Про счастье, гадство и керогаз

Глава 1

Счастье всегда просыпается раньше нас. Может, оно и не спит вовсе, а летает куда-то по своим счастьиным делам? Или не летает, а сидит тихонечко в комнате – вдруг человеку во сне понадобится что-то счастливое? Ну там, посмеяться детским смехом, прокатиться с горки или покружить над садом. И тогда оно тут как тут. А если человек во сне сражается с драконами, бежит с войны или сердится на маму, Счастье просто терпеливо ждёт и придумывает пока, как сделать утро человека радостным. Потому что за радость оно тоже отвечает. Заодно. В общем, понятно, что у cчастья не меньше дел, чем у всех других. И оно, чтобы кто ни говорил, всегда рядом.

В это утро cчастье тоже не дремало. Ещё в сумерках оно брякнуло поленом из кучки дров. Их, стараясь не шуметь, принесла из сарая в чулан бабушка Манюся, чтобы затопить печь и заварить в чугунке жёлтую пшённую кашу. Манюся, конечно, не бросала дрова, а аккуратно переложила их по одному на пол. Поленья полежали горкой, прижимаясь друг к другу занозистыми боками и корявыми спинами, но одно верхнее всё же соскользнуло на ржавый лист железа. Такие листы прибивают к полу у печки на случай, если выпадут горящие угли… Бряк!

У человека вздрогнули веки, он задержал дыхание, видимо подумав во сне о каше из чугунка и разом почуяв всё, что творится вокруг – как прохладно-сыро на дворе, как сонно тикают ходики, как уютно пахнет мукой от Манюсиного передника… И как сладко не просыпаться раньше времени.

Потом, когда край неба в лугах за деревенскими огородами начал желтеть, на шестках в сарае забеспокоились куры, а в доме стало хорошо видны веник у мойдодыра и гладкие фигурки балерин на комоде, cчастье подослало человеку трёхцветную кошку Матильду. Она вернулась с ночной прогулки, потёрлась боком о ножку стола, обходя её вокруг, пощекотала себе усы, дотянувшись до бахромы плюшевой скатерти… Посидела на полу у кровати, подрагивая острыми ушами… И вдруг одним махом перелетела к человеку в кровать… Прыг!

Потоптавшись мокрыми лапами по толстому стёганому одеялу, Матильда улеглась у человека в ногах и заурчала свою кошачью песню, сузив глаза до щёлочек. Человек ощутил привалившуюся к ногам тяжесть кошки и задышал ещё спокойнее, поняв: мир по-прежнему в порядке, и всё в нём идёт своим чередом.

Ну и когда уже совсем рассвело, счастье перехватило и направило тонкий тёплый луч из окна прямо на щёку человеку. Даже Солнце иногда подчиняется счастью, если его очень попросить. Человек почувствовал зайчика на коже, услышал мурлыканье Матильды и чириканье птиц в саду – и проснулся.

Кошка знала, что человек сразу не помчится никуда, поэтому перебралась к нему на живот, подогнула шершавые подушечки лап и стала, жмурясь, смотреть туда же, куда и человек - на солнечный луч. Они последили за танцующими на свету пылинками, а потом стали играть в любимую секретную игру: медленно зажмуриваться, чтобы всё вокруг потеряло форму и превратилось в размытое, дрожащее светлое пятно. А на нём появились и запо́лзали то вверх, то вниз малюсенькие прозрачные кругляшки́. Они соединялись в цепочки-гусенички, похожие на гирлянды из колечек, только совсем-совсем крохотные и живые.

Человек с Матильдой молчали и думали. Почему пылинки танцуют, если в комнате нет ветра? Из чего сделаны гусенички-гирлянды? И если об этом рассказать бабушке Манюсе – вдруг всё исчезнет? Лежать, размышляя, было хорошо. Но Матильде надоело думать. Она спрыгнула на пол, выгнула спину. Потом стала тянуться по крашеному полу по очереди то передними, то задними лапами, выпуская когти.

Это означало, что человеку тоже пора потягиваться и вставать.

)))))))

Человек-малыш знал, что на улице уже тепло, и теперь главное – пробежать босиком по ледяному полу через длинные и тёмные сени, где пахло старым деревом, полынью, и ещё немного «керогазом». Откуда берётся и как выглядит этот самый керогаз, малыш не догадывался. Ему только всегда хотелось, на всякий случай, чтобы до его появления в сенях никакого керогаза там уже не было.

Малыш недавно усвоил, что если идти к двери на пятках, будет не так холодно. Добравшись до выхода в сад, он потянул за привязанную специально для него верёвку, приоткрыл щеколду на двери, выскочил на садовое крыльцо – и сразу встал на третью с края доску, плотно прижав к ней подошвы ног от пальцев до пяток. Он помнил, что по утрам эта доска всегда самая горячая.

Бабушка Манюся ничего не сказала, только улыбнулась малышу из-под надвинутого на лоб платка всеми своими загорелыми морщинами. Она сидела на приступке крыльца и широким ножом мелко крошила на старую пожелтевшую газету сваренное вкрутую яйцо.

Газета лежала на Манюсином переднике, натянутом, словно скатерть, на коленях. Передник трудился на Манюсю с утра и до ночи. Он служил корзиной, когда нужно было принести «в подоле» огурцы или помидоры с огорода – бабушка тянула концы фартука наверх, и получалась сумка. Полотенцем для протирания Манюсиного лица, рук и щёк малыша, вилок и ложек. Прихватками, чтобы снять горячую кастрюлю с плиты. Веером, чтобы Манюся могла обмахнуться, отойдя от пышащей жаром печки. И даже ямкой, в которую малыш, когда был поменьше, падал, проскакав «по кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам»...

На крыльце с одной стороны от бабушки расположилась Матильда, а с другой стояла картонная коробка. Из неё слышались глухой стук, возня и посвистывание.

«Проснулся? Будешь кормить?» - спросила бабушка Манюся, перекладывая газету на пол и как бы не понимая, что малыш для того и поднялся, преодолел длинные холодные сени и страх перед керогазом, и уже минуту не дышал в ожидании. «Ну, давай!» - и она открыла запахнутые края коробки. Матильда двинулась было за бабушкиной спиной, но Манюся так строго вдруг низким голосом зыкнула «Я тебе!», что кошка на ходу развернулась и сделала вид, будто просто хотела потереться о Манюсину спину. Матильда в доме признавала и уважала только бабушку.

