Про молодых людей. Рассказы разных лет.

2010: Сказка про Сашу Гангур

(написано по заданию литературной студии "Я и Все" под руководством В.Д.Майорова, при библиотеке им. М.А.Светлова, куда мы ходим вместе с Сашей.)

Когда в дедушкиной газете ты читаешь, как публицист ругает правительство и предлагает свои меры, то это "Савраска" либо "Завтра". Публицист может предлагать строить города под землю или возродить колхозы, и эти меры, по его мнению, выведут Россию в передовые страны где-то через двадцать лет.

Когда ты сам отправляешься в киоск и покупаешь там настоящий мужской журнал, то это, например, "Популярная Механика", "Квант", "Знание - Сила" или "Новый Мир". Изобретатель, со страниц мужского журнала, пророчит, например, гравилёты на сверхпроводниковых подушках на улицах Волгограда, шприцы и таблетки с искусственной шизофренией, код для блокировки фашиста повсюду и ещё многое другое, для Его Величества Потребителя. Гравитаторы для других планет, задолго до планов самого переселения человечества - это уж как минимум. "При расчёте силы планетарного притяжения, действующей на Его Величество, - усмехается изобретатель, изображая школьные уроки будущего, - массой планеты можно пренебречь"... Впрочем, не буду мучить свою фантазию, но ведь все такие штуки уже практически изобретены. Поэтому фантазёр отводит будущему, на запуск в массовое производство, от силы лет десять. Звучит примитивно, но прогноз предназначается широкой аудитории, мужчин ведь очень много, самых разных.

Когда мама распечатывает статьи из нишевой интернет-рассылки, например, "Мир Женщины" и оставляет их у себя на трюмо, ты можешь - хотя я серьёзно считаю, что это очень некрасиво, - взять те из распечаток, которые мама тебе не показывала, которые не помогут, в первую очередь, по маминому мнению, тебе разобраться в себе. Там ты прочитаешь, как мужчины-авторы ни о чём не мечтают, а женщины-психологи мечтают о скорейшем окончании инфантилизма у взрослых мальчиков и Интернет-базе данных, чтобы можно было, садясь в любую незнакомую машину, незаметно отсканировать номера сотовым телефоном, и разузнать всё о личной жизни и владельца, и даже водителя, которому владелец доверил машину в этот раз покатать специалистку. Женщины-психологи убеждены, что в Европе такое уже давно есть, хотя, на самом деле, там не совсем то. Например, из прошлого можно узнать что-то только по имени водителя, и то, только если в Англии его судили за избиение жены. Как бы там ни было, авторши возмущены, что их требования исполняются не "вчера" и согласны ждать не дольше года.

Однако 2020-е годы обманули почти все эти ожидания. Творческая молодёжь жила с ощущением разочарования в сбывшемся будущем, как будто все сообща мечтали об одном и том же, и теперь каждый лично виноват. Среди этих ребят стали, чуть ли не поголовно, популярны капюшоны - на куртках, толстовках, даже на футболках. Здесь не над чем смеяться - всего лишь замечание. А серьёзные люди, из своих редакций, выкладывали в Интернете прежние правила приёма текстов, для новых фантастических и научно-популярных журналов и книг, объёмом, по-прежнему, не менее 13-20 авторских листов, по 40 000 знаков каждый.

Не сбылся даже прогноз о гибели бумажной печати. Киоски - и те уцелели.

Подлинным "неформатом" оставалась всего пара-тройка журналов, лидировал один, под названием "Крышка".

Зато в начале 2020-ых Москву заполонили летающие вебкамеры.

Такая новая игрушка умела подниматься, на бесшумных пропеллерах, до самых верхних этажей жилых небоскрёбов; аккумуляторов для пропеллерчиков хватало на полдня. В городе, к тому времени, почти не осталось ни голубей, ни воробьёв (хотя летом всё так же слышно было соловьёв в парке "Сокольники", и лебеди на прудах, как особые гости столицы, также не убавили в численности ), и электронные летунчики, зависнув в одной точке, вопреки лёгкому ветру, или присев на выступ оконной рамы, уставлялись в незашторенные окна вместо любопытных птиц.

Хозяев летунчиков было известно совсем мало, видеоролики с прекрасным разрешением выкладывались в Сети, в основном, анонимно. Производители же устройств выиграли несколько исков в судах против затворников, выступив со странным утверждением, будто "летунчики" видят не больше, чем с улицы, - а уж ходить по улицам никому не запретишь, легче задёрнуть шторы.

Немного ещё повозмущались феминистки, что наступает раздолье любителям подглядывать за переодевающимися девушками. Но феминистки приумолкли, напротив, после серии своих побед в судах. Когда в нескольких делах по "харрасменту" в качестве вещественных доказательств были приняты случайные наблюдения механических "карлссонов", каждая феминистка завела себе таких по две штуки.

Весь город постепенно забыл, что значит неприкосновенность частной жизни. В блогах и суперблогах публиковались сенсационные статистические сводки от владельцев летунчиков, например, сколько граждан подбирает с полу упавшие кусочки пищи и ест... Публиковал подобные мерзости и передовой журнал "Крышка".

Итак, общественность отступила. Зашторенные окна, даже на верхних этажах стали, совсем как в Европе, считаться дурновкусием или даже подозрительным намёком на "харрасмент", "терроризм" или, по крайней мере, тяжёлую депрессию. Ведь в квартиры-то никто не залетал, чего тебе таиться! Лишь в офисах, под предлогом защиты от промышленного шпионажа, на всех этажах задёрнулись жалюзи; искусственный свет заработал круглосуточно.

Мальчишки поначалу сбивали электронных "друзей вуайериста" камнями из рогаток, а уцелевшие радиолюбители мастерили "охотников" на летунчиков, но усовершенствованные изделия научились весьма ловко уворачиваться и даже таранить неповоротливых предсказуемых "охотников" прочными закрылками, автоматически.

Вместо гнёзд когда-то безутешных птичек, хулиганы почитали за удачу разорить базу летунчиков, выследив, куда бесхозный вертолётик отправляется на подзарядку. Если в форточку к хозяйке, значит, это "тупой", феминистский летун, ушлые же авторы "продвинутых" репортажей начинали свою историю с того, что "врезали" в электросеть открытую кабинку, где-нибудь на столбе или даже на земле, замаскированную под крышку канализационного люка. Дождь и снег не вредили ей, а перочинный ножик незадачливого подростка иногда пропускал в руку довольно мощный электрический разряд...

Но ни один летунчик не мог увернуться от настоящих ручных соколов Саши Гангур. Хищные птицы, неуязвимые для пластмассового тарана, пикировали на докучливую электронику и в воздухе парой клевков расправлялись с пропеллерами, а иногда ухитрялись пробить насквозь обе линзы объектива. Одного сокола звали Титан, другого, помладше, - Япет. Сама же Саша была взрослая поэтесса и сказочница, в последние годы окрепшая, подросшая и несколько даже раздавшаяся в плечах - впрочем, это впечатление преувеличивалось защитными набойками на пальто, для соколов. У неё были великолепные длинные прямые светло-русые волосы, сильные руки, упрямый подбородочек и весьма умилительный прикус, со слегка кроличьими резцами. Ласковый карий взгляд из-за прямоугольных очков испортили бы, пожалуй, даже самые дорогие линзы. Саша была профессиональной писательницей; за мелодичные, завораживающие стихи издатели платили ей, в лучшем случае, какое-то "копьё", как она и сама говорила, но зато вырученного за детские книжки и, особенно, электронные учебники для малышей, ей вполне хватало на жизнь и содержание птиц. Сама же она не отдавала предпочтения ни поэзии, ни прозе, неустанно творила и издавала то и другое, на радость преданным читателям, а таких было полно и среди взрослых Сашиных приятелей.

Друзей же у писательницы, к сожалению, почти не было. Не назовёшь ведь другом всякого, кто всего только интересно высказался при обсуждении статьи в журнале "Крышка", либо изрёк сотое, на Сашином веку, предостережение от соколиной охоты. Друзья, правда, тоже увещевали. Они говорили, что если бы летунчиков было безопасно ловить, во всяких там офисах от них бы не прятались, а глушили бы управляющий радиосигнал вебкамер, или перехватывали бы, и потом службы безопасности разбирались с хозяевами, а так не делают, остерегаются. Значит, у Саши могут быть куда более серьёзные неприятности, чем она может представить.... И советчики были правы, конечно, были правы, но Саше виделась во всё этом большущая несправедливость. Почему ей, взрослой девушке, какие-то человеческие щупальца должны казаться страшнее, чем шпанятам с рогатками? Чего ей было стесняться? И писательница не пожелала смириться с гражданской слежкой. Сама выдрессировала своих соколов и полюбила сбивать летучих шпионов в жилых кварталах едва ли не так же, как писАть. Она носила длинный дюралевый меч за спиной - как читатель фэнтези, но не как настоящий средневековый воин, - ни от кого не пряталась, не боялась нападений ни летунов, ни их хозяев, только вот с подростковыми шайками, рыскавшими пластмассовые "скворечники", пересекаться ареалами охоты избегала.

На Сашу никто и не нападал. Её вообще редко узнавали на улице. Но в один ужасный день обоих соколов похитили прямо с неба. Летом.

Если бы Саша поигрывала в казино, она бы, наверное, сравнила это с обрывом лимита на кредитке. В общем, соколы взмыли ввысь - и пропали соколы, и ни пёрышка с них, и никакого понятия, что и как случилось. Саша застыла на месте, вглядывалась в облака и запоминала - до тех пор, пока к наблюдениям не начали примешиваться видения: будто бы, четыре летунчика по углам батута, высоко-высоко, уносят связанных и парализованных птиц... Вот, наяву, армада чёрных электронных соглядатаев, видимо, по условному сигналу, выруливает из-за небоскрёба, напоминающего запасной магазин к автомату "Uzi", - и расселяется по отвоёванному незанятому кварталу. Саша пошла прочь, не плача, но и не глядя по сторонам, ничего больше не замечая.

Обзвонила приятелей: "ну, что я тебе говорил", "ничем не могу помочь, частная собственность", "не представляю, тебе всё лучше знать, куда делись твои соколы", "купи новых", "это капитализм, детка". И вот на этой-то последней реплике, из чувства противоречия, "детка" вспомнила про своего давнего друга и волшебника. Вот кто может помочь!

"Вот гад", не берёт трубку.

В такие-то моменты и жалеешь, что не сговариваешься с жёнами друзей! Вроде ведь, он говорил, что женат?

Навигатором волшебника тоже не разыщешь; даже полулегальная пеленгация бесполезна, когда хорошему псионику грустно. Лишь через час пришла SMSка, что он обнаружен, и миниатюрная дубинка, долженствующая в телефонной книжке символизировать мудрость Момада (в виде посоха), вспыхивает звёздочкой на карте на экране мобильника, в районе парка "Сокольники", - но Саша уже сама и едет туда, наудачу.

Момад - с ударением на первый слог - это была одна из фамилий волшебника. А звали его просто - Андрюшей, но это не потому, что он сейчас снова решил побыть безработным. Волшебник рано постарел, для своих тридцати с лишним, но так и не обрюзг; у него была всегда обветренная кожа, длинные каштановые волосы, стянутые в волнистый широкий хвост, бритое лицо, медлительные строгие карие глаза, худые крепкие руки. Его развевающийся зелёный шёлковый плащ с капюшоном казался данью то ли моде, то ли компромиссу с "коллекциями" гипермаркета. Дожидаясь Сашу на Четвёртом Лучевом Просеке, Андрюша Момад учил новое поколение соловьёв мелодии песни группы "Мумий Тролль" - "Ирис", воспроизводя её снова и снова на своём мобильнике. Наверное, он "записывал" её здесь уже десятое лето подряд.

Саша громко поздоровалась, приближаясь к Андрюше спортивным шагом, и уже на подходе охарактеризовала произошедшее с ней горсточкой ёмких грубых слов.

- Сейчас сделаю немножко стыдно и больно, - практически на автомате пригрозил Андрей, как всякий раз, когда имел неудовольствие слышать подобные слова от молодых женщин. Меча при Саше не было. Но не было и соколов, которые вечно распугивали ему соловьёв, так что волшебник расслабился. - Рассказывай красиво.

- Титан и Япет пропали, - сказала Саша, - Взлетели и пропали. Выстрелов я не слышала. Но может быть, их ультразвуком...

- Они живы, - спокойно возразил Момад, потерев несуществующую бороду. Кончик простого суковатого посоха при этом взлетел и проследовал за десницей.

- И где же они?

- Вот этого я не знаю, это надо выяснять дома, тут слишком сложно. Но что у тебя питомцы живы - это я могу прочесть прямо сейчас. Может быть, их похитили. Колдовства на тебе, вроде, нет. Но если с соколами что-то сделали, что-то с головой, то это вообще не мой профиль.

- Ты же волшебник!

- Я, прежде всего, псионик. Не ветеринар же. То есть, мы их, может быть, найдём, но что с ними... ну, их потом можно показать миссис Момад. Кстати, до неё нам тут ближе, чем ко мне. И она колдует лучше меня. Надо в дом...

- Это жена? Вы поссорились?

- Нет. То есть, да: она - жена, ведьмочка моя. Слушай, уже надоело отвечать на этот вопрос: чего мы не живём вместе. Ну, тренировки у нас с ней такие, в колдовстве, что требуют уединения. Мы же встречаемся каждый вечер...

- Но вы каждую ночь в разных квартирах?!

Волшебник рассердился.

- Тебе помочь, или признаться в чём-нибудь?

- Прости, но какие-то странные у вас отношения... Ладно. Ты мне поможешь?

- Ну конечно! Уже звоню...

Но госпожа Момад тоже не брала трубку. Это поначалу не удивило Сашу, но по удивлению самого господина Момада, писательница отметила про себя, что у супругов ещё и очень разные бытовые привычки.

- Кажется, у неё тоже что-то случилось!

Ехали в машине Момада.

Когда не застали миссис Момад дома, мистер Момад совсем обеспокоился.

- ЗамОк не взломан... Захлопнула... Не заперто... Она упекла своего "психа", - бормотал себе под нос обескураженный маг, поводив посохом и не обнаружив в "тонком пространстве" пси-следа своей "половинки". Значит, сбежала, но без паники. И форточки - нараспашку... э, обнаглели!

Он ткнул посохом "летунчика", вспорхнувшего с полки шкафа, и закалённая электроника сразу опала тлеющей мелкой трухой. Несколько бесшумных собратьев метнулись к форточке из углов и закоулков квартиры, спасаясь от той же участи, чуть только Момад принял боевую стойку, но не успели. Три взмаха оружием - это было явно не кендо, но группировка тела позволяла наносить довольно точные и длинные удары, из ушуистской стойки; суставы податливее. Краем глаза волшебник заметил, что Саша находится в каком-то изумлённом оцепенении - только теперь, а ведь это с ней началось ещё на подходе к подъезду.

- Что с тобой?, - спросил он её, - а, да, сетка... сам удивляюсь.

В москитной сетке, на уровне форточки, было прожжено отверстие, через которое, очевидно, и проникли "интервенты". Неужели их теперь вооружают лазерами?!

- Да нет, не сетка, просто я в этих самых кварталах охотилась, - и, подумав, она добавила: - ой, а моих Титана и Япета, что, так же поджарили?!

- Да живы они... в худшем случае, пёрышки опалили... но вряд ли, такой риск... Они же кому-то были нужны живыми!

- А ты уверен, что твоя девушка... жена... убежала? Вот, смотри, на столе ноут открытый...

- А... ну, ясно. Значит - потому же, почему двери не заперты. Она оборотилась русым зайкой, для темпа...

- Зайцем?!

- Она только вот в зайца умеет превращаться. Ну, хоть в него. Я вообще ни в кого не умею. А вот комп нам сейчас пригодится. На нём записки нет?

Но миссис Момад не оставила записок.

- Да-а... странно... - удивительно быстро успокоился волшебник, - Саша, хочешь чаю?

- Некогда...

- Брось. Это, похоже, надолго. С Зайцем всё, наверно, в порядке, просто ты перестала её избавлять от "летунчиков"... а мы-то недоумевали с ней, отчего их здесь не водится... Спальный район, конечно, перестроечные многоэтажки, но чтоб ни одного... Ну, Миссис Момад в окошки не смотрит, видимо, никогда. Теперь, вот, завелись, напёрли, она просто испугалась и сиганула.

- То есть, она меня, птичек - никогда даже не замечала?

- Да она читает... колдует... даже почти не готовит. Короче, спасибо тебе за эти спокойные месяцы. Я тебе сейчас заварю чай по рецепту моей мамы. А потом погадаем. Ты мне понадобишься. Я сам не определю, куда могло занести мою жену. Да и соколов освободить...

- СНАЧАЛА соколов, - возмутилась Саша, но тут же оговорилась: если с миссис Момад, конечно, всё в порядке.

Мистер Момад позвонил ещё раз - телефон жены обнаружился в квартире.

- Говорю же тебе, я сам могу их не расколдовать, если что! Я вообще в первую очередь не колдун. Потом, у нас общие проблемы! Это кто-то на нас напал...

- Бэ-э, что это?!

- Имбирный корень, чёрный чай. Как у моей мамы!

- Волшебный, что ли?!

- М-м... вряд ли... вообще-то, от морозов... сам вижу, что июль на дворе, но захотелось сделать что-то простое... не волшебное!

- Да... ну, это... вообще-то вкусно, да. Особенно зимой. - Саша поймала себя на мысли, что избегает обидеть Андрюшу, и это её вперёд раздосадовало.

Допив чай с имбирным корнем (Андрюша помыл посуду вручную, безо всякого колдовства), они заперли, наконец, форточку и отправились к машине за вторым компьютером и виртуализаторами.

Вернулись, и Саша нацепила шлем и схватила радиоджойстик

- Ты гадаешь на "фантазме"?

- Винтажно, да? Семь годов уже игрухе... Мы с тобой тоже не молодеем, Саш... А шарик будет женин, - он указал на хрустальный палантир на полке, на золотой проволочной подставке.

- А покажи, пожалуйста, фотографию миссис Момад, - Саша приподняла шлем

- Тут нету... Она не любит. Говорит, плохо получается...

- Гм... а что, сначала на мне гадаем?

- Да чего ты всё спрашиваешь, и спрашиваешь? Ты в чём-то мне не доверяешь?

- Нет, всё в порядке.

- Ладно... какой режим ты выбираешь?

- Бой! - Саша снова нахлобучила шлем, встала посередине комнаты и вытолкнула из радиуса досягаемости мешавшееся кресло на колёсиках

- Манипулятор? Пушка? Дротик? Весло?

- Меч, конечно! Я с ним лучше всего умею, училась. Дюралевый мой, помнишь?..

Волшебник недовольно поморщился, но ничего не сказал.

На компьютере Момада загрузилась и засияла модификация игры "Фантазм", изготовленная самим Момадом, воспринимавшая пси-импульсы. Когда выскочило диалоговое окошко - явно "чужеродное", но импровизатор кода и не пытался тягаться в интерфейсе с "самой красивой игрой в мире" - "Инициируй Палантир", то шар вместе с подставкой был перенесён на столик рядом с ноутбуком, и Момад забормотал заклинание:

- Ахль эфротрэн имхъыдар имкадун! Камрир имхъыдар охкамэр, ахль эстамэр...

