Про художника и чёртиков

Глава 1

Станислав (ударение на предпоследнем слоге), художник от Господа Бога, к тридцати годам научился рвать душу, как тельняшку, на мелкие полосы. Астральными фистулами и ободранной шкурой он платил за способность воспринимать жизнь непосредственно, как ребенок. После чего ему безудержно хотелось выпить. Пил всё и, как добрый человек, на время веселел, ухаживал за женщинами, вписывался в компании. Как человек одухотворенный, значительно повышал интеллигентность любой пьянки. Жена Жанна от него ушла после возвращения из Германии, где он прожил два года, рисуя деревянные кубики и детские игрушки в странных сочетаниях. Забрав дочку, Жанна вернулась в предместья Дуисбурга и дальше стала отращивать асс, меняя шмотки на нескончаемых распродажах.

Станислав ушел в творчество, искал себя и все чаще пил горькую, по немецким меркам, водку. Жанна присылала открытки, Станислав пил. На тридцать первом году жизни его впервые повезли к нам в Бехтерева с белкой (она же делириум тременс, она же белая горячка).

Соседка, сопровождавшая скорую помощь со Станиславом в психушку, говорила, что он всю жизнь - очень ранимый и добрый человек.

Пока ему кололи курс из пяти препаратов, Станислав, очень хрупкий и белесый, молчал. Он был весь внутри себя, при этом выцветшие, выпуклые глаза со светлыми ресницами, казалось, блестели внутренним огнем, мерцающим просто в такт словам собеседника. Это завораживало. Восковые руки с длинными пальцами все время что-то трогали, теребили, выстукивали сложный ритм. В психбольницу его привезли с улицы Горького.

До того он пил неделю, и, как всякий алкоголик, в еде почти не нуждался. Но пыльно-лохматые чертики, семь хвостатых штук, мал мала меньше, которые завелись у него дома, очень захотели есть. Вели они себя, в-общем, прилично и были похожи на Станислава. Самый старший, высотой в тетрадный лист, носил бороду и лакированные надтреснутые копытца. Младший, сложившись пополам, помещался в сигаретную пачку и был собран из каких-то палочек вроде конструктора "сделай Кена для Барби сам". Половых признаков под шерсткой не было видно, а чертик был капризен, как... Ну, Вы понимаете. В общем, было непонятно какого оно пола, пока на третий день Станислав не заметил на чертёнке пирсинг из маленьких серёжек во всех губах, складках и маленький розовый бантик между ног.

Все семь чёртиков вели себя прилично, курили и пили мало, всё больше устраивали возню под ногами, балаболя на своем языке, который Станислав, по странной ассоциации, называл голландским. Когда мохнатые и рогатые стали настойчиво просить есть, а в холодильнике исчезли остатки рассыпающихся желтых бульонных кубиков, Станислав пошел в дежурную булочную за хлебом.

Летним Петербургским бледно-розовым вечером идти по широкой мокрой мостовой то же самое, что мечтать. Станислав шёл, вдыхая полной грудью и немного грезил. Ему вспоминались мостовые Амстердама и запах из маленького кофе-шопа Бетти, очаровательной светленькой тридцатилетней хозяйки. Чёртики прыгали рядом с ним по мелким лужицам, громко верещали от радости, шмыгали под ногами редких прохожих, походя на балованный детский сад. Это радовало Станислава. Уже давно ему не приходилось быть заботливым, а малыши, хоть и были мохнатыми и хвостатыми, все-таки требовали присмотра. Самого мелкого ему уже приходилось вытаскивать из пустой ванны, по гладкой стенке которой чертёнок не мог выбраться и почти час проплакал, пока Станислав не определил, откуда слышится тоненькое жалобное повизгивание и похрюкивание.

Вечернее Петербургское небо медленно бледнело. Редкие машины с шершавым гулом проносились по мокрому антрацитовому асфальту. Прохожие стали явственно разделяться на тех, кто из... и тех, кто еще не дошел. Переходя через мостик, Станислав почувствовал, что кто-то держит его за полу плаща и, обернувшись, увидел, что старшенький чёртик схватил его за фалды. Тут же, следующий по росту мохнатик, хватает старшего за хвост, а остальные моментально устраивают плюшевый караван для перехода улицы. Станислав шагнул на мостовую и, стараясь не дергать плащ, стал осторожно двигаться к открытым дверям дежурной булочной. Большая чёрная лаковая машина бесшумно вынырнула из-за поворота и с лёгким шелестом, вспыхивая оранжевым поворотником, промчалась мимо Станислава, обдав его легкой воздушной волной, несущей мелкую чёрную водяную взвесь и мокрые песчинки. Станислав привычно матернулся и вдруг увидел, что чёртики валятся на асфальт и катаются в немом и страшном бессилии. Последнего маленького чертёнка раздавило колёсами исчезнувшего лакированного лимузина. Из чертёнка-девочки самый маленький чёртик превратился в неподвижную раздавленную тряпичную и грязную куклу, быстро исчезавшую прямо на глазах. На мостовой оставались только чёрточки-палочки, как нарисованный прутиками контур. Станислав опустился на колени и заплакал, собирая непослушными пальцами ускользающие веточки-скелетик. Люди стали останавливаться. Немолодая пара участливо задавала беззвучные вопросы. И Станислав, потрясенный, чувствующий внутри себя бездонную пустоту и тёмную вату облачной дымки, собрался с силами и, ухватившись за всё, что было вокруг него и снаружи, как за единственную твердь и реальность, говорил сквозь слёзы непонятливым людям, что задавили, только что задавили маленького чертёнка...

Станислава выпустили через три недели ещё больше похудевшего и постоянно почёсывавшегося - дала знать аллергия на лекарства. Он больше не пил. Спустя год на его картинах появились детские фигуры - нелепые, беззащитные, немного похожие на идиотов. Смотреть на них без боли в сердце могли только очень чёрствые люди. Картины продавались за сумасшедшие деньги. Станислава это волновало мало.