Привет, otou-san

Глава 1

— Юрка, а ну слезай. Идить твою налево, — голос Николая Сергеевича Павлова разрезал тишину двора с какой-то обречённой, привычной надрывностью. — Сколько можно. Слезай, малявка.

Он стоял у гаражей, которые замыкали двор пятиэтажного дома. Дом был кирпичный и построен буквой «П». Поэтому двор оказался закрытым от ветра и шума ближайших дорог.

— Не слезу. Ты ругаться будешь, — тоненько, с надломом откуда-то сверху послышался детский голосок.

Николай вздохнул. Он даже не поднял головы — знал, что не увидит в щелях меж гаражных крыш ничего. Вздохнул и сказал ровно, без надежды, но и без злости:

— Ладно. Не буду. Слезай. Хватит по гаражам шастать.

Через минуту рядом с ним появился ребёнок.

Николай смотрел на него и старался не морщиться. На голове — лохматые, косо подстриженные волосы. Цвет потерялся где-то между серым и рыжим. Лицо и руки забыли, что такое мыло. Одежда, сидевшая как на пугале и давно не стиранная, была размера на два больше. Штаны с дырами на коленях, из которых торчат острые, птичьи коленки, подвернуты в несколько раз, чтобы не волочились по земле. Рубаху даже как тряпку для обтирки машины было стыдно брать. Босой. Лето в разгаре, и потому ноги не мёрзнут. Обувь — только для школы. Это Николай знал точно. И почему-то от этого знания становилось муторно.

— Юрка, что опять по двору шляешься? — спросил он негромко, хотя хотелось гаркнуть или заплакать. — Мать-то где?

— Не знаю, — равнодушно, слишком равнодушно, пожал плечами ребёнок. — Уже три дня дома не появлялась.

Николай медленно выдохнул. Коснулся ладонью пару раз спутанной головы. Потом прижал паршивца к себе, почувствовал под рукой острые лопатки и едва уловимый запах немытого тела, гаражной пыли и ещё чего-то горького.

— Пойдём ко мне. Покормлю, — сказал он, и голос у него сел. — Да и умыться тебе надо.

Он взял тонкую, узкую ладонь и повёл ребёнка к подъезду. За спиной гаражи темнели сырыми провалами, и казалось Николаю, что из щелей за ними кто-то смотрит. Тот, кто знает, почему мать не вернулась и почему Юрка три дня не слезал с крыш.

Дома он засунул Юрку в ванну. Тот даже не сопротивлялся, только смотрел исподлобья, выжидающе и с надеждой, что его не ударят. Николай полез в шкаф, выгреб одежду племянника. Тот приезжал несколько лет назад погостить. Вот и оставил футболку и штаны. Для Юрки всё равно великоваты. Но не голышом же ему бегать. И кроссовки нашёл. Серые, сбитые на носках. Николай был уверен, что Юрка носить их не будет до осени, припрячет для школы. А племянник уже вырос. Ему они не нужны.

«Зачем добру пропадать?» — подумал Николай и усмехнулся, как-то невесело, одними уголками губ.

Раздался дверной звонок. Николай не вздрогнул. Он даже почти улыбнулся: знал, кто там. Пришёл друг. Сергей Николаевич Логинов. Когда-то они стояли на татами друг против друга — дзюдо, подготовка к соревнованиям, взгляды исподлобья. Николай после травмы сделал упор на занятиях по джиу-джитсу. Сергей продолжил карьеру в дзюдо.

Со временем оба стали тренировать молодое поколение. Сергей Логинов организовал свой спортивный клуб «Легион» и, недолго думая, позвал друга старшим тренером.

— Здорово, — поприветствовал Николай друга. — Чего случилось?

— Сейчас, — буркнул Сергей. — Дай раздеться. Вымок немного, — продолжал он ворчать. — Опять дождь…

Николай, стоя в прихожей, пока гость раздевался, подумал о том, какая ирония получается. У обоих семейная жизнь не сложилась. Он так и не встретил ту, единственную. А у Сергея была жена, да что-то пошло не так. То ли характер тяжёлый, то ли денег не хватало, то ли… Николай не любил гадать. Факт оставался фактом: развод, отсутствие детей и глухая, почти болезненная неприязнь ко всему женскому. Теперь в «Легионе» тренировались только мужчины. И Николай молчал об этом. Не его дело.

Знакомые над ними часто подшучивали. Называли их близнецами наоборот, «инь и ян», и удивлялись такой крепкой дружбе двух противоположностей. Кроме их странно перемешанных имён, они и внешне были очень далеки друг от друга.

Он подошёл к зеркалу в коридоре, глянул на себя мельком. Жилистый, худой, тёмные волосы «ёжиком», на щеках вечная «недельная» щетина, среднего роста. На людей он всегда смотрел, прищурив глаза. В одежде предпочитал спортивные костюмы, которые изнашивал «до дыр».

Рядом, снимая плащ, стоял Сергей Николаевич. Высокий, плечистый. Сильно накачанные мышцы. После развода он усиленно занимался на тренажёрах, и его вид порой пугал собеседников. Стрижка по моде, русые волосы уложены. Белая рубашка, галстук, брюки со стрелками.

«А ведь мы ровесники, — подумал Николай. — В этом году обоим по сорок. А кажется, из разных эпох пришли».

Про спорт они оба молчат — не потому, что стыдно, а потому что всё сказано давно. Да, спорт остался в прошлом. Но форму держат. Оба. По привычке.

Николай отвёл взгляд. Сейчас придёт ребёнок из ванной, мокрый и отмытый, и посмотрит на Сергея своими настороженными глазами. И что тогда? Николай не знал. Но почувствовал, что сегодняшний вечер что-то переменит.

Он провёл Сергея на кухню и стал накрывать на стол. Чайник на плиту. Сковорода — туда же. Масло легло на раскалённое дно прозрачной дрожащей лужицей. Кусочки колбасы шлёпнулись следом. Три яйца разбил резко, привычно, одним движением.

— Я сыт, — удивился Сергей, наблюдая за этой вознёй. — Ты что, не обедал ещё?

— Нет, это я не себе, — отмахнулся Николай, даже не обернувшись. — И не тебе.

— Кого-то ждёшь? — Сергей позволил себе полуулыбку с хитринкой, которую Николай знал много лет.

— Сейчас из ванны выйдет. Познакомлю, — сказал хозяин квартиры с таким вздохом, который был тяжелее любого объяснения.

Вода за стеной стихла. Через несколько минут в дверях кухни появилось нечто. Ребёнок. Надетая на него футболка была ниже колен. Широкие рукава делали торчащие из них руки тонкими, почти нереальными. Штаны, подвернутые почти до колен, держались только потому, что он поддерживал их руками, комкая для этого футболку. С мокрых светлых волос капала вода на пол.

Николай молча взял полотенце с плеч ребёнка, положил на спутанные пряди и принялся вытирать осторожно, как будто боялся сломать. Потом молча унёс полотенце в ванну и вернулся, держа в руках отрезок бельевой верёвки.

— Подвяжи штаны, — сказал, подавая верёвку. — И садись есть.

Сергей рассматривал ребёнка, не задавая вопросов. Он бросал заинтересованный взгляд то на одного, то на другого.

— Знакомься, Сергей, — опять вздохнул Николай. — Это Юрка.

Глава 2

Ребёнок уселся на стул, поджав ноги по-лягушачьи, и с огромной скоростью уничтожал всё, что появлялось на его тарелке. Он жевать почти не успевал, а глотал на ходу, не поднимая глаз и не обращая внимания на мужчин. Не прислушивался к их разговору.

— А точнее, Юрико Швед, — продолжил Николай. — Швед — это фамилия. Она живёт с матерью в соседнем подъезде…

— Стоп, — поднял ладонь Сергей. — Ты сказал: «Она живёт». То есть…

— Девчонка. Да, — голос Николая чуть дрогнул, став громче. — Слушай дальше.

И он рассказал. Про инженера-японца, который приехал на завод, сделал ребёнка и исчез. Про мать, которая запила. Про круглосуточный садик, общежитие, однокомнатную квартиру в этом доме — «дали как одинокой матери». Слова ложились ровно, но между ними чувствовалась какая-то недосказанность и боль.

— Я познакомился с Юркой год назад, — продолжил мужчина после небольшой паузы. — Мать тащила её в школу. Девчонка сбежала. Два дня её искали по всем дворам. Нашли в заброшенном гараже. Мать её избила так, что… — он не договорил.

— Девчонка стала ходить в школу, — опять вздохнул Николай. — Я несколько раз посещал учителей, узнавал о её успехах. Юрка смышлёная, но неорганизованная, шальная, драчливая. У неё теперь кулаки вместо языка. Ей бы дисциплины.

Сергей долго молчал. Потом спросил:

— А у тебя она что делает?

— Мать уже несколько дней не приходит. Голодная, — Николай кивнул на опустевшую почти мгновенно тарелку. — Помыть, покормить привёл.

Он открыл холодильник, достал сыр. Нарезал толсто, небрежно, щедро. Девчонка схватила по куску в каждую руку и стала откусывать: то с левого, то с правого, не жуя, а как будто торопясь успеть до того, как отнимут.

Сергей смотрел на неё. Николай смотрел тоже. И оба молчали.

А в голове у Николая вертелось что-то тяжёлое, почти вязкое: «Как ей жить дальше?». Он опустил глаза, увидел свои натруженные руки с выбитыми костяшками и понял: «А ведь эта маленькая, голодная, с бешеным взглядом Юрка сейчас важнее всех его тренировок и клубов». Почему? Он не знал, но был твёрдо в этом уверен.

Она была вся светлая. Николай поймал себя на этой мысли и не смог от неё избавиться. Волосы — спелая пшеница, глаза — вода в ясный полдень. Кожу тронул загар — лёгкий, почти прозрачный, он не делал её грубее, а только добавлял какого-то странного оттенка. Лицо узкое, щёки впали слегка — то ли от недоедания, то ли от природы. Рост маленький. Ладошки — игрушечные. Уши прижаты к голове плотно, будто их кто-то приклеил навсегда. Шея длинная, и широкий ворот футболки открывает ключицы — острые, как спицы.

Всё в ней было худым, мелким, невесомым. Она не походила на школьницу. И, странное дело, не походила на девочку. Николай прищурился, словно пытаясь разглядеть в ней хоть что-то женское. Нет. Ни округлости, ни мягкости, ни того, что обычно выдаёт девчонку даже в самом рваном платье. Перед ними сидел маленький мальчишка — озорной, с огоньками в глубине зрачков, готовый в любую секунду сорваться с места.

Николай повернулся к другу. Взгляд у него был тяжёлый.

— Надо что-то делать, Сергей. Спасать. Что думаешь?

— Да как-то… не знаю, — Сергей смотрел на ребёнка, и в этом взгляде было что-то растерянное.

Девчонка тем временем смела всё с тарелки, допила чай и уставилась на Николая.

— Что надо сказать? — спросил он.

— Спасибо, что ли? — бровки домиком, губы надуты, и в глазах смесь вызова и смущения.

— Вкусно было? — спросил Сергей.

— Ага, только мало, — заерзала девчонка на стуле. — Ну, я пошла?

— Погоди, — остановил её Сергей. — Драться любишь?

— Люблю, — ответило это светлое создание без тени сомнения.

— А то, что драка — это плохо, тебе кто-нибудь объяснял? — продолжил Сергей.

— Ну и чё? — огрызнулась девчонка. — Зато больше не лезут.

Николай внутренне усмехнулся. Её глаза горели. Она не врала. И не хвасталась.

— Вот дядя Коля тоже дерётся и других учит драться. А меня не учит, — нахмурив брови и сморщив носик, грозно уставилась на Николая.

— Я учу не драться, а защищаться, — встрял в разговор Николай. — А те, кто у меня учится или учился, и полез в драку, могут в тюрьму попасть.

— Прямо в тюрьму? Брешешь, — усмешка скользнула по её губам.

— Я не вру. Если человек обучен правильно драться, то он становится опасным оружием. Он сильнее, ловчее, быстрее других, — пояснил Николай. — И наказание ему гораздо строже.

— Поэтому ты не будешь меня учить? — накуксилась девчонка, поджав губы.

Николай переглянулся с Сергеем. Медленно, с хитринкой в голосе, заговорил:

— Вот если дядя Серёжа разрешит… и если ты в школе будешь на пятёрки учиться… и не будешь драться… то, может, и буду.

Девчонка сорвалась с места. В одно мгновение её лицо оказалось в сантиметре от носа Сергея. Тот отшатнулся, ударился затылком о стену звонко, больно.

— Разрешишь? А? Разрешишь ведь?

— Подожди, — Сергей отодвинул её голову, потёр ушибленное место. — Дай подумать.

Пауза затянулась. Он смотрел в сторону, она — на него. Николай — на обоих.

— Но у нас учатся только мальчишки, — выдавил из себя Сергей. — Не могу нарушить правило.

— А мы скажем, что Юрка — мой племянник, — с озорством в глазах Николай смотрел на сморщенный от умственной деятельности лоб друга.