Так на мёртвом языке, обзывали, сравнивали и унижали обидчивый волшебный шар. Тот, в видимом мире, засветился от возмущения золотистым, шипастым, "липким" сиянием. Ведь лишь на самом низменном информационном уровне всё определяется "действием", "глаголом". Язык переплавляется прямо в действие - то, что лингвисты называют "перлокуцией" - разве что у каких-нибудь кузнечиков, стрекочущих: "уходи от меня" - вместо "с дороги", "буду тебя бить", "нет, <я> буду бить" - "эй, плодиться, скачи к побеждать". Но уже обычные люди воспринимают далеко не всякую команду: "принеси", "налей", "спи", "не смотри"... В тех же слоях, с которыми вступает во взаимодействие маг, кроме (по убыванию) имён нарицательных, имён собственных, местоимений и избранных существительных, никакое слово не имеет ни смысла, ни влияния; только от глагола "быть" действительно образование "бытие" (имхъыдар), и то - союз. Шар "доказывает" гадателю свою и посторонние сущности, воплощая "реакцию", "совпадение", - но вовсе не следуя страсти доказывать: тут сплошные глупые глаголы...

Японская же игра "Фантазм", "самая красивая игра в мире", была модной забавой только что ушедшего десятилетия: в ней составлялись уникальные сюжетные рисунки на футболки и на обои в комнате, а ещё там был мультиплеер и русский генератор ехидных реплик, для всей тусовки...

- Попытайся сосредоточиться на теме "бегство", - попросил Момад, окончив заклинание. Его речь звучала косноязычно, как только и бывает, если обычные слова используются как точные термины - Моя проблема - именно угадать ход мысли миссис Момад. Страх можно "вычесть" с фоном. А вообще, ты тоже писательница, молодая девушка, тоже героиня по персонажу; у вас солидарность хорошая. Можно, я не буду открывать форточку? Мы тут ненадолго, а то налетят... Жарко, но ты быстро справишься. Окно разбивать не посмеют, надеюсь.

- А ты комментируй... Без комментов друзей игра не игра и Фантазм не Фантазм...

Сашин персонаж вступил в павильончик со сверкающими, переливающимися, гладкими пёстрыми полупрозрачными стенами, за которыми виднелось соблазнительное небо. Семь цилиндрических столбов света вырывались из пола и таяли у свода, в каждом клубилось нечто, похожее на шаровую молнию. Настоящая Саша покрутила в воздухе манипулятором и ткнула пальцем в воздух.

- Ого, да ты не нуб...

Воительница в кожаных доспехах приблизилась к столбам света. Простенькая указка манипулятора в её руке вспыхнула, вытянулась и превратилась в привычный полуторный меч. Шаровые молнии приобрели отчётливые очертания.

- Сантехника вызывали?, - задорно прочёл Момад из окошка игрового генератора на параллельно подключённом компьютере жены.

Ещё пара шагов вперёд. Компьютер мог случайным образом предложить на расправу колченогих ниндзя в чёрных трико и масках, террористов в бронежилетах, с мёртвыми лицами, астронавтов в скафандрах, лже-астронавтов, гигантских жужелиц с кровавыми глазами, разноцветных кобр, какую-нибудь ещё инопланетных гадов и мало ли что ещё. Но в этот раз из плазмы родились гигантские бабочки, разных цветов радуги. Они плавно махали метровыми крыльями, свирепо поводили усами и щёлкали ядовитыми хоботками-стилетами, оставаясь до поры на месте, на высоте человеческого роста.

Саша приняла боевую стойку и, вытянув руку, подалась в сторону ближайшей, красной с рыжими прожилками, бабочки. Та сейчас же сорвалась и спланировала на Сашу. На мече, пронзившем её насквозь, застыла сочная красная клякса, как гуашь. Столб света сейчас же "завозился" с новым монстром. Следующими атаковали уже две бабочки, синяя с фиолетовыми прожилками и жёлтая - с оранжевыми. Одну из них Саша перерубила пополам в воздухе, и половинка трупика не опала ей под ноги, как прочие останки, расплющивавшиеся об пол, - а улетела за горизонт видимости.

Темп игры рос. Противников образовывалось всё больше.

Момад артистично зачитывал диджейские собачьи шуточки в микрофон, преобразовывавший его голос в Сашиных наушниках, иногда разбавляя шаблоны творческой отсебятиной:

- Двое сбоку, ваших нет! Налетай - подешевело! С фантазией у вас всё в порядке, сноровки только недостаёт. Эй, Саша, проворонишь - будут порхать у тебя в животе! Оп! Иногда в кошмарах осваиваются... Классный кадр! (это была уже уже кодовая фраза, так что снимок Саши, замахнувшейся мечом, был тут же сохранён для распечатки).

Саша отмахивалась от летающих всяко не хуже, чем Момад - своим посохом - от незваных гостей, только погибшие бабочки после этого не испепелялись, а сдувались и падали в живописную кучу. Брызги жёлтой, фиолетовой, сиреневой крови летели каскадами, достигали сводов павильона. От каждого убийства на мече оставался след - клякса соответствующего цвета.

Наконец, когда бабочки иссякли, Саша повертела оружие в руках, воткнула его вертикально в пол и проговорила: "Ненавижу бабочек" - "Я тоже" - отозвался Момад, который в настоящих бабочках продолжал видеть гусениц.

За подёрнутыми радужными разводами стёклами, небо порозовело, и над крышей застыл искусственный металлический ангел с белыми крыльями, смахивавший ещё на боевой трансформер. Не очень верилось, что бой длился не дольше пяти минут.

Реальная Саша всё-таки взмокла и тяжело дышала. Имбирный чай её, впридачу, не освежил.

- Да нет, я не так... Чего ты сказал, что они у меня будут порхать в животе? Влюблюсь, что ли?

- Почему бы и нет? Классный кадр!

- Я не собираюсь сейчас... Ну, где уже это слово, которое написать?

Момад что-то набрал на клавиатуре.

Меч заискрился, ангел спроецировал на потолочное стекло не одно, а целых два английских слова, образчик виндзорской каллиграфии: Happiness. Escape. На полу появились их пунктиры, для удобства.

- Первое - извини, традиция, - буркнул волшебник. - Сосредоточься на "побеге".

Саша Гангур начала очерчивать пунктиры на полу мечом, высекая снопы ослепительных искр. Слова "Счастье" и "Побег" получались разноцветными, от клякс.

- Ты - на месте моей дамы, в осаждённом доме. Главное в угадайке - твой цветовой выбор. Классный кадр! Можешь макать в трупики, для цвета. Классный кадр! За почерком особенно не следи, от трафарета можно отступать. Ну, ты знаешь...

Распечатали надписи на древнем, почти как Интернет, цветном принтере, Саша не снимала шлема и оставалась в игре. С обратной стороны в распечатки втёрли подсолнечное масло, для прозрачности.

Момад вынул палантир из подставки и переложил на карту Москвы, затем посмотрел на него сквозь распечатки. Произнёс короткое заклинание.

- Гм...что-то странное... Ничего не вижу! Саша, попробуй ещё раз.

- ЧТО?! Драться?

- Да нет: рисовать.

Но и вторая попытка оказалась непригодна для гадания.

- Похоже, ты мне не доверяешь. Извини, но это в твоих интересах.

- Ты надоел уже, великий колдун! Почему ты не гадаешь на кофейной гуще? Или на её волосах? Уже бы сто раз нашли.

- Я верующий человек, всё-таки.

- Ого! Верующий! С палантиром, с волшебной палочкой и гаданием по Фантазму?

- Всё, что я делаю - это почти механика, просто изощрённая. В основе - всё равно акты воли и чужое воображение - других людей. Нет никакого обращения к "духам", ни за информацией, ни за энергией, понимаешь?

- Да уж, я так и думала, - как-то даже зло процедила Саша, но не пояснила свою мысль. Тем более, что мага явно не заботили истоки недоверия подруги, он настроился на привычно подробное разъяснение:

- Палантир - просто инструмент, высокого порядка. Вот, как компьютер. Во времена Христа человек считал же сам? Теперь компьютер считает цифры. Одну мысль украл у человека, как бы, из головы. У программиста вообще не разберёшь, где и сколько компьютер вообще думает за него. Это опыты над живой душой, как же? А ты знаешь, сколько в Церкви программистов?.. Но одно дело - искусственный разум, другое дело - искусственная воля... Ну и что, что палантирам по три тысячи лет?.. Ты же не думаешь, что он живой? Может быть, ты ещё и в Соколиного Мага веришь?

- Я просто знаю, что что-то такое есть. А ты не веришь? Тогда как же миссис Момад нам поможет, с твоим патриархатом? Нет, я тебе помогу, если из-за меня что-то случилось, но... Она так же, как ты: колдует и крестится?

Ей, наконец, удалось сделать снимок, с которым на карте худо-бедно проступила коралловая ленточка маршрута. Момад на чём свет стоит бранился на журнальные штампы вроде "патриархальной религии".

- Эта ваша современная "Крышка" и есть настоящее древнее мракобесие... гм, не знаю, как ты это сделала, но сначала, получается, действительно - соколы. Э-э, это к феминисткам, прямо в Штаб Разоблачений. Но меня это не устраивает! Почему ты мне не доверяешь, скажи мне? Я могу зарядить твой настоящий меч на ловкость и силу, - Саша живо представила себе побоище с прежними учителями на плацу возле Штаба, в котором она, а не ей, отбивают пальцы, - но я не поеду выручать птиц, пока не найду жену.

- Мы поедем, - спокойно возразила Саша. Волшебник удивлённо уставился на неё. - Мы поедем, и я просто заберу Титана и Япета, а жену, Андрюша, ты найдёшь там, где сам будешь действовать честно.

- Что-о?

- Признайся, твоя миссис Момад, она же... умерла? Поэтому вы не живёте вместе? Поэтому тебе было грустно утром, а квартира - пустая? Я знаю, что это за гадание по Фантазму. Ещё и после чаепития, ещё и на реакцию "обычной девушки". Если тебе полностью довериться, оно срабатывает как любовный гипноз.

Момад остолбенел, побелел и не решался произнести ни слова. Раскол в его сознании, памятный знавшим его с детства, начал расходиться, как операционный шов. Да, он настоящий псионик и волшебник, давно вхож в высшие смысловые сферы, а с Сашей знаком и того дольше. Миссис Момад - его жена, и безошибочное Сверхсознание утверждает, что она ещё жива. Но Сверхсознание вдруг умолкло, как умолкает голос в голове шизофреника. Кто знает, может быть, он очутился в альтернативном пространстве, где всё, что говорит Гангур - правда?! Сверхсознание пропадает в присутствии его возлюбленной, это и было причиной их раздельного проживания. Но что, если этот эффект - всего лишь влечение к девушке - к ЛЮБОЙ девушке? И всё это его двойник действительно придумал, чтобы соблазнить Сашу? Что, если демоны ждут его харизматических речей? В юности Андрюша тоже писал прозу. Это были рассказы, в которых воображаемое подменяло действительное, подростки проявляли героизм на пределе своих сил, а потом осуществляли свои самые головокружительные грязные фантазии. До реальности героям - как и читателю, по расчёту автора, - с какого-то момента не было дела. Может быть, спасённым мечтателями красавицам в реальной жизни ничего не угрожало.

Но вот перед ним такая читательница. Как ей доказать?.. Как не вырваться из сюжетной целостности, как не сгинуть в пучине безумия?

Андрей ощутил острую досаду за своё признание, что он - верующий. Поначалу, вообще, чуть не сделал писательнице "немножко стыдно и больно", именно за связанные с верой подозрения, но тут нахлынуло наваждение.

Как она могла это истолковать? Что он частью рассудка отдаёт отчёт в том, что всё, что он говорит, похоже на бред, и пытается уцепиться за сверхъестественное, не в силах устоять на земле? Или, что ему можно довериться? А то ещё наоборот - что он не контролирует себя?

Существуют ли Титан и Япет, боевые соколы, вообще на Земле, или у него уже слуховые аберрации?

Он заигрался в Фантазм? В другие компьютерные игры? В литературу, наконец?

Почему за веру должно быть стыдно, ведь Христос же говорил, "кто устыдится..."

Так. Начнём "от печки", - мысленно сказал себе маг, не меняя положения тела. -Я когда-то был верующим, но нерадивым, писателем - это бесспорно. Верующий не должен испытывать суеверий, вроде боязни сглазить, похоронить себя словом и так далее. Значит, чтобы вернуться хотя бы в прежнее состояние, надо не бояться спорить. Но что говорить?

Во всяком случае, ты заслужил помешательство, недальновидным волхвованием.

Итак, даже если миссис Момад погибла - раз уж мы решили, что смеем допускать такую мысль, - с чего бы мистеру Момаду сразу искать ей замену, во-первых?

А если не сразу, а через много лет? А может, не замену, а всего лишь утешение? Саша Гангур очень хороша собой. А вдруг он маньяк, и Саша - следующая, наконец?

Во-вторых, кто прожёг дырку в противомоскитной сетке - неужели сам? Это довольно сложно; должен был сложиться довольно большой план, отдельные участки которого не удалось бы затопить в безумном сознании. Кто впустил в комнату наглых летунчиков? Но... существуют ли вообще летунчики? Можно ли спросить об этом Сашу, не напугав? Какой сейчас год?

"Соколиный маг и оптимизм. Религия двадцатых", - не удержался, произнёс вслух.

И тут со стороны двери послышалась негромкая барабанная дробь, всё же заставившая друзей одновременно подскочить на месте.

Наваждение не преодолимо "изнутри", это ошибка. Нужно вмешательство внешней воли, пока не поздно, пока сознание ещё не распалось, как дом на плавунцах морока. Даже маг и псионик второго класса не может наметить точки опоры в мороке.

- Нам повезло, - слабым голосом произнёс Андрюша и рухнул на пол, но тут же очнулся. Саша побежала открывать. Волшебник поплёлся следом.

На пороге сидел крупный заяц-русак с резинкой для волос у основания ушей. Заяц приподнялся, засучил передними лапами в сторону Саши и неуклюже мотнул головой.

- Отвернись, - перевёл Андрей и сам уставился в дверь комнаты.

Через каких-то пятнадцать секунд послышалось: "Здравствуйте, дорогие гости. Насилу успела", - Саша обернулась и увидела перед собой хрупкую скромно одетую худенькую девушку с большой головой и весёлыми толстыми щёчками, её тёмные кудряшки были стянуты в громадный хвост той самой белой резинкой. После превращения, верхняя губа миссис Момад - а это, конечно же, была она, - ещё некоторое время слегка подёргивалась, сообщая речи забавный акцент. Голос у неё был тонкий, приятный, тихий и вежливый.

- А я запаниковал, именно когда у меня отказала сверхсознанка, - признался Андрюша.

- Нет, как вам это нравится, - принялась браниться хозяйка квартиры, с притворным возмущением. - Мало того, что в мой дом водят каких-то барышень, заметим, с кроличьим прикусом, меня хоронят без меня, мой ноут и палантир хватают без спросу, переводят моё подсолнечное масло, бумагу и картриджи на взаимное недоверие, мой муж уже сомневается, в чью сторону обращены его симпатии. Мало того, что эта милая девочка поверила, что я неблагодарная хрюшка под дубом, которая не ведает, кто ей расчищает территорию, и знать не желаю её птичек. Но как можно от меня запирать входной замок?!

- Зайче, сперва представься, - улыбнулся мистер Момад.

Саша, наконец, узнала, как зовут колдунью.

- И я всё-таки вмешаюсь теперь в ваши дела.

- Я с радостью пожертвую сверхсознанием, дорогая, за то чтобы побыть полиграфом.

- Как это? - не поняла Саша

- Такое заклинание. Чтобы, в её присутствии, люди могли отвечать на мои вопросы только правду.

- Так я поэтому, - рассмеялась писательница, - не смогла Момаду заговорить зубы и тихонько слинять?

- Нет, я же была далеко! Это было твоё решение - всё-таки довериться. И ты про себя знала, что всё, что он говорит, - правда. Ты, во всяком случае, чувствовала, что, если сейчас выбежишь на улицу, то пропадёшь. Я сама не знаю, что бы с тобой случилось, после того, как ты здесь побывала. Но против нас работает какой-то мощный маг, я даже хотела бежать на дачу, но забыла дома телефон, вас надо было поддержать. В сетку попал файерболл - совсем маленький, но с такого расстояния... Он пролетел километров двадцать. Совершенно невозможно вычислить одной, кто этот маг. Странно, что он только недавно заметил, что я тут.

- Но почему он оставил соколов в живых? - спросила Саша.

- Может быть, ему нужно их сознание? - предположил мистер Момад. - Ты же не последняя. То есть, я хотел сказать, эти боевые соколы - не последние в городе.

- А твои птички, вообще-то, вернулись, - ошарашила миссис Момад.

- Как! я же дома побывала!

- А на крыше смотрела? Там и сидят, только в жуткой депрессии. Даже я себя не помню в таком состоянии.

- Саша, ты живёшь в Штабе Разоблачений?!

- Да нет же, это всё твоя угадайка!

- Ну, поехали, посмотрим.

Приехали к Саше, мистер Момад заговорил дюралевый меч, и Саша смогла одним взмахом сбить замок на чердаке. Мужественные пернатые воины, действительно, жались друг к дружке в болезненном оцепенении. Их перенесли в квартиру и переложили в клетки, как чучела; только дыхание и тепло тел свидетельствовали, что птицы ещё живы.

- Сначала придётся вычислить, кто их так, - проговорила Миссис Момад

- А потом всё равно пойдём искать Соколиного Мага? - с надеждой спросила Саша, - чтобы он их вылечил?

- Его не существует, перестань пожалуйста

- Если он и есть, то он это всё и сделал, - поправила мужа колдунья. - Ведь кто такой Соколиный маг? Это воплощение природного, чистого, разума, но всё-таки человек. Ещё одна вера, которая пытается стать полноправной.

- Только чтобы размыть ценность настоящей веры, - проворчал мистер Момад

- По учению Соколиного мага, - продолжала миссис Момад, - у соколов тоже есть разум, и птицы ничем не отличаются от людей, и у них есть такие же права, да? Так вот, он запрещает охотиться на летунчиков с соколами, но неявно.

- А то бы авторы статей про Соколиного Мага подали людям твою идею, Саша, - добавил мистер Момад. - Соколы "чище" людей, соколы добрее людей, и жили бы в домах и питались бы одними консервами, если бы люди были такие нравственные, как думают о себе. Но уж заставлять их убивать не для еды, а для забавы человека, "воспитывать агрессию" - а ломать корейскую электронику это, конечно, "то же убийство" - якобы, полная чума. Отсюда все беды родовой аристократии и вообще человечества. А не от глобализма, например.

- Я так никогда не воспринимала, - поразилась писательница. - Это просто позитивная сказка, от людей, которые поняли, что грязи вокруг и так слишком..

- Сказка? Но ты говорила, что "что-то такое точно есть".

- А почему надо всем навязывать, что ничего такого не существует? Зачем вообще сомневаться. Вот тебе твоя вера дарит радость?

- Тише, она не одержимая, - удержала мужа на месте миссис Момад. - Давайте не ссориться, лучше узнаем, наконец, кто виноват.

Ритуал был малоинтересен: супруги Момад просто встали плечом к плечу у клетки с соколами, "считали" что-то выставленными вперёд ладонями, потом обменялись усвоенным, из рук в руки.

- Имя этого мага - Артур Александров, - провозгласила, наконец, миссис Момад.

- Главред "Крышки"! - ахнула Саша.

- Ему, конечно, невыгодно, что его "авиацию" сбивали. Ну вот всё и проясняется...

- "Крышка", на самом деле, не писала ничего про Соколиного Мага, - перебила мистера Момада мисс Гангур. - а вот статья про любовный гипноз - именно там.

- Во всяком случае, у него надо побывать, без этого я не смогу вылечить твоих "титанов".

- Второго зовут Япет!

Миссис Момад снова обернулась русым зайкой, только опоясанным пояском с коммуникатором в чехле. Мистер Момад "прокачал" Сашин меч, нахлобучил капюшон своего плаща - выяснилось, что это плащ-невидимка. Одна Саша, таким образом, осталась в человеческом обличье.