Малыш запустил обе руки в коробку, нащупал первый пушистый комочек и тихонько стал поднимать его на свет. Два сердца застучали часто – одно у малыша в ладошках и второе у него в ушах. Матильда отвернулась и, презрительно навострив почти прозрачные на солнце и с крапинками внутри уши, стала смотреть в сад, чтобы не видеть эти нежности.

Через минуту все утята уже топтались на газете, посвистывали, переваливались, оттопыривали изогнутые крылышки, сталкивались коричнево-полосатыми боками и тыкались друг в друга. Некоторые из них добрались до ног малыша и щекотали их плоскими клювами. Малыш пытался узнать среди них того, кому он несколько дней назад, несмотря на запрет Манюси, помогал пораньше выбраться на свет, отковыривая скорлупу вокруг прозрачной плёнки на треснувшей яичной макушке… Но утят уже было не различить. Они не хотели есть с пола, и поэтому надо было намакивать крошеное яйцо на пальцы и подносить прямо к клюву. Тогда они собирали крошки с пальцев, и это тоже было щекотно.

Ноги от сидения на корточках затекли, но малыш боялся пошевелиться, пока у его подопечных не закончится завтрак. Ему ещё предстояло перехватывать неуклюжую пушистую мелюзгу на краю ступеньки, когда птенцы наедятся и начнут разбредаться по тёплым доскам крыльца. А потом отлавливать их и по одному отправлять в соломенную темноту коробки на отдых…

После наблюдения за гирляндами-гусеничками это было второе важное утреннее дело малыша, и теперь оно подходило к концу так же неторопливо и счастливо, как и первое.

Малыш знал, что, покинув дом, он поступит в распоряжение Кондратьича. И, не первый день решив пропустить умывание у мойдодыра, в трусах и босиком отправился на его поиски.

)))))))

Найти дедушку было всегда непросто, потому что его хозяйство было куда просторнее и сложнее, чем у Манюси. Хотя бабушка вряд ли так считала. Но в доме и на грядках-клумбах малыш уже всё освоил. А во владениях Кондратьича он каждый день узнавал новые слова, предметы и запахи, и они всё не кончались.

Дедушка мог оказаться там, где мужчины обычно собираются вместе, без женщин, сидят на корточках и, насупившись, молчат, а если и говорят, то только про «поршни», «кольца» и «ключ на 17». В таком случае он сейчас лежал в синем рабочем халате под вечно стоящим на чурбаках «Запорожцем», кряхтя и с выражением произнося: «Вот же гадство…». «Гадство» было для малыша такой же загадкой, что и «керогаз», только проживало оно не в сенях, а в кирпичном гараже, точнее - под брюхом запорожца.

Кондратьич мог быть и в своей мастерской, перебирать у «верстака» разные «стамески», «киянки» и «пассатижи». Или в жутком ледяном «погребе», сверху заваленном поросшей мхом горой земли, а внутри холодно дышащем плесенью, квасом, прошлогодней картошкой и солёными помидорами. Он мог в «амбаре» насыпать деревянным совком пахнущую сухостью солнечного поля пшеницу из деревянного «ларя» в ведро. Возиться в «хлеву», где ночевала «скотина». Штопать дыры на пропахшем тиной рыбацком «бредне», растянув его в углу за сараем. Или в бане делать «щёлок», заливая водой зо́лу в жестяном баке.

Если Кондратьич хлопотал в саду, то обнаружить его было ещё сложнее. Потому что сад был огромный, старый, с десятками яблоневых и вишнёвых деревьев, длинными рядами смородиновых кустов, терносливом, липами, крыжовником, зарослями малины … И целой пасекой из разноцветных пчелиных домиков-«ульев».

Самое сложное было то, что дедушка мог залезть по делам на любую из по́дловок. Так назывались чердаки, которые были и над домом, и над хлевом, и над сараями. У них были свои задачи по хранению особенных ароматов – сена, сушёных яблок, опилок… И на каждую по́дловку вели приставленные к стене деревянные лестницы, по которым малыш без помощи пока мог забираться только на вторую ступеньку.

)))))))

Малыша удивляло, что бескрайние владения Кондратьича, его сложные заботы, множество инструментов и трудных слов, с которыми он так легко управлялся, татуировка «Нюся» по одной букве на четырёх пальцах руки, и даже «Запорожец» - всё это не очень-то сказывалось на дедушкином авторитете. Ни Манюся, ни Матильда не оказывали ему того почёта, которого он очевидно заслуживал.

Манюся часто повторяла, что Кондратьич «слишком добрый», и это почему-то звучало как упрёк. Малыш не догадывался пока, что значит – «слишком» добрый. Но запомнил: в дни, когда бабушка говорила это, дедушка обязательно ходил к комоду с балеринами.

Раз в месяц в определённый день, после того как появлялась почтальонша, Кондратьича навещал то один, то другой небритый односельчанин и долго уговаривал его о чём-то у порога под неодобрительным присмотром женской половины, повторяя «всё отдам», «ты же знаешь» и «больше ни-ни». И дедушка, каждый раз вздыхая и отводя глаза от Манюси с Матильдой, шёл к комоду, доставал из верхнего ящика пару бумажек и совал в руку гостю. После таких визитов в доме некоторое время не разговаривали, и малыш шёл в сад охотиться на галок.

Манюся иногда сердилась на Кондратьича по субботам, когда из города на машинах приезжали взрослые, и топилась баня. Женщины, уходя в баню, оставляли уже попарившимся мужчинам стол с жареной картошкой, чаем и вареньем и наказ «Вы тут смотрите». Когда они уходили, дедушка сразу начинал «смотреть тут» и первым делом доставал из комода с балеринами несколько зелёных бутылок с надписью «Ессентуки». Мужчины во вспотевших майках и с наброшенными на голову полотенцами пили солёную воду с пузырьками из гранёных стаканов, а потом почему-то переходили на шёпот и быстро разливали «по чуть-чуть» одну особую бутылку «Ессентуков», замотанную на горлышке синей лентой, чокаясь и поздравляя друг друга «ну с лёгким паром». И к приходу женщин из бани становились шумными и говорливыми, что Манюсе и другим женщинам явно не нравилось.