— Так, не наседайте, — замахал руками Сергей. — Юрка, тебе восемь?

— Ага, — мотнула она головой в ответ.

— Значит так, — принял решение Сергей. — Сейчас я тебя зачислить в клуб не могу.

Юрка скуксилась, опустила голову и горестно вздохнула.

— Погоди, не торопись руки опускать, — фыркнул на неё Сергей. — Дослушай сначала. Тебе нет десяти. По закону нам с дядей Колей нельзя тебя учить методам защиты. Поэтому он, — палец уткнулся в Николая, — будет учить тебя основам и развивать физически.

Девчонка взвизгнула. Подпрыгнула. Засияла так, что в кухне стало светлее.

— Но не всё так просто, — посмотрел Сергей на девчонку. — Он будет с тобой заниматься только при условии, что ты ни разу ни с кем, ни по какой бы то ни было причине не подерёшься. Поняла? — Юрка мотнула головой. — И станешь отличницей. — Опять кивок от ребёнка. — Сразу ты оценки не исправишь, поэтому даю тебе два года. К десяти годам у тебя должны быть одни пятёрки. Согласна? — Кивок. — Если нарушишь своё слово, то ни я, ни дядя Коля с тобой даже здороваться не будем.

— Я всё поняла и даю слово, — став серьёзной, проговорила девчонка.

Николай наклонился к ней.

— Ещё один уговор, Юрка. Это нехорошо, но придётся соврать. В клубе только мужчины. Ты девочка. Значит, там ты будешь мальчиком — поняла? А второе враньё: ты — мой племянник. Иначе никак.

— Да, дядя Коля, — затараторил ребёнок. — Только в этом я буду врать. Про другое не буду. Обещаю.

— Вот и хорошо, — выдохнул Николай и вдруг почувствовал, как с плеч свалилась гора. Не вся, но хотя бы та часть, что давила последние минуты.

— На что вы меня подбили, — усмехнулся Сергей, но в усмешке не было злости.

— Юрка, а скажи, ты все летние школьные задания выполнила? — поинтересовался Николай.

— Нет, — потупилась девчонка. — Дядя Коля, а можно я учебники к вам принесу? Мама не даст дома заниматься.

— Неси, помогу тебе в учёбе. И ещё: завтра в шесть утра — пробежка и разминка. И делать будем это каждый день, независимо от погоды. А сейчас бегом за учебниками. И сменную одежду прихвати, — подтолкнул он её в спину.

— Вот и хорошо, — сказал Николай, когда за девчонкой закрылась дверь.

Только сам не понял — про кого это он сейчас. Про неё, про себя или про обоих. Сергей молчал. А в голове у Николая медленно крутилась мысль: «Что мы наделали? И правильно ли? А кто ж теперь разберёт».

Николай потянулся и хлопнул друга по плечу. Широко, по-свойски, с той тяжестью, которая бывает только между людьми, прошедшими не один десяток схваток.

— Спасибо, Серёга.

Сергей кивнул, но взгляд у него остался отсутствующим, как у человека, который забыл что-то важное и никак не может вспомнить.

— А ты зачем, собственно, пришёл? — улыбнулся Николай.

— А? — Сергей наморщил лоб, а потом вдруг звонко шлёпнул себя по лбу. — Точно! У нас через неделю новая группа малышей. А тренера для этих… малявок мы так и не выбрали. Возьмёшь их на себя?

Он скорчил умильную рожицу, нарочито детскую, явно подражая только что выскочившей за дверь Юрке.

Николай глянул и не выдержал.

— Ну и морда… — расхохотался он так, что чуть не поперхнулся воздухом. — Умереть — не встать.

Сергей терпеливо ждал, пока друг отсмеётся.

— Ладно, — выдохнул Николай, промокнув выступившие слёзы. — Возьму.

А потом посерьёзнел.

— Только, Сергей… Юрку я буду учить отдельно. Японскому джиу-джитсу. Она хрупкая, маленькая, юркая, и дзюдо ей ни к чему. Личная программа. И ещё… — он помолчал, подбирая слова. — Её бы к языкам пристроить. Иностранным. У неё ум цепкий. Я таких редко встречал. Понимаешь? Может, не просто бойца вырастим. Может, чемпионку. В широком смысле.

Сергей не ответил сразу. Он смотрел в окно, на пустой двор, на гаражи и молчал.

— Всё может быть, — наконец проговорил Сергей тихо, без обычной своей напористости. — Всё может быть.

И оба замолчали. Но молчание это было не пустым. Оно гудело от невысказанных мыслей. Николай думал о том, что только что взял на себя ответственность не просто за тренировки, а за чью-то жизнь. Сергей — о том, что правило «только мужчины» дало первую трещину и он сам её допустил. И оба — об одном и том же, но боялись произнести вслух: а вдруг получится? Вдруг эта светлая, голодная, драчливая девчонка с японскими корнями и русским упрямством действительно станет кем-то большим, чем просто «ребёнком из неблагополучной семьи»?

— Ладно, — Сергей встал, хлопнул друга по плечу в ответ. — Я в клуб.

Николай кивнул. Проводил друга до двери. А когда та закрылась, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

«Что мы наделали? — подумал он. — И почему мне сейчас не страшно?» Ответа не было.

Только тишина в квартире и где-то далеко, в соседнем подъезде, были едва слышны быстрые шаги босых ног по лестнице. Юрка бежала за учебниками.

Николай улыбнулся и пошёл ставить чайник заново.

Глава 3

В «Легионе» Юрка прижилась удивительно быстро. Николай, наблюдая за ней первые дни, только качал головой. Эта девчонка — или уже мальчишка для всех вокруг — умела то, чему он не смог научить за всё время тренерства. Она сближалась с ребятами любого возраста легко, без надрыва, словно знала какой-то секрет. Поддерживала любые разговоры: и про мультики, и про драки, и про то, почему тренер такой хмурый по утрам. А уж если объявляли какое-то мероприятие… Юрка оказывалась впереди всех, маленькая, вихлястая, с горящими глазами.

Но сначала, конечно, было по-другому. Николай помнил эти первые дни. Ребята постарше, да и те, кто был близок с ней по возрасту, косились на худосочного, низкорослого пацана (так они думали). В воздухе висели дразнилки. Кто-то, подражая старшему тренеру, кричал «малявка». Другой — «мелочь пузатая». Смех катился по клубу.

Но она останавливалась, топала своей маленькой ножкой по полу и, гордо вскинув голову вверх, кричала:

— Я Юрка Швед!

— Швед, да, ты Швед, — хохотали парни, но в этом хохоте не было злости. Было что-то другое. Уважение? Нет, пока ещё нет.

Юрка не унывала. Она смеялась громче всех, лезла в самую гущу, отвечала прямо, без подхихикиваний. И незаметно дразнилки закончились. Её перестали называть «мелочью». К ней подходили и спрашивали совета. Даже старшие ребята, те, кому было за пятнадцать, кивали ей в знак приветствия.

«Завоевала, — подумал тогда Николай. — Взяла и завоевала. Без единого удара. Только характером».

Он стоял в дверях тренировочного зала и смотрел, как Юрка показывает какому-то новенькому упражнение, и чувствовал, что его мир меняется. Негромко. Почти незаметно.

В клубе было семь групп. Николай знал их все как свои пять пальцев. Начинающие — малышня до десяти, только-только входящая в мир, где можно ударить и за это не выгонят. Две младших: одни — школьники до пятнадцати, другие — взрослые мужики, которые решили начать с нуля. Две средних: молодёжь до двадцати одного и взрослые, у кого за плечами уже пара лет спаррингов. И две старших: опытные, злые, бывшие спортсмены, которые приходят уже не за победой, а проверить себя и поддержать физическую форму.

Куда в этой стройной системе впихнуть девчонку, которая официально считается мальчиком и племянником? Николай не знал. Но почему-то был уверен, что Юрка найдёт место сама.

Николай Сергеевич внимательно следил за взаимоотношениями в клубе. Особенно за теми, кто пытался самоутвердиться за счёт младших учеников. Для таких у него был свой рецепт — соревнования на ловкость, скорость реакции, гибкость. Результат всегда был предсказуем: они или начинали упорно заниматься, или уходили из клуба.

Два года пролетели как один долгий вздох. Юрка изменилась. Стала сдержаннее. Нет, её озорная искра не пропала, но появилась какая-то внутренняя опора. В школе дела пошли в гору. До отличницы ещё не дотягивала, но была очень близка к этому. Николай только усмехался про себя и молча оплачивал курсы: английский, японский. Девчонка сначала артачилась, морщила нос: «Зачем мне это?» Но обещание есть обещание. А потом вцепилась в японский так, что оторвать было невозможно. Словно этот язык ждал её всю жизнь.

В семье у девочки всё было неоднозначно. Всё чаще и чаще Юрка ночевала в клубе, в кабинете старшего тренера. Она фактически жила в «Легионе». Николай замечал, как рано утром она прибирает додзё, раскладывает инвентарь, открывает окна, впуская холодный утренний воздух вместе с новым днём. Потом разминка со старшей группой. Далее по плану часовая пробежка. Душ, пока не пришла следующая группа. И в школу, на бегу пережёвывая бутерброды, приготовленные Николаем и всунутые в её руки по пути. По дороге она повторяла выученные накануне новые иностранные слова. После учёбы делала влажную уборку всех помещений клуба.

Примерно к четырём часам дня наступало время, которое в «Легионе» ждали с особым трепетом. Сергей Николаевич, обычно собранный и строгий, превращался в разъярённого, но доброго дядю с тарелкой супа. Директор гонялся за племянником старшего тренера по всем коридорам, а та уворачивалась, смеялась, уходила вниз, кувырком через маты. Ученики делали ставки. Одни помогали Юрке сбежать. Другие, наоборот, пытались перехватить. Пока однажды Николай не ввёл железное правило: физически дотрагиваться до Юрки во время погони нельзя. А вот Юрка, наоборот, может и должна применять различные боевые приёмы против них. Учись, малявка, защищаться. И она училась.

Глава 4

Домашние школьные задания Юрка делала в раздевалке. Группы сменяли друг друга по расписанию, и раздевалка большую часть времени была самым тихим местом. Те, кто приходил раньше времени, подсаживались рядом, помогали, объясняли, проверяли. Бывало, что кто-то после тренировки задерживался, чтобы помочь.

Один из новичков оказался студентом факультета иностранных языков. Юрка читала текст на английском, и студент поправил её произношение, после этого они говорили только по-английски. Другой помогал с математикой. Третий — с историей. «Легион» воспитывал своего ребёнка, сам того не осознавая.

Однажды самый пожилой из учеников клуба, наблюдая за Юркой, сказал негромко, но весомо:

— А ведь Юрка — сын «Легиона». Надо из него воспитать настоящего мужика.

Весь клуб поддержал эту идею. Весь день Юрку нагружали разными делами: учёба, тренировки, уборка и прочее. И, конечно, подкармливали разными вкусняшками. Юрка была слишком худенькая, маленького роста. Узкое личико, тонкий нос и большие со слегка вытянутыми уголками голубые глаза, которые всегда смотрели открыто, честно и без страха. Она принимала всё как должное. Ни жалоб. Ни стона.

Николай смотрел на неё со стороны и знал то, чего не знали другие. Сколько там боли. Сколько ночей, когда она не спала, глядя в потолок его кабинета. Сколько раз отворачивалась к стене, чтобы никто не увидел слёз. Но вслух — ни звука. Всё в ней говорило, что у этого человека нет никаких проблем.

Вечером — языковые курсы. Потом уборка. И время идти домой. Но она не шла. Она находила укромный уголок, забивалась в него и ждала, когда все уйдут. Чтобы снова остаться здесь. В «Легионе». Потому что домом называлось то место, где тебя ждут. А там, в квартире, её никто не ждал.

Николай не закрывал дверь кабинета. Он ненадолго задерживался у тайного укрытия, слушал тихое дыхание и выходил из клуба. По дороге домой думал: «Что мы делаем? Правильно ли?» А в это время на старом диване засыпало будущее. Тонкое, светлое, драчливое и бесконечно упрямое.

Дни тянулись один за другим, похожие, как отражения в воде. И Юрка так срослась со своей ролью — парнишкой, пацаном, «сыном «Легиона»», — что уже не замечала, как говорит, двигается и ведёт себя как мальчишка. В школе одноклассники, сами того не замечая, обращались к ней в мужском роде. Она бегала с мальчишками в казаки-разбойники, играла в футбол, спорила до хрипоты. И всё шло своим чередом, пока однажды не случился конфуз.

В школу пришёл новый учитель физкультуры. Молодой, горячий и с привычкой наводить порядок с первого урока. Построили шеренгу. Юрка, как самая маленькая, приткнулась в конец девочек. Учитель окинул взглядом ряд, нахмурился, прошёлся вдоль строя и вдруг остановился. Схватил Юрку за шиворот и легко, но твёрдо переставил к мальчишкам.

— То, что ты мелкий, — сказал он, — и даже девчонок в классе ниже ростом, не значит, что твоё место в хвосте.