Я не буду подробно рассказывать, как друзья прорвались через охрану бизнесмена Артура Александрова, никого не убив (заговоры Момада на меч в противном случае сразу бы перестали действовать) как он признался на допросе, что он и есть Соколиный Маг, как у него изъяли пару перьев, при помощи которых он поддерживал "молчание" Сашиных питомцев... Всё это выйдет у меня довольно скучной историей.

Когда наша троица вернулась домой и миссис Момад прочитала заклинание, дарующее птицам человеческие языки, птицы поднялись с пола на лапах, и Титан сразу произнёс:

- Налейте выпить!

- Этого не может быть! - воскликнула Саша, - Артур нас обманул!

- Налей выпить! - вторил старшему Япет.

Больше они не пожелали произнести ни слова. Писательница ныла, что, попавшись на издевательский трюк коварного журнального воротилы, "горе-маги" сделают из её любимцев алкоголиков. Несмотря на её протесты, Момад принёс бутылку своего любимого чёрного рома, налил пол-рюмки и спросил Титана: "Разбавить?" Сокол покрутил головой и потянулся к рюмке.

Выпив по изрядной, для птичьих головок, порции рома - с полрюмки на брата - оба расправили крылья и запрыгали по клеткам.

- А теперь? - спросила Саша.

- Ждать, когда устанут, уснут и проспятся - ответили ей.

После того, как соколы выздоровели, Саша записала эту историю и опубликовала в "Трубе", пришедшей на смену терявшей рейтинг "Крышке". Ей подобная проза даётся, бесспорно, гораздо лучше и увлекательнее, чем мне, в чём тебе предстоит убедиться только через десяток лет, пока же придётся удовольствоваться моим изложением.

2008: Урны Москвы

на качелях памяти вира не стоит майны, и ноктюрн постепенно становится песенкой ни о ком, почитай меня мертвым, струсившим, ненормальным, позабывшим нежность талантливым мясником. уходи, точно призрак, по теплым июльским плитам, исчезай за мутнеющим стеклышком-сентябрем. воздух новой жизни, подчас становясь ипритом, заполняет любой объем.

(Лёня Воронков)

Денег оставалось немного, всего две бумажки. Пальцы левой руки всё ещё тихонечко ныли, сердце уже успокаивалось, принесённые пакеты валялись в прихожей; среди неразобранных и неразложенных по холодильнику продуктов, по змеистому чеку из гипермаркета, недоставало только пива. Юноша стоял у столика перед зеркалом и сжимал в левой руке горлышко откупоренной бутылки. Гипермаркет располагался за чертой города, точнее, прямо на ней, а ехать ещё на метро - по прямой 12 остановок, но безвестный дворовый шаман всё равно угадал марку пива и торжествующе написал сегодня на своей излюбленной стене соседней девятиэтажки, левее арки, синим маркером: "Brahma". Антон в третий, последний, раз опрокинул бутылку в чайную кружку. Чем больше он пил, тем больше ему становилось не по себе. Но. "Bottleneck" - по-английски, буквально, "бутылочное горлышко", а в употребительном смысле - "заведомые трудности". Отражение Антона потупило взор перед оригиналом. Сетевые и классические писатели и художники, изобретатели и учёные с удовольствием фотографировались с трубкой в зубах или с дымящейся сигарой в руке, это добавляло им мужественности и спокойствия. Антон никогда не курил, но мужской захват "bottleneck""а приблизительно так же ясно выражает уверенность... Красивый каламбур; видимо, одной бутылки в семнадцать лет уже мало, но больше нету, ведь само по себе пиво - не повод для гордости...при его покупке, во всяком случае.

Городские фонари и проблески люстр за зашторенными окнами напоминали и цветом, и продолжительностью ровного свечения, россыпь бивачных костров. Но - только не Антону, только не сегодня. Скоро последний автобус повезёт - даже уже не горсточку - щепоть - каких-то закалённых полоумных гуляк в темноту - может быть, на не значащуюся в городских планах этого измерения остановку. Антона сегодняшний автобус подвёз чуть ли не прямо к дому... чуть ли не прямо к арке, к той самой очередной разоблачительной надписи. Впрочем, пересекая двор, он не успел над ней задуматься, потому что в это время какой-то мужик хлестал поводком по спине скулящего сенбернара, держа его за ошейник, замахиваясь из-за плеча. Одна из проходящих мимо студенток тихо объясняла другой, что мужик прав, а у собак ощущение боли в два раза слабее, чем у человека. Наш герой переложил все пакеты в левую руку, чтобы поскорее достать ключи и скрыться в подъезде.

Старшеклассник завернул пивную крышечку в змеевидный чек и выкинул в мусорное ведро, бутылку же, пометавшись по комнате, спрятал под свою кровать. Времени тоже оставалось недостаточно, где-то полчаса до прихода матери и четыре часа - до полуночи. Тогда Антон ещё не знал, что изо дня в день считать и пересчитывать потраченные впустую часы - это и есть хандра.

Вскоре Ира позвонила сама.

(да, это отдельный абзац)

- Антошечка... Ты уже сделал нам физику?

- Нет, только пришёл. Пока остаются эти двадцать семь вопросов. Я сейчас как раз...

(Антон узнал, что он "прямо лапочка" и тут же докинул до кучи свой каламбур)

- Ой, Антоха, ты там что - уже бухаешь? Давай-ка повнимательнее. Нам же сдавать уже двадцатого.

(Юноша быстро поправился)

- Да что там, с одной бутылки... я могу и обидеться... И мне ещё сначала разобраться с продуктами, сразу не сяду. Двадцатое - это же послезавтра. Вы узнали там про импульс? Или завтра узнаете? Это девять вопросов из двадцати семи.

- Думаешь, я помню?.. нет, он, вроде, ничего не сказал. Ну ты уверен, что у тебя правильно? Может, всё-таки подумаешь ещё? Ты ж знаешь, в науке никогда не бывает "совершенно точно".

- Да что там может быть неправильно?! Ну ты подумай: сила - постоянна, ускорение - постоянно до столкновения, значит, график скорости - прямая, проходит через ось абсцисс. Ну ты подумай, там должна стать отрицательная скорость, блин!

- Антош, ну я не понимаю! Не сердись. Просто - ты уверен?

- Давай приду покажу, ты тоже станешь уверена. Хотя бы.

- Ой, нет, я чё звоню-то... Ты сегодня вечером занесёшь Наташе, хорошо? Это та самая моя подружка. Она живёт прямо над тобой, на пятнадцатом этаже. В десять тридцать, как и договаривались. Квартира сто тридцать. Только ты всё сделай внимательно, пожалуйста, хорошо? Я сегодня на концерт, Алёша подсказал...

- Обратно к чёрту Алёшу! Ну как я могу всё сделать, я не понимаю, как это у вас будут оценивать... ну с импульсом же очевидно...да, я уверен. Откуда ты вообще знаешь, как надо пить пиво? Эта вот Наташа - она же учится с тобой в физкультурном? и ей, значит, тоже ничего не интересно, как решать? (...) Та самая блондинка, которая как ты, красивая, только в юбке вместо джинс?

Всё так и оказалось.

Уютная квартирка, мебель подобрана и расставлена с бОльшим вкусом и последовательностью, чем у Антона, дубовые антресоли в прихожей при светлых обоях почти не обкарнывали жилое пространство... Наташа была одна дома, поэтому чаю гостю никто не догадался предложить. Можно было бы поговорить о книжках, кино, знакомых и отношениях, но всё-таки - не при первой встрече.

- Ну как вы будете объяснять?! вас же спросят, как делали.

Красавица смутилась. В прихожей запахло электрическими искрами.

- Нет, это же тесты. Просто сдаёшь, и всё. И у всех одинаковые.

- А бывает же зачёт по тестам? Ира его боится. Ты тоже будешь бояться? Ну давай ты там у препода про этот импульс хотя бы ещё раз спросишь, отметишься, это же просто. Вот смотри. есть на чём нарисовать?

- Антох, мне это правда "фиолетово". Спасибо тебе большущее, ты вообще супер нам помог... Ты на каком курсе учишься, на первом?

- Вообще-то в одиннадцатом классе.

- Уау!...

Исчезать не хотелось.

Рассказывать, куда и почему собрался поступать - тем более.

- Так. Фиолетово? Тогда я тебе не "Антоха", пока не продиктуешь телефончик.

- Это уже вымогательство. Антон... по отчеству Вас как надо называть?

- Васильевич.

- Антон Васильевич, мой телефон Вы набирали четыре раза полчаса назад.

- Ах, ну да... лучше Антоха. Тогда давай ещё "аську"

- Зачем, Антон Васильевич?

- Да незачем! Как и всё вообще. Но я, может быть, у Вас, Наталья, спрошу, как всё прошло, не надо ли что-то исправить... не надо ли сделать что-то новое

- А...ну по телефону и спросишь

Антон за считаные мгновения окинул взглядом длинные взрослые ноги в полупрозрачных чулках, немую гармошку юбочки цвета индиго, очертания кружевного лифчика под пятнистой хлопковой блузкой, напряжённый, как мускул, полукруглый подбородок, злые тонкие губы в блеклой помаде, большие карие глаза и курносый носик на овальном лице девушки, русые локоны, и подумал, что, во-первых, хотя никогда не замечал, носит ли Ира пояс в своих джинсах,у Наташи даже на юбке обратил внимание на отсутствие ремня, а во-вторых - что следовало бы пореже переходить к делу в таких ни к чему не обязывающих разговорах, ведь столько экспромтов пропадает задаром, а для дел проку...

- Как хотите. Удачи там. Чувствую, она пригодится на защите. До свидания.

Короткое формальное выяснение, что он не обиделся, немного польстило бы пареньку, но вместо этого сработала другая программа: Наташа ехидно поинтересовалась, пора ли ему спать, и получила в ответ сердитое молчание. Видимо, при любом знакомстве надо ещё и по минимуму улыбаться.

На следующий день в школе Антону повезло: его не вызвали к доске ни по одному из трёх предметов отвечать невыученные уроки. Возможно, тут ещё кстати пришёлся разбитый вид ученика. Той ночью, в кровати, его долго возбуждали, не давали уснуть яркие образы и мысли - нет, не о Наташе, и не о граффитчике, но о тех двух девчонках, которые, не поморщившись, мысленно перенесли на себя собачью порку, и только потом человечно поделили на два... добрую дюжину мощных хлёстких ударов поделить пополам - получается шесть? Нет, как-то не так... по силе - пополам, по длительности - так же... "ой, пойдём скорее... а вообще-то это правильно" - почему? потому что наказание-за непонятливость? нет - за отказ вспоминать то, чему давным-давно выучили, за бунт...но с точки зрения прохожего - за беспокойство прохожим, в том числе, может быть, и этим самым двум молодым девушкам. Наверняка они не вдумывались.

Может быть ещё, незнакомки - только образы, а мысли были о новой подруге, об её, заведомо случайном, отношении к этой истории? И даже - о граффитчике; при чём тут он?.. Антон уснул, наконец, в постыдном положении: на животе, уткнувшись лицом в подушку, как всякий раз, когда...

На тренировке, однако, никому не было дела ни до вида, ни до настроения. Конечно, не следует привлекать ничьё внимание, тем более - рассказывать про вчерашнее пиво, ведь в глазах старших ушуистов оно может стать единственной причиной всего... Антон так быстро уставал до помутнения сознания, так мало сил вкладывал в упражнения и удары по макиварам и так часто поглядывал на настенные часы, что новый резкий тренер, так не похожий на сложившийся у Антона образ ушуиста-кота, спросил: "Антон, зачем ты пришёл на занятия?"

- Чтобы стать сильным, - тихо ответил мальчик. Тренер нехотя кивнул.

А после тренировки, уже по дороге домой, наш герой бормотал себе под нос:

- Я учу у-шу, чтобы моя девушка меня боялась. Нет, справиться с ней я смог бы и так. Но это не главное, я не хочу избивать мою девушку. Я хочу научиться сделать больно, ничего не сломав и не вывихнув, иногда это действительно необходимо, вместо ссоры и долгих обид, хорошо всем, кто не знает, как это бывает, но Вы-то, наверное, знаете. Ну-у Вы всё-таки ведёте группу спортсменов. Я хочу научиться прощать, но и требовать. И ещё приходится справляться не только с девушкой. Почти утешение тем, кто не знает, почему, и кому завидно... просто у такой девушки всегда есть бывшие ухажёры, и если бы я с неё побольше требовал, она бы бывшим друзьям жаловалась до тех пор, пока не научилась бы прощать, а может быть - и до тех пор, пока сама бы не стала понимать, когда заслужила прощения. А пока что мне пешком от школы и до школы каждый день по полчаса, и я бы хотел, чтобы... и я бы не хотел, чтобы в каком-нибудь из Парковых переулков однажды вечерком...

(на этом месте "внутренний диалог", тот самый, несовместимый с эффективной тренировкой у-щу, сменился коротеньким готичным видеорядом. Антон чуть не свернул с тротуара в столб)

Нет, конечно, ничего из этого он бы не сказал тренеру. Не потому, чтобы понимал масштаб глупости или думал, что его сразу же и навсегда выгонят из зала, напротив, ему сейчас казалось, что и "научиться прощать", и "утешение тем, кто не знает", прозвучали впечатляюще. И даже не потому, что никакой своей девушки не было. Но вот эти микроситуации... банально не хотелось себе ничего накаркать.

Никто из встречных за всю дорогу ни разу не поднял глаза на монотонно ворчавшего юношу. Москва - мегаполис.

А зато здесь и цветочные лавки бывают открыты в два, три, четыре часа утра. Кавказские брошенные тётки бдят в брошенных на углах оцепеневших улиц фургончиках - наверное, из-за их флегматизма ни одну из зульфий ещё никто не догадался прозвать Элли.

Послезавтра наступило. Вадим, хозяин, сутулый усатый хмырь в стильных угловатых очках, затушил сигарету о решётку на лифтовой шахте и выкинул тлеющий окурок в зазор лестничных перил. Гость несколько боязливо последовал его примеру.

- Ты, Лёх, главное, не сцы в компот. И - помнишь, как у Лермонтова - "никогда ни у кого ничего не просите"

- Кажется, это Булгаков

- О... ну вот видишь. Лучше меня всё знаешь.

Вадим вошёл в квартиру, повернулся лицом и поманил Алексея следом неопределённым взмахом руки в сторону изображения надрывающегося лидера группы "Пилот" на собственной, кажется, уже бессменной, футболке.

- А гандоны?

- Да, обязательно, возьми с собой все три в коробке, прямо сколько продают. Только сразу не доставай, пусть даст стянуть с себя кофточку, а ещё лучше - сосаться непрерывно, чтобы она даже не видела твой ... до развязки

- А если спросит?

- Спросит - скажешь: "доверься мне"... но она не спросит.

- Ну а цветы?

- А это, Лёх, прямо щас, чем больше, тем лучше. Только с благодарностью потерпи до следующего раза. Купи цветы - типа как просто принёс. Никаких признаний в любви. До вечерины, я там всё устрою.

- А чё так?

- Ускорение слишком мощное берёшь. Вектор выпирает. Прямо вперёд штанов.. Ты же не хочешь, чтобы через три встречи она заговорила о свадьбе, так?

- Ну почему?

- Сто шаго-ов назад, ТИХО! Я Натаху твою знаю, она к этому не готова. Да и ты ещё не готов. Ты сам поймёшь... Вот я замучУ парти, с ганджубасом, так будет нормально всё, вы там разберётесь в своих чувствах... Бабло, кстати, не принёс?

- Да, у меня с собой есть три тыщи

- И это всё? А на цветы оставил? Ты цветы собирался купить.

Алёша поблагодарил друга, выложил на плюшевый диван две тысячных купюры и семь сотенных, через некоторое время попрощался и вышел на улицу. Он размышлял, что бы могло значить - "подготовить" девушку к браку. Раз "не готова к этому" сейчас, с ним, значит - "подготовить" для какого-то неопределённого "суженого", что не снижает важности задачи. Какое ему дело до её "суженого"? Алёша в этом мысленном вопросе расслышал всё кроме местоимения: "какие дела - до Суженого?", вернее, что делать и как себя вести, чтобы правильно расстаться? Одна из двух прежних Алёшиных пассий (простите - партнёрш!) - не такая, конечно, заводная ("впрочем, "чувственный опыт" вообще - самая дурная и жадная б**дь", - изрёк философ-девятиклассник Женька) - возненавидела брак, супружеский быт, моногамию, как его, Алёшины, галимые блёсны, когда он наобещал всё это, а потом ушёл. Она с тех пор, вроде бы, выучилась раздаривать себя в обход всяких блёсен, а он... разве что употреблять такие слова, как "гандоны", "б**дь", "сосаться", наконец, "галимые блёсны" по назначению. Это и Женька в средней школе уже умеет. СтОит ещё попробовать научиться не обещать. В этот раз ничего не обещать, даже наоборот...обламывать все претензии, надежды, иллюзии. Чего бы ему ни стоило, поскорее, погрубее. И пусть в финале Наталья оттолкнётся от всего этого...

На обложке последнего выпуска каждого журнала на витрине красовалось большими буквами либо слово "SEX", либо слово "СЕКС". "Цветоводство и озеленение" - больше, видать, не популярный жанр. Ларёчник покосился на призадумавшегося студента(?) откровенно подозрительно, тогда Алёша сдвинулся с места. Последняя сигарета из пачки, догорая, полетела в лужу мимо урны. С пустой пачкой обошлись внимательнее. Кроме ржавой урны, от "канцтоваров" сегодня больше ничего не надо. Такие журналы издаются в основном для женщин. Алёша же зашёл в соседний киоск-фургончик и купил на оставшиеся три сотни пурпурных гвоздИк. "Канцелярист" проводил его ненавидящим взглядом, но этот парень давно знал оба слова, и "секс", и "sex", и "говорить с девушками на их языке" - липком, шустром и самоуверенном - умел, а не просто догадывался, что язык этот - всего лишь арго девичьих ног.

Наташа, уставившись в обеззвученный телеэкран (шло старое доброе ток-шоу) и зажав плечом трубку радиотелефона, стояла у кухонной раковины, протирала полотенцем винные бокалы. Сейчас они с Ирой перебирали в свежих воспоминаниях телефонные звонки мальчиков, и через фразу звучали разные формы глагола "начинать".

- А сегодня утром, прикинь, сижу дома, сушУ ногти, опять телефон, я такая подхожу, вообще не знаю, как взять трубку, думала, это Вадик или папа, короче, беру её вообще ладошками, кидаю на стол, телефон звонить перестал, я простой карандаш в руки... через полминуты опять звонок... я жму карандашом на "ответить", подношу к уху - кто бы ты думала? Антон твой... начинает мне что-то втирать, типа, "чего трубку не берёшь?", "а пар у вас сегодня нет?", "а чего делаешь?"... ДА, тот самый, 17 лет. Я уж не знаю, куда деваться, такой грузон. "А ты каким спортом занимаешься?", - пикапом, говорю, - "а в институте? наверно, пикап - это греко-римская борьба"...ты, говорю, не знаешь, что это такое? Он "всё знает, ничего не пробовал", и вообще это у него шутка была "про отчёты по преддипломной практике". Типа, что я в инсте напишу после всего, что занималась борьбой? Начинает у меня выведывать, еду ли я сдавать сегодня его физику. Намекает, мол, типа, если мы его не послушаем, то всё завалим... и - "этот ваш Александр Алексеевич не возьмёт вас на карандаш?". И я начинаю дико ржать! Ты поняла?

- Гы-гы-гы! "Завалим". Антоша хороший мальчик. Меня он не вспоминал?