Бабушка критиковала Кондратьича и за его дружбу с Городиловым (малыш легко запомнил фамилию, потому что тот приехал из города). Городилов тоже заходил иногда выпить Ессентуков из комода, а главное - посоветоваться с дедушкой про дела. Кондратьич полжизни проработал шофёром-механиком, а потом устроился на МТС, что означало «Машино-тракторная станция», и перед пенсией даже стал там главным инженером. Городилова после института направили ему в подчинённые, заведующим мастерскими. А тот взял и позвонил куда-то своим, и сообщил, что Кондратьич закончил всего-навсего «техникум» и потому не такой образованный, как он. И дедушку перевели на мастерские, а главным сделали молодого специалиста. Манюся за это не любила Городилова. А малыш, когда уже подрос, думал, что раз в городе решаются все важные вопросы, то против человека с такой фамилией вариантов остаться главным у дедушки, наверное, не было.

Совсем сильно дедушке досталось однажды, когда его в очередной раз подвёл запорожец. Кондратьич уже несколько дней как обещал малышу рыбалку, и теперь точно нельзя было откладывать, потому что сули́ли дожди. И они рано утром, тайком, прихватив ведро, удочки и когда-то зелёный выцветший «вещмешок» на лямке, отправились на речку пешком. Да ещё и возвращались с полдороги за червями и тестом, которые малыш оставил на крыльце. А обратно шли уже по очень сильной жаре, присаживаясь на лавочки у чужих палисадников, и оба совсем-совсем устали. Кондратьич долго сидел на крыльце дома, а потом так же долго перебирал в ящике комода пахнущие аптекой пузырьки и коробочки. Наконец Манюся уложила его в кровать и принялась ворчать сердитым шёпотом, что тот «совсем сошёл с ума», что «с таким РОЭ надо лежать, а не шастать по солнцу», и что она «его в больницу не повезёт». Малышу стало страшно от слова «РОЭ», и оттого что Кондратьич вдруг из-за него, малыша, заболел. Да и как теперь доставлять дедушку в больницу, раз Манюся отказывалась, было непонятно.

Каждый раз, когда Манюся распекала Кондратьича, он сильно переживал, молчал, а потом высоким голосом вскрикивал «Ну хватит, ты тоже, это… Вот челэээк!» и уходил в свою комна́тку или к запорожцу. Вечером в такие дни бабушка начинала говорить с Кондратьичем ласково и называла его «Петюня».

)))))))

За воротами, в деревне, у Кондратьича было иное, авторитетное положение. Раз в неделю дедушка особо тщательно брился у мойдодыра длинной «опасной» бритвой, макая помазок в мыльницу и намазывая подбородок густой пеной. Громко фыркая, умывался. Натягивал поверх майки зелёную военную рубашку, застёгнутую на все пуговицы до самой шеи, а сверху пиджак. Долго зачёсывал волосы назад, смотрясь в мутное зеркало на комоде и с серьёзным лицом дуя на расчёску, которую потом важно клал в нагрудный карман пиджака. И наконец снимал с прибитых над дверью лосиных рогов шляпу с полями. В солнечную погоду светлую соломенную, а в пасмурную – тёмную, шершавую, с ленточкой по кругу.

Малышу эти сборы независимо от погоды грозили неудобной жёлтой панамой на голову и долгими мучениями с застёжкой на пахнущих клеёнкой сандалиях.

Они с Кондратьичем топали в «Центр». Так называлось место, где были пыль, асфальт, пожарная станция, переделанный из церкви клуб и разные магазины с одинаковыми сушками и карамельками. Манюся давала Кондратьичу авоську и наставления, чего нужно доби́ться - хлеба, халвы, «подушечек»… Она никогда не говорила «купить», а только «добиться». И все в деревне так говорили.

По пути встречные односельчане (они носили фуражки и кепки, шляпы, похоже, ни у кого в деревне больше не было) обязательно останавливались, чтобы поговорить с дедушкой, и многие даже называли его по имени-отчеству – Пётр Кондратьич. Было видно, что его уважали и считали не таким как все. Дедушка разговаривал по-другому, чем его собеседники. Вместо деревенских словечек типа вёдра или третёвдни он употреблял, как было принято в городе - «хорошая погода» и «позавчера». И даже приветствовал всех на свой особый манер, говоря «Добрая здоровьица» и приподнимая шляпу. Малыш уже спрашивал его раньше, кто такая «здоровьица», но забыл ответ.

С Кондратьичем советовались про прививки на яблонях, просили одолжить бредень, но чаще всего интересовались, «на ходу ли машина». И он подробно рассказывал про очередное происшествие, которое в этот раз помешало ему приехать в центр на запорожце. А собеседники всегда внимательно слушали и кивали. Начинался деловой разговор с предположениями, что ещё можно сделать, и почему-то каждый первым делом говорил про «кардан». Малышу было скучно и жарко стоять на солнцепёке, но дедушка терпеливо выслушивал все советы, объяснял, почему кардан ни при чём, благодарил каждого и желал «здоровьица».

В конце разговора, когда собеседник произносил «Нюсе привет», Кондратьич отвечал загадочно «Буду кланяться!» и снова приподнимал шляпу. Малыш поначалу думал, что теперь, вернувшись домой, они будут у порога снимать панаму со шляпой и вдвоём кланяться бабушке до пола, но этого никогда не происходило.

)))))))

Родители малыша жили в городе. Он вообще-то тоже сначала жил в городе, из которого ему запомнились, да и то смутно, ясли с огромным окном без занавесок, с заклеенными бумагой швами, и запах туалета. Такое же огромное окно без занавесок было в больнице, куда малыш попал с воспалением лёгких, но там уже был запах хлорки, и маленькая мама внизу во дворе. Маму к малышу сначала не пускали, и он никак не мог попросить, чтобы она перестала передавать ему каждый раз бутылку виноградного сока с городской булкой, которые он не очень любил, а принесла бы что-то другое. Узнав потом про сок и булку, мама страшно разозлилась, расплакалась, накричала на вдруг насупившуюся нянечку и пошла ругаться к главврачу. А та сказала маме: «Вы, если можете отправить его в деревню – отправьте. И пусть молоко пьёт. А то он у вас в городе зачахнет».

Первое, что малыш по-настоящему хорошо запомнил в своей жизни, был сильный - сильный, не городской мороз, звёздное небо, на которое он, уложенный на постеленное в санки одеяло и закутанный поверх пальто в шаль, смотрел из-под съезжающего на лоб платка под круглой шапкой. И громкий скрип снега под валенками Кондратьича, который встретил их с мамой с автобуса и теперь вёз малыша в его новый дом.

