баре было шумно, гудел пятничный Тель-Авив, звенели бокалы, но наш столик в глубине зала, отделенный деревянной перегородкой, казался отдельным островком.

Мы пили терпкое красное вино, делили тарелку с сырами и вяленым мясом и говорили так, словно расстались только вчера. Но теперь между нами исчезла та осторожная дистанция, которая неизбежно присутствовала в зале, с ее мамой. Яна то и дело касалась моей руки, объясняя что-то эмоциональное, смеялась, откидывая кудри назад, а я ловил каждое ее движение, чувствуя, как внутри нарастает тяжелое, тягучее мужское притяжение.

Обратно ехали поздно вечером, ближе к полночи. Трасса была свободной, «Ярис» мягко глотал километры. В салоне тихо играл медленный джаз, и Яна, положив ладонь мне на колено, тихонько подпевала радио.

Возле ее подъезда мы просидели в заглушенной машине еще полчаса, целуясь как подростки, забыв про холод и время.

— До четверга? — шепнула она мне в самые губы, когда стекло со стороны водителя уже окончательно запотело от нашего дыхания.

— До четверга, — выдохнул я, гладя ее по шее под волосами. — А дальше — джаз.

В четверг погода смилостивилась, но с моря все равно тянуло влажной прохладой. К семи вечера центр Тель-Авива стоял мертво: мы с трудом продрались сквозь заторы на улице а-Яркон, чудом нашли платную стоянку возле набережной и нырнули в переулок.

Ресторан «Баба Яга» прятался за кованой оградой — старинный каменный особняк из резного песчаника, весь увитый зеленью, с тяжелыми деревянными балками и приглушенным желтым светом, падающим сквозь высокие окна. Внутри стоял благородный гул: зал был небольшим, но набитым под завязку. Ни одного свободного столика. В воздухе мешались запахи запеченного мяса, хорошего табака (во внутреннем саду вовсю дымили), терпкого вина и чего-то неуловимо богемного, что бывает только в старых уголках южного Тель-Авива в шаге от набережной.

Я помог Яне снять пальто. На ней было то же черное платье под горло, но сегодня в волосах блестела тонкая серебряная заколка, а глаза горели неприкрытым любопытством.

— Слушай, место невероятное, — вполголоса сказала она, оглядывая зал с кирпичными сводами. — Я сколько раз мимо проезжала, думала — просто пафосный туристический кабак у моря. А тут прямо дух старой Европы.

— Подожди, сейчас главное начнется, — улыбнулся я, ведя ее к нашему столику ближе к небольшой импровизированной сцене.

Я, честно говоря, и сам, когда покупал билеты, думал, что приедет очередной академический саксофонист с меланхоличным европейским джазом. Но афиша в дверях гласила: «Soirée Swing Manouche: Festival de Jazz Gitan». Французы привезли джаз-мануш — тот самый цыганский гитарный свинг тридцатых годов, который когда-то изобрели Джанго Рейнхардт и Стефан Граппелли.

На сцену вышли четверо: двое сухопарых французов с характерными акустическими гитарами Selmer — с овальными резонаторными дырами, контрабасист с седой бородкой и невысокий, вертлявый парень со скрипкой.

Никаких барабанов, никакой электроники. Лидер группы, жилистый шатен с тонкими усиками, что-то быстро сказал в микрофон на гортанной смеси французского и ломаного английского, подмигнул залу, ударил ногой по доскам: «Un, deux, trois!..»

И зал взорвался.

Это не имело ничего общего с унылым ресторанным джазом, под который лениво жуют стейки. Сухие, хлесткие удары ритм-гитары зазвучали как поршни паровоза — тот самый упругий цыганский ритм «помп», от которого внутри всё немедленно подбирается. А соло-гитара француза буквально взвыла: пальцы летали по грифу с такой нечеловеческой скоростью, что за ними невозможно было уследить глазами. Следом вступила скрипка — пронзительно, сочно, с надрывом, бросая звук под самые кирпичные своды.

Я глянул на Яну. Она замерла с приподнятым бокалом мерло, даже не сделав глотка. Глаза распахнуты, на губах — ошеломленная улыбка.

— Обалдеть... — выдохнула она прямо мне на ухо, перекрывая шквал музыки. — Это же чистый огонь! Они же пальцы сотрут к чертовой матери!

— А ты боялась, что уснешь под саксофон! — крикнул я в ответ.

Она засмеялась, отставила бокал, схватила меня за руку и переплела свои пальцы с моими прямо на деревянной столешнице. Ладонь у нее была горячей.

Два отделения пролетели на одном дыхании. Музыканты выкладывались так, будто играли последний концерт в жизни: струны гудели, контрабасист мотал мокрой от пота головой, а скрипач выдавал такие пронзительные пассажи, что по коже бегали мурашки. К финалу, когда французы заиграли знаменитую «Minor Swing», зал уже аплодировал стоя, в такт притопывая по дощатому полу. Мы отбили ладони вместе со всеми. Музыкантов дважды вызывали на бис, они счастливо раскланивались, вытирая лица полотенцами, и только ближе к одиннадцати свет в зале мягко прибавили, давая понять: праздник окончен.

Народ не спеша потянулся к выходу. Яна сделала последний глоток минералки, промокнула губы салфеткой и посмотрела на меня: щеки у нее горели, в глазах плясали шальные искорки.

— Фух... Ну и жарища тут, — она помахала ладонью перед лицом. — Музыка просто бешеная. В ушах до сих пор звенит. Пойдем на воздух?

— Пойдем, — я поднялся, забирая ее пальто. — Остынем немного.

На террасе «Бабы Яги» после душного, набитого людьми зала нас обдало густым морским ветром. Пахло солью, влажным песком и остывающим городом.

