Про грушу

Глава 1

Ах, какие приятные воспоминания связаны с детским воровством!

Вот мы срываем жирненькие зеленые гороховые стручки в пакеты, пригибаясь, когда мимо, взметая клубы пыли, мчит председательская «буханка». Верим, что не видит он наших красных, синих и фиолетовых кепок над зелеными, завивающимися «усами».

А вот грызем желтые сочные початки кукурузы, обдирая крепкие листья и мягкие, похожие на лошадиные гривы, тонкие зеленые волокна-хвостики. Тут нас точно не видно! Мы намного ниже стеблей, можно даже потеряться, если уйдешь далеко, придется кричать и бежать, спотыкаясь о рассыпающиеся в пыль, земляные кочки.

Или самые вкусные яблоки! Ох и достается же бабушке, яблоки которой назначаются самыми вкусными! И днем и ночью тянутся через забор чумазые мордашки и грязные пальцы, ловко обрывающие сочные, желто-красные мячики. Тут и крики и даже палка не поможет, особенно, если все знают, что это добрая бабушка и никогда у нее рука не поднимется, опустить эту палку на тощую загорелую спину «робёнка».

Клубника, вишня, сливы – все должно добываться с трудом, в опасной близости от наказания, иначе никак. Невкусно.

Вот груша вообще ничья, росла у старого клуба, в заброшенном огороде. Но ее ретиво охраняла бывшая его работница, старая дева – пенсионерка. Она считала грушу своей, хотя лет дереву было гораздо больше, чем самой женщине. Днем и ночью ее подслеповатые маленькие глазки зорко бдили за порядком, отгонялись даже взрослые, даже другие пенсионеры, даже другие бывшие и нынешние работники клуба. Новый-то, он вообще не в счет!

Пользуясь близостью, а точнее прямым соседством и окнами, выходящими прямо на грушу, бабка-Любка сразу же видела вороватых проходимцев, готовых покуситься на ее добро.

- Тут не ваша собственность! – поднимала она крик, - Не ваша улица! Не ваша груша! Груша моя! Моя!

К концу каждого лета все груши (за исключением тех, что нам чудом удавалось сорвать), опадали на землю, сразу же темнели на месте «ушиба», покрывались белыми облачками плесени и превращались в удобрение для нового, никому в сущности не нужного, урожая.

Сама бабка-Любка грушу тоже не собирала и не ела. Груша была для нее символом власти, силы, памятным кривоватым знаком тех времен, когда она была молода, полна энергии и владела судьбами.

Это она решала, когда начнутся танцы, когда закончатся, кого из целующихся парочек «не заметить», а кого обругать и ославить на все село, чтобы и близко друг к другу подойти боялись. Кого отправить с песней «в район», а кого осмеять, чтоб и мысли выступать на сцене больше не было. Кого принять в хор, сделать местной звездой, участником всех деревенских гуляний, а кого отправить на веки вечные в зрительный зал, аплодировать тем, кому повезло больше.

Но годы ушли, тело Любки усохло, голова отчего-то наоборот, увеличилась (или только так казалось из-за тщедушного тельца?), над верхней губой заколосились крепкие черные усики, а сама Любка, то ли благодаря росту, то ли неутоленной жажде власти, возомнила себя Наполеоном, охраняющим свою грушу, от иноземных захватчиков.

Бабку-Любку побаивались, кто по привычке, а кто, глядя на других боящихся. Вроде как, если мама обходит эту женщину, огибая улицу, значит есть на то причина, скорее всего весомая.

Любка с радостью этим пользовалась, потихоньку, незаметно, год от года, увеличивая свой остров Святой Елены.

Сначала нельзя было рвать груши, потом собирать с земли, потом подходить к дереву близко, затем вокруг груши вырос заборчик, который Любка заботливо соорудила из старых досок от опавшего, как гнилой гриб, клуба. Потом забор рос, за него попал клуб, лужайка рядом, а потом Любка просто объединила с помощью проволоки и пары гвоздей забор вокруг клуба и своего дома.