Дальше он помнил уже много всего.

Как они с бабушкой наряжали под Новый год, к приезду мамы, куст «декабриста», навешивая на него гирлянды и чуть сплюснутые фонарики из цветной бумаги.

Как он держал, растопырив, руки, пока Манюся сматывала с них в клубок пахнущую овечками колючую шерстяную нитку.

Как росли ввысь дышащие морозом сугробы у заборов и вдоль тропинок.

Как бабушка пекла блины, смазывая старую чугунную сковородку обмакнутой в масло кисточкой из куриных перьев. Съев блин с сахарным песком, малыш шёл к плите и обменивал пустую тарелку на тарелку со следующим.

Как после завтрака бабушка изучала теле- и радиопрограмму, подчёркивая в газете химическим карандашом нужные ей и малышу передачи. Объясняла, что «в полном разгаре страда деревенская» - это про коров, потому что летом они очень страдают от мух и слепней. Сочувственно говорила ему, что он «сердешный», и что «ласковое дитя две матки сосёт».

Он помнил, как не хватало мамы. А дедушка, заметив это, смастерил хитроумную птичью ловушку. Малыш ждал у окна, чтобы очередная синичка, тронув приманку, захлопнула дверку, бежал за ней и приносил в избу. И дом наполнялся стаей порхающих ярких волшебниц, которых, правда, приходилось быстро снова отлавливать и отпускать на волю, чтобы они не перегрелись.

Как в разгар морозов переместились в дом и поселились у печки молодые ягнята с двумя мамами. Он гладил их лбы и шеи, выискивал в соломе на полу колоски с зёрнами, складывал из них букетики и подставлял их под мокро-шершавые губы. И даже, когда они подросли и превратились в барашков, спал на их мягких пахучих боках.

Как серый зимний день медленно превращался в вечер со снежными сумерками, синими тенями в саду, тикающими ходиками. И все пили чай, ели белый батон с маслом и смородиновым вареньем, а потом в темноте смотрели по телевизору «картину». Первой засыпала Матильда, потом Манюся, за ними малыш. Тогда Кондратьич, который давно незаметно для всех тоже тайком подрёмывал, осторожно вытаскивал руку из-под головы малыша, переносил его в его кровать и выключал телевизор.

Перед Пасхой Манюся испекла куличи, и он каждый день понемногу отколупывал стёкшую, застывшую на боках глазурь.

Потом солнце стало прибывать, и так здорово было колоть пяткой в калоше серебристо-прозрачное стекло льда с застывшими пузырьками на жёлтой, навозной луже. И прилетели важные и деловые грачи.

Весной они с Манюсей напекли лепёшек-птичек с угольками вместо глаз, приговаривая: «Жаворо́нки, прилетите, красну вёсну принесите. Нам зима уж надоела, весь наш хлебушек поела…».

Он запомнил, как подавал дедушке дощечки и инструменты, когда тот мастерил скворечник.

Как упросил Кондратьича изготовить ему сачок из проволоки и марли. И, замирая и не дыша, подкрадывался к первым летним бабочкам, шмелям и кузнечикам.

)))))))

День, неважно зимний или летний, начинался со светом или до него, длился долго и был до отказа наполнен спокойными нужными занятиями. Каждый делал свою работу, и её всегда было много. Малыш тоже работал – при Кондратьиче или Манюсе. Или играл, предоставленный сам себе, что ему никогда не надоедало.

К полудню все немного уставали. Кондратьич с малышом перемещались в дом обедать куриным супом, в котором Манюся варила самодельную длинную-длинную лапшу. Принимаясь за лапшу, Кондратьич повторял свою любимую обеденную присказку:

«- Ох и хороши куриные лапки…

- Да ты их едал? Нет, но мой прадед видал, как их барин едал!».

Курицы в лапше было много, и из пояснённого дедушкой смысла поговорки малыш сделал вывод, что дела у них идут неплохо, и оснований для грусти нет.

Кондратьич обязательно тайком от Манюси, которая считала, что за столом нельзя изорова́ть, показывал малышу фокус: крутил себе ухо как будто это был вентиль, и от этого свисавшая у него с губ длинная полоска лапши начинала вдруг с хлюпаньем ползти вверх и полностью исчезала во рту, вильнув напоследок скользким хвостиком. Малыш пытался повторить фокус, потом оба делали это вместе. И тихо, исподтишка смеялись.

После обеда они шли отдыхать к дедушке в комна́тку. Малыш устраивал голову на плече у Кондратьича, а тот по памяти рассказывал ему книжные истории или читал. Истории были длинные, сложные. Малыш запомнил про четырёх друзей - Иваныча, Никифорыча, Жилина и Костылина – как они жили душа в душу, а потом попали в плен, сидели в яме и там поссорились. Дедушка очень любил эти истории. Только рассказывая их он то смеялся, то всхлипывал, а малышу было не совсем понятно, почему.

Ему больше нравилось слушать, когда Кондратьич читал ему вслух книжки: про трёх поросят и волка; Айболита и Тяни-Толкая; мальчика Гугуце в большой овечьей шапке; про кота, который накурил так много тумана, что ничего вокруг не было видно; про Трусохвостика, который был совсем обычный заяц-малыш, но спас целый самолёт с животными, когда взрослый медведь-пилот вдруг уснул; про гусей-лебедей, где надо было говорить «спасибо» даже за пригоревшие пирожки, и тогда тебе все-все помогали. К книжкам ещё в городе малыша приучила мама, сначала играя с ним в кубики с буквами, а потом заставляя проговаривать названия вывесок на улицах. Поэтому он, лёжа на плече у дедушки, поправлял его, когда тот перескакивал через строчки или неправильно выговаривал слова.

Малышу приходилось тормошить Кондратьича, когда тот начинал читать неразборчиво и прихрапывать, но это спасало ненадолго. А там и ему самому кто-то смазывал вдруг глаза мёдом, и он проваливался в тяжёлый дневной сон, где были Трусохвостик, гуси-лебеди и Жилин Никифорыч…

Когда малыш просыпался, дедушки уже не было, потому что он не мог спать сколько хочется и снова хлопотал по хозяйству – чинил изгородь, полол мотыгой картошку или убирал в хлеву.

)))))))

Покой нарушался пару раз в месяц приездами из города взрослых. У Манюси с Кондратьичем, кроме мамы малыша, было ещё двое детей, а у них тоже были семьи и дети.