— Пройдемся чуть-чуть? — Яна зябко накинула пальто на плечи, не попадая в рукава, и взяла меня под локоть. — Не хочу сразу в душную машину. Тут до моря два шага.

— Пошли.

Мы спустились по переулку к набережной. Улица а-Яркон к полуночи почти опустела, лишь редкие такси шуршали шинами по мокрому асфальту. На самой набережной гулял крепкий, плотный ветер. Черная громада моря ворочалась внизу, с глухим рокотом разбиваясь о камни волнореза и выбрасывая в воздух белесую пену.

Дошли до парапета. Яна остановилась, уперлась ладонями в холодный бетон и глубоко, жадно вдохнула:

— Хорошо-то как... Голова хоть немного прояснилась.

Я встал за ее спиной, закрывая от порывов с моря, и аккуратно обнял за плечи поверх пальто. Она не отстранилась — наоборот, устало и доверчиво откинулась назад, прижавшись затылком к моей груди.

Постояли так пару минут, слушая ровный гул прибоя. Потом Яна повернулась в кольце моих рук, запрокинула голову и посмотрела на меня снизу вверх. Темные кудри трепало ветром, ресницы вздрагивали. Взгляд был очень прямой, без тени насмешки или игры.

— Спасибо тебе, Стас. За вечер, за этих сумасшедших французов. Это было... невероятно.

— Рад, что понравилось, — тихо ответил я, глядя ей в глаза.

— Понравилось — не то слово.

Она помолчала секунду, разглядывая мое лицо, словно решаясь на что-то, а потом сама легко положила ладони мне на шею и притянулась ближе. Мы поцеловались. Медленно, глубоко, чувствуя холод ветра на щеках и горячее дыхание друг друга. Ее губы были мягкими и солеными от морской взвеси. Когда поцелуй закончился, она уткнулась носом в воротник моей куртки, тихо перевела дух и негромко спросила:

— Мы сейчас куда?

Я провел ладонью по ее волосам, задержавшись у виска:

— Хотелось бы ко мне в Холон. Если ты не против.

Яна подняла глаза, чуть прищурилась, в уголке губ мелькнула знакомая теплая улыбка:

— А Барсик не обидится, как думаешь?

— Барсику завтра лично объяснительную напишу, — хмыкнул я. — Ну тогда поехали, — просто сказала она и взяла меня за руку. — А то здесь все-таки чертовски холодно.

Через десять минут мы уже выезжали на пустую ночную трассу, оставив за спиной огни Тель-Авива.

До Холона долетели быстро: к часу ночи трасса была пустой, светофоры услужливо подмигивали зеленым. А вот в самом городе началась классическая ночная коррида под названием «найди парковку в старом районе».

Мы сделали три круга по узким улочкам. Машины стояли впритирку, залезая двумя колесами на тротуары, перекрывая выезды со дворов и притирая мусорные баки. Яна молча наблюдала, как я кручу руль, высматривая хоть какую-то щель.

— Слушай, прямо как у меня в Бат-Яме, — хмыкнула она. — Родные пенаты.

— Хуже, — буркнул я, притормаживая у угла. — У вас хоть море рядом, а тут сплошной бетон.

В итоге мне повезло: какой-то старый седан как раз выруливал с пятачка возле покосившегося забора. Я ювелирно, в три приема, втиснул «Ярис» на освободившееся место, сложил зеркала и заглушил мотор. Выдохнули.

Поднялись на второй этаж типичной блочной четырехэтажки. В подъезде гулко отдавались шаги, пахло чужим ужином и пылью. Я осторожно повернул ключ в замке, стараясь не щелкать язычком.

— Тихо только, — шепнул я на ухо Яне, придерживая дверь. — Лешка спит. Ему завтра ни свет ни заря на базу выдвигаться.

— Поняла, режим невидимки, — так же шепотом отозвалась она, переступая порог.

Квартирка была крохотной — стандартная трехкомнатная планировка семидесятых годов: салон, спальня, закуток два на два метра, который гордо именовался третьей комнатой, и крошечная кухня, где вдвоем уже приходилось протискиваться боком. Обстановка простая, холостяцкая, без дизайнерских изысков: пара полок с литературой, не новый плоский телевизор, на вешалке — наши куртки, а у порога — мои кроссовки и запыленные ботинки брата. Из закрытой комнаты Лешки раскатисто, с переливами доносился молодецкий храп — парень отсыпался перед шабатом на базе.

Я включил тусклый свет над вытяжкой на кухне, чтобы не бить лучом по коридору.

— Чай будешь? Отогреться.

— С удовольствием, — Яна стянула сапоги, оставшись в одних плотных носочках, и неслышно прошмыгнула за мной. Пристроилась на стуле, обхватив колени руками. —

У вас тут тихо. И по-мужски так, аккуратно.

— Стараемся не разводить бардак, а то в таком метраже через два дня зарастешь, — я набрал чайник и щелкнул кнопкой.

— Черный, зеленый? Мята есть, брат откуда-то пучок приволок свежей.

— Давай с мятой.

Пока чайник тихо закипал, мы сидели в полумраке кухни друг напротив друга. Говорили вполголоса, почти шепотом. Той дурацкой, липкой неловкости, которая часто возникает у людей, впервые оказавшихся дома наедине, не было вовсе. За две недели бесконечных вечерних разговоров, семейных котлет и сегодняшнего бешеного свинга в «Бабе Яге» дистанция стерлась сама собой. Потом Яна грела пальцы о большую керамическую кружку, разглядывала дурацкие магниты на дверце холодильника, а я смотрел на нее в неверном свете лампы и ловил себя на мысли, что мне просто чертовски с ней спокойно.