Ругаться с ней не решался даже председатель, да и в сущности серьезного повода не было. Участок этот никому не был нужен, ну а пара недовольных, обруганных Любкой женщин – это вообще бабские склоки. Что им, груш в деревне мало? Вон их сколько, в каждом огороде штук пять и все плодоносят!

В один из дней, сладко потянувшись в кровати, Любка повела носом и учуяла неладное. Уши на ее огромной голове зашевелились, улавливая тихий шорох в запретных кустах, глаза налились яростью, а рот приоткрылся в немом удивлении. Два года перед этим событием ни один человек в селе не решался связываться с бабкой-Любкой, предпочитая обходить ее дом стороной, а если общения было не избежать, народ кивал, соглашаясь с ее возмущениями, упреками и наставлениями – все, лишь бы не кричала, да ушла побыстрее. Только иногда залетный мальчишка пробирался к груше, но и тот стрелой улепетывал, стоило только услышать скрип крыльца Любкиного дома.

Бабка-Любка победоносно топала, скрипела и кашляла, уверенная, что сейчас увидит розовые пятки, улепетывающего дурачка. Открыла дверь, шагнула вперед, вдохнула…

Да и попятилась назад, выглядывая аккуратно из-за угла. Небывалая наглость! У груши стояла женщина! Да не просто стояла, а держала в одной руке ведро, наполняя его и насвистывая песенку. Забор, разгороженный, раскрылся, как беззубый рот, а рядом с ним нагло, не таясь, краснела припаркованная машина.

- Ах ты!... – посыпала градом проклятий бабка-Любка, вылетая из дома, - Да я ж тебя! Да по какому такому праву! Совсем что ли!

Она размахивала палкой, кричала и неслась, немного притормаживая по дороге, по чуть-чуть, осторожно, сама еще не понимая почему.

- Наглая какая! – наконец дошло до Любки, - Стоит! Не уходит! А ну…

Женщина повернулась, приподняла одну бровь и осмотрела Любку с ног до головы. А потом, не говоря ни слова, снова принялась за работу.

Бабка взмахнула палкой, но женщина успела ее перехватить в воздухе. Любка от такой наглости еще больше распалилась, раскраснелась, голос стал выше и звонче, праведная ярость кипела в ее жилах.

- Это! Моя! Груша-а-а!!!

- А ты кто, вообще? – наконец подала голос женщина, - Чего орешь то?

- Груши этой хозяйка! – гордо задрала подбородок Любка и даже немного приосанилась.

- Ну, это точно неправда. Ее мама моя сажала, Надежда Петровна, первая заведующая клубом. Вы, кстати, объяснитесь-ка, чего вы мою грушу своим забором обнесли?

Любка, до того момента абсолютно уверенная в законности своих притязаний на груши и территории вдруг осела. Замолчала, побрела домой. Спряталась напугано за шкафом. Как бы не вышло чего? Вдруг милицию вызовет? Вдруг ее, Любку, саму палкой по спине отходит? Имеет право! Хозяйка!

Так и просидела бабка-Любка до вечера. Потом выглянула в окно, осмотрела поредевшее дерево, кое-как приставленный на место забор, накапала себе корвалола в рюмочку и отправилась спать.

Ранним утром ее видели прибирающей все, поправляющей штакетины, не добрее, но задумчивее, чем обычно. Даже хотели подойти, пожалеть, но Любка только рыкнула, почти как обычно, чуть менее уверенно:

- Моя груша!

И понесла свою сторожевую вахту дальше.

- Приезжие-то они не всегда. А ей за порядком смотреть надо. Кому тут еще доверишь порядок-то? Правильно? – с нажимом спрашивала бабка-Любка. Женщины согласно кивали, стараясь придумать срочное дело.

Все пошло по-старому. Только теперь, когда по дороге ездила красная машина, любая, Любка их все равно не различала, появлялась лазейка для воровства. Две-три груши точно!

Самые вкусные. Нигде теперь таких не купить.