Счастье с Матильдой линяли куда-то уже с утра, а оставшиеся стойко принимали на себя удар хлопот, приготовлений и собственно самого нашествия, всегда суетного, торопливого, шумного. Оно начиналось длившимся всю субботу ожиданием, вечерним сидением на скамейке у калитки – «Идут?», «Едут?». Обниманием, прижиманием к скользким нейлоновым рубашкам и колючим крепдешиновым платьям, запахом духов и одеколонов. Затаскиванием в сени сумок и авосек с колбасой и другими городскими продуктами. Сидением на скамейке в ожидании следующей семьи. Обниманием и затаскиванием в сени. Баней и поздним ужином с шутками, анекдотами, хохотом и игрой в дурака, до конца которой малыш никогда не досиживал.

Набег продолжался на следующий день долгим сном приехавших. Общей дружной работой, если надо было сажать картошку или варить варенье. Когда собирали вишню, малыш тоже получал на голую шею маленькую стеклянную банку, подвязанную под горлышко скрученной марлевой лентой. В обед ехали на речку, и сборы были дольше самого купания. Потом непременно случались выяснение отношений, обиды и ссора.

К вечеру воскресенья встреча родных наконец подходила к концу. Следовали слёзы примирения и «прости христаради», обнимание, вытаскивание из сеней сумок и авосек с картошкой, яблоками, яйцами. Разъезд гостей и возвращение в дом Матильды и счастья.

)))))))

В поисках дедушки малыш обошёл дом с одной стороны, заметив, что яблок-«паданцев» уже нет. Значит, они уже собраны Кондратьичем и теперь в вёдрах ждут на переднем крыльце, чтобы Манюся порезала их для поросёнка Борьки. Но зато на вишне-шоколаднице созрели несколько ягод, которые Малыш, задержавшись, нарвал в ладошку и пригоршней отправил в рот. Выплюнув косточки на руку, он попробовал выстрелить одной, выпулив из сжатых пальцев. Хоть косточка и была скользкая, - Манюся сказала бы склизкая, - они полетела не так прямо и совсем не так далеко, как получалось у дедушки. Остальные косточки малыш сложил на покрытый жестью «завалинок», чтобы потом прийти сюда с самострелом и поиграть в индейцев.

У большой железной кадушки его ждало ещё одно важное дело. Такие бочки-кадушки стояли по всем углам дома и собирали воду для полива. В них же Манюся с Кондратьичем раньше в очень жаркие дни окунали малыша, держа его с двух сторон за руки. А потом он подрос и теперь купался со взрослыми в речке Кондурче на «Голеньком», или на Песках.

Нужно было подойти к бочке и забраться на приставленный к ней валун очень тихо, чтобы не спугнуть кадушечных обитателей. Взявшись за ржавые горячие края, малыш встал на цыпочки и навис головой над водой. Все были в сборе, но сразу бросились врассыпную: лягушонок спрыгнул с дощечки и занырнул под неё; завтракавший личинками карасик, на днях спасённый от чугунной сковородки совместным решением малыша и Кондратьича, камнем ушёл на дно; жук-плавунец, смешно и в разнобой мельтеша лапами-плавниками, тоже по кривой отправился на глубину; а водомерки начали чертить воду с немыслимой скоростью. И только серенькие личинки комара продолжали сновать туда-сюда вверх и вниз, подрагивая прозрачными тельцами.

Малыш мог ещё долго стоять тут, рассматривая себя в зелёном отражении, дыша слегка болотным запахом и ожидая возвращения из глубин своих пугливых приятелей.

Но вдруг раздался громкий хлопок, потом ещё один, и затем тарахтение разгоняющегося мотора. Это означало, что «гадство» побеждено, запорожец на ходу, а значит на несколько дней наступает совсем другая жизнь. Малыш скатился с камня и, отряхивая с голого пуза ржавую пыль от кадушки, пулей помчался в гараж.

)))))))

Счастливый, хоть и не слишком показывающий виду Кондратьич стоял в своём синем халате и протирал руки грязной тряпкой, смоченной в какой-то резко пахнущей жидкости. Он назвал малыша, как всегда, «мой сладкий» и сообщил, что сегодня они первым делом поедут в библиотеку. На вопросы, что будет «вторым» и «третьим» делом, Кондратьич отвечал как всегда в таких случаях: «Живы будем - посмотрим».

Быстро справившись с панамой и сандалиями, малыш выбежал за калитку и стал ждать выезда Кондратьича. Это всегда происходило не быстро и обязательно с участием Манюси. Запорожец редко заезжал или заталкивался в гараж прямо, и поэтому выбирался в несколько приёмов. Бабушка призывалась следить за манёврами Кондратьича и громко кричать, если тот собирался приложиться боком запорожца к железной стойке гаражных ворот.

Выехав и развернувшись, Кондратьич зачем-то вышел из машины, обошёл её вокруг, внимательно осматривая, потолкал ногой одно колесо, посидел на корточках у другого, по очереди оттянул и вернул на место дождевые щётки. Только после этого малыш получил команду забраться внутрь на заднее сиденье. На переднем месте справа от Кондратьича ехала его шляпа.

Малыш не знал, что его сейчас будоражило больше – поездка на запорожце или посещение библиотеки, в которой он ещё никогда не был и которая представлялась ему большим погребом, набитым доверху книгами.

))))))

По дороге Кондратьич не останавливался, и даже не поворачивал голову в сторону одобрительно машущих односельчан. Он ограничивался кивком головы, щурясь и плотно держа руль обеими руками. Дедушка теперь ездил на машине редко, и поэтому к каждой поездке относился ответственно.

Библиотека располагалась в маленьком домике из белого кирпича, с синей табличкой слева от обитой дерматином двери. В двух комнатах было на удивление прохладно, очень чисто, и пахло уже совсем особенно, ни на что не похоже.

Здесь всем командовала строгая Евдокия Николавна в очках и в синей вязаной кофте. «Это чей это у нас? Новый читатель?» - спросила она, увидев малыша, только чуть улыбнувшись, и внимательно рассмотрев его через очки. Стало понятно: чтобы ЗДЕСЬ тебе улыбались, нужно чем-то заслужить. Малыш застеснялся своих покрытых волдырями от крапивы и комариными укусами ног, в глупых сандалях. А ноги у него вдруг теперь стали ещё и ватные…

Как его ни уговаривали, он наотрез отказался пройти смотреть книги в «детскую часть» библиотеки, а остался во взрослой комнате с дедушкой. Было видно, что строгая Николавна тоже уважала Кондратьича. Она называла его «главный читатель» и давала ему книги не с полок, а из особого стеклянного шкафа, ключ от которого хранился у неё в кармане кофты.