— Иди первая в душ, — я забрал у нее пустую чашку. — Чистое полотенце лежит на стиралке, под ним чистая футболка, бойлер горячий. На полке твой любимый миндальный гель.

— Спасибо, — она мягко улыбнулась и бесшумно выскользнула в коридор.

Пока в ванной шумела вода, я зашел к себе, бросил свежее белье, приоткрыл пластиковые жалюзи-трисы. С улицы потянуло ночной прохладой, влажным асфальтом и тишиной спящего города.

Яна вернулась через десять минут, окутанная облаком влажного пара и запахом миндального геля, который я купил специально для нее. На ней была моя чистая серая футболка — свободная, почти до колен, мокрые кудри собраны на макушке узлом, на щеках остался легкий розовый след от горячей воды. Без косметики, без каблуков — домашняя, тонкая и какая-то удивительно своя.

— Твоя очередь, — шепнула она, садясь на край постели.

Я быстро встал под душ, смывая соленый морской ветер и приморский холод.

Когда вернулся в комнату, остался гореть только маленький торшер у стола. Яна сидела на диване, обхватив ступни ладонями, и смотрела, как ветер шевелит занавески. Услышав шаги, повернула голову. В ее взгляде не было ни наигранного смущения, ни вызова — только спокойная, взрослая готовность и тепло.

Я подошел, сел рядом, чувствуя, как внутри натягивается струна. Провел пальцами по ее влажным завиткам на затылке, спустился к плечу. Кожа была горячей и гладкой. Яна глубоко, судорожно вздохнула, подалась всем телом вперед и уткнулась лбом мне в ключицу.

— Стас...

— С тобой, — негромко сказал я, приподнял ее лицо за подбородок и накрыл ее губы своими.

Я не спешил. И вся напускная сдержанность последних двух недель разлетелась в пыль. Ночь получилась отчаянно близкой, горячей и долгой: с прерывистым шепотом, сбитым дыханием, осторожными движениями, чтобы ненароком не скрипнуть досками кровати на всю квартиру, и полным растворением друг в друге. В ней не было никакой фальши или зажатости — только искреннее, жадное и взаимное притяжение.

Уснули мы уже под утро, когда за окном начинало синеть холодное январское небо, тесно прижавшись друг к другу под теплым флисовым одеялом.

Проснулся я оттого, что сквозь щели пластиковых трис в комнату упрямо пробивалось бледное утреннее солнце. В Холоне уже вовсю гудел обычный рабочий ритм: где-то во дворе задорно брехала собака, вдалеке шелестели автобусы по центральной улице.

Часы на тумбочке показывали без двадцати восемь. Спали мы от силы часа два с половиной, но странное дело — в теле не было привычной свинцовой разбитости, только тягучая, расслабленная истома во всех мышцах.

Рядом завозилась Яна. Сонно шмыгнула носом, перевернулась на спину и, не открывая глаз, сладко, со стоном потянулась, задев пяткой мою щиколотку. Одеяло сползло, обнажив плечо и ключицу. Она поморгала, привыкая к свету, повернула ко мне растрепанную голову и вдруг тихо, уткнувшись носом в подушку, прыснула со смеху.

— Доброе утро, — прохрипел я спросонья, уперев локоть в матрас. — Ты чего смеешься?

Она перевернулась на бок, подперев щеку ладонью, и уставилась на меня с совершенно непередаваемым выражением лица — смесь восторга, легкого обалдения и откровенной ехидцы.

— Стас, ты вообще нормальный человек? — она прищурилась, и в уголках ее карих глаз заплясали чертики. — Ты же жуткий, неисправимый развратник! Маньяк какой-то, честное слово.

— Приехали, — я усмехнулся, погладив ее по теплому бедру. — А ночью кто меня за плечи хватал и шептал: «только не останавливайся»?

— Мало ли что я шептала в состоянии аффекта! — Яна снова тихо засмеялась, пряча лицо в одеяле, чтобы не шуметь на всю квартиру. Потом посерьезнела, глядя на меня широко распахнутыми глазами: — Нет, серьезно... Я про секс всю ночь до утра только в дешевых желтых романах читала, в мягких обложках. Всегда думала, что это писательницы с богатой фантазией придумывают, чтобы домохозяйкам интереснее жилось. Я даже не подозревала, что такое вообще физически возможно в реальной жизни...

— Век живи — век учись, программистка, — я наклонился и поцеловал ее в кончик носа. — Практика всегда бьет теорию.

— Это не практика, это какой-то краш-тест оборудования, — проворчала она с блаженной улыбкой, зарываясь обратно под одеяло и тесно прижимаясь ко мне всем телом. — Всё, я официально объявляю забастовку. Сегодня с этой кровати я не встану минимум до полудня. Даже за вкусняшки.

Но идиллия длилась недолго. Из коридора донесся тяжелый скрип половицы, щелчок двери и приглушенный мат брата, который спросонья налетел ногой на тумбочку. В квартире запахло подъемом.

Лешка в коридоре еще раз звучно приложился обо что-то в полутьме, протопал в ванную и с шумом врубил воду.

Яна под одеялом замерла, округлив глаза:

— Это кто там буянит? Брат?

— Он самый. Пробуждение спецназа МАГАВ, картина маслом, — шепнул я. — Леха по утрам опаснее минного поля, пока первую кружку кофе не зальет. Лежи, я сейчас разведаю обстановку.

Я натянул спортивные штаны, футболку и выскользнул в коридор.

На кухне было зябко. Брат стоял возле плиты в одних серых армейских трусах и распахнутом бушлате прямо на голое тело, невидящим взглядом гипнотизируя турку с кофе. Волосы торчали дыбом, на щеке отпечатался шов от подушки.

— Здорово, боец, — негромко сказал я, подходя к раковине. Леха вздрогнул, медленно повернул голову, моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение.