- Э-э...постоянно. У тебя что... с ним что-то было?

- Ты "походница" совсем, Наташка?! Между прочим, ты тоже ему должна быть благодарна, что он нам двоим физику делает. Между прочим, у нас новые тесты, тринадцать страниц. Ты их, наверное, сама напишешь на пять с плюсом.

(правильно было бы сказать - "нам обеим", а не "нам двоим".)

- Я никому ничего не должна. Но мы уже договорились, что он придёт заберёт у меня и сделает... вот, кажется, он... мне в дверь звонят, я тебе потом перезвоню...

Но на пороге оказался Алёша, и дружеский поцелуй за букет чуть не получился через порог. Не хозяйка, а гость настоял на примете.

- ГвоздИки! Кла-асно! Обожаю гвоздики...

Дружеский поцелуй - он как настоящий, но мимо лица. Потому что друзья современной девушки - это нарочито маскирующиеся кандидаты в её любовники или кандидатки в её соперницы. Искуснейшие кандидаты. У кандидатов же нет лиц; у них разве только программы.

-О, ты тут распиваешь?, - Парень взглядом указал на батарею блестящих бокалов на разделочном столике, - или уже заметаешь следы? Не рано ли?

- Блин, ну что такое?! Я просто решила протереть мамин хрусталь!, - Наташа подпрыгнула на месте зайчиком, - какое - рано?! Мне скоро двадцать два года. Вот-вот студенческий проездной заканчивается.

- Тихо-тихо, не кипятись, - хотя Алексею нравилось это визгливое кокетство, - проездной твой убьётся через год после выпуска.

Наигранная обида сейчас же уступила место спокойному меркантильному интересу:

- Ой, да? А как это? Там же перезаряжаешь каждый месяц, и теперь везде требуют студенческий... Причём, нет печати из вуза, что продлён - "до свидания".

- Ну, во-первых, не везде. Запомни, везде ничего не бывает. Записываешь? Это Женька где-то вычитал. Во-вторых, на двух станциях есть, я знаю, автоматы, которым ничего предъявлять не надо: (...) и (...) . Подносишь карточку сам, платишь... Всё заряжается, я сам так до сих пор езжу на работу. Потом, даже есть какое-то постановление, чтобы "гасить" студенческие карточки через год А ты говоришь - двадцать два года. Да вся Москва ещё за нас с тобой!

- Красиво...А где ты работаешь?

- Курьером в банке. Только устроился. Раньше был сисадмином в "каратенете". Такая локалка. Ну и практика... стажировки - в бухгалтерии, там ничего делать не надо было, но приходилось увольняться из каратенета.

- Уау... а я сейчас только учусь. Тоже уволилась, из "Дюкрей".

Атмосфера доверительности и теплоты... "Не рано ли?"... Но Алексею вдруг не стало никакого дела до наставлений пикапера-самоучки. Он думал о коже на Наташиных плечах и груди...её загадочные свойства, превратности эротической физики: цепкие влажные пальцы проскользнут по такой коже без трения, много-много раз, но губы примёрзнут намертво... Мысли касаются кожи. Но и это - пока ещё не эксперимент. Это пока только произнесение про себя:"намертво". Чем запахло - кажется, персиками...

И такой момент Алёша сам испортил. То есть, развеять флёр были моральные основания, но если откровенно - просто очень захотелось курить, а та пачка же кончилась. Не утерпел, попросил взаймы. Наташа же - из тех молодых женщин, которые по первой просьбе кавалеров покупают им сигареты, но потом годами помнят не кавалеров, а эти сигареты. Алёша не помнит, как, вернувшись со свежекупленными сигаретами и вынужденно угостив Наташу, во второй раз за вечер, нарвался на ту же самую цитату из "Мастера и Маргариты": "Никогда ни у кого ничего не просите, особенно у тех, кто сильнее вас". Позже, от лица Вадима, он сокрушённо поучал сам себя: "а ты бы спросил у девушки: ты вообще из всех прекрасных книжек цитируешь одних только чертей?", - так и не задумавшись над тем, что и слова самого Вадика принадлежали не Лермонтову, и даже не Булгакову, а - Воланду... Наконец, тогда же в дверь позвонили. На этот раз - уже Антон.

- О, Наташа, ты куришь?! А Вы... наверное, Алексей?

- Курю, всего год. Это тебе не пиво в семнадцать лет.

- Да. А ты, наверное, Антон?

- Но я - мальчик.

- Ну и что, что мальчик? Что же, мальчикам всё можно?

- Ната, а что, мальчикам нельзя пива в семнадцать лет? А если мне 22 и я - мужик?

- Нужно! Особенно в семнадцать.

- Не называй меня Натой!

- Натусь... где тут пепельница?

- А мальчику в семнадцать лет можно называть тебя Натусей?

- Придумай что-нибудь позадорнее.

Алексей вдруг вспомнил о поводе для своего визита - квартирнике у Вадима, но прикусил язык, не пожелав посвящать Антона. Переход хода.

- Греко-римская борьба? Наркотики?...

- Какие-такие наркотики? Пионер! Вот позвоню твоей маме - всё расскажу.

Антон перевёл дух, отыскивая место на тумбочке для своей исписанной формулами и формулировками тетрадки и умещая свою куртку (сам не понял, зачем взял куртку) на вешалке. Игра "на паузе".

- Знаешь, не поможет. Они у меня в голове. Вот послушайте, Алексей... Вы верите в Бога? Хотя - не так важно... я вот как думаю о наркотиках... их же создал чёрт, пусть? Верите же в чёрта? Но Бог создал нас, а таким же, как мы, наркотики подменяют смысл. Так что, если есть Бог, Он, наверное, всё равно что испытал на себе и героин, и кокаин, и гашиш, и "соломку"... потому что Он видит лучше всех, как это действует на людей... лучше самих этих людей, и Бог сам - смысл...

- Постой-ка, "соломка" - это то же самое, что герыч, только - когда непереработанный...

- Мальчики, вы чего это?

- Погоди, Натусь. Не видишь - мы философствуем, - нежданно-негаданно Алёша подыграл Антону. Игра окончена. Победителей нет. К чему это всё было?..

- Ну может быть, то же самое... Просто - я о чём говорил - когда наркоману насылают ломки, Богу они тоже знакомы, и вот это самое ужасное - чувствовать, что все твои глюки и страдания известны свыше и отмерены свыше...

- Антоха, тебя противно слушать!, - сама убедилась, наконец, Наташа. - Ломки - от чёрта, это все знают, тут не надо быть философом

- Это почему ты так решила? Я думаю, что страдания посылает Бог. А ломки - это же страдания. Логично: чтобы наркоманы возвращались на путь истинный...

- Чувак, они никогда сами не возвращаются. Они только ЛОМАЮТСЯ, - может быть, сейчас до Алёши дошло осознание идиотичности его положения?

- Ну... это интересно. Я действительно плохо знаком с этой темой, - почувствовав какое-то такое "может быть", Алёша попытался оборонительно надуться, как рыба-шар, - я больше как-то по физике...

- А что у Туси с физикой?, - заинтересовался Алексей, - это тесты какие-то?

- Вот посмотрите. Наташа, подойди пожалуйста, - Антон уже распахнул тетрадку прямо на обувной тумбочке...

Пятнадцатиминутное обсуждение задачки на закон сохранения импульса. Наташу этим самым импульсом откинуло на кухню - заваривать чай, а Антон снова, уже не так неожиданно для себя, склонил Алексея на свою сторону... Наташа рьяно воздерживалась от дебатов. Выдала Антону семь скреплённых степлером листочков с новым заданием. Выпили чаю молча.

Антон зацепился взглядом за "глянец" на подоконнике - в этом номере, кажется, были психологические тесты на сексуальную совместимость с партнёром, - и попытался возобновить разговор:

- Алёш, а ты никогда не хотел отбирать такие вот журналы у девушек?

- Зачем это?

- Ну как же... если, вдруг, там такие вещи, которые тебе хотелось бы рассказать первым? или вообще не хотелось бы, чтобы девушка такое лишний раз узнавала?

- Какие вещи?

- Э-ээ... ну, там, "чего хотят от тебя парни на самом деле" всякие... "как перестать стыдиться"...- Антон схватил было за обложку двумя пальцами доступный образец, но соломинка оказалась чугунной: порассуждать прилично о "сексуальной совместимости" в его семнадцать лет не хватало духу, а на беспощадное не доставало ума, тем более, что подвернувшаяся тема - отбирать у девушки глянцы - сама оказалась его интимной фантазией.

- Ну вот посмотришь на такие обложки - создаётся впечатление, что пол-Москвы готовят в стервы, а стерва - это же не профессия. Наташ, ты вот хотя бы не хочешь, когда вырастешь. стать стервой? Или думаешь, что уже стала?

- Я так думаю, что..., - Наташа залопотала пространнейшую декларацию права девушки думать, читать и делать самостоятельные выводы, из которой не запоминалось ни слова. Если бы эта речь была произнесена по бумажке, Антон бы мог потом, проявив последовательность, отобрать бумажку и усвоить по крайней мере, что автором и гарантом декларации является Совесть самой Наташи, что в качестве формального обоснования права приводится эффективность плюрализма мнений вообще... но уже никто решительно не мог бы понять, об эффективности в чём идёт речь: требуются ли по условиям задачи долгосрочные сексуальные отношения - LTR -или вот такие потусторонние разговоры, как сейчас.

Алёша же, угрюмо выслушав любимую женщину, просто спросил у Антона ледяным голосом:

-Тебе не пора?

Показалось, что дело невзначай подошло к мордобитию. Вернее, к кажущемуся Алёше не унизительным короткому наставлению в жизни. Самое главное - не напрягаться, сохранять гибкость. Лучшего не придумаешь. Как будто всё, что происходит - происходит не с тобой. Ощутить себя, как на у-шу: невидимая нить из макушки в небо, кукольные руки, кукольные ноги - эффективнее тренировочного стажа может быть только бойцовский опыт, то есть в случае Антона - ничего вообще. Страх ещё был, зато не было никакой преждевременной обиды на вероятного противника: "ну я бы ещё про собачий поводок предложил поговорить..."

Антон оборвал собственные размышления порывистым марионеточным движением - встал из-за стола.

- Ну как хотите

И пошёл одеваться. Взял новые тесты, повозился со щеколдами на входной двери. Наконец, справился. Молодой человек молча наблюдал за ним из кухни. (ему было на самом деле просто противно и тоскливо, и ничего больше). А если драки может и не быть, то тем более лучше - вести себя как расслабленная марионетка, не дёргаться...

Эта спокойная видимость уверенности в противнике - а не самонадеянность, не "уверенность в себе" - наверное, и называется мужской силой. Хотя женщины тоже могут ей научиться и сбивать с ног одним небрежным толчком огромных издёрганных мужиков - никакие "секретные точки" тут ни при чём. И, поглядывая в окно своей комнаты на Алёшу, шагающего с каким-то пакетом через двор к шаманской арке, Антон мысленно "заламывал", укладывал, обездвиживал вовсе не его, а - девушку, то ли попросившую, то ли заслужившую, чтобы ей показали мужскую силу. Абсолютно женственную. Даже не Наташу. Брюнетку. В куртке было жарко двигаться, но Антону даже не пришло в голову снять её.

Алёша остановился, вглядываясь в композицию на стене поверх дворничихиной закраски. Отвернулся, быстро взял с места, скрылся. Антон, порадовавшись своей рассеянности, немедленно побежал смотреть. Чёрная надпись венецианским шрифтом,в центре, гласила: "No gods, no masters". А вокруг - много-много алых цветов, по грубому трафарету, через баллончик. Видимо, должны были получиться розы, но лепестки вышли заострёнными, как у гвоздИк. Показалось ли полоумному просто забавным такое сочетание или в этом что-то могло быть помимо известной групповой аутоидентификации? Проще говоря, не хиппи же он...

Мальчик вернулся домой точно так же бегом. В темноте комнаты его покорно и неподвижно ждала та, заломанная, распростершись на полу в задранном на голову платье; из-за вывернутого подола виднелись только кисти туго связанных за головой рук. Не успел хозяин протянуть руку к выключателю, как телефонный звонок выбил его из равновесия. Видение рассеялось: руки преобразовались в полозья офисного кресла, платье превратилось в новую гардину, выбивающуюся из-под стола, бёдра незнакомки оказались привычной бежевой спортивной сумкой с чёрным кимоно, стринги - вывалившимся из приоткрытой "молнии" концом заработанного одним многолетним упорством красного пояса. Подросток выругался вслух и ринулся к трубке. Звонила Наташа. Она обиделась на Ирину за то, что та не обмолвилась ни словом о квартирнике, куда и сама уже была приглашена, и повременила перезванивать подруге.

- Антон, ты чего, обиделся? Не обижайся...

- Так у тебя определился мой номер?

- Да. Лёха ушёл. Вы с ним не ссоритесь - надеюсь, мне показалось?

- Раз уж он тебе дорог и раз уж ты вспомнила мой телефон, я его даже не буду убивать

- Ой, вот только не надо этих мне тут... Он тебя старше на пять лет.

- И "сечёт" физику, - (поверженная стервочка, невидимая из-за стены, вновь материализовалась в детской, и это случайно совпало по времени с произнесением Антоном слова "сечёт"), - правда, с чужой подачи.

- Это всё понятно... Не все такие глупые, как ты думаешь.

- Да, уж конечно, не такие. Я-то их считал гораздо умнее, а они, по-твоему оказывается, воображают, что знают, о чём и как я думаю.

- Да это по тебе видно. Только чего ты злишься? Из-за тебя у меня таки выпросили этот номер журнала... Антох, а, только честно, ты когда-нибудь курил "траву"?

- А тебе зачем? То есть нет, не курил. А что, Алёша уже и "того", и "этого"?

- Да что тебе Алёша сделал?.. Может, ты подраться с ним решил?

- Ну что ты... Я не умею драться. Как и "просто не выпендриваться". Просто - значит, неправильно.

- Первый раз слыщу, чтобы парень признавался, что он не умеет драться. Как же так, Антох?

- А вот так. У меня красный пояс по у-шу, правда, есть, и я не боюсь, но не могу ударить в лицо.

- Ой, я знаю, у-шу - это лажа. Лучше иди в бокс

Антон перевёл дух

- Я же сказал, "просто" - значит, "неправильно"

И тут, как по команде, включилась одна из излюбленных Антоном программ. История про Подъезд. Как на вечеринке маминых одноклассников, слово в слово, хотя это вообще-то мужская партия.

- Ну вот смотри, сложный ты наш. идёшь ты с девушкой... у тебя девушка-то есть? ... Ну будет, ты парень красивый, только замороченный слишком... и в подъезде какие-то пьяные жлобы пристают к девушке - чё ты со своим кун-фу делать будешь?

- Попытаюсь вырваться вместе с девушкой, - заученно отбарабанил Антон, - если не получится, придётся бежать одному - звать милицию.

- Ага... а девушку тем временем изнасилуют?, - хорошо, хоть здесь отступила от роли: мужичок бы сказал - "вы..ут".

- Если я даже кого-то из них убью, это всё равно произойдёт, после того, как расправятся со мной. Вступаться нельзя, если знаешь, что всех не перебьёшь. Я могу сделать, что могу. А "ответственность" - на самом деле, просто хорошая подготовка к самооправданию. И вообще, неужели девушке не важно, что я цел? Милиция дежурит по ночам как раз для таких вот случаев.

Наташа даже не попыталась сдержаться. Но что именно у него висит между ног, Антон уже знал достоверно, с тех самых вечеринок бывших одноклассников в своём доме, числом четыре. Призрак в соседней комнате бесшумно взорвался и растаял по углам розовыми пенками, а Наташа всё ехидничала и лютовала. Её старые знакомые-показушники, которым восточный спорт не помог стать людьми, прибились к уже знакомой вдрызг колонне нелюдей навытяжку. Одержимая, колонна двинулась в очередной поход на Антона. ТЕПРИЗДОЦ - Территориальные притязания здорового цинизма; это не годы и не десятилетия - история. И через полдюжины размашистых реплик мальчишка уже покрикивал в трубку:

- А почему бы тебе не завести особенные отношения с сенбернаром?! У него клыки в мизинец,и он верный. Он не потребует от тебя не повышать голос, и у него - знаешь, какой немаленький ... ?! Идеальный мужчина, по-твоему. Его почти все боятся. Пьёт, что нальёшь, живёт пятнадцать лет, но с тобой же - куда больше?.. После первого же года начинается полезный возраст. Только от Лёхи прячь пёсика.

- Придурок!! Не звони мне больше никогда, козёл! Я ещё расскажу Алёше, как ты меня оскорблял... бип! (мат) тебе давно бип! не бип!? ты на кого бип! бип! трууут... тууут... (длинные гудки).

Антон рухнул на диван лицом вниз. И вправду, что на него нашло?.. В пятницу Одиннадцатый "Б" для него должен был закончиться три часа назад, а он продолжался и дОма, до позднего вечера. Тесты по физике для студентов Физкультурного института и тетрадка в клеточку, наконец, отвлекли от самоедства.

Через неделю Наташа позвонила и предложила мириться, а на самом деле - отделаться извинениями; Антон охотно принял предложение. Большая часть заданий была давно выполнена, в чём девушка заранее не сомневалась, и договорились, что Антон занесёт решение в тот же вечер.

- Только ты меня обязательно найди и отдай в руки; если я буду не дома, то спроси у моей мамы, где я, - Наташа нисколько не намеревалась оставаться дома.

Вечеринка была в разгаре. Именинник - а это был Вадим, - выключил телевизор и великодушно запустил разодетого в пиджачную пару Женьку в центр внимания компании, а сам поковылял на кухню, чтобы самолично изготовить "бульбулятор" из двухлитровой пластиковой пивной бутылки, корпуса шариковой ручки и тоненького шланга, срезанного с вязальных спиц. Несмотря на свой самый юный возраст, философ мастерски поддерживал общее настроение и легче всех отгонял от себя и окружающих ощущение противозаконности происходящего.

- прогнозы погоды по телику спонсируют одни производители лекарств от импотенции, - подытожил Женька только что просмотренные рекламные ролики, когда взгляды всех присутствующих в гостиной обратились к нему. Стряхнул с глаз широкую прямую чёлку энергичным кивком и отхлебнул ещё джина с тоником из стакана. - Видимо, погоду делают пацаны.

Из хихиканья девиц и сдержанных смешков парней выделился такой оглушительный лающий пьяный хохот Алексея, что Вадим от неожиданности съёжился на своей кухне. "Вот б**, ну какого хрена он уже так нажрался", - подумал хозяин квартиры.

Воцарилась тишина. Кудрявый веснушчатый Василий, бывший одноклассник именинника, обнял Лизу, свою широкоротую красноволосую девушку, за талию и стал ласкать. Все отвернулись. Один только Женька догадался включить стереосистему в углу. Музыка заухала было, но быстро оборвалась. Женя вынул диск за края, пальцами, как подъёмным краном, насадил его на палец и упаковал в коробочку - правда, не "родную".

- Я чего-нибудь тут найду, чтобы без слов, и поставлю, - объяснил он удивлённой компании и принялся изучать полочку с CD. Наконец, нашёл подходящий альбом. Завёл. Сначала - очень похожее уханье. Но, скаламбурил парнишка, "телега смазана, её не слышно, только синти". Влюблённые поднялись с дивана и перевели свои движения в весьма откровенный танец. Поминутно оборачиваясь на своего друга Варужана, стоявшего у стены с непроницаемым видом, Алёша, со спутавшимся и засалившимся в считанные часы пепельным каре, как будто его недавно стошнило, полез руками и губами к поддатой Наташе. Та в очередной раз оттолкнула своего воздыхателя, вскочила, огляделась. Обойдя танцующих, подняла занавеску с корзинки с яблоками на подоконнике и схватила яблоко.

