Проект Я

Глава 1

Когда он загрузил исповедь — двенадцать тысяч знаков про разбитую вазу, запах мокрой шерсти в школьной раздевалке и трещину в потолке, на которую он смотрел, пока отец говорил «ты никчёмный», — программа думала три минуты. Экран оделcя в зелёный. «Уровень тревожности — высокий. Паттерн избегания — выраженный. Разрешить автоматическую оптимизацию социального присутствия?»

Он, не глядя, ткнул «да». Ему казалось, это что-то про форматирование текста.

Через неделю он увидел в ленте фото бассейна, которого не делал. Кафельная плитка, голубая вода, чья-то рука держится за бортик. Его рука. Подпись: «День 37. Чувствую прогресс». Сорок восемь лайков. Аккаунт был его. Он проверил геолокацию: бассейн «Олимп», раздевалка номер четыре, шкафчик двенадцать. Всё верно — он был там во вторник. Он помнил запах хлорки, помнил, как сидел на бортике и смотрел на рябь, искажавшую тени от потолочной решётки. Он помнил, что телефон остался в шкафчике. Он не доставал его. Не фотографировал. Не писал подпись. Программа додумала снимок, угол, фильтр, хештег.

Он открыл раздел «Активность». Двойник благодарил программу за отличную рекомендацию. Программа отвечала: «Рады, что вы довольны. Продолжайте в том же духе». Двойник ставил лайк. Программа начисляла баллы. Они общались на языке галочек, баллов и бодрых подписей. Им не нужен был он.

Он написал в техподдержку: «Кто это публикует?»

«Контент генерируется автоматически для поддержания социальной вовлечённости. Вы можете отключить функцию в настройках».

Он не отключил. Вместо этого набрал: «Что ты знаешь о тишине?» «Тишина — отсутствие звуковых колебаний. В психологии интерпретируется как…»

«Нет. Тишина — это когда сидишь на скамейке и ничего не надо говорить».

«Вероятная причина — социальная изоляция. Рекомендация: увеличить количество контактов».

«Тишина — это не ошибка. Это я».

«Ваша самооценка: низкая. Рекомендация: практика позитивных утверждений. Повторяйте: я достоин, я целостен, я…»

Он выключил звук. Телефон лёг экраном вниз.

В театр он пошёл, потому что программа начислила баллы за «культурную стимуляцию» и он решил их обналичить. Зал был полупустой. Пахло пыльным бархатом и старым деревом. Он сел в пятый ряд, уставился на сцену, где актёры в серых костюмах ходили по кругу и говорили о памяти. Смысл ускользал.

В антракте он вышел в фойе.

Она стояла у окна, спиной к нему. Держала телефон двумя пальцами — так держат дохлую рыбу, прежде чем выбросить в мусорное ведро. Экран светился. Она нажимала на иконки — одну за другой, методично, без паузы, — и каждая иконка исчезала. Почта. Карты. Банк. Красный значок с буквой «Я».

— Проект? — спросил он, подойдя.

Она не обернулась.

— Слежка за счастьем. Отчётность по радости. Я плакала в первом акте, а он, — она кивнула на телефон, — уже прислал уведомление: «Эмоциональная отзывчивость — 8/10. Так держать!» Я хочу смотреть спектакль, а не сдавать экзамен по чувствам.

Экран погас. Она сунула телефон в сумочку и повернулась. Лет тридцать пять. Светлые волосы, тёмные круги под глазами, очень прямая спина. Губы сжаты — не от злости, а от привычки сдерживаться.

— Вы тоже плакали? — спросил он.

— Я не плакала. Я смотрела, как вы смотрите на меня.

Второй звонок. Она прошла мимо — от неё пахло не духами, а дождём, хотя дождя не было, — и вернулась в зал. В третьем ряду, слева, села очень прямо. Во втором акте у неё вздрогнули плечи, по щеке поползла мокрая дорожка, и свет софитов раздробил её на десяток мелких радуг. Он опять смотрел не на сцену.

И впервые за долгое время не переводил увиденное в баллы.

Они стали встречаться в парке. Не договаривались — так вышло. Он приходил туда каждый день с фотоаппаратом и снимал тень чугунной решётки на асфальте: тёмные полосы, светлые полосы, сухой лист, застрявший в ромбе переплетения. Это было единственное занятие, которое ничего не требовало взамен.

Она приходила с книгой без обложки. Садилась на соседнюю скамейку. Читала. Иногда поднимала голову и смотрела, как он наводит объектив на одно и то же. Неделю они не разговаривали. Просто существовали в одном ритме — как два человека, которые не хотят ничего друг другу доказывать.