— О, Стас... Живой. А я слышу — шорохи какие-то. Думал, крысы завелись.

— Сам ты крыса.

Тут его взгляд зацепился за сушилку, где сиротливо белела вторая чашка со следами вчерашней мяты, потом скользнул к вешалке в коридоре, с которой свисало элегантное женское шерстяное пальто, и наконец уперся в женские сапожки у порога. Мозг двадцатилетнего сержанта пограничной службы включился со скрипом, но безошибочно. Глаза его расширились, сонливость как рукой сняло.

Он медленно повернулся ко мне, приоткрыв рот, и приглушенно выдал:

— Ни хрена себе... Ты кого это ночью приволок? Ту самую, из Бат-Яма?

— Потише орать можешь? — шикнул я. — Да, Яну. Были на концерте, потом сюда приехали.

На физиономии брата расплылась широченная, абсолютно наглая ухмылка. Он уважительно покачал головой:

— Ну ты жук, Стас... «Да рано говорить, вроде просто нормальная девчонка...». А сам под утро бабу на хату тащит, конспиратор хренов. А мне всю ночь казалось, что у тебя в комнате мебельная фабрика работает. Диван не сломали?

— Леха, получишь в лоб, — беззлобно пообещал я, ставя на конфорку чайник. — Иди штаны надень, чучело. Девушка сейчас выйдет.

— Всё-всё, ухожу в подполье! — заржал он, подхватил свою турку и испарился в своей комнате.

Я вернулся в спальню. Яна уже сидела на краю постели, натянув мою растянутую футболку, и пыталась пальцами распутать непокорные кудри.

— Ну что там? Буря миновала?

— Буря локализована. Брат ушел приводить себя в божеский вид. Пошли пить кофе, пока на кухне свободно.

Через пять минут мы втроем сидели на нашей крошечной кухне. Леха, уже прилично упакованный в гражданские треники и чистую толстовку, с непривычно благовоспитанной миной разливал по кружкам кипяток. От его утренней наглости не осталось и следа — сидел тихий, вежливый, как на разборе у комбата.

— Яна, — протянула она ему ладонь через угол стола.

— Алексей, — с легким армейским полупоклоном пожал он ее пальцы. — Очень приятно. Вы извините, если я ночью храпел... со службы вчера, устал очень.

— Да вы вообще идеально спали, мы даже не слышали, — с абсолютно невинным лицом соврала Яна, сделав глоток кофе, и незаметно наступила мне босой пяткой на ногу под столом. Я чуть не поперхнулся тостом.

— Стас говорил, вы тоже программист? — начал Лешка дипломатичную светскую беседу, намазывая на батон щедрый слой варенья. — В хай-теке тяжело сейчас? А то у нас половина роты после дембеля на курсы собирается, говорят, денег куча.

— Смотря куда попадешь, — охотно подхватила Яна. — Если голова варит и готов ночами логи разбирать — нормально. Но романтики мало, сплошная рутина.

Они быстро зацепились языками. Я сидел, привалившись плечом к холодильнику, слушал, как Леха травит армейские байки, а Яна легко и заразительно смеется, откусывая бутерброд с сыром, и внутри было странное, густое спокойствие. Старая холостяцкая кухня, где обычно царил полувоенный минимализм, вдруг наполнилась звуками, женским смехом и запахом настоящего дома.

— Ладно, народ, — Леха глянул на настенные часы и спохватился. — Мне к одиннадцати на развод в Иерусалим. Пойду собираться, а то старшина шкуру спустит. Яна, рад был познакомиться. Стас, я, наверное, в воскресенье появлюсь, и сразу уеду. У нас там выездные учения вроде намечаются. Забросишь стирку?

Он быстро убрал за собой тарелку, подмигнул мне за спиной у Яны и закрылся в своей комнате, откуда вскоре донеслось шуршание вещей и щелканье застежек рюкзака.

Мы снова остались вдвоем. Яна пододвинулась ближе, положила подбородок мне на плечо:

— Классный у тебя брат. Простой такой, правильный.

— Нормальный пацан, — улыбнулся я, обнимая ее за талию. — Только болтливый иногда не по делу.

— Зато искренний. Вся семья у вас такая... без второго дна? — Она повернула голову и посмотрела на меня в упор: — Ну что дальше делаем, командир? Домой меня повезешь или еще помучаешь?

— Домой? — я прищурился. — А как же забастовка до полудня? Кто тут обещал с кровати не вставать?

— Планы изменились, — мурлыкнула она, обвивая руками мою шею. — Кровать в спальне свободна, а свидетели, кажется, только что покинули помещение.

Хлопнула входная дверь — Лешка ушел. В квартире воцарилась гулкая утренняя тишина. Я подхватил Яну под бедра, она со смехом охнула, вцепившись мне в плечи, и мы вернулись в теплую спальню, где за зашторенными окнами январское солнце только начинало прогревать крыши Холона.

Эти пару часов совсем не походили на ночную круговерть. Ночью нас накрыло сладким, жадным наваждением: после бешеного цыганского свинга, долгого ожидания и двух недель хождения вокруг да около мы просто не могли оторваться друг от друга. Проваливались в короткое забытье, выныривали, шептались, снова находили друг друга губами и так до самых утренних сумерек, совершенно потеряв счет времени.

Сейчас же всё текло иначе — лениво, густо и тягуче, как согретый солнцем мед.

Утренний свет пробивался сквозь щели пластиковых трис широкими золотистыми полосами, разрезая спальню. В комнате было тепло и пахло нами. Яна казалась совсем другой — сонной, разомлевшей, без тени привычной иронии. Торопиться было некуда. Было какое-то особенное мужское удовольствие в том, чтобы не спеша разглядывать ее при дневном свете: перебирать рассыпавшиеся по подушке темные завитки, целовать ключицы, плечо, чувствовать, как под ладонью отзывается каждый изгиб ее тела.