- Мытое?, - строго спросил Вася, не отводя глаз от партнёрши. Физкультурница пожала плечами. - Помой, потом ешь!, - приказал незванный наставник, а его девчонка жалостливо поглядела на Наташу, как бы говоря: "когда он выпьет - с ним лучше не спорить - он всех поучает, но он же прав". Алёша в это время растерянно стоял посреди комнаты, с трудом сохраняя равновесие и переводя взгляд с Натальи на Варужана. Ира, шатаясь, вышла на кухню понаблюдать за технологическими манипуляциями. Вскоре оттуда послышались её визг и возмущённое бормотание. Варужан вздохнул и, почти к отчаянию Антона, удалился из комнаты, на ходу доставая из кармана пачку "Марльборо". Ира вернулась к остальным гостям чуть не плачущая, но объявила, что "машинка" готова.

- Так что доставайте, ребят. - Лиза отскочила от Васи, в два шага пересекла гостиную, в прихожей, не зажигая свет, разгребла руками куртки на вешалках, ухватилась за мужское пальто, запустила пальцы в его внутренний карман, через дырку в кармане просунула руку дальше, почти до локтя, наконец, вытянула из-под подкладки пальто своего бойфренда завязанный узлом и расплющенный маленький полиэтиленовый пакетик, набитый буро-зелёной сухой растительной массой.

- Отдай мне в руки, - попросил Вася.

Антон прибавил шагу, прочтя на самой арке надпись "fire proof", в две строчки, поверх конопляного семилистника. Хотя на первый взгляд это больше походило на насмешливый диалог, а у дворового мисстика как будто не было своего почерка, парня как-то осенило, что рисовал и писал один и тот же человек, и что надпись переводится не как "пожаробезопасность" (мол, не позволим нарколыгам даже прикурить; а может, наоборот: мы пожара не боимся, а боимся спалиться), а так:"доказательство огня", два слова, поэтому не было никакого знака переноса. Непривычное значение, конечно, но сочетание цветов и атеизма ещё страннее (гостЯ тогда у Наташи, Антон не приметил свежих гвоздИк в вазочке)

Подняв глаза от бумажки с адресом, мальчик узнал Иру, идущую ему навстречу с расстроенным молодым человеком, бритым налысо, в чёрной кожанке, бутсах и не по погоде тонких брюках, не в обнимку. Молодые люди были увлечены разговором. Первый порыв - скрыться из виду. Антон успел заскочить за угол, пока его не заметили. Потом пришло осмысление: дело в том, что ни Ира, ни, тем более, молодой человек могут не знать, что они с Наташей уже помирились. Стало стыдно, тем более, что Наташа вряд ли хотела, чтобы кто-то кого-то бил. Но обнаруживать себя теперь было глупо. Антон затаился за дверью подъезда с выбитым стеклом, всё было слышно.

- Ну не потабачишь ты сегодня, неужели это настолько кайфово? А давай лучше пойдём ко мне, - говорила Ира. - У меня пиво только, но ты же меня чем-нибудь угостишь просто так?

- Да нет, я не в обиде, - отвечал бритоголовый, обильно перемежая речь матерными междометиями, - просто Вадик сука после этого. Не надо мне его зелёнки, которая, к тому ж, Васина. Я бы никогда у девушки не потребовал ничего просто за вечер, тем более, когда она мне нравится. Именинник тоже... Погоди, я позвоню только маме, скажу, что задержусь, я собирался-то только на полтора часа... Ой, б**, у меня ж кредит сдох. Да не надо- с твоего. Оставь себе свою трубу, я сказал! Зайдём, вот, я вижу, в "продукты", заодно там можно кинуть на счёт.

Антон подождал чуть-чуть, вышел из своего укрытия и отыскал указанный Наташиной рукой подъезд - тот самый, из которого только что вышли эти двое.

Вадим положил трубку мобильного телефона.

- Прикинь, она теперь Димана сама в гости зовёт. И ещё пиво ставит. Только вот Рита не придёт. Они её только что встретили на улице, всё рассказали, Ритка надулась. Ну да пусть: трава целее будет.

Варужан зло сплюнул в раковину.

- Послушай, Варужанчик, ну извини, ну я не знал. По тебе вообще ничего никогда сказать нельзя. Я конечно тебе бы помог, тем более, что ты уже не девственник.

- Да я всё понимаю. Я не отмороженный, как Диман

- Во-во, тебе я доверяю. А Ирка... с другой стороны, зачем она тебе сдалась? Постой, только без рук, ты знаешь, чё она мне тут сказала? Что наш внутренний мир - это носки и как мы д**чим.

- Где у мужчины свой мир, там у женщины своя война, - протянул Женя, уже изрядно пьяный.

- И что она поэтому не хочет замуж. Боится забеременеть и на всю жизнь так привязаться. Вот это ты круто сказанул, Женька. Даже если просто запомнил. Только, наверно, наоборот: она думает, что это наша война, а будет - её миром.

- Бывает и наоборот, - парировал Женька, не меняя интонации, - но - реже.

- И ведь Натаха будет точно такая же!, - почти проревел Алёша, потом перешёл, насколько получалось в его состоянии, на доверительный шёпот. - Она мне тут уже завернула, что даже чтобы знакомиться, надо бы побольше зарабатывать. Я предупредил, что брака не хочу - она теперь никогда не даст...

- Женщины - животные, - подытожил Вадим, - маленькие аппетитные зверьки, которые даже гнезда свить не умеют... Ты мне только скажи, Лёха, х*** ты так нажрался, а? Может, не надо травы тебе, а то совсем же крышу сорвёт?

- Может, не надо, может надо? Да я ещё трезвый практически... Ну х** с тобой, делай как знаешь, раз ты такой друг! Ты прикинь, понасоветовал он мне: секс - да, а брак - рано. А Наташа уже всё распл...расланировала... она всё равно будет карьеру делать первые лет восемь...десять, пятнадцать, б**дь! чтобы потом только замуж, чтобы первого ребёнка родить в атома...оптимальном возрасте - до тридцати пяти, и не сломать себе жизнь...

- Всего лишь очередное подтверждение, - не угомонялся Женька, - что у женского тела не может быть одна полноправная хозяйка, которая "сама решает". Оно должно принадлежать нации.

Самым ценным в Женьке был, пожалуй, талант утешать. А талант, как известно, не пропьёшь.

Варужан достал из кармана нож-бабочку и угрюмо поигрывал им в углу.

- Ну скоро вы там?, - донёсся Наташин взволнованный крик из комнаты

- Тусь, да уже всё готово, заходите! - услышала она в ответ из кухни.

Армянин уже спрятал нож и тихо договаривал что-то Алёше:

-...я тебе не советую. Всё, молчи...

Наташу, как будто неслабо захмелевшую, ввели под руки Вася с Лизой. Вася предупреждал о последствиях наложения конопляного дыма на алкогольное опьянение, но его сексопатологические тирады, скорее, успокаивали ведомую.

- А сами-то, - обратился к парочке Вадим, - зачем тогда кУрите? Идите сразу в спальню, что ли...

- у нас не просто так, а система. Это, наоборот, упражнение, - сказала Лиза.

-...и, во-вторых, у меня даже язык не заплетается. А Лизка вообще не пила.

Мобильник был с собой, в кармане, но от него не было никакого толку: Ира и не думала брать трубку, как и мать Наташи, дОма передавшая листочек с адресом, а кто, кроме них, мог знать номер сотового Наташи? Антон ухитрился по дороге потерять первую из двух ученических тетрадок. Он уже возвращался в злополучный подъезд, но только попусту потратил время. И неизвестно, что же теперь было глупее: явиться на квартирник с полупустыми руками или вернуться домой и, дождавшись окончания вечеринки, заслужить ещё больше упрёков.

- Ну ничего, может, здесь и не то, где "Васина зелёнка"- успокаивал себя Антон, поднимаясь по лестнице, - хотя таких совпадений не бывает.

Истошный девичий крик и аккорды танцевальной мелодии, ознаменовавшие подъём на искомый седьмой этаж, укрепили Антона в этом убеждении.

Мальчик не стал звонить в звонок, а сразу решительно потянул дверь - и она поддалась. Ира, вдрызг разругавшись со всеми ребятами, не удосужилась, конечно, защёлкнуть замок за собой - чего никто здесь не заметил. У школьника хватило сообразительности вначале несколько секунд прислушиваться, тихо пройти мимо двери спальни, где уединились двое укуренных влюблённых. Удручённый доносящимся оттуда звуками и уже почти объяснив себе природу услышанного крика, он направился дальше по холлу, к распахнутой вовнутрь двери той комнаты, из которой доносилась музыка. Заглянул, да так и застыл на месте. Находящиеся в комнате тоже застыли.

У плюшевого дивана столпились четверо. На диване прямо в туфлях лежала Наташа. Наташа уставилась совершенно круглыми от ужаса глазами на пришедшего. Вадим держал её за руки над головой. Женька уже стянул с неё до икр чёрную мини-юбку, подобрался было рукой к её трусикам, да так и остолбенел. Варужан просто сидел перед ней на корточках, когда же развернулся к двери, Антон увидел у него в руке "бабочку". Но последним всё-таки заметил общее смятение и обернулся Алёша, всё это время зажимавший Наташе рот крепким поцелуем. Антон выронил на пол свою вторую тетрадку. Алексей разжал кулаки, выпустил Наташины пряди, и голова девушки, как рыбья, судорожно метнулась вбок. В этот момент ещё можно было успеть убежать. Входная дверь - настежь. Но через две секунды Наташа резко поднялась, как будто могла таким движением смести четверых насильников, Антон как-то странно присел, одновременно разворачиваясь чуть боком, левым боком к дивану... а в следующее мгновение "квартет" бросился на Антона.

Ушуист пружинисто подскочил под самый потолок и в воздухе с разворота поразил ударом правой ноги бывшего лидера "каратэнета", тут же последовал толчок левой ногой в грудь второму нападающему - им оказался Вадим. Наташа, уже сидя натягивавшая юбку, успела подобрать ноги, и двое отлетевших врагов врезались затылками и плечами по параболам в край половичка, видневшийся из-под дивана. Марихуана, вопреки всем ожиданиям, совершенно не подействовала на девушку, но этого тоже никто не заметил.

Женьке хватило одного удара кулаком в солнечное сплетение. Может быть, это он инстинктивно сразу прикинулся убитым, чтобы не рисковать пиджачком, в котором родители его сегодня отпустили на несуществовавший праздник школы.

Антон пригнулся с одновременным вертикальным блоком обеими ладошками, от разящего удара ножом на уровне горла, отскочил назад, выбросив вперёд руку, сгруппировался, быстро убрал руку и лягнул противника прямо в запястье, нож выпал из руки. Антон едва успел уйти от такого же ответного прямого удара ногой - в каратэ он именуется "мае-гери", под таким названием Варужан его и знал. Противник пронёсся вперёд, Антон оказался от него сзади-сбоку. Варужан попытался накрыть Антона стремительной свистящей комбинацией ударов: боковым левой пяткой с разворотом, правым кулаком в грудь, левым коленом, левым кулаком снизу... но тот на полпути перехватывал руки и ноги и сбрасывал их небрежными тигриными движениями вниз, а колено, уйдя с линии атаки, подхватил снизу и подсёк опорную ногу. Сразу после добивания растянувшегося на полу противника (рубящий взмах прямой ногой почти от потолка - в ключицу), Антон пропустил мимо Наташу, которая, перемахнув через полутруп, побежала к выходу за своей курткой, а укуренные Вадим и Алёша встали и снова двинулись в атаку. Наташа, уже одетая, наблюдала в дверях, как мелькают локти, пятки, пока, наконец, всё не было кончено, и Антон сам не успел понять, как в его руках оказался чужой нож - но, вроде, никого так и не полоснувший...

- Отдай Варужану, - прохрипел хозяин квартиры, - пожалуйста. Это подарок.

- Оставлю на тумбочке в прихожей

И, действительно, оставил.

Держась за руки, победители выбежали из подъезда.

Переводя дух во дворе, Наташа выдала такую ужасающую матерную тираду, что Антон вынужден был прервать её лёгонькой пощёчиной. Затем он придержал тремя пальцами подбородок девушки, отстраняясь от поцелуя.

- Постой, с этим повремени. Я вообще не знал, что это за тусовка.

- Да. Я такая глупая... я хотела тебя ошарашить... Думала потом ещё угостить своей травой. А все как-то разбежались, оставили меня одну, Алёха меня домогается...тьфу, мне противно про него

- Ира это от вас слиняла?, - ледяной тон Антона не предвещал ничего хорошего.

- Да. Она денег не сдавала ни на клуб, ни на напитки, а Вадька всё равно её пообещал везде пустить. Но потом он ей поставил условие, уже здесь, на квартирнике... ну ты понимаешь... она разревелась и сбежала. Должны были ещё двое наших друзей прийти - не пришли... И тут Варужан...ну, у которого ты ножик отобрал, что-то посмурнел, вьётся... Лёха, козёл, увивается тут же - вокруг меня...

- Ни у кого ничего ещё не отбирал. А что за клуб?

- Ну как... давай посидим, я не могу так... пацаны собирались накуриться и завалиться в "Царство Целей", забронировали там на вечер...кто с ними, тот три тыщи сдавал, кто не с ними, а только посидеть-поздравить Вадьку, как Женька, - всего пятьсот рублей. Зато на подарки этому ******...именинничку никто не тратился. Они и сейчас пойдут, если после тебя оклемаются...ммм!, - она снова потянулась губами к щеке Антона и снова была отстранена.

- Не надо!

- Ну почему?, - удивлённо промурлыкала Туся

- Не надо. Сама поймёшь. Пойдём лучше отсюда...ко мне домой. Насиловать я тебя не буду. Я вообще шёл сказать, что...гхм...ой, я же решение оставил ТАМ, на этаже! Но мы возвращаться же не будем?

- Да неважно, чё ты... До сдачи ещё три дня. Успеешь. Погоди-ка. не мог бы ты на секунду отвернуться?

Отвернулся. Куда она теперь денется?

А она подошла к мусорному контейнеру, что-то зажав в руке, перегнулась, выбросила что-то, потом подкралась сзади к своему герою и закрыла ему руками глаза. Он не шелохнулся.

- Ты на меня за что-то ещё обижаешься? Ну прости... ну что, я совсем плохая, да? Ну ты же меня спас, как же так...

- Не обижаюсь. Просто пойдём. Кстати, теперь ты видишь, что у-шу - не лажа? Хотя это был, скорее, адреналин.

Всю дорогу Наташа продолжала попытки поцеловать Антона.

Уличные фонари зажигались по очереди прямо перед ними.

Пришли, разделись, она сняла туфли, он удивил её тем, что стянул уличные ботинки вместе с носками: "тебе - не обязательно". Квартира, была раза в четыре меньше, чем только что у Вадика... да ведь в такой же жила сама Наташа.

Он провёл её в свою комнату, и она, сидя на его кровати, недоумевала, что за внутреннее беспокойство нарастало в ней, мешая внутренне подготовиться выслушать признание в любви после событий минувшего дня... Ведь на этот раз - просто же выслушать, и никто не будет обдавать алкогольными парами, неуклюже авансировать интимные ласки... Наверное, это она сама начала сейчас трезветь?

И тут абсолютно трезвый, уже не взбудораженный, Антон спросил...:

- Тебя в семье когда-нибудь пороли?

Она ошеломлённо уставилась на открывающуюся дверь шкафа, на которой изнутри в пластиковой дужке, прямо вперемешку со старыми галстуками, висели массивные неношенные брючные ремни, и только и сумела вымолвить:

- да-а...было дело

Следовало спорить, доказывать, защищаться, мол, рукоприкладство никогда не помогало, но ей не дали времени обратить своё признание в свою пользу

- Значит, привычная... у меня зато будет сильнее - по-взрослому.

- Не надо!

- Надо. Только за сегодня ты заслужила. Забудем, что было раньше. Тогда оба были неправы, поссорились, помирились, ты меня простила, я - тебя, а теперь...

- А по-взрослому - это сколько раз?, - выдохнула Туся

- Терпеть будешь?, - усмехнулся Антоша. За весь вечер он впервые сменил интонацию, - а вот это не надо. Девушка, если её наказывают, не должна терпеть наказания, она должна их принимать.

- Почему должна? Что это вообще значит?

- Для тебя значит, что это не надо "перетерпеть и всё". Надо - прекратить так вести себя. Это мужчины иногда торгуются с ... гхм, в общем. это значит, что будет столько ударов, чтобы стало неповадно. Время у меня есть, буду наказывать, пока ты всё не поймёшь. Не бить, а наказывать, орать тут бесполезно, но тебя никто не калечит.

- Я уже всё поняла!

- Отлично, значит, не будешь сопротивляться так, чтобы я тебе случайно ничего не повредил. Пока только думаешь - поняла, а неповадно тебе ещё не стало, - он приблизился к Наталье, затягивая потуже пояс на собственных брюках. Он уже говорил не совсем то, что думал: ничего отличного Неуверенность в его тоне несколько придала девушке решительности:

- Антох, ну зачем тебе это? Ты прикалываешься, что ли?

- Поверь, нужно, - он потупился, покраснел, - Нужно прежде всего мне, - тут немного полегчало, ведь он вернулся на путь искренности, - но и тебе.

- Мне это не нравится, я не мазохистка. Что я должна ещё понять?!

- Снимай юбку. Ты ещё, значит, вообще ничего не поняла

Она, конечно, не подчинилась. Но это было предусмотрено. Преодолевая слабое сопротивление (он сейчас был так уверен в своих силах, так готов не наказывать, а даже и бить...даже если бы она смогла убить его, это, наверное, обошлось бы ей больнее, чем испуганно покориться), Антон уложил Наталью животом вниз на кушетку, рывком переставил кровать наискосок своей комнатушки, пригвоздил подругу своей массой, перекинул через кровать ногу на уровне её поясницы, отстранил её руки, зажал корпус девушки между своих бёдер, и договаривал свою тираду, уже расправляясь с многострадальной чёрной мини: "только то, что тебе нравится, ты и поняла, а сегодня тебе ничего не может нравиться. Не стесняйся так, я же уже видел твою голую попу."

Следи за своими чувствами. Запоминай свои чувства.

Но никаких чувств, кроме стыда и страха, у Антона не было. Стыд, когда пришлось признаваться, что именно он углядел в той гостиной.

Наташе показалось, что было бы не так уж глупо, как только что казалось, даже в её ситуации, если бы она покачала права, а не давила на рассудительность...

Сложенный вдвое ремень с грохотом заоконной петарды врезался в метнувшиеся ягодицы.

Стыд и страх за этот звук. Страх, когда девушка, судорожно выгнувшись, смогла приподнять на себе юношу, оторвать от кровати. Он так же судорожно вцепился шенкелями в матрац: "интересно, - попытался себя успокоить Антоша, - у кого так сведёт первым: у меня - обе ноги или у неё - поясницу?". А вслух сказал:

- Вот так, держись, будешь молчать - меньше попадёт.

Хлесть! Хлесть! Стыд за две красные полосы, сразу выступившие на светлой коже. Антон стегал почти без замаха, но было с любой стороны видно, что - очень больно. Хлобысь! Хлобысь! Если бы она могла сбросить его, это бы уже произошло.

Девушка не кричала, а спазматически заглатывала воздух. Чувство стыда за то, что не ощущалось чувства жалости. А как пожалеть то, что Антон видел сейчас перед собой?

- Протрезвела уже? не вертись!