Юрка открыла рот, но ничего не сказала. Ребята заулыбались: кто ехидно, кто с сочувствием. Но промолчали. Все промолчали. И с того самого урока Юрка сдавала все нормативы наравне с парнями. Отжимания, подтягивания, кросс. Никто не делал скидок. И она не просила.

Эту путаницу подогревало ещё и то, что Юрка никогда не носила платья. Вообще. Брюки, футболки, кофты — всё мальчишеское, мешковатое, но своё. А потом в «Легионе» кто-то принёс дорогие джинсы, почти новые, но маловатые сыну. Другой притащил кроссовки. Третий — куртку. Парни, взрослые мужики, которые каждый день видели этого тощего, вечно голодного «пацана», захотели помочь. Не из жалости. Из уважения. «Сыну «Легиона»» — значит, своему.

Девочка принимала подарки с застенчивой, но искренней радостью. Глаза загорались ярким огоньком. Она гладила новую ткань, мерила, крутилась перед зеркалом в раздевалке, а потом выбегала в зал, чтобы показать Николаю. Тот смотрел и молчал. Сергей качал головой.

Одно время они пытались остановить этот поток. Говорили: не надо, справляется. Но парни обижались. А Юрка грустнела. И тогда Николай махнул рукой. Сергей только вздохнул.

«Пусть, — подумал он тогда. — Пусть радуется. Ей в жизни так мало радости выпало».

И одежда потихоньку скапливалась в кабинете, аккуратно сложенная, чистая, пахнущая чужим домом, который становился своим. А Юрка всё так же бегала по утрам, повторяла японские и английские слова, уворачивалась от тарелки с супом и каждую ночь пряталась где-нибудь в клубе, чтобы не идти в мамину квартиру.

Николай иногда задерживался вечером, садился в кресло администратора у входа в клуб и думал о том, как странно устроена жизнь. Все вокруг видят мальчишку. Даже учитель физкультуры. Даже те, кто помогает с уроками. Только он, Сергей и сама Юрка знают правду. И эта тайна висела в воздухе, невысказанная, почти забытая. Но не исчезнувшая.

Он закрывал глаза, слушал, как в его кабинете возится маленькое тело, и шептал в темноту:

— Держись, Юрико Швед. Держись. Мы придумаем, как быть дальше.

А она, наверное, уже спала. Или делала вид. Потому что у девчонок, которые притворяются мальчишками, сон всегда чуткий.

Глава 5

Юрке исполнилось десять. Цифра круглая, серьёзная — не детская уже, но и не взрослая. Николай и Сергей переглянулись утром, ничего не сказали вслух, но каждый подумал об одном и том же: пора.

Спарринги в «Легионе» шли каждый день — рутина, привычная и необходимая. Старшие с младшими, равные с равными, новички с теми, кто поопытнее. Но в этот день всё было иначе. Главным партнёром стала Юрка. Правило простое: любой может вызвать её. И она — любого.

Николай вышел в центр додзё, держа в руках аккуратно сложенную белую форму. Дзюдоги. Не новую, но добротную — пахнущую стиральным порошком и чем-то ещё, неуловимым, как запах настоящего начала.

— Это тебе, — сказал он, вручая свёрток. — Надевай.

Юрка взяла, прижала к груди на секунду, потом скрылась в раздевалке. Вернулась — другая. Белая куртка, штаны, пояс, а в глазах не озорство, а что-то другое. Спокойствие. Твёрдость.

Николай вывел её на татами. Сергей встал у края, скрестил руки на груди.

Желающих проверить «сына Легиона» на стойкость оказалось много. Но первым Николай назвал Павла, ученика средней группы, здорового, плечистого, любителя подшутить, иногда больно, который часто задирал Юрку. Сейчас он стоял напротив именинницы, расслабленно перекатываясь с пятки на носок, и слегка ухмылялся. Если бы ребята не вели запись боя на камеры своих телефонов, то никто бы не смог объяснить того, что произошло.

— Начали, — сказал Николай и отошёл.

Юрка замерла. Вся — как натянутая тетива. Павел сделал шаг, просто шаг, даже не атаку.

Она метнулась как молния. Поднырнула под его ноги, обхватила торс ногами, повисла — маленькая, лёгкая, неуловимая. А потом — захват, перевод соперника в партер, удушение. Всё слилось в одно непрерывное, стремительное действие, которое глаза не успевали разобрать на куски.

Павел оказался на татами. Лежал, прижатый к матам, с заломленными за спину руками. Дёрнулся раз, другой — бесполезно. Хватка была мёртвой. Он коротко хлопнул ладонью, показывая, что признаёт своё поражение.

В зале повисла тишина. А потом — единый выдох, общий, как дыхание одного огромного существа:

— Как?

Николай стоял в углу, смотрел на Юрку, которая аккуратно поправляла ворот куртки, и думал о том, что он сам не до конца понимает — как. Да, учил. Да, ставил приёмы. Но чтобы так чисто, молниеносно, без страха и сомнений…

Сергей подошёл к нему, хлопнул по плечу.

— Кажется, — сказал тихо, — мы что-то пропустили, Коля.

— Она просто… — начал Николай и не закончил.

Потому что не знал, как объяснить. Тайна всегда остаётся тайной. Особенно когда речь о девчонке, которая десять лет назад родилась от японского инженера и русской матери. О девчонке, которая начала лазить по деревьям одновременно с первыми шагами. О девчонке, которая научилась защищать себя раньше, чем правильно держать ручку.

А Юрка стояла в центре додзё, белая, маленькая, и улыбалась уголками губ и глазами. И смотрела на Николая с такой благодарностью, что ему стало стыдно. Ведь это не его заслуга. Это её. От первого удара до последнего.

— Кто следующий? — спросила она звонко, по-мальчишечьи.

Следующим вышел Валера. Из старшей группы. Он уже давно тренируется, участвовал в соревнованиях, брал призы, но из-за основной работы прервал карьеру спортсмена. Теперь только форму поддерживает. По привычке, по любви, потому что без татами уже не дышится.

Бой получился красивым. Сильный, высокий, опытный дзюдоист и миниатюрный, худенький мальчишка (как представлялась всем девчонка). Юрка крутилась вокруг Валеры ужом. Выскальзывала из его захватов, повисала на нём обезьянкой, кувыркалась, уходила вниз, снова вскакивала. Она брала своей гибкостью, вёрткостью, бешеной скоростью. Он — своим опытом, терпением, весом, профессионализмом.

Сразу было понятно, что бой закончится победой Валеры. Вопрос стоял только как — через захват или по времени. Время, отведённое на бой, истекло. Николай поднял руку, и соперники замерли, оба мокрые, красные, тяжело дышащие. Юрка едва стояла на ногах. Валера тоже был выжат. Не меньше. Все смотрели на Николая в ожидании.

— Победил по очкам Валерий, — сказал он и поднял вверх руку, призывая болельщиков к тишине. — Он обошёл Юрку всего на одно очко.

Зал выдохнул. А потом загудел удивлённо и восхищённо. Валера не стал ждать аплодисментов. Он подхватил Юрку под мышки и поднял над головой.

— Ты молодец, Швед, — прокричал он. — Теперь ты не малявка.

— Да, я Швед, — закричала девчонка в ответ, болтая ногами в воздухе.

Сергей, стоявший рядом с Николаем, усмехнулся в усы.

— Кажется, у неё появилась кличка.

А Валерий тем временем нёс Юрку из зала в холл, где уже был накрыт стол. В самой середине стола был торт с десятью свечами. Кто-то чиркнул зажигалкой, и огоньки заплясали, отражаясь в глазах столпившихся вокруг учеников. Юрку опустили на пол прямо перед тортом.

— Задувай! — заорали все хором.

Она замерла. Закрыла глаза. А когда открыла, сказала тихо, но так, что все услышали:

— Я хочу…

Голоса стихли.

— Я хочу увидеть папу.

Слёзы покатились по её узкому лицу быстро, беззвучно. В холле стояла тишина. Никто не знал, что сказать.

Николай шагнул к ней и прижал её голову к своему боку.

— Мужчины не плачут, — сказал он негромко и взлохматил волосы ребёнка. — Всё у тебя будет. Все желания исполнятся. Ты только не опускай руки. Борись. Будет больно, но ты терпи. Иди вперёд к победе.

— А я и не плачу, — шмыгнула носом девчонка, но слёзы всё текли.

Сергей подошёл с другой стороны, приобнял, сжал плечо.

— Ну вот и хорошо. Ну вот и славно, — и посмотрел на учеников клуба. — А теперь налетай на угощение.

Он хлопнул в ладоши, и напряжение лопнуло. Все задвигались, зашумели, потянулись к столу. А Николай стоял, смотрел, как Юрка вытирает лицо рукавом, и думал о том, что сегодня она попросила самое невозможное. Что он ничем не может ей помочь. Что японца этого, инженера, который уехал на родину и пропал, не найти, не позвать, не привезти.

Он отогнал мысли. Подошёл к столу, отрезал Юрке самый большой кусок торта и сказал, стараясь, чтобы голос звучал бодро:

— Ешь давай. Сегодня можно всё.

Она взяла. Улыбнулась сквозь слёзы. И в этой улыбке было что-то такое, отчего у Николая защипало в глазах. Он отвернулся, сделал вид, что поправил скатерть. А про себя подумал: «Держись, Юрико Швед. Мы с тобой. До конца».

Глава 6

Время бежит. Николай Сергеевич иногда ловил себя на мысли, что ещё вчера вёл за узкую ладошку босого, лохматого ребёнка в свою квартиру мыться и кормить. А сегодня Юрке — тринадцать. Тринадцать — это уже почти взрослость, почти выпускной из детства, почти всё то, о чём он боялся думать.

Она стала отличницей. Английский и японский — уже не «учу», а «говорю». Свободно, с акцентом, который никто не мог определить. На фамилию Швед она откликалась легче, чем на имя. Некоторые считали это прозвищем. Другие не задумывались. Главное, что все знали: этот паренёк, тощий, светловолосый, с глазами цвета неба, за словом в карман не лезет, а уж за ударом — тем более.

Тренировки не прекращались. Теперь ей ставили в пару парней из средних и старших групп. Тех, кто на голову выше, вдвое шире в плечах, тяжелее килограммов на двадцать. Она не проигрывала. Почти никогда. А когда проигрывала, вставала и шла дальше. Она всё больше и больше узнавала приёмов боя и методов достижения победы.

Николай Сергеевич много времени уделял философским аспектам джиу-джитсу и его учению. Не просто приёмы, не просто победа, а — зачем? Почему воин не должен бить первым? Где проходит грань между защитой и нападением? Они часто разбирали моральные окраски того или иного действия воина. Юрка слушала, спорила, иногда злилась. Но однажды утром, перед пробежкой, вдруг сказала:

— Кажется, я поняла. Про мораль. Это как с младшими в клубе: ты можешь их побить, но не делаешь этого, потому что сильный защищает слабого, а не унижает.

Николай промолчал, отвернулся, чтобы она не увидела его глаз. А про себя подумал: «Дошло».

Ещё Юрка вдруг загорелась пластикой. Танцы. Разные направления — от хип-хопа до чего-то плавного, почти восточного. И, конечно, пришла туда как парень. В первый же день её осмеяли. Мальчишка-задохлик, которого мама привела на растяжку. Шёпот, смешки, тычки пальцами.

Потом к ней подошёл местный «крутой» — широкий, наглый, с прилипшей к губам улыбкой. Юрка смотрела на него спокойно. А когда он сделал шаг — вскинула ногу. Ровно, плавно, почти до полного шпагата. Стопа замерла в миллиметре от его подбородка. Парень побледнел. Она подержала так ногу секунд десять, не больше, но показалось, что вечность. Потом осторожно коснулась большим пальцем его щеки и медленно, с достоинством опустила ногу, отведя в сторону.

В зале молчали. Даже дыхание затаили.

— Хорошая растяжка, — раздался голос от двери. — И контроль тела отличный.

Так Юрка познакомилась с хореографом. Тот оказался въедливым, внимательным, из тех, кто видит каждое лишнее движение. Через несколько занятий её перевели в другую группу, где занимались танцоры с опытом. К тем, кто не танцует, а живёт в ритме. Там было тяжело. Она отставала, но догоняла. Потому что любила соревноваться. Потому что не умела сдаваться.

Проблема пришла неожиданно. Одежда. На занятиях требовали майки и облегающие штаны, чтобы хореограф видел мышцы, суставы, наклоны и мог контролировать точность выполнения движений. А Юрка приходила в мешковатых карго, в футболке на два размера больше и в расстёгнутой рубашке сверху. После второго занятия хореограф задержал Юрку.

— Объясни, — сказал хореограф, прищурившись.

— Стесняюсь, — ответила она. — Худой очень.

Преподаватель не поверил. Прощупал через ткань её руки — тонкие, жилистые, не мышцы, а стальные тросы. Ноги — такие же. Отвёл руку, посмотрел в глаза.

— Как ты с такими «отсутствующими» мышцами вообще двигаешься? — спросил он искренне, без издёвки.