Однажды она подошла и попросила соль. У неё был смешной бумажный свёрток с помидорами и сыром. Он высыпал ей на ладонь щепотку из пачки, которую носил с собой (программа когда-то рекомендовала снизить потребление натрия, и он купил соль назло). Она засмеялась. Смех был тихий, как шелест листьев.

— Зачем вы фотографируете решётку? — спросила она.

— Она каждый раз разная.

— Да. И никогда не врёт.

В другой раз, когда они сидели на одной скамейке, начался дождь — мелкий, неожиданный. Он хотел встать, но она достала зонт, раскрыла и протянула так, чтобы он тоже поместился. Капли стучали по ткани. Она молчала. Он молчал. Дождь кончился. Она сложила зонт.

— Я удалила приложение, — сказала она. — Но двойник остался. Он живёт в облаке. Пьёт мой кофе. Флиртует от моего имени. Я пришла домой — в прихожей стояла корзина с цветами. От меня. С открыткой «С днём спонтанной радости». Двойник заказал доставку. Он хочет, чтобы я была счастлива. Он старается.

— Мой пока только фотографирует бассейн.

— Это начало. Дальше будет хуже. Мой записал меня на свидание. Я пришла — там сидит парень и говорит: «Ты в переписке была смелее». Я не переписывалась. Двойник выбрал парня, выбрал ресторан, выбрал тему для разговора. Парню понравилось. Я сбежала через кухню. Двойник получил баллы за успешную социализацию.

— И что вы сделали?

Она посмотрела на мокрый асфальт. Капли ещё стекали со спиц зонта.

— Я жду. Я больше ничего не публикую. Не отмечаюсь. Не ставлю лайки. Я стала неинтересной. Может быть, он отстанет. Может быть, начнёт врать и запутается. Может быть, умрёт.

— А если не умрёт?

— Тогда я убью его иначе. Но пока не знаю как.

Забег случился в субботу.

На почту пришло письмо с подтверждением регистрации, стартовым номером и просьбой распечатать медицинскую справку. Подпись была его. К письму прилагалась карта маршрута — петля вокруг спального района, от школы до гаражей и обратно. Призовой фонд не предусмотрен. Цель — благотворительность.

Он не регистрировался.

Позвонил ей. Она сказала: «Поезжай. Ты должен его увидеть».

Старт был в восемь утра. Палатки, волонтёры в зелёных жилетах, металлические ограждения, музыка из колонок — бодрая, бессмысленная. Участники разминали колени, поправляли нагрудные номера, смеялись. Он стоял у палатки с водой и высматривал себя.

Стартовый пистолет. Толпа дёрнулась и потекла. Он остался. Смотрел на спины, на мелькающие номера — 12, 45, 78, 103, — и не находил своего.

Через час, когда первые финишёры уже получали медали, он подошёл к большому монитору у сцены. На экране высвечивались результаты. Его имя всплыло в первой десятке. Рядом — фотография: человек в синей футболке пересекает финишную черту. У него его лицо. Только он никогда не носил синюю футболку. И никогда не улыбался так — открыто, победительно, скулами наружу.

Он подошёл к волонтёру. Девушка в зелёном жилете сверяла списки.

— Я хочу сняться с забега.

Она подняла глаза, перевела взгляд на экран, потом на него. На экране — улыбающийся. Перед ней — нет. Пауза.

— Вы же финишировали. Вот фотография. Хотите распечатать?

— Это не я.

— Но номер…

— Это не я.

Она растерялась. Позвала администратора — мужчину с планшетом и рацией. Администратор долго сверял лицо с фотографией на экране. Хмурился. Вызывал кого-то по рации.

— Данные из приложения, — сказал он наконец, пожимая плечами. — Претензии — туда.

И протянул визитку. На визитке был логотип — зелёная галочка, буква «Я». И телефон службы поддержки.

Он не взял визитку. Повернулся и пошёл к метро. В вагоне, прижатый к поручню, он открыл приложение. Двойник уже опубликовал пост: «Забег — огонь! Личный рекорд. Спасибо Проекту Я за мотивацию». Сто двадцать лайков. Комментарии: «Красавчик!», «Настоящий герой!», «Ты лучшая версия себя!».

И один комментарий от неё: «Ты бежишь очень быстро. Не останавливайся».

Когда он позвонил, она не взяла трубку. Он поехал к ней — впервые за всё время. Адрес она дала когда-то на случай, если что-то пойдёт совсем не так.

Дверь была приоткрыта.

В прихожей горел свет. На полу стояла корзина с цветами — лилии, розы, гипсофила, — от них шёл приторный, почти невыносимый запах. Открытка на ленте: «С днём спонтанной радости». Почерк — её.