Пять следующих ударов были гораздо слабее и новых следов сразу не оставили, зато разрослись прежние. Красотка замерла, напряглась, хотя от напряжения стало больнее. Наконец, сорвалась, взвизгнула.

- Так. Соберись, успокойся. Перестань бояться. Это был только разогрев. Дальше будет - по конкретным делам. Только попробуй сказать "хватит".

И, хотя в любой нормальной ситуации это было бы в лучшем случае безумием, Туся поняла, что он для себя подразумевал под словом "разогрев". Сломать - или преломить - волю к сопротивлению глумлением над девушкой - всё понятно, но главным оказалось другое. Он осознал, что дал ей время, не терзая "конкретным", задуматься, не страшнее ли ЭТО, чем грозившее ей изнасилование. И она, незаметно даже для себя, уже задумалась. Уже поняла: конечно, нет. Так их мысли соприкоснулись. Как она потом ни извивалась, ни обливалась слезами, но и до конца порки, и после, она пронесла это бесстрашие.Не "перетерпеть" - принять.

Антон говорил чужим механическим голосом.

Страх, что её проступки и его аргументы кончатся внезапно.

Пауза прошла.

- Этот раз можешь не сдерживаться, - ремень на средней скорости врезался ниже, в левое бедро. Наташа снова взвизгнула, - вот так. Знаю, по бёдрам гораздо больнее. Если будешь нарочно орать, добавлю по бёдрам. Если будешь так вертеться, то по бёдрам может попасть уже случайно.

Но самое стыдное и страшное было - что спина девушки вдруг почувствует мокрое, острее, чем вспышки жгучей боли. Контролировать возбуждение было невозможно, туго затянутый пояс ничем не помогал, не удавалось даже понять что-то по запаху, ведь этот же самый запах уже стремительно окутал всю комнату.

- Думала, это приятно - жалеть себя? На самом деле, ты никогда, наверное, себя больше не любила, чем сейчас - выпалил Антон успешную заготовку. А мазохистки его никогда не привлекали.

В этот вечер Наташе досталось (с умеренной силой):

- за нежелание честно учить физику

- за сквернословие

- за сигареты (всегда вреднее, чем пиво в семнадцать лет)

- за намерение унизить Антона своим здоровым цинизмом

- за наркотики ("Я даже не курила! Я сдавала всего две тысячи, на клуб!" - провыла девушка, услышала "не ври мне", и ремень оглушительно полоснул бёдра)

- даже и за посещение вечеринки наркотического характера

- из-за упрямства

Отсчитав про себя пятьдесят семь ударов (да, про себя-то он вёл счёт), истязатель, наконец, отпустил жертву, отвернулся, пока она прыгала на месте, то накладывая, то отдёргивая руки от побордовевших ягодиц, потом, всхлипывая, очень медленно и осторожно одевалась. Ни капельки крови.

Изнеможение. Суровые щётки в груди и под ложечкой. Ничего похожего на удовлетворение. О наслаждении лучше и не думать. Но. "Из-не-можение" - это чувство самой жизни "из "не могу"". Когда всё-таки хочется жить.

Он стал извиняться, что так погорячился, но извинения прозвучали настолько наперёд продуманно, что она решилась оборвать их. Он тогда достал с книжной полки справочник по школьному курсу физики, сделал в оглавлении пометки карандашом, вложил в книгу страницы задания и вручил девушке; принимая, она заручилась его объяснениями и помощью в выполнении заданий. Что дальше? Может быть, новые гвоздИки?

Отметив, что никто не сможет сейчас накостылять ему, Женька, чтобы высказать, что ему хотелось, впервые воспользовался таким поводом:

- А ведь на самом деле он не только смелый. Он прав! Не надо нам было трогать эту дуру, всё равно бы не отмазались.

Влюблённая парочка за стенкой всё ещё не насытилась друг другом. Позже, выйдя из комнаты и обнаружив разгром, оба "упражняющихся" очень удивились, что, оказывается, им ничего не послышалось...

- Варужан, ты цел? Сам подняться можешь?, - подполз Лёша.

- Пачти нармально, - прежде незаметный, его кавказский акцент усилился до анекдотических пределов, - щто это за х*рня?

- Какая-то тетрадка... Варужанчик, успокойся. Вот тут не сломано? Где болит?

- А-атвали. Аткуда это, ти мне можиш сказат?

- Это этот...Антон ваш уронил, - заметил Вадик и сплюнул прямо на паркет, на правах хозяина

- Уби...убири это, сь глаз маых да-алой! Ё**ные ущисты...

Через полтора часа четверо друзей вывалились из лифта. Поковыляли во двор, придерживая друг друга. Выбрасывая тетрадку, Лёша так склонился над мусорным баком, что чуть не опрокинулся в него, и в тусклом отсвете фонаря заметил что-то... подозвал Женьку, чтобы Женька достал и оставил себе. Те самые три тысячи за квартирник, которые Алёша всунул Наташе в сумочку, мол, благодаря его желанию быть с ней рядом, она ничего не должна платить сама... Из пяти контейнеров, Алёше суждено было заглянуть в тот самый, раньше бомжей... Вышли на проспект. Варужан часто склонялся до земли и хватался за грудь и живот, переводя дух. Алёшу, почти висевшего на плечах Женьки, шатало вместе с ним из стороны в сторону улицы, а растрёпанный Вадим сплёвывал кровью через тлеющую сигарету и заметно припадал на правую ногу. Этакий булгаковский квартет проследовал мимо Той Самой Арки - все граффити были залиты свежими подтёками кроваво-красной краски (видимо, где-то баночек десять ушло у дворового шамана на уничтожение своих творений) - на проспект, мимо фургончиков Зульфий и Элли, мимо заколоченных фанерами витрин продуктовых магазинов, мимо слова "sex" и слова "секс" за амбарными замками железных занавесов канцелярских киосков, в прохладный сентябрьский смог, куда уводила световая дорожка жёлтых городских фонарей. Парни шли подправить здоровье, поскорее забыть про раны и ушибы, да и просто пройтись-развеяться. Но направлялись они не в дежурную аптеку, а в "Царство Целей", с ними - и школьный мудрец, ведь его родители сегодня оставили его на старшего брата, а сами отправились на дачу, и у него появились деньги. Вася с Лизой давно там, глазеют на go-go-girls и жеманных официантов, заказывают вонючие коктейли, в надежде раздразнить по новой эротический аппетит. Дивное "Царство целей", недоброжелателями неизменно сокращаемое до пугающих инициалов, единственный клуб такого класса, где нет дресс-кода.

2018: Звенья Цепи в Ядовитом Дыму

Проматывая колёсами своего малинового «КоссатоГигля» улочки мирного Хэнсвилля, до самого центра города водительница кабриолета, Элис Нелькенбаум, ловила на себе удивлённые, испуганные и даже возмущённые взгляды пешеходов. Это вводило Элис в недоумение и заставляло ехать осторожнее, чем всегда. Других автомобилей было мало, но они всё же попадались на дорогах этого необъятного, но забытого остальным человечеством, городка, так что вариант с праздником и перекрытием движения отпадал.

Наконец, уже в центре, с обеих сторон мостовой наперерез «КоссатоГиглю» выбежали двое полицейских. Элис даже обрадовалась, что её остановили.

- В чём дело, офицер? – промурлыкала Элис без приветствия, приготовляя водительские документы для досмотра. – Вы хотели предупредить, чтобы я подняла откидной верх своего автомобиля? – она одним лишь взглядом вверх, к почти безоблачному небу, риторически вопросила о возможности грозы и дождя. – Как я могла заметить, в вашем милом городе принято слишком уж пялиться на юных леди.

В ответ старший полицейский молча протянул руку за правами. Это было вполне в границах почтительности. Всего одна ламинированная карточка – и столько возни, будто у неё там ещё ворох медицинских справок к обязательному предъявлению.

- Доброго дня, мисс… Элис Нелькенбаум, - прочёл офицер, своим приветствием удостоверяя статусный разрыв. Младший же в их жандармской паре, стоя ближе к водительнице, перестал даже подавать вид, что имеет что-то добавить. –Майор Мэн, городская полиция. Сожалею о Вашем дискомфорте, - Элис кивнула было проявленному пониманию к её раздражению от тех пялившихся, - …но, боюсь, продолжение Вашего путешествия невозможно самостоятельно. Вам придётся дождаться водителя мужского пола для своего моторного средства.

- Что-о?!

- Вам придётся дождаться супруга, мэм, брата, или же заказать водителя по муниципальному абонементу, по номеру 2-91-22-008, - протараторил старший с каменным лицом. И вдруг спохватился, вернувшись взглядом к удостоверению Элис: - Прошу Вашего пардона, мэм! Ведь Вы не местная. Муниципальный абонемент Вам недоступен; с водителем мужского пола могут возникнуть трудности…

- Я вообще не понимаю, что происходит! Почему я не могу ехать?

Словно в обескураживающий ответ, зашебуршала допотопная рация у младшего напарника на поясе: «Митшоурайн стрит, 100-2, обнаружен объект 2601-90, возможно, требуется подкрепление, Уорг,где Вы?

- Уорг на связи! Вызов принял; у нас тут…

- Иди, Алекс, - перебил его старший, - у нас тут всё в порядке с мисс… эээ… Некленбаум

- Нелькенбаум, - эффектная блондинка уже начала закипать, вот-вот посыплются ослепительные молнии.

- … можешь взять машину, - хамским образом проигнорировал её уточнение полицейский.

- Она не понадобится, сэр! Это в квартале отсюда, и это не гонки, там осада. Буду на месте через 3 минуты! – Он побежал забавно, вперевалочку, на ходу проверяя что-то, спрятанное под мундиром. Пистолет?!

- Вы что же, криминальная полиция? Может быть, объясните, наконец, за что вы меня задержали?

- Мэм, разве Вы не читали объявления при въезде в Хэнсвилль?

- О нет…

- О нет – то есть, да, мэм, или же – нет, не читали? Они повсюду, ими просто усеяны все въезды в город, это огромные билборды. Водителю следует быть очень внимательным на дороге. Вы не могли не заметить эти плакаты, если только не гоняете, как…

- Но что же у нас с Вами может быть в порядке, сэр?! В чём дело?

- Дело в атмосферных выбросах, мисс. Уже несколько лет в Хэнсвилле и окрестностях Хэнсвилля дамы не допускаются за руль из-за малоисследованного природного явления. Местные испарения в непредсказуемый момент, в непредсказуемый день, моментально погружают женщину в сон – причём, это действует только на женщин. Не смейтесь, мадам, я говорю совершенно серьёзно. Об этом не пишут в газетах и не говорят по телевидению, поскольку тема щекотливая, эти гендерные вопросы, и уже несколько лет журналисты ожидают, когда всё уйдёт в историю и можно будет мифологизировать, как угодно…

- При чём здесь мой кабриолет?! Почему я не могу доехать до гостиницы?

- Всё дело в скорости, мэм, с которой засыпают дамы. Испарения не ядовиты, после пробуждения дама не приобретает никаких недомоганий, но… Вам знакомо такое вещество – хлороформ? Есть ли у Вас дети… ах, нет, это-то у вас происходит без наркоза: там нужна чувствительность - офицер с видимым усилием сдержал похабную ухмылку, будто нарочно делал всё, чтобы подраться с Элис. – В общем, если человеку предстоит болезненная операция, ему спускают маску с хлороформом и усыпляют за десять вдохов, так, что он ничего не почувствует. Так вот, «Хэнсвилльские выбросы» действуют за два вдоха. Вы представляете себе, что будет, если мы позволим дамам садиться за руль? Обычно у нас более оживлённое движение на улицах, и если…

- Достаточно, я всё поняла. Офицер, вот карта города, моя гостиница – видите? - находится в трёх перекрёстках отсюда, я ведь умею читать карту? Я уже доехала от самых окраин до самого центра города, и…

- Боюсь, продолжение движения всё равно невозможно, мэм. Никто не знает, в какой момент случится очередной цикл испарений. И потом, лично Вы можете ехать предельно осторожно и заглушить двигатель тормозом, чуть только Вас начнёт клонить в сон. Но важен прецедент. Я не могу позволить, чтобы на моём участке дамы садились за руль, и настоятельно рекомендую воспользоваться моей помощью.

- Это как раз действительно невозможно. Этот «КоссатоГигль» - МОЯ машина, и никто другой не может занимать водительское кресло.

- Тогда Вам придётся идти пешком. Позвольте, мадам, я помогу Вам с чемоданами, но сначала всё-таки отгоню машину к обочине с центра перекрёстка!

- Я что, даже этого не имею права сделать сама?!

- Боюсь, что нет… МАДАМ, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ, ОПОМНИТЕСЬ!

Заговорившись, он машинально выдал права в протянутую за ними руку. Плотоядно ухмыльнувшись, сексапильная блондинка стартанула, как реактивный самолёт, чуть не повалив ненавистного полицейского одной только засасывающей воздушной струёй в след от колёс, в пылевой взрыв. В следующий миг пришло осознание, что ехать в сторону гостиницы нужно вовсе не вперёд, а в ещё следующий миг – в отражении возник мгновенно сориентировавшийся майор: под мундиром полицейских Хэнсвилля действительно оказался пистолет, который офицер выхватил и на бегу уже направил в сторону колёс автомобиля.

- Не стреляйте! – она так же резко притормозила и вырулила на обочину. – Вот видите, как всё просто.

- Мэм, Вы за это ответите! Серьёзно ответите!

- Это нападение на полицейского? Оскорбление при исполнении? Я угрожала Вашей безопасности или просто напугала такого сильного вооружённого мужчину? Офицер, я не боюсь скандала. Если мы сейчас отправимся с Вами в участок, Вам придётся ответить МНЕ за грязные приставания…

- Нет, не в участок, мисс, - рявкнул полицейский, в надежде хоть как-то перехватить инициативу. – Собирайтесь уж, полиция Хэнсвилла в моём лице с радостью поможет Вам донести Ваши вещи до Вашей гостиницы.

Это была его очередная ошибка. Выйдя из машины и захлопнув тент, с самой безобидной, самой очаровательной широкой улыбкой, вся светящаяся Элис шагнула навстречу осанистому джентльмену в тёмном костюме, застывшему неподалёку на тротуаре, пронаблюдавшему всю сцену досмотра и будто ожидавшему, что машина «причалит» перед ним, даже не шелохнувшемуся при торможении Элис.

- Уважаемый сэр, к сожалению, не знаю Вашего имени, но я бы хотела попросить Вас о помощи. Я новенькая в Вашем городе, остановилась в гостинице Ремелтинг. Это совсем недалеко отсюда…

- Джентри, мэм. Моё имя - Дуглас Джентри. Чем могу быть полезен?

- Я Элис Нелькенбаум, предприниматель. Гостиница Ремелтинг, по карте, осталась позади, в трёх перекрёстках отсюда…

- Да-да, мне знакома эта гостиница. Точнее, я знаю, где это.

- Вы ведь местный, джентльмен? Я в беспомощном положении из-за своего огромного чемодана. Раньше я всегда оставляла его внизу, в багажнике автомобиля, на стоянке гостиницы. Можно было спускаться с большой сумкой и брать наверх, в номер, только те вещи, которые сейчас нужны, а ненужные спускать обратно вниз. Но в этом «славном» городе женщинам запрещено водить автомобиль, а позволить кому-либо садиться за руль своей крошки я не могу; не только мужчины имеют право на предрассудки насчёт собственного авто…

- Чемодан – без ручки? - не удержался от автоматической остроты Дуглас.

- О нет, сэр, - расхохоталась Элис, запрокинув голову, чтобы сбить прицел злой искорки своего взгляда. – Но чего у него действительно нет – так это колёсиков. Его придётся нести в руках…

- Мисс Нелькенбаум, - вмешался полицейский, - я ведь составлю на Вас протокол!

- А для задержания меня нет оснований, так? Моё имя Вам известно, номер автомобиля, гостиница – тоже. Что ж, надеюсь, я «потяну» штраф… Спасибо, офицер! Я больше не сяду за руль иначе как в противогазе. Полиция Хэнсвилля может быть свободна; всё для блага горожан и гостей города, - уничтожающе развернулась Элис.

От её внимания не укрылся обмен какими-то понимающими взглядами между Джентри и удаляющимся Мэном, но она тогда списала его на мужское признание чужой победы в самой главной конкуренции.

- Вы такой любезный, мистер Джентри… и сильный… - ворковала блондиночка, продолжая строить из себя восторженную девочку, в своей стройнящей пиджачной паре, клубах парфюма, заметных разноцветных кольцах и погремушках минималистских бус и серёг. Насчёт силы это была не лесть: восьмидесятифунтовый, как минимум, чемодан – он нёс в одной руке, не кособочась, без видимого напряжения, будто робот. – Наверное, у Вас есть всё, чего хотела бы добиться я, и, может быть, больше.

По своему опыту, Нелькенбаум знала, что, если огорошивать мужчин очарованием и инициативой, непристойные предложения и фантазии, которых она избежит, непропорционально огромнее, чем все обязательства, которые так придётся принять на себя самой. Что бы мог потребовать от неё Джентри, в её поистине беспомощном положении? Даже ночь любви далеко не казалась пределом притязаний.

Но Дуглас не смотрел на Элис, не любовался ею, не играл бровями, не пропускал мечтательных улыбок и полуулыбок. Как оказалось, он ещё более по-деловому блюл свой честный интерес:

- Мисс… Нелькенбаум, - пауза минимальна; ей льстило, что он сразу запомнил её фамилию, - Вы так говорите, как будто я считал бы себя вправе что-то у Вас попросить взамен за свою помощь. Но я просто местный, а Вы – гость.

- Отчего же, мистер Джентри; я вот замерла в ожидании, чем Вы пожелаете озадачить бедную девушку, ибо Вы вправе: Ваша помощь сегодня для меня действительно неоценима. И ещё этот мерзкий Мэн…

- Что же, - позволил себе прервать её Дуглас, всё так же не удостаивая семенящую у его локтя «девочку» взглядом, - позвольте мне КАК-НИБУДЬ вечером угостить Вас ужином, или, если Вас не устраивает, - пусть каждый платит за себя, - и покончим с этим, потому что мне правда очень неловко. Больше Вы мне не должны ничего.

- Дорогой сэр! – пролепетала Элис, по-прежнему рассчитывая опрокинуть инициативой собрата – делового человека, - я свободна для Вас уже этим вечером. Но спасибо за понимание:разумеется, каждый платит сам за себя.

- Вот и прекрасно…

- Тем более, моя поездка – не романтическая; я приехала сюда на деловые переговоры, - она резко осеклась, недоумевая на себя. До сих пор совершенно не в её привычках было – забалтываться, льстить, уговаривать – тем более, мужчин, торопить знакомство с мужчиной… Видимо, дело было в отсутствии встречной инициативы.

Это слово «инициатива» было одним из заветных для Элис. Оно значило так же много в её жизни, как, например, «непредвзятость», «свобода», «искоренение стереотипов».

- Добро пожаловать в «Ремелтинг», мадам! – завёл свой разговор портье, когда Дуглас удалился в предвкушении совместного вечера. Портье поднялся на этаж вместе с ними, сразу переняв чемодан из рук мистера Джэнтри и нимало не смущаясь очевидным своим проигрышем в выносливости этому джентльмену (явно знакомому). Всё равно, донести, пыхтя и кривясь, чемодан до номера или довезти его в багажной тележке было его, портье, работой, за которую он мог рассчитывать на хорошие чаевые. Элис обожала «считывать» мужчин, особенно, парируя их попытки «считать» её саму по скудному шовинистическому алфавиту.

- Ваш персональный телефон здесь, мадам! Вы спрашивали телефонную книгу – сейчас я принесу её; Вы можете забрать её с собой, это будет подарок от заведения.