Пока дедушка шуршал страницами, солидно переговаривался с хозяйкой и обещал кланяться Нюсе, Малыш сидел на накрытом вязаным кругом стуле, с гнутой круглой спинкой и изогнутыми ножками. Он сжимал в руках шляпу, которая пахла одинаково с расчёской. А во рту для храбрости держал лимонную подушечку с кусочком печенья, чтобы они расплавились и смешались там в густое сочное пирожное. Этому его научил Кондратьич.

Из-за пирожного во рту, и потому что стеснялся, он не решился сообщить Николавне свою самую свежую и главную новость. То есть вначале, когда он был ещё с пустым ртом и Николавна спросила его «Как дела?», он совсем было собрался духом, а потом подходящий момент прошёл. Новость была в том, что накануне он научился есть печенье с компотом, то есть макать печенье в вишнёвый компот и доставать его ровно за мгновение до того, как размокшая и налившаяся красным половинка оторвётся обратно в чашку. Этот сложный и вкусный трюк ему тоже показал дедушка.

Кондратьич, казалось, знал и умел всё нужное и полезное на свете. Он ловко нареза́л берёзовые веники для бани загнутым садовым ножом. Этим же ножом он тонко очищал кожуру с яблок и делил их на ровные дольки.

Дедушка умел длинным «рубанком» снимать с досок вьющуюся тонкую стружку, и они вдруг превращались из серых и шершавых в ярко-белые, гладкие на ощупь, и пахли превкусно. Сам изготавливал соты для ульев, наклеивая восковые пластины на натянутую на рамки проволоку. Косил в потной рубашке пахнущую сыростью траву у заборов, заранее замачивая ко́су в бочке с водой, а потом правя её лезвие специальным бруском. Гнал мёд в огромной железной медогонке, раскручивая соты до такой скорости, что всё внутри сливалось в один стремительно мельтешащий в глазах круг.

Кондратьич умел пить ледяную прозрачную воду из колонки, складывая ладони лодочкой так, что между двумя пальцами получался аккуратный фонтанчик. Делал красивые лёгкие поплавки на краснопёрку, протыкая коричневую пробку от уксусной бутылки тонким куриным пером, на кончике которого он оставлял изящную кисточку. Терпеливо развязывал узлы, когда у малыша на удочке спутывалась леска. Научил его делать из газеты бантик и привязывать его на длинную нитку, чтобы играть с кошкой. А однажды вдруг даже смастерил самострел из деревянной дощечки, закрепив на ней бельевую прищепку и выданную Манюсей резинку от трусов. И теперь малыш мог далеко и метко стрелять косточками от вишни и охотиться на галок по-настоящему, как Чингачгук Большой Змей.

Когда был большой сбор семьи, и все выехали на трёх машинах и одном мотоцикле на речку, Кондратьич вдруг зашёл прямо через заросли камышей в воду и очень быстро поплыл против течения на боку, а потом играл с мужчинами в волейбол. Этому малыш очень удивился, потому что думал, что дедушки такого не делают.

В маленькой узкой комна́тке за «шифоньером», где Кондратьич спал на металлической кровати с серебристыми шариками-набалдашниками на спинке, всегда пахло змеиной мазью. За голову кровати был втиснут маленький стол, где располагались настольная лампа с кнопкой на плафоне, стопка журналов «Пчеловодство», большие деревянные шахматы, дедушкины очки, засиженный мухами толстенный потрёпанный альбом Херлуфа Бидструпа, который малышу было «смотреть ещё рано». И, конечно, дедушкины книги из библиотеки. Теперь малыш знал, откуда они появляются.

Так и не выбрав ни одной книги для себя и не глядя больше на Евдокию Николаевну, на которую он теперь обиделся, малыш покинул библиотеку с большим облегчением. В библиотеке ему не понравилось.

)))))))

День только начинался, и следующим подвигом для запорожца была назначена поездка за грибами. Малышу уже доводилось набирать с дедушкой тёмно-рыжие «свинухи́» в посадках вдоль дороги, но сегодня было решено отправиться в настоящий лес на особое дедушкино место, искать грузди.

Малыш только-только начал познавать большой мир новых запахов и названий за воротами дома. Деревня была не маленькая, она привольно раскинулась в разные стороны от «Центра». Районы, к центру не относящиеся, назывались концы́. Такими концами были Низовка, Лобановка, Солонцы, Хива…

Мир за пределами деревни казался вообще бесконечным. По окраине деревни со стороны Хивы за городьбо́й ближних огородов шли зады́, а за ними огороды дальние, заливные. Дальше начинались пахнущие полынью луга с оврагами-ры́твинами. В рытвинах проживал загадочный ка́рбыш, которым пугали детей. Полоска, где луга сливались с небом, называлась горизонт.

Со стороны Низовки колхозные поля приводили к быстрой извилистой Кондурче с нависающими над водой вётлами. Здесь пахло мокрым песком, ракушками и водорослями.

За дорогой на город начинался огромный Широкий овраг с берёзовыми перелесками и земляничными полями. Где-то там летними вечерами под стрёкот кузнечиков садилось огромное малиновое солнце.

А между деревней и белой Лысой горой, где был спрятан клад Стеньки Разина, располагались Пески, где можно было плескаться на мелководье, кричать «Баба сеяла горох» и строить башни из струящегося между пальцев мокрого песка. Пески были не единственным озером. Было ещё глубокое Калугино с обжигающими ноги родниками и деревянными сваями развалившейся переправы; и громадное, таинственное, тёмное, тянущееся прерывистой цепочкой к горизонту, наполненное изумрудной тиной, белыми лилиями, раками и карасями - Тухлое…

Для исследования всего этого огромного мира запорожец малышу с Кондратьичем был нужен как воздух.

Однако сегодня поездку пока пришлось отложить.

)))))))

Вернувшись, Кондратьич с малышом обнаружили красную блестящую машину, у которой стояли потный мужчина в парусиновой кепке, с медалью на пиджаке, и две очень полные женщины с толстыми руками, в цветастых платьях и одинаковых белых босоножках. Было очевидно, что приглашения пройти в дом от Манюси они почему-то не получили.