Она обнимала меня за шею, притягивала ближе, тихо и прерывисто выдыхая мне в ключицу. В ее взгляде сквозь полуопущенные ресницы сквозило такое чистое, безоглядное доверие, от которого у меня внутри всё вставало на свои места. Это был тот редкий момент, когда не нужно ничего доказывать или форсировать — вы просто вместе, и мир за пределами квартиры может подождать.

Ближе к полудню спальня окончательно прогрелась солнцем. На улице за окном слышались обычные звуки субботы: перекликались во дворе соседи, где-то вдалеке мягко шелестели шины.

Я лежал на спине, заложив одну руку за голову. Яна устроилась рядом, положив щеку мне на грудь. Ее пальцы медленно, машинально чертили невидимые линии на моих ребрах, поднимаясь к старому армейскому шраму на плече. Дыхание ее успокоилось, стало ровным и глубоким.

Некоторое время мы просто молчали, слушая тишину. Но пауза незаметно изменилась. В ней больше не было дремоты — появилось то самое сосредоточенное, взрослое напряжение, когда обоим ясно, что порог перейден и делать вид, будто ничего особенного не произошло, уже не получится.

Яна шевельнулась, оперлась подбородком о мою ладонь и заглянула в лицо. В ее карих глазах не было вчерашней лукавой усмешки — только серьезная, внимательная глубина.

— Стас?

— А? — я провел пальцами по ее виску.

— О чем думаешь?

— О том, что кровать наша скрипит не так критично, как мне ночью казалось. Жить будет.

Она слабо улыбнулась уголком губ, но тему развивать не стала. Опустила глаза, помолчала секунду, словно собираясь с духом, и заговорила — тихо, ровно, без нажима:

— Знаешь... Я ведь утром не просто так спросила про твою семью и «второе дно». Ты мне очень дорог стал за эти две недели. Слишком быстро, я сама от себя такого не ждала. Я ведь по натуре жуткий контролер, у меня в жизни всегда всё по полочкам: код, бюджет, планы на учебу, мамино здоровье. А с тобой у меня все алгоритмы полетели к черту с первого же вечера.

Она подняла взгляд, и я увидел в нем неприкрытую, очень взрослую уязвимость:

— Я не хочу играть в прятки, Стас. Мне не двадцать лет, чтобы крутить романы по настроению, пока не надоест. Мне нужно понимать, где мы с тобой находимся. Потому что если для тебя это просто красивая вспышка, классный секс после хорошего концерта и способ скоротать холостяцкое время — скажи мне сейчас. Прямо в лоб. Я пойму, честно. Переболею, но пойму. Только не ври и не тяни кота за хвост.

Она замолчала, выжидающе глядя на меня. Рука ее на моей груди замерла.

Я смотрел на нее — растрепанную, искреннюю, не побоявшуюся первой положить карты на стол без женских манипуляций и обид, — и чувствовал, как внутри поднимается спокойная мужская уверенность.

Я накрыл ее ладонь своей, переплел пальцы и чуть сжал:

— Яна, посмотри на меня.

Она сфокусировала взгляд.

— Если бы мне нужен был просто ни к чему не обязывающий роман или классный секс на выходные, я бы в прошлую субботу не поехал к твоей маме есть котлеты. И уж точно не стоял бы посреди вашего салона, глядя Елене Викторовне в глаза. И брата с тобой на кухне знакомить бы не стал. Я взрослый мужик, и с целеполаганием у меня все в порядке.

Я приподнялся, сел на кровати, обнял ее за плечи и заставил смотреть прямо на меня:

— Ты мне нужна. Не на пару месяцев и не «пока не притремся». Я хочу быть с тобой. Нормально, всерьез. Без дурацких громких клятв, но с одним общим направлением. Если ты готова рискнуть и строить это вместе — я здесь. Сливаться не собираюсь.

Яна смотрела на меня несколько секунд, не мигая. Потом ее плечи едва заметно опустились — словно с них свалился огромный невидимый груз, который давил всю последнюю неделю. В глазах подозрительно блеснуло, но она тут же тряхнула головой, прогоняя подступившую слабость, шмыгнула носом и уткнулась лицом мне в шею, крепко вцепившись пальцами в футболку на спине.

— Готова, — глухо, в самое плечо выдохнула она. — Черт возьми, командир... Как же я боялась, что ты начнешь юлить.

— Не назовусь командиром, если начну, — тихо усмехнулся я, целуя ее в макушку и вдыхая знакомый запах ее волос. — Всё. Вопрос закрыт. А теперь скажи честно: Барсик меня точно не сожрет, когда мы к вам приедем?

Яна в моих руках тихонько фыркнула, отстранилась и вытерла тыльной стороной ладони ресницы:

— Не сожрет. Он у нас за стабильность. Если видит, что хозяйку не обижают, — сам на колени придет мурчать.

— Вот и отлично, — я хлопнул ладонью по матрасу. — Значит, программа на сегодня: варим еще по чашке нормального кофе, собираемся, и я везу тебя сдавать маме в целости и сохранности. А вечером пойдем гулять. Уже на законных основаниях.

Мы выбрались из спальни ближе к часу дня.

Яна натянула свои джинсы и мою футболку, которая висела на ней почти мешком, делая ее хрупкой и по-домашнему трогательной. На кухне было светло. Январское солнце заливало подоконник, отблескивая на металле турки.

Я намолол ручной мельничкой из зерен пригоршню кофе, зажег конфорку, насыпал темный мелкий помол с каплей кардамона, поставил на слабый огонь.