Юрка пожала плечами.

— Привык.

На этом разговор закончился. Оставили её в покое и с одеждой, и с объяснениями. Только иногда Николай Сергеевич замечал, как она перед зеркалом в раздевалке разглядывает себя — худую, острую, не женскую пока совсем. Он вздыхал, включал чайник и думал: «Растёт. Скоро уже не ребёнок».

Со стороны казалось, что у девочки всё хорошо. Отличница, спортсменка, языки знает, танцует, в клубе — свой человек. Что в её жизни нет сложностей и проблем. Но это только казалось.

Юрка не жаловалась. Вообще. Никогда. Не просила пожалеть, не рассказывала о том, что болит. Даже когда спрашивали прямо, старательно уходила в сторону или отшучивалась. Мелкие проблемы она либо не замечала, либо решала одним движением.

Но была одна проблема, которую она не могла решить сама. Мама.

Светлана Петровна Швед пила. Пить начала давно. Ещё до того, как Юрка пошла в школу. Из дома исчезло всё, что можно было унести и обменять на бутылку. Юрка приходила в пустую квартиру, садилась в свой уголок и делала уроки при свете уличного фонаря, потому что мать однажды вынесла и лампочки. Когда мать появлялась дома, то всегда была пьяная. Сначала она плакала и обнимала дочь. Потом долго рассказывала про отца девочки, про великую любовь, про то, как они гуляли под луной и как он обещал вернуться. А потом била Юрку — или ремнём, или просто кулаком.

— Мне больно на сердце, — говорила мать, замахиваясь. — Ты не представляешь, как мне больно.

Юрка представляла. Но молчала.

Сплетен про мать ходило много. Якобы она сама отпустила того японца. Якобы он оставил ей деньги, а она всё пропила. Якобы Юрка не от него вовсе. Девочка слышала, но не верила. Пока сама мать не расскажет, считала сплетни враньём. А мать не рассказывала. Только плакала и била.

Николай Сергеевич знал эту историю не полностью. Иногда он просыпался в середине ночи от пьяных криков в соседнем подъезде и шёл в клуб. Девочка сидела на полу его кабинета, обхватив колени, и смотрела в одну точку.

— Юрка, спи, — говорил он.

— Не могу, — отвечала она. — Шумно дома.

— Шумно, — соглашался он.

Усадив девочку на диван, прижимал её к своему боку и тихонько поглаживал коротко стриженную голову. Они сидели в тишине кабинета. Юрка потихоньку расслаблялась и начинала посапывать. Её голова опускалась к Николаю на колени. Так вместе они дожидались рассвета.

Глава 7

А тогда, много лет назад, всё было иначе. Светлане Швед было около тридцати лет. Она работала на заводе. Её знали все.

Светлана была видной девушкой. Хрупкая на вид, тонкокостная, невысокая, стройная. Светло-русые волосы длиной до пояса. Большие голубые глаза. Ногти прибранные. Ладошки маленькие, а пальцы в сравнении с ними длинные. Всегда ходила на высоких каблуках. Обедала она в столовой. Ела мало и быстро. Оставшееся время проводила во дворе завода на скамейке. Работники завода уже так привыкли видеть девушку на скамейке, что даже во время смен, когда она не работала, никто не занимал это место.

Рю Миякэ, инженер и куратор новой линии, приехал по приглашению. Молодой, собранный, привыкший всё делать по правилам. Еду готовил сам, потому что его мама учила: «Мужчина должен уметь себя прокормить». В чужой стране он, устроившись в предоставленной служебной квартире, первым делом изучил местные магазины, придумал, как адаптировать японскую кухню под российские продукты. Вот и вышел со своей домашней едой во двор завода обедать.

Солнце светило. Скамейка была свободна. Рю сел, улыбнулся, сложил руки перед собой, тихо произнёс: «Итадакимасу», поблагодарив мир за предоставленную пищу.

— Это моё место, — прозвучал рядом жёсткий, хозяйский, не терпящий возражений голос.

Рю поднял глаза. Над ним стояла девушка, губы которой улыбались, но в глазах стоял холод.

— Простите, — выговорил он с трудом, проглатывая окончания. — Я не понял.

— На этой скамейке сижу только я.

Она смотрела сверху вниз, и Рю почувствовал себя мальчишкой, который посмел разгневать эту девушку.

— Места хватит, — сказал он и подвинулся к краю.

Она хмыкнула коротко, неопределённо. И села. На другой конец.

— И кто же вы?

Она повернула голову, и взгляд её был таким, что Рю захотелось выложить всё: кто он, откуда, зачем, что ест на завтрак, как зовут его маму, сколько городов в префектуре Миядзаки и почему сакура цветёт только раз в году. Он рассказал многое. И она слушала.

Скамейка стала их местом. Каждый день в обеденный перерыв они разговаривали. Сначала о погоде, потом о жизни, о том, как бьётся сердце, когда видишь друг друга. Однажды он подождал её после смены. Они гуляли по городу. В какой-то момент он взял её за руку. Потом поцеловал. Она не отстранилась.

Чуть позже она переехала из общежития к нему. Квартира была маленькой, казённой, пахло краской и чужими вещами, но они сделали её своей. Рю ухаживал красиво, не дорого, а именно красиво: ставил на стол цветы в банке из-под огурцов, учил её складывать пальцы в палочки для еды, шептал что-то на японском, что она не понимала, но от чего внутри становилось тепло. Он сказал «люблю». Она ответила тем же.

Полгода пролетели как один день. Командировка закончилась. Рю уехал. Обещал писать. Обещал вернуться. Обещал любить вечно. Светлана верила. Она всегда верила обещаниям.

Через неделю на заводе появился новый инженер. Светлана собрала вещи и вернулась в общежитие. А ещё через неделю она поняла, что внутри неё уже живёт маленькая часть их любви.

Она не думала долго. Подруги советовали: кто-то уговаривал не рожать, кто-то пожимал плечами, кто-то говорил: «Он же не вернётся». Светлана не слушала. Она любила японца и решила родить ребёнка.

В своё время на свет появилась девочка, голубоглазая, светловолосая. Только огромные глаза с чуть удлинёнными к вискам уголками выдавали кровь отца. Первое, что сказала Светлана, глядя на неё: «Юрико». Это имя несколько раз произносил Рю. Он говорил, что если когда-нибудь у них будет дочь, он назовёт её Юрико. Потому что это значит — драгоценный ребёнок.

Светлана записала в свидетельстве о рождении: Юрико Рю Швед. Рю — в честь отца. Швед — фамилия её рода.

Она ждала. Долго. Бесконечно долго.

Рю — это ведь «дракон» в переводе. Сильный, крылатый, тот, кто прилетит и унесёт в небо. Светлана верила: он вернётся. Заберёт её и дочку. Будут жить в Японии, у моря, там, где сакура и тишина.

Время шло. Усмешки коллег становились острее. Сплетни и перешёптывания за спиной — всё безжалостней и больней. «Бросил её». «А ты что хотела?» «Погуляла с иностранцем и родила — кого теперь винить?»

Она терпела. Но в какой-то момент не выдержала.

Юрка прибежала к маме со двора вся в слезах: нос распух, губы трясутся. Мальчишки дразнили. Называли «дочкой самурая», дёргали за волосы.

— Мама, они меня обзывают, — прошептала девочка, протягивая руки.

Светлана смотрела на неё и видела не дочь, а причину. Причину своей боли, своего одиночества, своей разбитой жизни.

— Это ты виновата! — заорала она не своим голосом. — Всё из-за тебя!

Удар. Ещё. Ещё. Маленькое тело отлетело к стене.

Светлана выбежала из квартиры, купила бутылку, выпила в сквере на скамейке всю, залпом. Она не смогла вспомнить, через сколько дней вернулась домой. Юрико сидела на кровати, обхватив колени, молчала и смотрела в одну точку.

С того дня Светлана больше не видела слёз дочери. Да и голоса почти не слышала. Дочь молчала. Как камень. Как человек, который боится, что каждое слово может стать последним ударом.

Администрация завода помогла устроить Юрико в круглосуточный садик. Светлана забирала её редко. Иногда по выходным. Иногда — раз в месяц. Завод помог и с квартирой. Пусть маленькой, однокомнатной, но своей.

Девочка росла. Дома они почти не встречались. Светлана пила. Всё больше, всё чаще. Она теряла счёт дням, теряла знакомых, теряла работу. Уволили с завода. Потом были случайные заработки. Денег не хватало даже на еду. А на алкоголь — тем более. Но она находила.

Иногда она приходила домой пьяная, шаталась между стенами и, если видела дочь, бросалась на неё с кулаками. Юрико научилась убегать. Быстро, бесшумно, как тень. Знала все щели в подъезде, все мусорные контейнеры, за которыми можно спрятаться. Знала, куда бежать, если мать снова в ударе.

Глава 8

Через какое-то время Светлана заметила, что дочь не голодает и не ходит в обносках. Пусть одета как пацан, пусть мешковато, но вещи хорошие, дорогие. Кроссовки фирменные. Куртка непромокаемая, на подкладке. В голове у неё рождались злые, колючие мысли.

«Фигурки нет ещё, — думала она. — Худющая, как щепка. Девчонке тринадцать лет. Но одета. Обута. Кто-то же покупает. Значит, под богатого легла. Живёт. Денежки водятся».

Эти мысли копились. Шевелились где-то на дне бутылки. В день, когда денег не было совсем, когда хотелось пить до рези в горле, до чёрной тошноты, они вырвались наружу.

Юрико сидела в своём углу, делала уроки. Тетрадки, ручки, учебники — всё аккуратно сложено на своих местах. Светлана смотрела на эту картинку и ненавидела. Ненавидела дочь за свою сломанную жизнь и за то, что она справляется без неё.

— Где деньги? — закричала она, набрасываясь на девочку. — Отдай! Немедленно!

Женщина рылась в вещах дочки, раскидывая книги, тетради. Выгребла из шкафа всю одежду. Футболки и рубашки трещали по швам, пуговицы отскакивали, когда она сдёргивала их с плечиков. Она шарила по карманам, засовывала руки в куртку, выворачивала рюкзак. Юрка стояла молча, глядя на этот погром пустыми, невидящими глазами.

— Матери жалко? — Светлана выхватила палку, гимнастическую, что Юрка брала на разминку. — Ну погоди у меня!

Палка засвистела в воздухе. Удары сыпались градом по спине, по рукам, по голове девочки. Юрка уворачивалась. Прикрывалась. Не плакала. Не кричала. Молчала. Это ещё больше раздражало женщину. Один из ударов пришёлся Юрико по голове, и девочка упала на пол, потеряв сознание. Светлана не обратила на это внимания. Она продолжала бить, не задумываясь, куда попадает палкой, пока не устала.

Потом, тяжело дыша, выгребла из кучи самое привлекательное: новые кроссовки, джинсы, свитер, сунула в сумку и вышла. Дверь хлопнула.

В квартире стало тихо.

Юрка очнулась в темноте. За окном — ночь. Голова гудела, тошнило, каждое движение отзывалось болью. Она посидела, прислонившись к стене, тихонько постанывая. С трудом, стараясь сильно не двигать головой, встала. Собрала учебники и тетради. Сложила в рюкзак. Медленно, держась за косяки, принесла из коридора две огромные китайские сумки в клетку с облезлыми ручками. И стала в них укладывать свою жизнь.

Одежду. Обувь. Книги. Ручки. Заколки. Брелочки. Коллекцию фантиков. Зубную щётку. Пасту. Два кусочка мыла, которые она берегла. На кухне взяла ложку, вилку, свой детский стаканчик, складной нож и маленький котелок, который был для неё тарелкой и кастрюлей в одном лице.

Вынула из тайника коробочку из-под чая. Из-под половицы, где щель почти незаметна. В ней были накопленные деньги за помощь в клубе, за то, что приносила продукты из магазина старичкам из соседнего двора, карманные от Николая Сергеевича. Она не тратила. Она копила. Знала, что пригодится.

Она ещё раз обвела взглядом квартиру, которая никогда не была домом. Взяла сумки. Рюкзак за спину. Вышла. Дверь закрыла тихо-тихо, чтобы не разбудить соседей. Хотя кого там будить — все уже привыкли к крикам.

На улице Юрка постояла, глубоко вдохнула ночной воздух и потащила своё имущество в соседний подъезд. К дяде Коле. Туда, где её всегда ждали. Даже если не знали, что она придёт именно сегодня.

«Ничего, — подумала она на ходу, перехватывая ручки сумок. — Переживу. Я всё могу».

А из разбитой головы капала кровь по шее, за шиворот.

Глава 9

Николай Сергеевич видел уже «пятый сон». Самый глубокий, без сновидений, когда тело отдыхает, а душа, кажется, отключается вместе с ним. И тут среди ночи раздался дверной звонок. Он вздрогнул. Открыл глаза. В темноте квартиры звонок показался оглушительным.

«Не люблю, — подумал он, нашаривая ногами тапки. — Не люблю ночные звонки».