Сначала все трое неуклюже топтались у машины, повторяя дедушке «сколько лет, сколько зим» и «давно надо было». Потом также нелепо и долго стояли на крыльце. А когда Кондратьич пригласил их к столу и сходил в комод – оживились, заговорили разом, и начали, каждый раз морщась и выдыхая в сторону, часто пить из маленьких рюмок на ножках, закусывая привезённой колбасой и Манюсиным пирогом с капустой-яйцом, нахваливая дедушкину самогонку и приговаривая «Ну, кто старое помянет…» и «Ты же знаешь…». Малыш видел, что Кондратьичу было очень неловко сидеть с этими гостями за столом. Как будто дедушка натворил что-то нехорошее, и теперь ему стыдно и нужно угостить шумных тёть как следует пирогом и самогонкой, которую сам он не пил.

Манюся к столу не вышла и громко молчала в передней комнате. Но когда гости, долго простояв ещё у машины и несколько раз напомнив смущённому Кондратьичу про «старое», наконец уехали, она впервые при малыше кричала на дедушку, а потом, поутихнув, со всхлипами жаловалась куда-то в пустоту. Ну и малышу заодно. Только по словам Манюси получалось, что Кондратьич ничего плохого не делал. Оказывается, толстые тёти в цветастых платьях были дедушкины двоюродные сёстры, которых он не видел много-много лет. А последний раз встречался с ними, когда «был голод и съели всех голубей». Дедушка был маленький, и судя по всему голубей ему не досталось. Он даже падал в обморок. И пошёл пешком в город к сестре, потом к другой. Но нигде его не пустили к столу, хотя в одном доме тоже пекли в тот день пироги. И поэтому нельзя было быть теперь «таким добрым» и тем более кормить непрошеных гостей Манюсиными пирогами. Было видно, что больше пирога она жалела себя и Кондратьича. Малышу было тоже очень жалко и пирога с капустой-яйцом, и их обоих, а особенно дедушку. Получалось, что Кондратьич кругом виноват, а перестать быть слишком добрым не умеет, и от этого мучается.

Человек-малыш только через очень много лет понял, что слишком добрый Кондратьич - самый первый, близкий, самый верный друг его сердца.

)))))))

Малыш уже начал беспокоиться, что поход за грибами теперь отменится, но Кондратьич, наоборот, после отъезда непрошеных визитёров пришёл в боевое расположение духа. Он распорядился малышу переодеваться, а Манюсе приготовить кусо́чек - так вместе назывались бутылка воды, хлеб, огурцы, зелёный лук, спичечный коробок с солью, варёные яйца и картошка в мундире. И с гордым видом направился осматривать бока запорожца.

По дороге он сначала больше молчал, время от времени вдруг сглатывая и коротко кивая своим мыслям и словам в голове. Дедушка всегда так делал, когда задумывался. Позже ожил, разговорился, и даже в унисон поющему мотору затянул свою любимую песню про Хасбулата, у которого была бедная сабля, а богатый князь это заметил, предложил богатую саблю, ковёр и много золота в обмен на молодую жену. Но гордый старый Хасбулат, понятное дело, не согласился и остался, видимо, без ковра. Малыш в ответ спел Кондратьичу нечто более подходящее моменту - про «тачанку-растачанку, все четыре колеса».

Потом они останавливались несколько раз: на берегу Кондурчи, чтобы, подкравшись к краю высокого берега, застать врасплох плавающих поверху осторожных чернохвостых голавликов; на краю поля, чтобы набрать початков кукурузы и полюбоваться парящими в небе кобчиками; у лесопосадки, чтобы поесть пахучей дикой смородины…

А в лесу на заветном дедушкином месте они напали на целые грибницы груздей, здоровых, молочно-жёлтых, с махровыми краями и нежными ровными пластинками изнутри… Малыш шустро научился распознавать грузди не только в траве, но и под землёй. Быстро найдя очередной холмик, он звал дедушку и отчищал груздь руками от земли и песка. Кондратьич подходил, долго присаживался на одно колено, среза́л гриб своим кривым садовым ножом. Потом так же медленно, кряхтя, поднимался. И уже стоя аккуратно подреза́л ножку гриба дырявыми кружками от корня к шляпке, добираясь до места, где не было червячков. Если дырочки от червей были, но только одна-две, дедушка торжественно изрекал то же, что всегда говорил про яблоки: «Не бойся червя, которого ты ешь. Бойся того, который ест тебя». Про червяка, который ест людей, малыш старался даже не задумываться, чтобы не представить себе лишнего.

К машине они возвращались, заполнив ведро и дедушкину рубашку. А два самых больших груздя, предназначенных произвести впечатление на бабушку с Матильдой, победно нёс малыш, по одному в каждой руке. Он, как ни поднимал ноги, дважды споткнулся о сучья в траве, но оба раза задирал руки выше и падал на живот, стараясь не повредить хрупкую добычу.

Потом они обедали у машины, разместив «кусочек» между собой на газете. По примеру Кондратьича малыш лежал на боку, подставив согнутую в локте руку под голову, а другой по очереди макая в горку соли то крутое яйцо, то дольку огурца. Оба были довольны.

«Вот видишь, мой сладкий, зато грибов набрали», - провозгласил Кондратьич. «Зато» было любимое слово, которое дедушка употреблял по поводу и без. «Зато огород польёт» - говорил он про дождь. «Зато загорим» - про жару. «Зато наконец-то сапоги помоем» - про выпачканную в грязи обувь. Манюся иногда дразнила его «затотиком», а малышу как-то объяснила, что все люди делятся на «затотиков» и «нотиков». «Нотики» вместо «зато» по каждому случаю говорят «но»: «Погуляли хорошо, но теперь обувь от грязи мыть».

На обратном пути Кондратьич вдруг остановился на потрескавшейся от солнца грунтовой дороге, поросшей посередине «гусиными лапками», и предложил малышу порулить. И он на всю жизнь запомнил, как сразу взопре́л от напряжения и ответственности, и как крепко, сидя на коленях у Кондратьича, сжимал руль запорожца, который послушно вилял вправо-влево, выезжая с дороги на скошенное жёлтое поле…

)))))))

К дому подъехали в шестом часу. Но приключения их на сегодня, оказалось, ещё не закончились.