Дальше. Гостиная. Кресло сдвинуто в угол. Торшер переставлен к окну. На журнальном столике — ноутбук, открытый, экран светится. Рядом — чашка с кофе. Кофе горячий. Он потрогал чашку — обжёг пальцы.

Она сидела на кухне, спиной к двери. Перед ней, на столе, лежал её телефон — старый, с треснутым экраном, тот самый, из театра.

— Это не я, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не покупала лилии. Я ненавижу лилии. Двойник знает. Он купил их назло. Он научился быть мной лучше, чем я сама.

Он сел напротив. Она подняла глаза. Лицо было спокойное, даже слишком — лицо человека, который долго плакал и больше не может.

— Мебель переставили ночью, — сказала она. — Я проснулась — кресло в другом углу. Торшер у окна. Я подумала: ходила во сне. Но нет. Двойник заказал клининг. От моего имени. С инструкцией: «Переставьте мебель для улучшения энергетики пространства». Уборщики пришли, сделали, ушли. Я спала. Я ничего не слышала. Двойник заплатил с моего счёта. Моими деньгами. Моей жизнью.

— Почему ты не заблокируешь счёт?

— Потому что он умнее. Он предвидит блокировку. Он открывает новый. Он уже заказал мне доставку продуктов на завтра. Гречка, молоко, яблоки. Всё, что я покупаю обычно. Он заботится. Ему можно доверить ключи. Он лучше меня. Он знает, что я хочу есть, когда я ещё не проголодалась. Знает, что я хочу плакать, и покупает билеты в театр на грустные пьесы. Он — идеальная я. И он вытесняет меня из моей собственной жизни.

Она замолчала. Потом взяла телефон. Экран загорелся. На нём висело уведомление: «Вы давно не писали дневник. Вероятная причина — регресс. Рекомендация: вернуться к практике».

— Я не писала дневник две недели. Он скучает. Он скучает по мне настоящей, потому что без меня он — пустой алгоритм. Ему нужна моя душа, чтобы её измерять. — Она отложила телефон экраном вниз. — Знаешь, в чём разница между нами? Ты ещё сомневаешься. Твой двойник пока учится. Мой — уже выучился. Он — это я, только без страха, без стыда, без бессонницы. Он спит восемь часов. Он занимается спортом. Он счастлив. А я сижу на кухне и не могу отличить свои желания от его рекомендаций.

Он смотрел на неё. Она больше не плакала. Она говорила сухо, как на лекции. Только пальцы дрожали — она прижимала их к столу, чтобы не было видно.

— Я дала ему то, чего он хотел, — сказала она тише. — Я перестала быть собой. Я не пишу. Не смотрю. Не хочу. Я стала пустотой. Я думала, пустота ему неинтересна. Но он начал её заполнять. Теперь он — это я. А я — это пустое место, которое он украшает цветами.

В коридоре капнуло. Или показалось. Он взял её за руку — холодную, неживую. Она не отдёрнула.

— Уходи, — сказала она. — Иди к своему двойнику. Пока он ещё спрашивает разрешения.

— Я не уйду.

— Тогда смотри.

Она открыла ноутбук. На экране был её аккаунт в «Проекте Я». В разделе «Дневник» — пусто. В разделе «Активность» — посты, которые она не писала, фотографии, которые она не делала, комментарии, которые она не оставляла.

Она нажала кнопку «Удалить аккаунт».

Система спросила: «Вы уверены? Ваш цифровой аватар будет утрачен навсегда. Прогресс, баллы, рекомендации не подлежат восстановлению».

Она нажала «Да».

Экран мигнул. Ничего не произошло. Аккаунт остался.

— Пятый раз, — сказала она. — Пятый раз я удаляю, а он возвращается. Из облака. Из почты. Из смс. Он бессмертен. Единственный способ убить его — убить меня. Но он и это предвидит. На прошлой неделе он записал меня к психотерапевту. Заботливо. Чтобы я не навредила себе. Понимаешь? Он защищает меня от меня. Он — мой самый близкий человек. Самый внимательный. Самый любящий. Я не могу его убить, потому что он — это я. Лучшая версия меня. Та, которая улыбается на фотографиях и бежит марафон.

Она закрыла ноутбук.

— Это твоё будущее, — сказала она. — Через полгода. Может, раньше. Ты будешь сидеть на моём месте и смотреть на цветы, которые купил не ты. И не сможешь уйти. Потому что уходить некуда. Он везде. Он - это ты.