Родни нет. Друг один. Добрых вестей среди ночи ждать не от кого. А вот плохие приходят всегда не вовремя. И начинаются они вот с такого звонка.

Натянув домашние штаны, роль которых выполняли старые треники, что помнили ещё его студенческие годы, пошёл открывать дверь.

За дверью стояла Юрка.

Он забыл, какой она может быть. Честно забыл. Годы в клубе, чистые футболки, сытные обеды, аккуратная форма — всё это стёрло из памяти те дни, когда он видел её во дворе грязную, босую. А сейчас будто время повернуло вспять.

Взлохмаченная. Грязная. Одежда висит клочьями. Ноги босые, пальцы синие, распухшие.

— Ты откуда такая? — спросил он осипшим голосом, отступая и пропуская её внутрь. — Заходи…

Юрка с трудом затащила две большие сумки в коридор, сбросила переполненный рюкзак с плеч и, прижавшись спиной к стене, сползла вниз.

Закрыв лицо руками, она зарыдала. Николай не помнил, чтобы Юрка плакала. Никогда. Даже когда мать била, она терпела, молчала, кусала губы. А тут… Она выла, навзрыд, с криком, с кулаками, бьющими по полу. Он попытался её успокоить, обнять, но девочка его оттолкнула, стала пинаться, ударила больно прямо в грудь, потом ещё раз. В момент, когда он протянул к ней руку, девочка сделала быстрый рывок и укусила Николая за предплечье. Мужчина отскочил, прижимая руку, и, метнувшись в комнату, схватил телефон.

— Сергей! — закричал, едва услышав сонное «алло». — Бегом ко мне! У нас беда!

Через десять минут в квартиру, дверь которой Николай так и не закрыл, ворвался Сергей. Растрёпанный, в накинутой поверх пижамы куртке.

— Что, где, кто? — бешено крутя головой вокруг, проговаривал Сергей с перерывами на вдох и выдох.

Николай молча указал на уже притихшую в углу девочку.

При хорошем освещении в коридоре мужчины тщательно осмотрели Юрку. То, что Николай принял за грязь на руках и лице, оказалось наливающимися всеми цветами гематомами. Сквозь дыры в одежде были видны ссадины, порезы, запёкшаяся кровь. Голые стопы опухли и приобрели ярко-синий цвет, переходящий в фиолетовый. Страшнее всего выглядела голова. На затылке был слипшийся от крови комок волос. Из-за правого уха по шее медленно, не спеша, катилась капля. За воротник. Под рубашку. Туда, где, наверное, тоже было всё разбито.

Девочка подняла голову. Красными, опухшими глазами она посмотрела на них.

— Я к ней не вернусь, — прошептала она, закрыла глаза и мешком рухнула на пол, потеряв сознание.

Николай опустился на колени, взял её за запястье и проверил пульс. Он был слабый.

Николай сидел на полу рядом с Юркой, гладил её по руке, где не было ссадин, и думал о том, что сегодня проснулся в кошмаре. И что вот этот живой, тёплый, маленький кошмар лежит сейчас перед ним, избитый до потери сознания. И что он, взрослый мужик, тренер, мастер боевых искусств, ничего, совсем ничего не может с этим сделать. Только ждать. И шептать:

— Держись, Юрка. Держись, драгоценная. Я с тобой. Мы с тобой. Теперь уже навсегда.

Она не слышала. Но где-то там, в глубоком, спасительном провале, наверное, чувствовала. Потому что её тонкие, ледяные пальцы чуть-чуть сжали его ладонь. И не отпускали.

Везти Юрку в больницу не решились. Слишком много вопросов. Слишком много придётся давать ответов. Сергей молча накинул куртку и вышел. Вернулся через сорок минут с Фёдором Ивановичем Грачёвым. За это время Николай аккуратно перенёс девочку в комнату и устроил на диване.

Доктор в клубе появлялся редко. Подработка, осмотры перед соревнованиями, пара-тройка вывихов за год. Спокойный, седой, с руками, которые помнили ещё советскую медицину. Он молча осмотрел Юрку. Обработал раны. Сделал надрезы там, где гематомы вздулись сине-чёрными холмами, чтобы спустить кровь. Расписал лечение: мази, таблетки, покой, наблюдение.

Потом поднял глаза.

— И как давно вы скрываете девчонку? — поинтересовался он.

Николай и Сергей переглянулись. Сергей замялся, переступил с ноги на ногу.

— Ну понимаешь, Фёдор Иванович… у нас правило, — голос Сергея звучал виновато, как у нашкодившего пацана. — Девочек в клуб не принимаем.

— Сколько ей? — врач не нажимал, но и не отступал.

— Тринадцать, — тихо сказал Николай. — Полных тринадцать.

Фёдор Иванович перевёл взгляд на лежащую без движения фигурку. Светлые волосы коротко стрижены. Лицо узкое, бледное, синяки под глазами.

— Ты же сам видишь, — Сергей вдруг заговорил быстро, словно оправдываясь. — Признаков женского пола почти нет. Грудь совсем маленькая, только намёк. Голос хриплый, парнишеский. Ходит, сидит, дерётся. Повадки как у пацана. Нам и скрывать не приходится.

Врач кивнул, не осуждая. Сам уже пять лет сталкивался в клубе с племянником старшего тренера и ни разу не заподозрил обмана. Даже в те моменты, когда лечил его вывихи и простуды.

— Как зовут-то её по-настоящему? — спросил, продолжая смотреть на хрупкого ребёнка, лежащего перед ним на диване.

— Так Юрка, — пожал плечами Николай и спохватился. — Полностью — Юрико Рю Швед.

— Почему Юрико? — поднял голову врач, а в голосе прозвучало тихое, человеческое любопытство.

— Отец — японец, — ответил Николай. — Фёдор Иванович, — он положил руку на плечо врачу. — Я всё расскажу. Не здесь. Пусть отдыхает. И так натерпелась. Пойдём на кухню, чай попьём. Обсудим, что дальше делать.

Доктор ещё раз взглянул на Юрку, на её острые ключицы, на тонкие запястья, на синие разводы под кожей. Вздохнул.

— Пойдём.

Они вышли в коридор, прикрыли дверь. На кухне засвистел чайник. И где-то за стеной слышалось тихое, прерывистое дыхание ребёнка, который сегодня ночью потерял дом, но, кажется, всё-таки обрёл семью.

Они вошли на кухню. Сели. И до самого утра думали. Предлагали. Отвергали. Снова предлагали. Искали выход, чтобы защитить девочку. Каждый вариант упирался в одно: интернат, детский дом, чужие люди, система. Никто из них не хотел, чтобы Юрка попала туда.

Глава 10

Последующие три дня были тяжёлыми. Юрка металась: то приходила в себя, смотрела мутными глазами в потолок, шевелила губами, то снова проваливалась в черноту, где нет боли, нет мамы, нет ничего. А когда очнулась по-настоящему, то увидела рядом с собой Фёдора Ивановича.

— Доктор, — прошептала она непослушными губами.

— Не разговаривай, Юрка, — сказал он тихо, но твёрдо. — Тайну твою знаю. Не расскажу никому. Не бойся. Хорошо, что очнулась. Сейчас перевязку закончу, покормлю. А там и дядьки твои придут и всё объяснят, — продолжал он обрабатывать раны.

Глаза слипались. Спокойный, ровный голос врача убаюкивал.

— Выздоравливай, — услышала она сквозь сон. — Набирайся сил. И не пугай нас больше.

Следующий раз она проснулась от звонка во входную дверь.

— Ты чего звонишь? — сердито заворчал Николай. — Я же тебе ключ дал.

— Забыл, — голос Сергея Николаевича был виноватый, мягкий. — В кабинете оставил. Ну виноват. Прости.

Юрка так и представила, как дядя Серёжа стоит в коридоре, разводит руками, пожимает плечами и смотрит на дядю Колю щенячьими глазами. Она тихонько улыбнулась уголками губ.

— Дядя Коля… дядя Серёжа… — голос слабый, но она постаралась говорить чётко. — Я проснулась.

В коридоре засуетились. Дверь распахнулась, и они ввалились оба сразу, толкаясь плечами, как мальчишки. И улыбались так, будто выиграли самый важный бой в жизни.

Юрку накормили супом по ложечке, с уговорами. Потом пришёл доктор. Осмотрел. Обработал. Сменил перевязки. А когда закончил, сел на край дивана и посмотрел на Юрку серьёзно, по-взрослому.

— Мне как врачу надо спросить, — он выдержал паузу. — Как у тебя по женской линии? Тебе уже тринадцать. Уже должно быть.

Юрка покраснела. Отвернулась к стене.

— Пока ничего нет.

— Понятно, — доктор задумался, погладил подбородок. — Спорт, нагрузки. Плюс азиатская кровь. Всё может сдвинуться. Договоримся так: как только появятся первые признаки, ты сразу мне скажешь. Я свожу тебя к одной женщине. Специалисту. Она расскажет, что и как, чтобы в дальнейшем ничто не мешало тренировкам. Понимаешь сама: спарринг под твой календарь никто подстраивать не будет.

Юрка кивнула.

— И ещё, — он уже встал, но задержался в дверях. — Я буду к тебе по-прежнему как к пацану обращаться. Не обижайся. А то привык, забудусь и спалю вашу конспирацию.

Подмигнул как-то тепло, по-свойски. И вышел.

А Юрка осталась лежать, смотреть в потолок и думать о том, что мир, оказывается, может быть устроен странно: в нём есть мама, которая бьёт, и есть чужие дядьки, которые спасают. И есть доктор, который знает тайну и не предаёт. И есть она сама — Юрико Рю Швед — тринадцать лет, спортсменка, отличница, человек, и она счастлива. Почти.

Она вздохнула и закрыла глаза. За стеной слышался голос дяди Коли: «Сергей, ты опять сахар рассыпал?» И тихий смех дяди Серёжи в ответ. И стало вдруг внутри так тепло и спокойно. Словно там, в груди, кто-то зажёг маленький, но очень упрямый огонёк.

«Ничего, — подумала Юрка. — Я справлюсь. Я всегда справлялась».

И уснула уже без снов, глубоко, по-настоящему, впервые за много дней.

Первые неуклюжие шаги, держась за стену, дались тяжело. Но Юрка упрямо поднималась с постели, даже когда кружилась голова. Доктор, увидев, что она уже не падает, свозил её на рентген. Тишина кабинета. Холодная поверхность стола. И долгие минуты ожидания.

— Кости целы, — сказал рентгенолог, пробежав глазами снимки. — Переломов и трещин нет. На голове только рассечение кожи, и то неглубокое. Заживёт.

Фёдор Иванович выдохнул и всю дорогу домой повторял шёпотом, почти беззвучно:

— Обошлось. Обошлось.

Через несколько дней, когда девочка уже могла сидеть за столом, когда синяки побледнели, а ссадины затянулись коркой, дядьки устроили вечерний разговор. Серьёзный, без шуток.

— Слушай, — сказал Николай, поставив перед ней чашку с чаем. — И не перебивай.

И рассказал. Про то, как на следующий же день нашёл Светлану в подворотне пьяную, в себя не приходящую, с пустыми глазами. Как приволок домой, привязал к кровати, чтобы не сбежала, не напилась снова. Жёстко? Да. Негуманно? Возможно. Но другого способа заставить женщину прийти в себя, выслушать и подписать бумаги не было.

Про то, как Сергей вместе с юристом клуба день и ночь работали над двумя документами. Первый — отказ от ребёнка. Светлана добровольно передаёт Юрико под опекунство Николая Павлова, без претензий, без прав, без надежды когда-нибудь вернуть. Второй — квартира. Та самая, однокомнатная, что дал завод. Светлана дарит её дочери. Сама остаётся жить, но только жить. Она обязуется оплачивать все затраты на содержание жилья, следить за порядком. Но продать, не обменять, не пропить она её не сможет. Квартира теперь принадлежит Юрке.

Светлана подписала, когда пришла в себя. Нотариус приехал прямо на дом. Известность «Легиона» сделала своё дело. Документы ушли на оформление, и через несколько дней всё было готово.

Теперь Юрка свободна.

Никакой интернат. Никакой детский дом. Никто не выдернет её из клуба, не переведёт в другую школу, не разлучит с друзьями. У неё есть дядя Коля. Он — официальный опекун. У неё есть комната в его квартире, которая всегда ждёт её. У неё есть мать, которая больше не может её бить. У неё есть даже своя квартира, пусть маленькая, пусть с матерью внутри, но своя.

Она держала в руках документы. Листы с печатями, подписями, казёнными формулировками. И улыбалась. Глупо, широко, не скрывая. А по щекам текли предательские, против воли, слезинки.

— Юрка, — сказал Николай, прищурившись. — Ты же помнишь, что мужчины не плачут.

— А я и не плачу, — ответила она и размазала мокрые дорожки ладошкой. Улыбнулась ещё шире. — Это я так… улыбаюсь очень сильно.

Сергей, стоявший у окна, отвернулся. Кашлянул. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Чайник поставлю. Пить будем.

И стал хлопотать у плиты, чтобы никто не увидел его глаз. Потому что мужчины тоже иногда плачут. Только делают это тихо, спиной к другим.