В те времена, такое изобретение, как сотовые телефоны, уже было известно жителям Фикшенландии, но не получило ещё практического распространения.

- Не позволяйте «женоненавистническим» испарениям нимало побеспокоить Вас: здесь у нас газоизоляция в номерах, как в подводной лодке. Автономная вытяжка, автономный резерв кислорода, насосы. Вот только окно не открывается без отключения всей системы. Вот этот рубильник в Вашей комнате. Но мы настоятельно не рекомендуем им пользоваться: на него «завязана» и противопожарная сигнализация тоже. Конечно же, если Вы захотите воспользоваться индивидуальным балконом… прошу Вашего пардона, мадам, мы решили отключать ещё и электричество в номере по этому рубильнику. То есть, сидя на балконе, Вы не сможете забыть выключить свои бигуди, мадам, - усмехнулся портье. – Зато они не расплавятся…

Пример с бигуди и в целом инфантильный стиль объяснения моментально взбесили Элис.

- Не очень-то хорошо придумано. Потом, насколько я поняла, коридоры гостиницы у вас не изолированы, то есть, система не замкнутая. Ей просто не хватает мощности, чтобы справиться с потоком воздуха с улицы. Неужели ваши чудо-изобретатели, МУЖИЧКИ местного разлива, не могли за несколько лет пристроить воздушные фильтры помощнее? Или придумать более изящное решение?

- Мисс Розенбаум, простите, мисс Нелькенбаум, - возразил портье с достоинством маленького человека, - такие технологии, несомненно, возможны в наши время, но если бы их переводить на постоялые дворы – пускай и первоклассные, как наш, - Фикшенландия никогда бы не рассчитывала выйти в космос!

- А так всего лишь дата пилотируемого полёта переносится и переносится на следующий год, сколько себя помню, - съязвила Элис. – Впрочем, я ещё очень юна. Вы собирались мне принести телефонную книгу, сэр – буду Вам весьма признательна.

Портье покорно удалился; на лице его проступило осознание, что перспектива по-настоящему щедрого вознаграждения отступила.

- Представляешь, они откровенно смеются мне в лицо, - жаловалась Элис на «денежных тузов» местного масштаба, уже вечером, за ужином с Дугласом. Прекрасный ресторанчик, средиземноморская кухня, печёное мясо козла и домашнее вино. Здоровый аппетит при безукоризненной фигуре у обоих.

- Элис, я думаю, нельзя «смеяться в лицо» через телефонную трубку.

- Ах-ха-ха, - деланно пророкотала Элис, но в этот раз не приняла замечание близко к сердцу. – Ну, а как ты ещё это назовёшь: любые переговоры – только в Рустервилле, а там и гостиниц-то нет. Я уже смотрела по карте: Рустервилль – это ваш пригород, до этого пригорода добрых двадцать миль, они там осели все, не желают выбираться, кроме как на гонки на своих спортивных «монстрах», а весь бизнес делают в Хэнсвилле, все деньги делают здесь. Даже если я отправлюсь пешком – кто знает, не смотрит ли меня по дороге, не рухну ли я прямо в канаву на обочине в своих платьях, с этими вашими газами…

- Да, действительно, до самого Рустервилля циклы испарений вполне докатываются… но разве ты носишь платья?

- Чёртовы таксисты как будто в сговоре против бизнес-леди: ломят такие цены, не гарантируют свободный автомобиль… На всю телефонную книгу – один голос, одни и те же слова. Я не понимаю, неужели же эти мужланы – мои, простите, «партнёры», - рассчитывают, что я заночую у кого-то из них в особняке? Боже мой, неужели в этом городке совсем никуда не выбиться девушкам? – всю эту гневную тираду она промурлыкала впечатляюще расслабленно, завораживающим ровным голоском, не выпуская бокала вина из изящного захвата голой тонкой ручки.

- Не похоже, чтобы тебе было приятно обсуждать подобные версии, касательно особняка. Давай поговорим немного о другом, - предложил Джентри. – Например, о твоём бизнесе. Имею ли я право поинтересоваться, какое дело ты собираешься открыть у нас?

Конечно же, Элис не была дурой, чтобы так уж выбалтывать свой бизнес-проект направо и налево, но Джентри захватил её доверие, будто загипнотизировал её. Все её мысли и сомнения оказались заняты его непроницаемостью; не могло быть и речи о том, чтобы «считывать» Дугласа. К тому же, кроме стартового капитала, который Элис рассчитывала собрать на паях, для открытия дела в незнакомом городе необходим союзник…

Это не было ещё страстью, не было романтическим возбуждением, но было чем-то незнакомым лично Элис, не описуемым её словами. Если бы в государственном языке Фикшенландии существовало разделение личных местоимений по степени близости, Элис хотя бы могла приблизительно охарактеризовать это ощущение как: окончательный переход на «ты».

Она отставила в сторону тарелку, перегнулась через столик и заговорила тихо, отчётливо и направленно:

- Я хотела бы открыть свою пиццерию. Ты знаешь, вообще, что это такое – пицца? В Хэнсвилле совсем не готовят пиццу, эта ниша свободна. Я узнала об этом случайно, но об этом мало кто знает, это и будет мой коммерческий секрет. Пицца – блюдо, которое нравится всем. Даже в тех местностях, где народ, вроде бы, не признаёт никакую другую кухню, кроме своей, пицца будет продаваться.

- Окей, хорошая идея! – нарочито громко высказался Дуглас, подавая тем знак, что вся конфиденциальная информация им усвоена и Элис может выпрямиться, ведь ей, должно быть, неудобно. Странным образом, она не вспыхнула, что он манипулирует её телом, как голосовой марионеткой. – Ты ищешь долевое финансирование, помещение, поставщиков?

- Всё так. У меня уже есть открытые пиццерии, в разных штатах Фикшенландии, и кое-какой собственный стартовый капитал.

- Но сведения о нашем рынке и вообще о Хэнсвилле – такие, обрывочные?

- Ну, с чего ты взял? Разве что, я не знала самого главного: об этих ваших газах. Ну да главное ведь – ниша, конкурентное преимущество, а оно у меня есть. Остальное – местные нюансы, но не должно влиять на показатели.

Как только он предложил бы ей вложиться в её проект, пришлось бы ему решительно отказывать. Лишний повод поговорить об условиях сохранения приятельских отношений с этим мужчиной – и, возможно, о чём-то большем. Однако в разговоре с ней он пока даже не заикался о своих деньгах. Если это и был подставной знакомец, то очень, очень опытный и опасный, совершенно себе на уме. От таких молодая предпринимательница склонна была держаться подальше, но жертвовать знакомством с Джентри не было ни повода, ни желания. Элис вслушивалась и вглядывалась, но видела только мускулистого брюнета, гладко выбритого, с идеальным римским профилем. Нет, положительно, надо что-то делать, возвращать инициативу.

- А вот эти ваши испарения… о них ведь даже из местных вообще никто не знает ничего достоверного? Я до сих пор сомневаюсь, что это всё не мистификация. Вот… как ваши женщины так живут, без права водить машину, управлять механизмами, без свободы передвижения?

- Ты ещё почувствуешь на себе, что это не мистификация.

- Если ты откуда-то знал, что у меня и так бывает анемия, что меня иногда смаривает буквально на ходу…

- Что ты, я ничего от тебя не скрываю, мы познакомились только сегодня. Что же до женщин Хэнсвилля… Я бы рассказал тебе – как, – засмеялся Джентри, - но мне ты всё равно не поверишь. Спроси у них лучше сама. Ты как, легко сходишься с новыми подружками?

- О нет! – вскричала Элис. И только потом осознала своё очередное поражение. Разговор о равенстве полов, на который чуть не удалось было вытянуть этого галантного кавалера, тут же перескочил на её личность, Элис Нелькенбаум.

Поговорили о ведении бизнеса, безо всякой конкретики. Во главе переходивших на самоуправление заведений в других штатах Элис принципиально ставила одних только женщин и здесь не собиралась поступаться принципом, но с опасными печами под началом женщин будут, в местных условиях, работать мальчики. Так даже лучше: после каждого провала «наместницы» в сон, можно будет устраивать выволочку парням. Поставить же за кассу женщину, отправить даму с подносом – и безо всяких испарений решительно невозможно. Законы бизнеса ведь запрещают обслуживающему персоналу делать замечания клиенту, если только тот не переходит в своей грубости и хамстве границы, но эти границы определяются мужчинами. Мужчинам угодно согласиться, что нецензурная брань в адрес женщины, допустим, преступление, но не в адрес заведения или по каким-то своим поводам. Однако в наступающей новой эре, женщина – это не только работа, бизнес и самореализация наравне с мужчинами, женщина – это ещё и превосходящие манеры. Она вправе и должна учить человечество деликатности, уважению, сдержанности…

Лёгкое вино пилось в изобилии. В своих попытках «опрокинуть» Дугласа, Элис переусердствовала, выруливая разговор обратно на женщин. Обсуждение в первый же вечер знакомства приобрело весьма интимный характер, но Дуглас, даже излагая необходимые подробности эпизодов своего прошлого, не смущался и не эпатировал, не склонял Элис к флирту (чего та всё ещё немного побаивалась), не жаловался на прошлых жён и любовниц (какового проявления слабости она сильно боялась, но и добивалась от него). Он произнёс фразу, незамысловатую и вовремя – настолько, что парадоксальным образом эта фраза покорила Элис: «самое приятное – доставить удовольствие девочке».

Если днём, при знакомстве, Элис «отыгрывала» «девочку», почти подростка, то теперь взялась за роль взрослой женщины, немного циничной и бесстрашной, но главное - умной.

- Ты мог бы мне оказать ещё одну услугу… Я всё ещё про транспорт до места переговоров… Ты мог бы меня иногда отвозить? Нет-нет, моя малышка «Коссато» не обсуждается, прости.

- Я думаю, что её уже и эвакуировала полиция…

- Чёрт возьми, я даже не задумывалась об этом, когда скандалила с полицейскими…

- Конечно же, мой «буйвол» в твоём распоряжении. Однако проблема в другом. Далеко не все рестораторы осели в Рустервилле. Я – твой конкурент, Элис. Прости, что не признался сразу, но этот ресторан принадлежит мне. То, что для тебя – занятие пустой ниши, с моей стороны будет воспринято, как передел территории. Не то, чтобы нас там вообще нельзя было видеть вместе…

Ситуация снова требовала агрессивного включения.

- Я не могу позволить тебе на этом основании не брать с меня плату за ужин. Я обещаю, - процедила Нелькенбаум, - что не воспользуюсь нашими дружескими отношениями для нарушения принципов честной конкуренции. Я не испрошу у тебя, прикрываясь дружбой или этикетом отношений мужчины с женщиной, ни контакта поставщика, ни благожелательных отзывов в твоём холле, ни рекламной площадке. Всё это мне будет даже оскорбительно заполучить на том лишь основании, что я – женщина, нравящаяся тебе.

- О да… Ты – очень умная женщина, Элис, – и очень умная персона. Ведь это – действенный способ получить от меня предложение всего перечисленного не компрометирующим образом. И позволить мне подтвердить, что ты мне нравишься. Что ж, боюсь, я ещё не готов тебе сразу столько всего предложить, но я всё обдумаю. И, конечно же, за любую свою помощь и сотрудничество я буду ждать реальную плату, но не буду ждать отношений.

- О, и я готова достойно платить, деньгами и бизнес-активами. Даже некоторым из тех, кто мне не мешает, но тем более, тем, кто помогает, - Она встала из-за столика и злой кошкой приблизилась вплотную к Джентри. - Начиная с ресторанного счёта: двадцать пять «беленьких» и пятёрка на чай. А это – если угодно, моя благодарность за хорошую рекомендацию заведения…

Дуглас с готовностью подхватил её спортивную фигурку за талию и слился с Элис в страстном долгом пьяном поцелуе.

Элис начисто снесло её хвалёный самоконтроль, и эта ночь досталась им двоим, раздевшимся.

Их первая ночь. Остатки гордости цеплялись как скалолаз за мысль, что преимущество внезапности – на её стороне.

Дни заскользили одинаковые, без досады и особых восторгов, рождающихся обыкновенно из уничтожения нажитых залежей скуки. Дуглас, понятное время, стал завсегдатаем в номере Элис; переговоры ещё некоторое время откладывались, гостиница оказалась дёшева.

Наконец, в очередное утро Дуглас раздобыл ей эти промышленные противогазы и расселся наблюдать за примеркой с вальяжностью, в которой прежняя Элис неизбежно различила бы возмутительную издёвку.Но и сейчас девушка была не больно-то ласкова в интонациях и жестах, воплощая свою дерзкую радикальную задумку.

- Ну, нет, в этих масочках я похожа на бешеного кабана!

- Да, забавная ассоциация.

Элис вдруг услышала собственное грозное тяжёлое дыхание.

- Что же, имеешь в виду, что я сейчас и так похожа на кабана, даже без противогаза? – метнула она в него молнию через окуляры.

- О нет, я этого не говорил, - произнёс Дуглас с такой интонацией, с которой мужчины врут.

- А что же ты сейчас говорил? Разве другие девушки Хэнсвилля, которые решились бы выйти на люди в этой пластиковой маске, не становились бы в глазах местных кабанихами в тот самый момент? – Она опасным, особенно для волос, рывком сдёрнула противогаз. - Я не видела на улицах ни одной, ни одной девушки в химзащите! Поэтому все эти модели, которые здесь выпускают, - не приспособлены под женщин.

Он чуть ли не зарычал:

- Если уж тебе, прости, угодно сравнение тебя с животным – точнее, моя фантазия о том, что понавыдумывает Рустервилльский бомонд, накидавшись виски и чего ещё у них там есть, при виде женщины за столом переговоров, - советую обратить внимание вот на ту модель с огромными окулярами и боковыми фильтрами. Уточнение: именно её мы можем исключить. Гораздо хуже, если какая-нибудь шовинистическая свинья тебя за глаза сравнит с овцой, ты согласна? И так, методом исключения…

- Ты издеваешься надо мной?!

- Элис, возьми себя в руки; ты говоришь дело, и я говорю дело. Ты спросила про унижения – я ответил про дурацкие других мужчин фантазии. Хорошо, что ты понимаешь, что переговоры будут непростыми и длительными даже без твоей радикальной повестки из стекла, пластика и резины. А для меня ты – белая кошечка; нет, сейчас – стрекозка, которой вечно не хватает живого воздуха…

- Я – человек!

- Точно, дорогая. Подойди ко мне, посмотри мне в глаза, разве я сомневался в этом хоть на минуту, что ты человек? И, не прими пожалуйста за иронию, я не пытаюсь тебя разозлить, но: ты – человек, и ты… куришь. И ещё теперь этот проклятый противогаз…

- Я бросаю курить, практически бросила. –Что-то как будто перещёлкнуло в голове Элис: сейчас она выставила перед Дугласом, как щит, ослепительную слегка виноватую улыбку.

- Красивые зубы, малыш, замечательные ровные зубки… - он встал, клюнул губами эту улыбку. Сейчас в его интонации ничего не свидетельствовало ни об издёвке, ни об осуждении, лишь искренняя обеспокоенность звучала в ней.– Но – прости меня, милая – ведь в номере отключена газоизоляция, а на балкон ты не выходишь.

Она потупила глазки, засмущалась ещё очаровательнее.

- Понимаешь, курение перед сном – это… привычка, с которой я совершенно не готова расставаться СЕЙЧАС. К сожалению.

- Ты куришь прямо в постели?

- К сожалению.

Они выбрали наиболее инфантильную модель противогаза из не забракованных, «свинских»; Элис сама предложила называть её «поросёнком». Остальные же модели из принесённых Дугласом предстояло вернуть в магазин, и если бы продавец, даром, что тоже старый знакомец, отказался бы принять некоторые обратно, за них бы Элис, хоть она и не надевала бы их, всё равно пришлось бы рассчитаться с Дугласом. Итак, первый выход в свет в «поросёнке» предстоял - до магазина «Стройтоварыи спецодежда у Майка».

- За эту неделю, - сообщил осведомлённый Дуглас, - было не меньше четырёх циклов испарений. У меня официантки попАдали с подносами, как ни страховался, как ни говорил им всюду использовать тележки… А тебя оно накрыло?

- Трудно сказать. На улице – ни разу, и не видела даже, но я почти целыми днями сижу в своём номере, и иногда действительно смаривало головой в книжку… Или прямо в… понял ситуацию? Не пойму, это ваши газы или моя чёртова анемия. А теперь, с этими чёртовыми противогазами – боюсь, усилится, и будет срубать в десять раз чаще, чем всю женскую половину Хэнсвилля… Можно номинироваться на почётного гражданина города даже без пиццерии.

- Ты уверена, что это у тебя анемия?

- Нет же, я о том и говорю!

- Я имею в виду, ты уверена, что то, что ты считаешь анемией, это она и есть? Я догадываюсь, что ты не сама себе её диагностировала, а какой-то врач. Однако ты консультировалась с другими врачами?