— Сделаю тебе настоящий кофе. Правда, не на песке, а на газу. Но, говорят, у меня хорошо получается.

Яна сидела на табуретке у стены, обхватив руками колени, и молча смотрела, как поднимается коричневая пенка. Воздух в кухне наполнился густым, плотным кофейным духом.

Я разлил кофе по двум белым кружкам, пододвинул ей одну и сел напротив.

— Держи. А то глаза до сих пор сонные.

Она взяла чашку обеими ладонями, сделала крошечный обжигающий глоток, помолчала, глядя в темную гладь напитка, и вдруг кривовато, с легкой дрожью в голосе усмехнулась:

— Если бы мне кто-то еще три недели назад сказал, что я вот так буду сидеть в субботу на чужой кухне в мужской футболке после такой ночи — я бы плюнула человеку в лицо. Или рассмеялась бы, как над полным бредом.

Я оперся локтями о стол, внимательно глядя на нее:

— Почему?

— Потому что все мои хваленые правила... вся моя броня полетела к чертям собачьим. В трубу, — пальцы ее на керамике кружки заметно дрогнули. Она подняла на меня глаза — темные, распахнутые, без привычной насмешливой искры. — Я ведь тебе не врала на первом свидании. Я действительно никогда не целовалась раньше третьего свидания. А уж секс... У меня железный блок стоял: никакого секса, пока нет полной ясности, что между нами, куда мы идем и есть ли вообще будущее. Я сама себе казалась такой железобетонной, взрослой, разумной... А с тобой у меня просто сорвало предохранители. С первой же минуты, с первого разговора. Ты меня увлек так, что я... я просто улетела, понимаешь? Сама от себя не ожидала. Как девчонка пятнадцатилетняя.

Она замолчала, глубоко, прерывисто вдохнув, словно собираясь сделать шаг с высокого обрыва. В горле у нее перехватило, но она упрямо мотнула головой, решив выложить все до конца:

— Ты у меня... только второй, Стас. Вообще. В жизни.

Я замер с кружкой в руке, не перебивая.

— Четыре года назад это было, — заговорила она тише, глядя куда-то мимо меня, в окно, где полоскались на ветру чужие простыни. — На четвертом курсе универа. Обычная, банальная до тошноты история, каких миллион. Сокурсник. Красиво ухаживал, стихи читал, в уши лил сказки про «мы поженимся сразу после диплома», про семью, про светлое будущее... Ну и развел дуру. Сбил целку... — она дернула плечом от этого слова, губы горько скривились. — Едва-едва во мне женщину разбудил, только-только я начала что-то чувствовать и понимать — и всё. Через две недели он просто испарился. Начал бегать, прятать глаза в коридорах, а потом я узнала, что у него таких «невест» на потоке еще парочка. Было грязно, больно и жутко унизительно.

Яна тяжело вздохнула, опустила ресницы, спрятав взгляд:

— Я тогда закрылась наглухо. Решила: всё, хватит с меня романтики. Только учеба, работа, маме помочь. Мужчин к себе ближе метра не подпускала годами. А сейчас появился ты... С этим джазом дурацким, со своими взглядами на стоянке, с котлетами у мамы. И я поняла, что падаю. И что самое страшное — мне совсем не хочется раскрывать парашют.

На кухне повисла абсолютная, звенящая тишина. Слышно было только, как за стеной капает вода в раковине и где-то далеко на улице гудит одинокая машина.

Я поставил чашку на стол, встал, обошел узкий угол и опустился на корточки рядом с ее табуреткой. Накрыл ее прохладные пальцы своими ладонями, согревая.

— Яна. Посмотри на меня.

Она медленно подняла глаза — во взгляде стояла невыплаканная, застарелая обида вперемешку со страхом: «А вдруг и ты такой же?».

Я заглянул прямо в эти темные зрачки, чувствуя, как внутри закипает глухая мужская злость на того сопливого студента и одновременно разливается огромная, влекущая нежность к этой сильной, но такой раненой девчонке.

— Тот урод был слепым идиотом, — сказал я ровно, четко отчеканивая каждое слово. — Забудь его. Вычеркни из памяти, как битый сектор на диске. Его больше нет. Есть я. Я поднес ее пальцы к своим губам, поцеловал костяшки: — И я тебя никуда не отпущу. Я здесь — и я держу. Слышишь меня?

Яна шмыгнула носом, нижняя губа у нее мелко задрожала. Она подалась вперед, соскользнула со стула прямо ко мне на колени на холодный линолеум, обхватила меня за шею обеими руками и зарылась лицом в плечо. Ее плечи мелко вздрагивали, но она не плакала в голос — просто крепко, изо всех сил держалась за меня, словно за единственный маяк посреди шторма.

Я прижал ее к себе, гладил по вздрагивающей спине под тонкой материей и понимал: все дурацкие шутки кончились.

До Бат-Яма доехали в молчании. Не в тягостном, а в том особенном, собранном затишье, когда оба понимают: впереди рубеж. Яна сидела рядом, положив ладонь мне на бедро, и всю дорогу смотрела в боковое стекло на мелькающие бетонные развязки.

Возле ее дома парковаться пришлось на том же тротуаре. Поднялись на третий этаж. Яна помедлила секунду у двери, достала ключи, но замок щелкнул изнутри сам. Дверь открылась.

Елена Викторовна стояла в прихожей — в темном строгом кардигане, с непривычно прямой, натянутой спиной и застывшим лицом. Взгляд цепкий, холодный, налитый свинцовой бессонницей. Никаких домашних улыбок, никаких прибауток про котлеты.

— Здравствуйте, Елена Викторовна, — негромко сказал я, переступая порог. — Здравствуй, Стас, — голос ее прозвучал глухо и сухо. Она перевела взгляд на дочь: — Проходи, Яна.