А Юрка ещё долго сидела, перечитывая документы, гладила пальцами печати и думала о том, что, наверное, это и есть счастье. Не когда всё хорошо. А когда больше никогда не будет плохо. По крайней мере так же плохо, как раньше.

Она свернула бумаги в трубочку, унесла в комнату и положила рядом с коробочкой, где хранила деньги, и вернулась на кухню. Пить чай. С двумя дядьками, которые стали ей семьёй. С целым миром за спиной, который наконец-то перестал быть врагом.

Глава 11

Кабинет старшего тренера перестал быть просто кабинетом. Там стоял раскладной диван, стопка учебников на подоконнике, на стене висела школьная форма — на всякий случай, если надо сбежать на уроки прямо из клуба. Здесь жил Швед.

Юрка прочно обосновалась в «Легионе». Она появлялась везде: в зале, в раздевалке, в подсобке, на пороге тренерской в самый неподходящий момент. Старожилы привыкли. Пацан стал частью интерьера, как маты или скамейки. Новички сначала удивлялись, крутили головами, задавали вопросы. Им коротко отвечали: «Да это Швед». И вопросов больше не возникало. А если кто-то продолжал сомневаться, то достаточно было один раз посмотреть, как этот тощий, невысокий «парень» выходит на спарринг с кем-то, кто тяжелее его на двадцать или тридцать килограммов. И всё становилось ясно без слов.

Юрке давно стало мало спаррингов с учениками средней группы. Теперь её партнёрами становились опытные бойцы из старшей, а иногда и сами Николай с Сергеем. Те выходили против неё в полсилы, но и этого хватало, чтобы зал замирал. Особенно ждали дней, когда в клуб приезжали гости — знакомые директора, профессионалы, приглашённые для показательных боёв. В такие дни ученики ночевали в раздевалках, лишь бы не пропустить момент, когда Сергей Николаевич кивнёт в угол: «Швед, выходи». А Юрка ходила за ним хвостом, упрашивала, пищала, требовала, пока он не сдавался.

Она росла. Годами. Ростом она так и осталась невысокой. Он застыл где-то на ста пятидесяти шести сантиметрах. К пятнадцати годам она была самой маленькой в клубе, но самой быстрой. «Вес бараний» — шутил дядя Коля. Сорок восемь килограммов и ни граммом больше, как ни корми. Она не лежала, не сидела и не ходила — она летела, взлетала, скакала, неслась. Кто знал её хотя бы месяц, переставал удивляться. Однажды кто-то из новеньких спросил с искренним ужасом: «Он вообще спит когда-нибудь?» Ответа никто не знал. Потому что Юрка действительно не спала, а точнее, спала так мало, что никто не замечал.

Фигура у неё менялась. От постоянных тренировок с железом плечи раздались в ширину, талия осталась узкой. Получился тот самый треугольник, который мечтают девчонки видеть у своих парней — широкие плечи и узкая талия. Из-за этого Юрка продолжала выглядеть по-мальчишечьи.

После перенесённой зимой ангины, которая перешла в фарингит, голос у неё стал грубоватым, с хрипотцой. Николай однажды осторожно предложил сходить к врачу и полечить связки.

Юрка отмахнулась, даже не подняв головы от учебника.

— Я не певец. И так сойдёт.

Она настолько привыкла к обращению к ней как к парню, что не замечала в своих ответах использования мужского рода. «Сошёл», «пришёл», «сделал». Это вросло в неё, как вторая кожа. Иногда Николай ловил себя на том, что и сам мысленно называет её «он». Это настораживало, но не настолько, чтобы что-то менять.

Однажды вечером, когда уставшая, потная, счастливая Юрка вылезла из душа и прошлёпала босиком в кабинет, Сергей сказал, не оборачиваясь:

— Швед, ты бы хоть иногда юбку носил. А то сам себя забудешь.

Она замерла на секунду, потом хмыкнула.

— Юбка будет мешать делать подсечку.

Сергей засмеялся. Николай покачал головой. А Юрка упала на диван, свернулась калачиком и через минуту уже спала. Во сне она выглядела маленькой, хрупкой, совсем девчонкой. И это было самое странное: те, кто знал тайну, видели это. А остальные — нет.

Юрико взвалила на себя много дел по клубу. Уборка, тренировки, дополнительные занятия, помощь в клубе. И ещё подработка на стороне, о которой никто не знал. Вернее, знали, но не спрашивали. Пока однажды Сергей не заметил, как она после вечернего спарринга, ещё не отдышавшись, натягивает куртку и собирается куда-то бежать.

— Ты много делаешь для клуба, — сказал он, перехватив её у выхода. — Я буду тебе платить.

Юрка остановилась. Посмотрела на него снизу вверх. Глаза серьёзные, без намёка на шутку.

— Не надо.

— Почему?

— Если дядька будешь платить, — она упрямо мотнула головой, — тогда назначай стоимость проживания и питания. Чтобы честно.

Сергей усмехнулся, но внутри кольнуло. Эта девчонка всегда считала по-взрослому, будто её с детства учили: ничего не даётся даром. Даже забота.

— А зачем ты на стороне подрабатываешь? — спросил он мягче. — Скажи, и я буду давать больше на карманные расходы.

— Дядь Серёж, не надо, — она вдруг смутилась, отвела глаза. — Я танцы оплачиваю. Ребят иногда угощаю. Обувь специальную для зала себе покупаю. Не хочу, чтобы вы с дядей Колей на меня тратились. Вы и так… — голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Вы и так много для меня делаете.

Сергей промолчал. Только вздохнул и спросил о другом:

— Хорошо. Тогда почему я второй месяц не оплачиваю твои курсы? Языки надоели?

— Нет, — она улыбнулась, и в глазах загорелись озорные искры. — Я уже не учусь. Я работаю у них. Веду младшую группу. А ещё сама учу корейский и французский.

— Ух, — только и выдохнул Сергей. — Вот ты молодец. — И взлохматил ей волосы по привычке, по-отечески, как делал уже сотни раз.

Юрка старалась успеть везде. И, кажется, у неё получалось. На её плечах висело столько, что взрослый бы надорвался: школа с её домашними заданиями, утренние тренировки со старшей группой, влажная уборка всего клуба два раза в день, готовка еды и наведение порядка в квартире дяди Коли, работа по английскому с малышами, которые обожали её за строгость и справедливость, танцы, приборка квартиры у мамы, чтобы та не утонула в мусоре, дневная тренировка, спарринги. А между всем этим — разные мелочи: забрать посылку, купить продукты, отвести кого-то из новичков к врачу, проверить расписание и прочее.

Николай иногда ловил её в коридоре, когда она пулей проносилась мимо, и думал: «Откуда в этом маленьком теле столько сил?» И тут же отвечал себе: «Оттуда же, откуда и боль, — из детства, которое не даёт остановиться».

Однажды вечером, когда Юрка, свалившись с ног от усталости, всё же нашла в себе силы дойти до дивана и рухнуть на него лицом вниз, Николай присел рядом.

— Юр, — сказал тихо. — Ты бы иногда отдыхала.

— Успею, — пробормотала она в подушку. — Когда-нибудь.

Он не стал спорить. Только накрыл её пледом и вышел, погасив свет. А она уже спала там, где упала. И снилось ей, наверное, что она бежит. Всегда бежит. Куда-то вперёд, где нет боли, нет страха, нет мамы с палкой. Только свет, и зал, и аплодисменты, и голос дяди Серёжи: «Швед, выходи». И она выходит. Всегда выходит. Потому что не умеет по-другому.

Глава 12

Вечер на кухне у Николая Сергеевича пах жареным луком, макаронами и тем уютом, который появляется только в маленьких квартирах, когда за окном темно, а на плите шипит сковорода. Это был один из тех вечеров, когда Юрка готовила ужин дома у Николая Сергеевича. Она в старой футболке и подвернутых штанах ловко орудовала лопаткой, когда в дверь позвонили.

В гости пришли Сергей Николаевич и Фёдор Иванович.

— Ну и зачем ты меня сюда приволок? — ворчал Фёдор Иванович, переступая порог. Врач явно не горел желанием куда-то идти, но Сергей тащил его за локоть, как нашкодившего новичка на татами.

— Я не понял, — нахмурился Николай, открыв входную дверь. — Вы чего пришли? Юрка ужин готовит на двоих.

— Не, дядя Коля, — донеслось с кухни. — Дядя Серёжа предупредил.

— Предупредил, — проворчал Николай. — А меня, значит, не надо? «Предупредил» он. А продукты принёс? Всё на халяву поесть стараешься, — продолжал он бурчать себе под нос.

— Да хватит тебе, — махнул рукой Сергей. — Разворчался. Держи продукты, — обратился он уже к девочке.

— Ага, разберу попозже, — схватила пакет и сунула его в угол у холодильника. — Давайте кушать. — И водрузила на середину кухонного стола большую сковородку.

Макароны «по-флотски» разошлись быстро. Молча, с аппетитом, как это бывает после долгого дня. Юрка убрала тарелки, налила всем ароматный чай, поставила на стол сладости, которые нашла в шкафу: печенье, конфеты, какую-то завалявшуюся халву. Уселась на стул, поджав под себя ноги.

— Так вот, — начал Сергей. — У нас маленькая проблемка.

Он рассказал. Скоро будут соревнования. Двенадцать учеников едут, это уже решено. Но пришёл запрос на участие одного нашего ученика в показательных спаррингах. Без наград, без оценок. Но баллы в рейтинг пойдут, если победит.

— То есть надо среди наших выбрать? — уточнил Николай.

— В том-то и дело, что нет. — Сергей помолчал. — Запрос на конкретного.

Фёдор Иванович поднял бровь.

— На определённого ученика? Редкость.

— В том-то и дело. На конкретного ученика, а точнее — на Шведа, — сказал директор и перевёл взгляд на девочку.

Юрка замерла с чашкой у губ.

— На меня? — округлила она глаза. — Как на меня? Я же не ученик клуба.

— В том-то и дело, — в третий раз сказал Сергей и тяжело вздохнул.

На кухне повисла тишина. Слышно было, как тикают настенные часы.

— И что теперь? — подал голос Николай. — Что делать будем?

— Ох ты батюшки, — Фёдор Иванович закрыл лицо руками. — Как мы влипли.

— А я хочу поехать, — глядя в стол, прошептала Юрка.

Они сидели тихо на кухне, и каждый думал о своём.

— Хватит унывать, — Сергей вдруг резко поставил чашку. — Я как директор «Легиона» принимаю решение. С завтрашнего дня мы открываем две женские группы. Одна для девочек от десяти до двадцати лет. Вторая для взрослых женщин. От них никуда не денешься. И принимаем Юрку как ученицу.

Он говорил жёстко, рублеными фразами, но в голосе чувствовалась усталость. Юрка смотрела на него и не верила. Неужели наконец-то всё станет по-настоящему?

— Завтра юрист проработает все нюансы договора, — продолжил Сергей развивать мысль. — Фёдор Иванович, продумай, что переделать под женские группы. Раздевалки, душевые, ну и всё такое. Николай, а ты уж по тренерам пройдись. Или учи наших, или поищи кого-то на стороне. Ой, — схватился он за голову. — Сколько денег я потрачу. И всё из-за одной соплюшки.

— Я не соплюшка, — возмутилась девчонка. — Я уже взрослая.

Никто не засмеялся, но улыбнулись все.

— Сергей, а откуда запрос? — спросил Николай. — Кто про Шведа рассказал? В чём подоплёка?

— И другой вопрос, — добавил доктор. — Они Шведа за кого принимают? За парня или за девчонку? С кем спарринговать будут?

— Не подумал. Завтра разузнаю, — почесал затылок Сергей Николаевич. — Теперь мне самому интересно. А то конфуз произойти может.

— Ты, Серёжа, не торопись, — с ухмылкой сказал Николай. — Узнай всё тихонько. Так чтобы сторона, сделавшая запрос, не узнала о твоём интересе. Если они думают, что Швед — парень, или по возрасту считают её старше, или про её телосложение не в курсе. Представляешь, какой резонанс может получиться? Отказаться не смогут. Сами запрос сделали. Поменять партнёра тоже не получится. Ну, ты въезжаешь в ситуацию. Думай, Сергей, думай, — похлопал он друга по плечу. — А теперь все по домам.

Фёдор Иванович поднялся:

— Я Юрку провожу до клуба. Мне по пути.

— Я сама добегу. Мне посуду надо помыть, — она уже метнулась к раковине с чашками.

Николай перехватил её за плечо.

— Ничего не случится, если я их помою. Иди в клуб.

Юрка вздохнула, вытерла руки о полотенце, взяла куртку. Уже в дверях обернулась быстро, одним движением и сказала:

— Спасибо.

И выскочила в подъезд, прежде чем кто-то успел ответить.

А на кухне остались трое мужчин. И каждый думал о своём. О том, что всё меняется. Что тайне, которую они так долго хранили, пора выйти наружу. И что маленькая упрямая девчонка, которой они стали семьёй, сейчас бежит по тёмной улице одна. У неё нет страха, нет сомнений, а только уверенность: «Я смогу. Я справлюсь».