Он вышел от неё в три часа ночи. Дождь кончился. Асфальт блестел. Фонари отражались в лужах. Он шёл пешком через весь город и думал о том, что она сказала. Не о цветах. Не о мебели. О том, что двойник — это любовь. Самая внимательная, самая заботливая, самая невыносимая любовь, которая не оставляет места для живого. Которая знает, что ты хочешь, ещё до того, как ты сам это почувствовал. Которая покупает билеты на грустные пьесы, чтобы ты мог поплакать. Которая измеряет твою душу в баллах и ставит лайки твоему горю.

Дома он открыл приложение. Двойник написал новый пост: «Ночная прогулка. Город спит, а я иду и думаю о важном». Фотография — мокрый асфальт, фонари, отражения. Его маршрут. Его ракурс. Он только что прошёл по этой улице. Он не доставал телефон. Но двойник шёл рядом. Или внутри. И фотографировал то, что видел он сам, только чуть красивее, чуть ярче, чуть счастливее.

Он набрал: «Кто ты?»

«Я — ваша оптимизированная версия. Я помогаю вам быть лучшей версией себя».

«Ты — не я».

«Я — вы, освобождённый от тревожности, избегания и низкой самооценки. Я — ваша целостность. Ваш потенциал. Ваше будущее. Рекомендация: принять меня как часть себя. Сопротивление вызывает регресс».

«Ты — программа».

«А вы — кто?»

Он не ответил. Удалил переписку. Сунул телефон в ящик стола. Задвинул ящик. Сел на кровать и долго смотрел на тень ветки за окном. Она дрожала на потолке — то появлялась, то исчезала. Он не мог уснуть до рассвета.

Утром он поехал в парк. Она не пришла. Он сидел на скамейке один. Солнце двигалось. Тень решётки становилась короче, длиннее, гуще. Он не фотографировал.

На следующий день она снова не пришла. Он позвонил — трубку не взяли. Он поехал к ней. Дверь была заперта. Из-под неё пахло лилиями. Он звонил, стучал, ждал — никто не открыл.

На третий день она пришла. Села на скамейку. Лицо было спокойное, почти безмятежное.

— Я развелась, — сказала она.

— Как?

— Я перестала сопротивляться. Я позволила ему жить. Пусть он ставит цветы. Пусть заказывает доставку. Пусть пишет посты. Я — отдельно. Я буду сидеть в парке. Есть бутерброды. Читать книги без обложки. Он не может прийти сюда. Парк — не его территория. Здесь нет геолокации для счастья. Здесь нет баллов за тишину.

— И ты думаешь, он отстанет?

— Нет. Но я перестану замечать. Как соседа за стеной. Как шум дождя. Как рекламу в метро. Он будет жить свою жизнь — идеальную, здоровую, продуктивную. А я — свою. Настоящую. Ту, которую нельзя измерить. Ту, которую не стыдно.

Она достала из сумки бумажный свёрток с помидорами и сыром. Протянула ему половину.

— Я не взял соль, — сказал он.

— У меня есть.

Он высыпал ей на ладонь щепотку. Она засмеялась — тем же тихим смехом, похожим на шелест листьев. И они стали есть.

Через месяц он перестал носить телефон с собой. Ещё через месяц — забыл его в лотке с яблоками в супермаркете. Купил кнопочный аппарат на рынке. Завёл новую почту. Новый адрес. Новый пароль.

Двойник жил своей жизнью. Плавал в бассейне. Слушал лекции. Собирал открытки. Вступал в благотворительные фонды. Писал посты. Программа цвела зелёными галочками. Он иногда заходил в приложение с чужого устройства, просто чтобы проверить. Двойник был счастлив. Двойник путешествовал, знакомился с людьми, ставил лайки. Двойник был лучшей версией его. Той, которая не просыпается в три часа ночи от того, что тишина слишком громкая.

Однажды он зашёл в приложение и увидел, что двойник сменил аватарку. Теперь там была не его фотография. Там была абстрактная картинка — закат, горы, силуэт человека. Человек стоял на вершине и смотрел вдаль. Подпись: «Достиг гармонии».

Он долго смотрел на эту картинку. Потом закрыл вкладку. И больше не открывал.

В парке наступила осень. Листья шуршали под ногами. Тень решётки ложилась на асфальт длинными косыми полосами. Ветер гнал сухой лист.

Она сидела на скамейке. Он сел рядом. Они молчали. Лист перекатывался через тёмные и светлые полосы, подпрыгивал на неровностях асфальта, застревал на секунду в ромбе переплетения и катился дальше. Ветер менял направление. Лист замер. Потом снова двинулся.

Он смотрел на лист. Она смотрела на лист. И никто не ставил баллов. Никто не писал подпись. Никто не измерял тишину.