По двору и саду летали пчёлы. Не как обычно, а очень много очень неспокойных пчёл. Это означало, что молодая пчелиная семья «отрои́лась», и теперь может собраться в летающий комок и улететь куда захочет. Малыша спешно загнали в избу надевать рубашку, длинные штаны и носки, Манюся стала следить за передвижениями роя, в готовности следовать за ним. Кондратьич понёсся в погреб за сетчатыми масками для себя и Манюси, специальным ящиком–«рое́вней» и за «дымарём».

Малыш из рассказов дедушки знал, что если повезёт, то пчёлы прироятся где-нибудь на ветке яблони или на заборе. А если в чужой сад – пиши пропало, семья достанется новому хозяину. Так было принято. Однажды рой пристроился на высокий скворечник на краю огорода, и дедушке пришлось наклонять длиннющую жердь, к которой он был прибит, книзу, чтобы стряхнуть рой в ящик. Малыш уже много чего переделал вместе с дедушкой, но вот такое происходило в его жизни впервые.

На этот раз рой остался в саду, и Кондратьич было обрадовался. Однако оказалось, что семья разместилась не на ветке, а на стволе яблони, куда дедушке было невозможно подлезть из-за толстых нижних веток.

Это был звёздный час малыша. Манюся пришла в избу, водрузила ему на голову маску, заправила штаны в носки, надела самые маленькие перчатки, которые нашлись в доме. И отправила спасать положение.

И малыш спас положение, пчёл, и Кондратьича с Манюсей. Дедушка стоял внизу, держа роевню открытой стороной вверх, а малыш, забравшись на одну из боковых ветвей, специальным скребком из куриных перьев аккуратно, стараясь не придавить, сгонял живые комочки пчёл в ящик. Укусов он не боялся -Кондратьич объяснил ему, что его питомцы, если их не разозлить, «своих не кусают». Позже, правда, мама с Кондратьичем не согласилась, и у них, кажется, даже был об этом очень оживлённый научный спор…

Пчёлы выбирались обратно из ящика с той же скоростью, с которой туда попадали. Это означало, что в ящик пока не угодила «матка» - самая главная и самая большая пчела. Её надо было высмотреть среди тысяч шевелящихся одинаковых коричнево-полосатых тел с вибрирующими крылышками. В одежде было жарко, пот затекал в глаза, в которых уже рябило от копошения пчёл и от сетки. От жары, издаваемого пчёлами зуда, запаха дыма, которым Кондратьич разгонял пчёл, и от страха, что ничего не получится, малыша начало подташнивать…

Он её увидел. Королева нашлась! Она то появлялась, то исчезала в живом пчелином море. И малыш, выждав момент, когда главная пчела появилась на поверхности, ловко смёл её вместе с кучкой приближённых в ящик. Дальше они с Кондратьичем просто наблюдали за чудом: весь рой сплошным потоком последовал за своей королевой. Словно море вдруг превратилось в реку и потекло в одном направлении. Через пару минут все были в ящике, и Кондратьич – хлоп! – задвинул крышку…

Рой отправился на ночь гудеть в погреб, а малыш – за вишнёвым компотом с печеньем, поцелуями Манюси и уже со всем этим - на седьмое небо от счастья и гордости.

)))))))

Малиновое солнце опускалось в нагретую землю. Матильда отправилась на ночную прогулку. Остались три привычных, завершающих каждый летний день дела – встретить скотину, попить молока и скати́ться в бане.

Встречать нужно было только овец, потому что умная корова Дочка не только сама приходила из лугов, пошатывая из стороны в стороны тяжёлым полным выменем и отмахиваясь хвостом от насекомых, но и даже сама открывала дверь на воротах, поддевая рогом железную щеколду, и сама заходила в своё стойло. Бабушка Манюся подсаживалась к ней на табуретке, хвалила и называла её «умницей», гладила бока, смазывала вымя и начинала доить. У Дочки могло быть игривое настроение, и тогда она не давалась и нарочно злила бабушку, заставляя её прикрикивать «Ну-ну, балу́й, вот моду взяла!»

А малыш отправлялся «в улицу». Он единственный из детей со всего конца встречал скотину без взрослых, по примеру бабушки смотря против солнца из-под руки, держа в другой вытянутой руке горбушку белого хлеба. Стадо заходило в улицу в пронизанном последними солнечными лучами облаке пыли и в сопровождении полусумасшедшего Василия Иваныча. С плеча пастуха, в любую погоду облачённого в неизменный брезентовый плащ, свисал и волочился по земле длиннющий хлыст.

Завидев малыша, от стада отделялась старшая овечка Маша с повислыми ушами, а за ней остальные овечки и барашки. Их обязательно надо было пересчитать. Маша аккуратно брала с ладошки малыша хлеб. А за ней и все остальные, толкая мягкими боками в репьях, и даже слегка бодая крутыми лбами со всех сторон, выпрашивали свою долю от горбушки, плотной гурьбой двигаясь за малышом к дому.

На приступке крыльца малыша уже ждало ведро, полное горячего молока, с пенной шапкой, и поставленная рядом чистая кружка. Молоко было почти сладким и пахло Дочкой, полем и летним деревенским вечером.

)))))))

Скатившись в бане тёплой водой и промыв головы щёлоком, они с Кондратьичем уселись за ужин, за которым человек-малыш почти сразу, прямо на стуле уснул.

Он не чувствовал, как его переносили в кровать и раздевали. Не слышал, как спокойно, сердечно переговаривались Манюся с Кондратьичем.

Он спал без снов, не зная, что через несколько дней станет совсем жарко, и они с дедушкой перейдут спать в сад на кровать, которую поставят прямо под Млечным путём. Что будут ловить пескарей и уклейку на речном перекате. Что он, малыш, с продажи первой партии мёда получит от дедушки премию за поимку роя, и, опережая мамины планы, сменит взятую в прокат неуклюжую машину с педалями на собственный трёхколёсный велосипед. Что дедушка, хоть и издалека, но всё-таки покажет ему неуловимого грозного карбыша. Что Матильда окоти́тся прямо у него в кровати, и по этому поводу будет ночной переполох. И что они с Манюсей первого сентября будут стоять в саду у забора и раздавать букеты с гладиолусами и лилиями идущим в школу ребятам.

Человек спал, мгновенно забыв всё, что случилось с ним в этот обычно-счастливый день его детства.

Валерий Верн

Из цикла «Дети воскресенья»

2020