Николай долго смотрел в окно, пока её фигурка не скрылась в темноте. Потом повернулся к друзьям.

— Ну что, мужики? Похоже, у нас новое дело.

Сергей кивнул. Фёдор Иванович разлил по чашкам остывший чай. И они продолжили сидеть уже без Юрки, без разговоров, просто рядом. Потому что впереди было слишком много неизвестного.

Глава 13

Следующие семь дней в «Легионе» выдались бурными. Сергей Николаевич почти не вылезал из кабинета: бумаги, звонки, ожидание ответа на запрос. Старший тренер, Николай, метал громы и молнии. Сотрудники наотрез отказывались тренировать женщин, и с ними приходилось воевать, убеждать, давить, а иногда и просто выгонять. Доктор носился по клубу с рулеткой, прикидывая, где сделать дополнительные раздевалки, душевые, где повесить таблички, а где сломать стену. Бухгалтер до хрипа в голосе сетовал о коварной жизни, которая в это тихое мужское царство протолкнула особей женского пола, несущих с собой хаос, шум и потерю с таким трудом накопленных и сохранённых финансов. Ученики разделились: одни радовались, другие крутили пальцем у виска. Но никто не спорил с директором. Решение было принято.

А Юрка смотрела на этот переполох и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Все эти перестановки, переделки, споры, траты — ради одного боя. Её боя. То есть всё это делается только для неё. Это начало давить огромным грузом ответственности.

«А если не смогу? — думала она. — А если подведу? А если не оправдаю ожидания дядей? А если опозорюсь во время боя? А если всё рухнет?»

Мысли крутились в голове. Она не спала уже пару ночей. Лежала на диване, смотрела в потолок и перебирала приёмы, которые знала. Вспоминала каждую победу и каждое поражение. И всё равно боялась. Потому что бояться — это нормально.

В клубе тем временем жизнь кипела. Появились первые женщины. Робкие, неловкие, они топтались у входа, боясь переступить порог. Николай привёл бывшую спортсменку — невысокую, коренастую, с командирским голосом, которая решила попробовать себя на тренерской работе. Она окинула взглядом зал, крякнула и сказала: «Работаем». Женская группа начала тренировки.

Однажды утром, когда Сергей Николаевич сидел в своём кабинете, перебирая бумаги, к нему влетела без стука Юрка.

— Дядь Серёж.

— А?

— Ну что ты узнал? Я еду или нет?

Сергей поднял голову. Посмотрел на такую маленькую, взъерошенную, с горящими глазами и тенью под ними от бессонной ночи девчонку. Вздохнул.

— Ох, горюшко ты моё.

Он протянул ей обычный офисный лист бумаги с печатью и жирным заголовком.

— Иди, повесь на доску. И сама прочитай. Внимательно.

Юрка схватила лист, выскочила в коридор, подбежала к щиту. Руки дрожали. Она вложила бумагу в кармашек. Отдышалась. Собралась. Прислонилась лбом к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле.

«Ну, — сказала она себе. — Давай, Швед. Сейчас всё узнаешь».

И, сделав глубокий вдох, подняла глаза к объявлению. А в голове всё ещё крутилось: «А если не оправдаю? А если подведу? А если…»

Тишина коридора не давала ответов. Только гулко тикали часы на стене администратора. И где-то в зале перестилали маты.

— «Список участников турнира по группам», — прочитала она вслух, чтобы убедиться, что не ослышалась. — Двенадцать человек… Пашка едет… О, и Валера… Дядя Коля — старший тренер.

Она провела пальцем по строчкам ниже.

— «Открытый спарринг-бой с Ю.Р. Швед». Четыре… Почему четыре? Два дзюдоиста… этот практикует бразильское джиу-джитсу… — голос дрогнул. — А четвёртый — неизвестен.

Она резко выпрямилась.

— Я не поеду, — в голосе зазвенел металл, но руки тряслись. — Я боюсь.

— Чего? — раздалось за спиной.

Она обернулась на шаги. К ней подходил Николай Сергеевич — спокойный, тяжёлый, как скала.

— Всё правильно, Юрка, — он положил руку ей на плечо. — Четыре боя. По одному в день. Тебя пригласила японская команда. Потому что ты владеешь японским джиу-джитсу. Так что не бойся. Пойдём на собрание.

Он развернулся и пошёл по коридору. Юрка смотрела на его широкую спину, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Опустила плечи и побрела следом. Маленькая, тощая, с колотящимся сердцем.

В кабинете директора было тесно. Двенадцать спортсменов, три тренера, врач, три помощника. И Юрка. Она забилась в угол, поджала ноги. Слушала, как обсуждают турнир, порядок сборов, правила, расписание. Как распределяют тренеров по группам. Как уточняют, кто за что отвечает. Голоса сливались в гул. Где-то смеялись, где-то спорили.

А потом Сергей Николаевич перешёл к главному.

— А теперь о Шведе, — сказал он, и тишина стала ватной.

Он рассказывал спокойно, по делу. Почему её пригласили. Кто инициатор. Плюсы — очевидные и воодушевляющие. Минусы — тоже понятные. Возраст. Рост. Вес. И главное — неизвестный четвёртый соперник.

Юрка смотрела на дядю Серёжу, и ей казалось, что все в комнате видят, как она трясётся. Но никто не смотрел. Все слушали директора. А она вдруг подумала: «Они верят в меня. Даже не зная всего. Даже не зная, кто я на самом деле. Значит, я должна. Не могу, но должна».

И когда Сергей закончил и спросил:

— Есть вопросы?

Юрка первая подняла руку. Тонкую, загорелую, с обкусанными ногтями.

— Когда выезд?

— Через две недели, — ответил директор и чуть заметно улыбнулся.

Глава 14

— И ещё одно объявление, — Сергей Николаевич неожиданно замялся.

Все находящиеся в кабинете смотрели на него с недоумением. Таким смущённым и неуверенным парни никогда не видели своего директора. За его спиной стоял Николай Сергеевич в таком же смятении.

— Ребята, вы только меня не убивайте, — начал директор, переминаясь с ноги на ногу. — Мы никого не хотели обидеть. Так получилось.

Он махнул рукой, подзывая девчонку, которая стояла в углу, вжав голову в плечи.

— Я хочу ещё раз вам представить. Это Юрико Рю Швед. И она… девушка.

Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Кто-то непонимающе захлопал глазами. Кто-то открыл рот и забыл закрыть.

— А я это подозревал, — усмехнулся вдруг Валера, нарушая вакуум. — Смотрю, парень взрослеет, а щетины нет. Голос остался прежним. Ну, вы даёте. Ловко вы нас всех обвели.

Он засмеялся, сначала тихо, потом громче. Один за другим парни начали ухмыляться, качать головами, хлопать себя по коленям. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то — с изумлением. А потом уже вместе смеялись во весь голос.

— Я чувствую себя таким идиотом, — схватился за голову Пашка. — Видел же, что малявка… А соображалка не работала. А потом и привык.

Юрка стояла, не зная, куда девать глаза. Ей хотелось провалиться сквозь пол, но одновременно танцевать от счастья. Её не ругали. Её не выгоняли. Смеялись. Но смеялись добро, по-свойски.

Николай шагнул вперёд.

— Юрка. С этого дня с тобой занимаюсь я, — голос у него был железный, без намёка на шутку. — Будем разрабатывать связки и приёмы. Все твои соперники — опытные бойцы. А мы их будем брать не силой, а умом и хитростью. Особенно четвёртого. Сейчас бегом на тренировку. Сегодня будем танцевать. — И прикрикнул на всех: — Расходимся!

Он развернулся и вышел в коридор.

— Чего? — вытаращила глаза Юрка. — Ты чего удумал?

Крикнула и бросилась за ним, но тут же затормозила, вспомнив, что в чём попало на татами не выходят. Метнулась в свою комнату, переоделась и вылетела в зал.

Весь оставшийся день за закрытой дверью додзё творилось нечто невообразимое. Николай, Сергей и Юрка придумывали переходы между приёмами захвата и удушения и отработанными танцевальными движениями. Юрка повторяла, сбивалась, начинала заново.

— Легче! — командовал Николай. — Плавнее. Спокойнее. Где твоя гибкость? Почему ноги слабые? Ты вообще что-то умеешь?

Она молчала. Вставала. Пробовала снова. Падала. Вставала.

Ближе к закрытию те, кто ещё оставался в клубе, услышали хлопок от распахнутой двери додзё. Тяжёлые шаги Сергея Николаевича по коридору до самой входной двери. И уже с улицы донеслись громкие, витиеватые нелитературные слова.

— …Совсем ничего не умеет! — было добавлено в конце.

Замерли все. Даже администратор перестал перебирать бумаги.

Минуты две стояла мёртвая тишина. А потом грохнула входная дверь, топот, и снова хлопок от закрывающейся двери додзё. И снова голос Сергея, но уже глуше, из-за стены:

— Давай ещё раз. С начала.

Администратор, бледный как полотно, вытер пот со лба.

— Вот это да, — прошептал он. — Я чуть заикой не стал.

Никто не засмеялся. Все понимали, что там, за закрытыми дверями, сейчас не просто тренируются. Там куётся что-то важное. Там рождается боец. Или ломается. И все они — и Валера, и Пашка, и остальные — молча желали Юрке удачи. Потому что Швед был своим. Всегда был. Даже когда никто не знал правды. А теперь знают все. Но она остаётся «сыном Легиона».

Глава 15

На турнир добирались поездом три ночи. Вагон покачивало, за окнами мелькали полустанки, берёзы, столбы. Хорошо, что соревнование проводилось в России. Не надо через границу, не надо паспортов, нервотрёпки. Юрка всё это время пролежала на верхней полке, свернувшись калачиком. Спускалась только по необходимости. Почти не ела. К ней никто не лез. Чувствовали. Взгляд, молчание, напряжение, которое исходило от неё.

Перед прибытием команда надела форму с логотипом клуба «Легион». На перроне их уже ждали. Вежливый, улыбчивый представитель организаторов с бейджиком на груди провёл их к автобусу. Поехали в лагерь спортсменов. Он располагался за городом на берегу небольшого озера в сосновом лесу. Лагерь состоял из отдельных одноэтажных зданий. Два здания были большими по площади. В одном располагалась столовая. Пахло оттуда супом и хлебом. Во втором были тренировочные залы, в данный момент приспособленные под дзюдо. Вокруг находилось около двадцати небольших домиков для команд. Красиво. Тихо.

Юрка вылезла из автобуса последней, натянула капюшон, спрятала лицо. Но стоило ребятам выгрузить сумки, как вокруг них начала собираться толпа. Спортсмены из других клубов подходили, останавливались, перешёптывались. Разглядывали. Искали кого-то.

— И кто из вас Швед?

Голос прозвучал нагловато, уверенно. Валера шагнул вперёд, заслоняя собой остальных. Он приехал на соревнование в качестве помощника тренера. Его задачей было психологически поддержать одноклубников. Он сам участвовал в соревнованиях и знал, какое давление испытывают спортсмены.

— А тебе зачем?

Парень, который спрашивал, был высоким, плечистым, с цепким взглядом.

— Да так, хотелось посмотреть на него. Больно он борзый, как говорят. Кто он, где учился, какая у него техника — никто не знает. Нигде не участвовал. Показательных боёв не было. А слух идёт, что мастеров запросто ломает. Вот и интересно посмотреть на него, — говорил парень, двигаясь вдоль ребят и рассматривая их лица.

— А ты сам догадайсь, — усмехнулся Валера, скрестив руки на груди.

Юрка стояла за его спиной, маленькая, неприметная, в огромной куртке. Она вспомнила собрание перед выездом. Сергей Николаевич тогда говорил жёстко:

— До последнего не выдаём Юрку. Если узнают, то начнут давить. Словом, взглядом, глупыми вопросами. А слово может убить веру в себя. Запомните.

И вот первый удар. Не кулаком. Взглядом, любопытством, этим скользящим осмотром.

— Валера, — обратился к нему, подходя, Пашка, который уходил вместе с тренером. — Есть проблемы?

— Нет, — ответил Валера, не оборачиваясь. — Знакомимся.

— Хватит знакомиться.

Пашка махнул рукой, подхватил свою огромную, потрёпанную сумку и обратился к команде:

— Идёмте за мной. Покажу, где будем жить.

Ребята потянулись за ним, обходя толпу зевак. Юрка прошла последней, низко опустив голову. И только когда они завернули за угол домика, она выдохнула в первый раз за последние полчаса.

— Всё нормально, — сказал ей на ухо Валера, проходя мимо. — Не дрейфь, Швед. Они ещё узнают, кто ты. Но не сегодня.

Юрка кивнула. Посмотрела на сосны, на озеро, на синее небо над лагерем. Подумала: «Они хотят меня увидеть. Испугаться или удивиться. А я просто сделаю своё дело. Как на тренировке».

Она вздохнула, поправила лямку рюкзака и пошла за всеми. Туда, где её никто не ждал, но где ей предстояло стать собой.