Чуть позже в разговоре они снова вернулись к теме въедливых вредных привычек и борьбе с ними. И снова. Чувствовалось, как Элис тяготится своим недостатком силы воли. - Эти никотиновые пластыри – такие противные… Вообще, лечиться от курения – всё противно. Все способы лечения не создают отвращение от самих сигарет, а от жизни в целом… Я массу всего перепробовала: иголки, нитки, липучки, тарелки… - У тебя ещё и общий стресс, милая. По себе знаю, нелегко – делать бизнес где-либо в Фикшенландии. Сейчас, конечно, самое подходящее время форсировать избавление от пристрастия к сигаретам. Ты в гостиничном номере, всё спокойно и благополучно, у тебя ещё пара дней в запасе… - Да, я действительно сделала на этой неделе большие успехи, честно. Но курить перед сном – это та привычка, от которой я не готова избавиться СЕЙЧАС – повторила Элис слово в слово. Уточнила: - Понимаешь, это не значит – «не хочу»: ещё как хочу, но ненавижу… - Общий стресс, - повторил Дуглас, будто был терпеливым врачом. – Но, послушай, даже эти переговоры, если сорвутся, это ещё не конец проекта. Я не собираюсь оказывать тебе большую поддержку, чем эти рустервилльские компаньоны, - но и меньшую тоже; мы можем попытаться открыть этот бизнес с тобой вместе. Я не буду красть твою идею, даю слово джентльмена, - да одному мне она и не интересна, это не профильный бизнес, но вместе… Вообще, хотелось бы, конечно, чтобы ты задержалась у нас ещё подольше. Элис игриво накрутила прядь его волос на кончик пальца и обняла его. - Да, - притворился он, что услышал в этом определённый вопрос, - справиться со вредными привычками я тоже могу тебе помочь. - Ты будешь лечить меня… нежностью? Дуглас хмурился, но её радовало, что он видит какой-то новый выход. - Прости, но нет. Ты знаешь, я бы не отказался, но нет. Это просто не работает. Даже наоборот: я знаю противоположный способ. Нужно создать резко негативную ассоциацию именно на сигареты, понимаешь? Как условный рефлекс. Элис любила эти биологические трюки, научную смелость и механический анимализм, хотя гордилась званием человека. В этом не было парадокса; напротив, тот, кто отрицал связь человека с животным миром, в её глазах представал и лицемером, и животным, поскольку объективная реальность уклонялась от такого проповедника либо варвара. Тем не менее, когда Дуглас снял и показал ей чёрный тяжёлый ремень из грубой кожи, гордая блондинка, разумеется, запротестовала. - Ведь я не мазохистка. - Это-то и хорошо. Пожалуй, это что-то сексуальное, ведь это касается твоего восхитительного тела. Но, послушай, разве я пытаюсь тебя унизить? Если ты действительно хочешь избавиться от привычки, нужно, чтобы ассоциация была незабываемая, это должна быть сильная боль, но не что-то опасное для здоровья. Если же ты недостаточно по-настоящему захочешь, то можешь ещё столько же лет… В таком духе он убеждал её ещё несколько минут, наконец, она достала пачку сигарет, схватила вместе с зажигалкой, улеглась на живот наискосок застеленной кровати и резким, как всё, имевшее отношение к их сексу, движением криво сдёрнула миниюбку почти до колен. - Лицом, наверное, лучше ко мне: мне важно видеть, правильно ли я делаю, - с напускной задумчивостью инструктировал Дуглас. – и кофточку слегка приподними. Она беспрекословно развернулась и задрала подол тонкой умеренно вульгарной блузы. Согнула ножку и поболтала ею в воздухе - Ты куришь так? Расслабленно, развратно так… - ободряюще улыбнулся её мужчина. – Хорошо, начинай. Она зажгла сигарету, отбросила зажигалку и затянулась. Выпустила дым изо рта через сигарету между изящно отогнутых пальчиков. После третьей затяжки он влез в этот дым, сжал её руку вместе с сигаретой, рискуя обжечься, и, став как бы продолжениемсигареты и дыма, рукой с ремнём нанёс три мощных удара со всей силой, с размаху, по диагонали, с пересечением. Захлестнул ягодицы, спину и даже поясницу; на коже сразу вспухли красные полоски. Элис звонко закричала с запозданием, где-то через секунду-две, когда боль достигла пика. Сами собой проступили слёзы. - Хватит! Пожалуйста, прекрати! Ты не говорил, что это ТАК больно! Поспешно одеваясь, вставая и одёргиваясь, через собственный громкий учащённый пульс она повторяла одну и ту же фразу: «Я не знала, что это ТАК больно»! - Неужели тебя никогда не наказывали в детстве? – заговорил Дуглас. Он понимал, что извиниться сейчас значило обессмыслить всё мероприятие. – Это ТАК больно, да; а таким образом ты мне говоришь «спасибо за сеанс, док»? Неуместная ирония оказалась ошибкой Дугласа. Сейчас же случилась их первая ссора, и первое примирение, и она снова поверила, что сама всё решила, и затем они пошли-таки вместе к старине Майку. Дуг время от времени придерживал пошатывавшуюся подругу за талию или за плечики; после сегодняшнего, его руки не перестали у неё ассоциироваться в основном с нежностью. Переговоры мисс Нелькенбаум ожидаемо быстро зашли в тупик, позволив, однако, хваткой хитрой предпринимательнице скопить гораздо больше ценной практической информации, чем изначально с нею планировали делиться, - даже больше, порой, чем осознавали невольные информаторы. Дуглас клялся, что не причастен к просочившемуся в загородные бизнес-круги подробному знанию (а не просто какому-то слуху) об их с Элис связи и сотрудничестве, из-за чего, в немалой степени, и сорвались обсуждения. Но факт оставался фактом: постепенно этот мужчина «подгребал под себя» всё больше влияния на Элис, всё больше возникало общих вопросов и решений, и всё больший объём (по большей части, потенциальных) совместных активов подлежал в ближайшем будущем скрупулёзному дележу. Разумеется, Элис с подозрительностью приглядывалась к находчивости, покладистости и удачливости с ней этого господина-всезнайки, к тому, как все окружающие их жители немаленького города оказываются его близкими – именно близкими – знакомыми и друзьями. Прислушивалась с опаской – к городу, к своим провалам в сон и обстановке во время пробуждений, но также, с большей опаской – к своим приступам ужаса, которые то и дело вызывали у неё, казалось бы, нейтральные замечания и остроты Джентри. К своей тоске по нему в те дни, что им не приходилось видеться, к своей откровенности перед ним, готовности выложить такие планы и факты, которые она ни в жизнь... Однако, - говорила себе здесь Элис Нелькенбаум, - мир велик и пёстр, а как раз так циклиться на Себе и Нём – это и есть то, чего я опасаюсь… то, что порочнее, чем самая деструктивная любовь. Тем более, что Дело затмевало многие эти тревоги и сомнения; контуры будущего успеха вырисовывались всё зримее и реальнее. В сущности, до открытия первой пиццерии в Хэнсвилле дело уже стало лишь за первой женщиной-управляющей, рекомендации и отбор по которым Элис не желала доверить Джентри, но и сама никак не решалась, мало и плохо знакомилась с возможными кандидатками на эту роль… Впрочем, и управляющая признана была не насущной необходимостью, когда Элис осознала, что всё-таки хочет осесть в Хенсвилле на какое-то время. Что же до рядового персонала – всех официантов, кассиров и бухгалтеров, - в этой миссии Джентри был готов, способен помочь, - да попросту незаменим. Он же отговорил её вывесить на фасад пиццерии такой фирменный знак, как: пластмассовая женская голова в «Поросёнке», с бешеным взглядом голубых глаз и со стальными сжатыми губами – да-да, именно губы, которых почти и не видно было из-под окуляров противогаза, должны были быть выполнены из стали. Символизировать это должно было независимую, изобретательную, свободную хладнокровную женщину со стальным прикусом - какой видела себя сама Элис. Дуглас в очередной раз подтвердил, что разделяет её жизненные ценности, но излучаемая враждебность – даже если это враждебность несправедливым порядкам – для маленького семейного заведения – это ноль клиентов сразу и навсегда. - Но кто-то из молодёжи тоже разделит наше видение… Этот свинячий противогаз – ты не понимаешь, как мне это важно, это была страховка от позора; мне тогда настолько важно было, что ни при каких обстоятельствах, ни за что, я не могу последи переговоров уронить голову на стол и уснуть – и эти мерзкие стереотипы, под эти их ухмылочки, этих мужланов… Вместо этого они испытали шок, просто от женской дерзости сами испытали страх, страх, который так же изо всех сил пытались заставить друг друга забыть, неожиданность и страх, который обесценивал весь их сарказм, всё их потное «понимание» и «мудрость»… Они в своём вонючем болоте отвыкли от женщин, которые способны торчать у них на виду столько, сколько это ИМ надо. - Как видишь, это оказалось совершенно не важно. Всё равно они все нам все не пригодились. Наши поставщики – из других районов, их поставки обойдутся нам даже дешевле, и никто из наших не имеет на них выходов, хотя ты выудила информацию прямо из-под носа у этих балбесов. Конечно, всё относительно… Но для посторонних это просто Элис, которая хочет войти в историю в маске поросёнка. Это никак не поможет тебе продавать пиццу с беконом и грибами, точно тебе говорю. Разве что, пиццу с беконом из человечины… - Да ну тебя, - уже соглашаясь, протянула Элис. В день открытия первой пиццерии «Нель» Дуглас поинтересовался: - Это успех, огромный успех, а как у тебя обстоит с успехами в работе над собой? - О нет… ты опять о курении в постели? - О да! Я горжусь твоей решимостью и целеустремлённостью, знаешь? Тот сеанс создания правильных ассоциаций – он помог? - О… да-а… - пробормотала белокурая триумфаторша сегодняшнего дня, уставившись в пол. – Мне стало гораздо противнее курить – именно курить, а не жить… - Но… помог не до конца. – мягко направил Дуглас разговор в русло нужной темы. Она не унизилась перед собою до того, чтобы соврать ему: - Честно говоря, да. Я всё ещё иногда не могу себе отказать в ароматной сигаретке перед сном. И ощущения…ну, от ремня, - уже начинают забываться. Что же, когда это ощущение забудется – всё придётся повторять по новой? - Не думаю, сигареты же – не алкоголизм: ты не остаёшься курильщицей-всё-равно после долгих лет завязки! В эту «сессию» Элис пришлось перенести уже целую дюжину ударов – она сама поражалась, как ей это удалось. Возможно, сами удары были в этот раз гораздо слабее, но «целитель» очень хвалил её и благодарил её за мужество, а ночью решительно невозможным оказалось перевернуться на спину и трудно – на бок; спать пришлось на животе. Она рассказала об этом Дугласу, когда тот пришёл под утро и во время обычных предварительных ласк предложил «закрепить эффект», то есть повторить. Он поджал губы и слегка отстранился от неё затылком, имитируя глубокое раздумье. - Спать на животе – это хорошо. Гораздо полезнее, кстати, если ты будешь не забывать представлять себе, что засыпаешь, во время создания негативных ассоциаций. Когда близость между ними прошла, они оделись, он не спеша достал ремень, она же всерьёз взбунтовалась: - Дуг, мне не приемлема такая «терапия»! Я поняла, что такое мне всё-таки не нужно! Это унизительно, я же вижу, что тебе ещё и нравится бить меня. – громкость реплики, визгливые, истерические нотки в её голосе побуждали её мужчину к решительным действиям, как бы исключали вероятность бесконфликтного разрешения коллизии, даже в случае отказа от затеи с поркой. Он вальяжно присел на краешек кровати, но это был лишь жест успокоения, напряжённость проступала в поигрывании сложенным ремнём в руках, в его глазах, интонациях: - Элис, милая, мы ведь с тобою уже разобрались, что это никакое не унижение, что это твоё мужество и твоё терпение, это твоё сильное стремление исправиться. Наоборот, унижение – это если тебя застукает персонал гостиницы за курением, или, когда ты уже, в тот или иной день, спалишь гостиницу. Ты понимаешь, КАКОЕ это серьёзное нарушение пожарной безопасности? Впервые за всё время их пылких чувственных отношений она расслышала в его словах… шантаж. В этот раз – шантаж доносом. Но ничего не сказала, не могла сказать. Распахнула глаза широко-широко, на поллица, а первые росинки слёз уже раньше побежали. - Не в том дело, - продолжал Джентри. – Это вопрос ТВОЕЙ безопасности, Элис. Забота о твоей безопасности – пойми, это не моя привилегия, как мужчины, это моя ОБЯЗАННОСТЬ, как мужчины. Если тебя придётся спасать из дымящегося окна четвёртого этажа, мужчина поднимается… - Если меня выгонят из этой гостиницы, я пойду в другую, - пропищала Элис как бы невпопад, - или я пойду на вокзал… Вызову такси… - Твой чемодан, детка, твой знаменитый чемодан… – надо отдать Дугу должное, он не позволил себе ни тени торжествующей ухмылки. – Действовать придётся стремительно… Тебя могут забрать в полицию, тебя могут просто обмануть с носильщиком, а я этим вечером могу не оказаться рядом. Это было бы ужасно, Элис, но… Элис молча накинулась на него с кулаками. Вместо того, чтобы отбиваться от неё ремнём, силой навязывая очередную порку, он тут же отбросил пояс в сторону и перехватил запястья взбешённой красавицы, придавил её к кровати, чтобы она не могла брыкаться, и навис над ней. Навязывал – взгляд, в котором не читалось ничего, кроме сочувствия, пока она всхлипывала: «Ты! Ты это всё сам выдумал, и про испарения, и про сигареты, и про дорожные знаки, и полицию подговорил! Ты и твои рустервилльские дружки-подонки». - Не выдумал, Элис, ты же сама знаешь, что нет. Хоть немного же тебе удалось пообщаться с местными женщинами. Это бы называлось – мистификация, но не может весь город жить в моей мистификации: мужчины, женщины… Для этого мне надо было бы быть миллиардером. Послушай меня ещё в этот раз, детка… Ты не понимаешь, ты не так поняла, если думала, что я тебя угрожаю бросить в беде. Я очень хочу, я сделаю всё, чтобы оказаться рядом с тобой, если что-то случится, если тебя выгонят из гостиницы. Кто тебе будет в этом случае нужнее, чем я, кого ты больше всех захочешь видеть рядом, готового помочь? Нас многое связывает, милая, и это – не бизнес: наши паи справедливо поделены, дело может разрастаться и без моего участия, а если оставить всё как есть – одну пиццерию, - то и тебе нет необходимости ни о чём заботиться. Но между нами – чувства, понимание, и мы помогаем друг другу стать лучше… Наконец, вертлявая блондинка ползком стала выбираться из-под мужчины в сторону, вбок. Он не препятствовал тому; больше она не намеревалась нападать. Свернулась на краю кровати калачиком и редко поскуливала, а он встал, подобрал ремень и ласково-хозяйским жестом положил ладонь на её плечо. Он даже не думал навязывать ей поглаживания, ласки – и она не сбрасывала его руку. Ремень в левой руке Дугласа выражал сомнение: заправить уже обратно в брюки или отхлестать уже им Элис. Наконец, она вытянулась на животе и медленно стащила брючки с «разрисованных» сзади нежных бёдер. Здесь осталась, кажется, последняя возможность для неё что-либо решить за него. Но логическая цепь – будто то была цепь из стали, приковывающая её к этому городу, с этим человеком, - проступила ясно и сокрушительно. Замусоленный раздавленный окурок тлел в зубах, воображение вряд ли в эти минуты прокручивало момент засыпания. Десяток захлёстов по вчерашним следам вызывал в уткнувшейся лбом в подушку женщине маленькие взрывы по всему телу, но вслух доносился только треск ломаемой фанеры, только тихий отрывистый злой всхлип после каждого удара. - Пока тебя всю колотит, я всё равно не уйду. Ты меня прогоняешь? – вопрос сформулирован так, чтобы помешать ей принять новое решение. - А когда ты собираешься уйти? – зарёванная Элис не поддалась на уловку. - Когда ты успокоишься. - А как ты увидишь, что я успокоилась? – Элис попыталась съязвить. Он улыбнулся: всё, как он и добивался. Осторожно, избегая резких движений, улёгся рядом и крепко поцеловал её. - Я… больше не теряю контроль… - Не думаю, что это плохо – очень серьёзно отозвался Дуглас. - … так что мне кажется, будто нас подслушивают, - тихо-тихо выразила Элис свою усталость от борьбы. - Хорошо, я выйду посмотрю, - шёпотом отозвался мужчина. Уже в дверях он сообразил, что кошкой скользнуть с постели к дверям и запереться изнутри вместе с его ключами и кейсом, - дело одной-двух секунд. Чтобы не стать жертвой истерического импульса и не потерять эту женщину навсегда, он оставил приоткрытой дверь номера и придержал её плечом, выходя в коридор. - Ого! – громко воскликнул он. – Элис, посмотри-ка! - Кто там? – хмуро отозвалась красавица. Она подозрительно шустро поднялась, нашла ногами тапочки и вышла к Дугласу. Действительно, готовилась. Горничная лежала навзничь прямо на ковролине пола. Чуть поодаль виднелась другая, сползшая стеной по стене, тоже неподвижная. - Они… в обмороке? - Они спят, Элис! Это очередной цикл! - Чудесно… я даже и в это должна поверить? - Если не веришь, давай пронаблюдаем за ними до самого пробуждения. - У меня есть идея получше, - зло процедила Элис на ушко Дугласу. - Отдери своим жутким ремнём ещё вон ту красотку, чтобы она проснулась быстрее. Если именно это снимает действие ваших испарений… Да и поможет тебе насытиться, наконец. - Я серьёзно, - перевёл он в шутку всего лишь её слова. Жизнь в гостинице, в целом, устраивала Элис. Она всё больше осваивалась в городке, привыкала к тайному ощущению реального превосходства над другими местными женщинами. Постепенно она соглашалась с Джентри, что ничего никогда не происходит в точности так, как нам хотелось, но – гораздо лучше, если это успехи. Сама она, однако, привыкла считать, что события в жизни – это то, как мы к ним относимся, какой смысл мы им придаём. В чём же противоречие? В том, что она не хотела, вернее, не решалась провозгласить «терапию» мистера Джентри своей победой. Однако настоящая сила ведь проявляется в том, чтобы уметь радоваться НЕ СПЛОШНЫМ победам. Победа и не должна быть лёгкой, свобода – не подарок Небес. Ни для женщин, ни даже для мужчин. Раз ей не удалось отстоять статус Неприступной Элис – что ж, не стоит застревать на этом, как дуре, годами переживать горе. В сущности, ничего ужасного не произошло и, главное, ничего невыносимого не предвиделось в перспективе. Ей теперь предстоит – только предстоит – стать Очень Хитрой Элис. Расставлять приоритеты, помнить свой интерес и оставшиеся границы. Расти, развиваться – и побеждать не только бравых полицейских, но и свою ровню из предпринимателей-мужчин. Ей снились странные сны: взять хотя бы сон, в котором сержант Мэн опасается нашествия кур, но она успокаивает его, объясняя: курицы не умеют ходить строем; они даже спорить не способны и разбегаются от уверенно названных слов, куда там – воевать...

Ближайшая цель: открыть вторую пиццерию в Хэнсвилле. Выполнено. Подобрать дам-управляющих. Есть успехи. Третью пиццерию. В процессе. Узаконить отношения с Джентри. Цель?! Калейдоскоп мыслей, эмоций, сомнений. Настал, однако, тот день, когда он явился забрать её из гостиничного номера в свои владения, и она вышла к нему в длинном тонком зелёном платье с красивым вырезом, произведении хэнсвилльских ателье. Приветствие продолжил страстный поцелуй. - Ты опять курила, - проворчал он ей в губы и потянулся привычным движением к ремню, не отрываясь от неё. Она отклонилась, чтобы объясниться: - Но, дорогой, я больше никогда не курю в постели. Я выходила на балкон, честно! - Не так важно, - Джентри на время оставил в покое пряжку. – Ты всё ещё куришь. Знаешь, мне не нравится, что моя девочка курит. Но, кажется, мне понравится… сравнивать твой вкус до и после, - и он продолжил её целовать. Их «сессии» были нерегулярны, совсем редки, но каким-то образом, затрагивая кое-какие другие вредные привычки предпринимательницы, дошли до двух дюжин ударов за раз, и за сопротивление и даже за требование прекратить теперь следовали «штрафы». Элис никогда не удерживалась полностью от сопротивления и получила сегодня всего тридцать ударов. - Не надо сразу, пожалуйста, не надо сразу меня целовать! Он успокаивал её подолгу; каждый раз, снова и снова, ей было по-настоящему важно слышать, что она «молодчина», что он гордится ею… - Ну как? - поинтересовалась Элис после поцелуя. - О, незабываемо. Такая послушная, расслабленная, и никакого привкуса табака, к тому же. Одни гормоны нежности… - Злости, - поправила Элис, стыдливо потупясь. – Меня ещё никогда не пороли за курение на балконе. - Раньше было раньше, - на этом трюизме Дуг ласковым тоном намекнул на перспективу чего-то несравнимо более счастливого, разумеется, чем дисциплина, и прижал Элис к себе покрепче. Цепь роковых обстоятельств, начавшаяся с галантной помощи в переносе восьмидесятифунтового чемодана, теперь сложилась и замкнулась окончательно. Когда они выходили, истерзанное тело Элис под платьем, безупречно скрывавшим все следы, вдруг ощутило такую необъяснимую лёгкость и энергию, что в сознании возник испуг, что её неправильно поймут. Нужно было предупредить Его: Она не сбежит сейчас. - Расплатись, пожалуйста, с ними, а я… побегу. Встретимся у «Нелл-1»! Он не уставал с её чемоданом, не терял дыхание, и сейчас она тоже не теряла дыхание, сколько бы ни пробежала. Мимо распластавшихся по углам спящих горничных на этаже, посреди бела дня, мимо лобби, у стойки которого задремал даже… мальчик – новый портье. Ну, кому теперь-то уже нужен весь этот странный спектакль, - спросила она себя на бегу. Мимо идеально ухоженных фруктовый парков; здесь всё, что не двор, не гостиница, не ресторан и не магазин, - идеально выстриженный фруктовый и акациевый парк с газонами. А может быть - в отличие от музыкальной оперетты, рождавшейся и почти до галлюцинации проявлявшейся в её сознании, - и не спектакль вовсе.