Яна скинула сапоги, виновато опустила глаза и юркнула в салон. Барсик, сидевший на тумбочке, даже не мяукнул — только проводил нас тяжелым, настороженным взглядом круглых глаз, безошибочно считывая грозу в воздухе.

Мы прошли в гостиную. Елена Викторовна не предложила ни чаю, ни присесть. Сама села на край стула у обеденного стола, положив сцепленные пальцы на полированную столешницу. Я остался стоять напротив, опершись ладонями о спинку свободного стула. Яна примостилась в углу дивана, сжавшись в комок и глядя в пол.

— Ну что, молодые люди, — заговорила Елена Викторовна, и в голосе ее звякнул металл. — Спасибо, конечно, что в час ночи догадались скинуть мне смс, что ночевать Яночка останется в Холоне. Большое родительское спасибо. Я, признаться, до пяти утра глаз не сомкнула. Лежала и думала: где я ошиблась в воспитании единственной дочери?

Яна дернулась было открыть рот:

— Мам...

— Помолчи, Яна! — резко, не повышая тона, оборвала мать. — Ты взрослая женщина, тебе не пятнадцать лет. Но привести мужчину на второй день в дом — это еще куда ни шло, я списала на твою импульсивность. А вот остаться на ночь после двух недель звонков... Ты себя на помойке нашла? Или у нас в семье так принято — прыгать в постель к первому встречному, у которого подвешен язык?

В комнате стало трудно дышать. Я видел, как у Яны задрожали плечи и побелели костяшки пальцев, стиснувших край диванной подушки. Обида жгла ее изнутри, но спорить с матерью она не смела.

Я кашлянул, перетягивая огонь на себя:

— Елена Викторовна, не надо с ней так. Это мое решение. И моя ответственность.

Мать медленно перевела на меня тяжелый, немигающий взгляд:

— Твое, значит? Смелый какой. А ты подумал, каково мне? Муж умер два года назад, я ее одна тяну, всю душу в нее вложила. Я ее знаю от первого вздоха до сегодняшнего утра. Она же доверчивая, как ребенок, несмотря на весь свой ум и компьютеры! Обжечься один раз уже успела, четыре года от каждого шороха шарахалась. А тут появляешься ты — красивый, уверенный офицер из стартапа. Закружил голову джазом, вином, покатал на машине... Попользовался девочкой? Самолюбие потешил? Что дальше, Стас? Через месяц надоест — соберешь вещички и пойдешь следующую на сайте искать?

Слова били наотмашь. Злые, несправедливые, но продиктованные животным, звериным страхом матери за своего единственного ребенка.

Я не отвел взгляда. Выдержал паузу, пододвинул стул и сел прямо напротив нее, глядя ей в лицо:

— Я не мальчик с улицы, Елена Викторовна. И Яна — не девчонка для развлечений на выходные. Если бы мне нужен был просто ни к чему не обязывающий роман, я бы не приехал к вам сейчас. И уж точно не стал бы смотреть вам в глаза после этой ночи. Я знаю, что для нее это значило. И для меня это значит не меньше.

— Слова, — сухо отрезала она. — Все вы красиво говорите на старте. Соловьями заливаетесь.

— Не только слова, — ответил я ровно и твердо. — Я за свои поступки привык отвечать. Яна мне дорога. Не на месяц и не на два. Мы оба хотим нормальной семьи, детей и общего дома. И я приложу все силы, чтобы она ни секунды не пожалела о том, что поверила мне. Хотите верьте, хотите нет — ваше право. Но обижать ее за то, что между нами произошло, я вам не позволю. Даже на правах матери.

Яна в углу дивана тихо, судорожно всхлипнула.

Елена Викторовна замолчала. В комнате повисла глухая, тяжелая тишина. Лицо пожилой женщины застыло маской: она буравила меня взглядом секунд сорок, пытаясь нащупать фальшь, слабину, желание сдать назад или оправдаться. Но я сидел неподвижно, не отводя глаз.

Наконец, она медленно выдохнула через нос, опустила плечи и поднялась со стула.

— Сидите, — бросила она коротко и вышла из салона в свою спальню.

Я повернулся к Яне, пересел к ней на диван и молча сжал ее холодную ладонь. Она прижалась лбом к моему плечу, часто и тяжело дыша.

Через минуту Елена Викторовна вернулась. В руках у нее была потертая черная бархатная сумочка на шнурке. Она молча отодвинула вазочку с салфетками на край стола, развязала тесемки и выложила на полированное дерево колоду карт — темные, с потертыми золотистыми краями, явно старые, намоленные годами Таро.

Я чуть не присвистнул про себя, но лица не изменил. “Вот тебе и Бат-Ям, вот тебе и тихая еврейская пенсионерка.”

Она тщательно, медленно перетасовала колоду. Звук трущихся друг о друга плотных карт сухим шелестом резал тишину салона.

— Сними левой рукой к себе, — не глядя на меня, приказала она, пододвигая колоду.

Я вернулся за стол, снял половину пачки и положил рядом.

Елена Викторовна молча кивнула, забрала карты и начала выкладывать их на стол тонкими, чуть подрагивающими пальцами. Рубашками вверх. Крест, по бокам еще несколько карт, снизу — ряд. Шесть, семь, девять штук.

Потом замерла, прикрыла глаза на пару секунд, словно настраиваясь, и стала переворачивать их одну за другой.

Я в этих картинках не понимал ровным счетом ничего: какие-то мечи, чаши, увитые плющом колонны, фигура на троне. Но я смотрел на лицо Елены Викторовны.

Сначала ее брови были жестко сдвинуты к переносице. Но по мере того как открывались карты — десятка монет с пышным садом, тяжелый рыцарь кубков, Иерофант, солнце, заливающее золотом арку, — выражение ее лица начало неуловимо меняться. Жесткая, колючая складка у рта стала таять. Напряжение в пальцах ушло. Она перевернула последнюю карту — туз пентаклей — и замерла, поглаживая ее край подушечкой большого пальца.

Минуты две в комнате не было слышно ничего, кроме тиканья часов и ровного дыхания Барсика, который неслышно подошел и сел у ее ног.

Наконец, Елена Викторовна медленно подняла голову. В ее глазах больше не было льда. Осталась только глубокая, смертная материнская усталость — и странный, почти смиренный покой.

Она посмотрела на меня долгим, совершенно другим взглядом.

— Не врешь, значит... — тихо, почти шепотом проговорила она, покачав головой. — Прямой пришел. С чистым сердцем. Ни корысти, ни гнили за душой, никакого двойного дна не задумал. Семью строить хочешь...

Она перевела взгляд на Яну, которая сидела ни жива ни мертва, и в глазах матери промелькнула слабая, едва заметная грустная усмешка:

— А тебе, дурехе, карты вообще новую жизнь пророчат. Из скорлупы вылезешь наконец...

Елена Викторовна аккуратно, одной рукой сгребла карты в ровную стопку и спрятала обратно в бархатный мешочек. Поднялась, одернула кардиган и посмотрела на меня уже без прежней дистанции:

— Ладно, Стас. Прости старую дуру за резкость. Сердце за нее болит, понимаешь? Она у меня одна на белом свете осталась.

— Понимаю, Елена Викторовна. Всё правильно.

Она вздохнула, кивнула на кухню и устало махнула рукой:

— Чайник ставь, Яночка. В горле пересохло от этих ваших страстей. А ты, зять будущий... садись к столу. Котлеты вчерашние разогревать будем. Слава богу, доча наготовила впрок.

— А с удовольствием. — улыбнулся я. — Барс! Ну а ты меня признаешь?

Белый гигант, словно только и ждавший официального приглашения, с достоинством поднялся, потянулся, выгнув пушистую спину дугой, и не спеша подошел к моему стулу. Принюхался к джинсам, потерся круглой щекой о колено, а потом уверенно, без малейших сомнений запрыгнул ко мне на колени.

Я подхватил эту тяжелую тушу под брюхо, помогая устроиться. Барсик с кряхтением развернулся, утрамбовался у меня на ногах, положил тяжелую морду на сгиб локтя и врубил свой утробный, рокочущий моторчик так, что вибрация пошла через джинсы прямо в кости.

— Признал, шельма, — покачала головой Елена Викторовна, наблюдая за этой картиной от серванта. — Обычно чужих на дух не переносит — не прячется, правда, только шипит. А тут — гляди-ка, растаял. Продался за ласку.

Яна, уже гремевшая чашками на кухне, высунулась в дверной проем. На ее лице еще оставались следы недавних слез, но глаза уже сияли той самой чистой, сумасшедшей радостью, которую невозможно сыграть.

— Барсюша чует, кого в дом пускать, — звонко сказала она, вытирая руки полотенцем. — Он у нас хоть и кастрированный, а мужскую солидарность уважает!

— Яна! — с укоризной, но уже совсем без злости цыкнула мать. — Вот ты ляпнешь не к столу... Садись давай, наливай.

Через десять минут на скатерти уже стояли исходящие паром тарелки с подрумяненными на сковородке котлетами, хрустящий соленый огурец, нарезка и большая заварочная кружка с черным чаем.

Напряжение, висевшее в квартире последний час, окончательно растворилось в запахах еды и звуке закипающего чайника. Мы сидели втроем, локоть к локтю. Елена Викторовна уже без всякого официоза расспрашивала про моих родителей в Москве, про стартап, давала ненавязчивые житейские советы и время от времени подкладывала мне на тарелку лучший кусок: «Ешь, Стас, мужчине силы нужны». Яна то и дело ловила мой взгляд под столом, счастливо улыбалась уголками губ и незаметно касалась моего бедра своим. А на моих коленях грел ноги огромный белый кот, тяжело сопя и окончательно утверждая меня в правах законного посетителя этого дома.

За окном спускались мягкие бат-ямские сумерки, шумело недалекое море.

В квартире пахло жареным луком и остывающим чаем. Елена Викторовна уже вполне мирно делилась воспоминаниями о прошлогодней поездке в Тверию, строила планы на пенсию, Яна улыбалась краешком губ, а на моих коленях сонно сопел пудовый белый кот.

Я сидел, привалившись к спинке стула, и слушал этот нехитрый домашний гул. Конечно, никаких иллюзий я не строил. В двадцать лет после бурной ночи кажется, что вы уже обвенчаны на небесах; к тридцати с лишним прекрасно знаешь, сколько подводных камней таится под этой гладкой водой. Мы толком не знали привычек друг друга, не ругались из-за немытой посуды, не переживали чужие завалы на работе и понятия не имели, как сойдутся наши характеры, когда спадет первая горячка.

Да и бытовой расклад маячил тот еще: у меня через стенку брат-срочник, у нее — мама, к которой я при всем уважении переезжать не собирался ни под каким соусом. Как это всё распутается — черт его знает. Будем разбираться на ходу, шаг за шагом, как на незнакомом маршруте.

Но прямо сейчас, глядя на растрепанные кудри Яны и на то, как она незаметно тянет ногу под столом, чтобы коснуться моего ботинка, я точно знал одно: сбегать мне отсюда не хочется. Наоборот, азарт только начинался.

Я опустил руку, перехватил ее пальцы под скатертью и слегка сжал. Яна подняла глаза, встретила мой взгляд и тихо, едва заметно кивнула.

Шлюзы были открыты. А дальше — посмотрим.