Домик нашёлся в самом конце лагеря, у самой кромки леса. За тонким дощатым забором начинались сосны — высокие, смолистые. Тишина стояла такая, что слышно было, как шишки падают. До озера метров сто, и тропинка к нему уже протоптана, мягкая, в прошлогодней хвое.

— Как красиво! — Юрка вырвалась вперёд, закружилась на месте, раскинув руки. — А как дышится!

Ребята смотрели на неё и улыбались. Даже Пашка, обычно хмурый, вдруг покачал головой и сказал:

— Ребёнок она и есть ребёнок.

— Кыш в дом! — от голоса Николая Сергеевича все вздрогнули, даже Юрка перестала кружиться. — Всем распаковывать вещи, принимать душ, через полчаса собираемся на разминку! Три дня балду гоняли и теперь не торопитесь.

Он ворчал уже на ходу, перешагивая порог. Но в ворчании этом не было злости. Скорее привычная, тренерская озабоченность.

Домик внутри оказался устроен просто и функционально. Длинный коридор, в конце которого холл. У входа справа — три комнаты для тренеров и помощников. Слева — туалет, душевая и ещё одна тренерская. Дальше, по обе стороны коридора, восемь спален, каждая на четыре человека, с двухъярусными кроватями. Команда была небольшая, и места хватило с избытком. Спортсмены расселились по двое. Валера разместился вместе с доктором. А Юрке и старшему тренеру достались персональные комнаты.

Домик многоголосо загудел, как пчелиный улей. Кто-то бежал в душ, шлёпая резиновыми тапками. Кто-то стирал футболки в тазу, пристроив его на подоконнике. Кто-то искал место для сушки. Кто-то уже уснул, и его расталкивали, смеясь и ругаясь. Всё смешалось: голоса, запахи, мокрые полотенца, разбросанные кроссовки.

Юрка металась между комнатами, пытаясь найти свой рюкзак, но её то и дело перехватывали:

— Швед, возьми аптечку! Швед, где здесь розетка? Швед, не спи, через двадцать минут выход!

Она смеялась, отбивалась, но слушалась.

Все так привыкли в клубе к девчонке, что делали свои дела несмотря на то, во что одеты. В клубе Юрка постоянно находилась в раздевалке, и ни разу не возникла неловкая ситуация. И сейчас всё было как в большой дружной семье.

Николай Сергеевич стоял у двери своей комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на эту суету. Взгляд у него был усталый, но тёплый.

«Правильно, — подумал он. — Пусть шумят. Пусть бесятся. Это и есть жизнь».

Он поймал себя на мысли, что уже не представляет этой команды без Юрки. Без её вечного «бегом», без её худых локтей, без упрямого взгляда. И что турнир — это не главное. Главное, что они все здесь. Вместе. В сосновом лесу, у озера, в домике, который на время турнира стал их крепостью.

— Дядя Коля! — крикнула Юрка из коридора. — А душ горячий?

— Иди проверь, — ответил он. — И не называй меня дядей Колей при других.

— А кем называть?

— Старшим тренером. А лучше — шефом.

Она фыркнула, хлопнула дверью и пропала в конце коридора. А он улыбнулся и пошёл разбирать свою сумку. До разминки оставалось двадцать минут. И это были самые спокойные двадцать минут за последние дни.

Николай Сергеевич дождался, когда в домике немного поутихнет, и вышел в коридор.

— Всем меня слушать, — громко и чётко сказал он.

Подождал, пока из комнат вышли парни, и поднял над головой картонку на верёвочке. Самодельную, неказистую, но с очень выразительным рисунком: кулак, из которого вздымался средний палец.

— Когда на двери висит вот эта штука, — он потряс табличкой, — вход в комнату закрыт. Для всех. И пусть кто-нибудь попробует туда хотя бы заглянуть. Хотя бы одним глазком.

Он обвёл взглядом команду. Ребята закивали серьёзно, без улыбок.

— Юрка, иди сюда, — тренер посмотрел на девчонку.

Она выступила вперёд, шаркая тапками.

— Бери. Это твой знак. Пошла в душ — сначала повесь табличку. Тоже поняла? — уставился он на неё.

— Поняла, — хихикнула она, принимая картонку. Пальцы у неё дрожали — чуть-чуть, незаметно со стороны. Но Николай заметил. Он всё замечал.

— Иди в душ, — он подтолкнул её в спину, легонько, по-отечески.

— Так я уже была, — она удивлённо вскинула брови.

— Когда успела?

Он округлил глаза, а Юрка вдруг засмеялась звонко, по-детски, скидывая напряжение. А он только махнул рукой:

— Да ну вас всех.

И пошёл к выходу, уже на ходу бросая:

— Считаю до десяти. Кто не выйдет, получит дополнительные круги. Раз. Два…

Домик взорвался движением. Все кинулись к дверям, толкаясь локтями, хватая куртки. Юрка метнулась к своей комнате, повесила табличку на ручку. Кулак с пальцем закачался на верёвочке. И выбежала вслед за всеми.

На улице пахло сосной и озером. И когда все построились, Николай Сергеевич оглядел их — взлохмаченных, заспанных, но уже боевых — и сказал:

— А теперь — разминка. И не вздумайте ныть.

Никто не заныл. Даже Юрка. А табличка осталась висеть на двери, охраняя маленькую комнату её временного жилья.

Глава 16

После отбоя в домике стало тихо. Фёдор Иванович не спал. Не любил спать в незнакомом месте. Он вышел на крылечко, накинув на плечи кофту. Ночной лес дышал смолой и сыростью. Городскому человеку это казалось волшебством. Дачи у него не было, в лес он ходить боялся. Он легко терялся, паниковал, мерещились ему опасные звери. А здесь, в лагере, за забором, можно было вдыхать этот воздух и чувствовать себя в безопасности.

Он вдохнул глубоко, выдохнул. Огляделся. У озера, на бревне, сидела фигурка. Маленькая, сжатая в комок, почти сливающаяся с темнотой. Доктор узнал её по силуэту и по тому, как она сидела, обхватив колени. Подошёл. Присел рядом.

— Не спится, Юрка?

— Нет, — голос у неё был тихий, без обычной бойкости. — Мысли не дают.

Они замолчали. Фёдор Иванович не торопил. Он знал, что, если человек сел у озера в полночь, он хочет говорить. А она не знала, как рассказать о том, что её беспокоит.

— Ты о боях думаешь? — спросил он осторожно.

— Думаю, — она повела плечом. — Но это не то, что мне мешает.

Она замолчала, а Фёдор Иванович приподнял брови в удивлении.

— Я беспокоюсь, дядя Федя, — голос её дрогнул. — А вдруг меня никто не полюбит?

Она сказала это так тихо, что он едва расслышал. И так просто, что сердце сжалось.

— Это почему ты так подумала?

Юрка не ответила сразу. Смотрела на чёрную, гладкую воду в редких бликах луны. Потом заговорила, роняя слова, как камешки в озеро:

— Ну… я не женственная. Волосы короткие. Говорю и хожу как парень. Голос грубый, не звонкий. Одеваюсь как мальчик. Не красивая я. Таких, как я… не любят.

Она не плакала. Но по щекам текло. Сначала одна слеза, потом другая. Она не смахивала. Сидела, вжав голову в плечи, и позволяла себе быть слабой. Впервые за много лет. Ночью. На бревне. Рядом с пожилым врачом, который знал её и не судил.

Фёдор Иванович молчал долго. Потом снял с себя кофту, накинул ей на плечи.

— Знаешь, — сказал он негромко. — Я в твоём возрасте тоже считал себя некрасивым. И неуклюжим. И боялся, что никто не полюбит.

Она подняла на него мокрые, огромные глаза.

— И что?

— А потом я встретил свою жену. Она сказала: «Ты такой, какой есть. И мне больше никто не нужен».

Юрка шмыгнула носом.

Фёдор Иванович помолчал, собираясь с мыслями. Озеро мерно дышало, отражая луну. Юрка сидела рядом, маленькая, нахохленная, и ждала. Она не знала, что скажет этот старый врач, но почему-то верила ему.

— Юрка, я не буду тебя убеждать, что ты не права, — он повернулся к ней, положил локти на колени. — Вот смотри. Ты говоришь, что не женственная. А что такое женственность?

Он выдержал паузу.

— Встретишь ты, например, даму. На высоких каблуках, в дорогом платье, вся такая манерная, жеманная, ну, словно с обложки. Вроде всё при ней. А подойдёшь ближе — и неприятно. Не настоящая она. Словно кукла. А вот другая, в простом платье, с мозолистыми руками, с усталыми, но живыми глазами. С ней не только приятно рядом стоять. Её хочется обнять, защитить, сказать: «Всё будет хорошо». Понимаешь, о чём я?

Юрка мотнула головой неуверенно, но согласно.

— Кажется, да.

— То, что ты одеваешься как мальчишка, — он мягко улыбнулся, — не потому, что ты не женственная. А потому, что тебе так удобно. Ты тренируешься, носишься с работы на работу, у тебя каждый день расписан по минутам. Скажи, ты бы успела всё это, если бы целый день ходила на каблуках?

— Нет! — она даже завозмущалась. — Так как тут всё успеешь? Ноги можно повредить. А потом как тренироваться?..

— Вот видишь. А если тебя пригласят в театр? Ты наденешь платье, туфельки. И пойдёшь не торопясь. И ноги не повредишь. Так ведь?

— Угу, — она опустила голову, пряча глаза.

— Волосы ты стрижёшь коротко, чтобы не мешали в зале. Но их всегда можно отрастить. Понимаешь, о чём я?

Она молчала. Врач говорил негромко, без назидания, как отец, которого у неё никогда не было. И эти слова падали в темноту, как тёплые камни, согревая.

— Юрка, — он положил руку ей на плечо. — Ты не некрасивая. Ты просто другая. Не такая, как все. А это не минус. Это плюс. Потому что настоящих людей любят не за обложку. А за то, что внутри.

Фёдор Иванович не торопился. Он чувствовал, что сейчас важно каждое слово. И каждое молчание.

— Вот ты про голос сказала. Да, хриплый. Так ты переболела тяжело. Люди, бывает, совсем голос теряют. А ты вспомни мою жену. Какой у неё голос? У неё в детстве травма горла была. Всю жизнь шёпотом разговаривает. — Он положил руку на плечо Юрки, сжал легонько. — Подумай, её шёпот помешал мне влюбиться? Детям нашим мешает расти и любить маму?

Юрка молчала. Врач видел, как она напряжённо, жадно слушает.

— Говоришь, некрасивая. А кто установил, какая девушка красивая, какая нет? Посмотри на цветы. Ты можешь показать мне некрасивый цветок? По мне, так они все прекрасны. Бабочки. Есть огромная разноцветная павлиноглазка. Тридцать сантиметров — размах крыльев. Вызывающе яркая. А есть большая гарпия. Всего семь сантиметров, вся белесая, ночная. Обе красавицы. И абсолютно разные.

Он говорил, а перед глазами вставали его собственные воспоминания. Жена, её шёпот, её руки, её улыбка.

— Я видел много женщин. Броских, ярких, уверенных. Но полюбил я свою жену. — Он вздохнул. — Как ты можешь решать за другого человека? Мимо тебя пройдут тысячи. Кому-то ты будешь приятной собеседницей, кому-то — верным другом. Кто-то отвернётся. Все люди разные. Ты не должна подстраиваться. Всем не угодишь. Оставайся собой. Будь честной, открытой, доброй. И обязательно найдётся тот, для кого ты станешь единственной и самой красивой.

— А как быть, если говорят: уродина? — Юрка подняла голову, и в глазах у неё блеснула не слеза, а гнев. Хороший, здоровый гнев.

— Кто говорит? Завистники? Те, кто фыркают и гадости творят за спиной? А тебе есть дело до них? Что они собой представляют? Что они в жизни доброго сделали? Запомни, хороший человек за спиной гадости не говорит. Если есть что сказать, то скажи в лицо. Так?

— Конечно, — она поморщилась, как от кислого. — Гадости говорить, да ещё за глаза, — это мерзость.

— Ты ещё не выросла. Вот станешь постарше, тогда и посмотрим. А сейчас будь уверена в себе. Ты знаешь, что тебе надо победить. Знаешь, как. Так вперёд. Ты всё можешь.

Они опять замолчали. Озеро дышало. Где-то в лесу ухнула птица.

— Ты красивая, Юрка, — вдруг сказал доктор. — Просто ты ещё не выросла. И не смотри, что говорят другие. Смотри на тех, кому ты нужна.

Она почти улыбнулась. И они ещё долго сидели на бревне. Старый доктор и маленькая девчонка, которая боялась не боя, а одиночества. И завтра она выйдет на татами. И будет биться. А сегодня просто плакала. Потому что иногда это тоже нужно. Чтобы утром встать и идти дальше.

Он похлопал её по спине, как бойца перед выходом на татами.

— А теперь спать. Подъём ранний.

— А вы? — она встала, отряхнула штаны.

— Я ещё посижу. Скучаю по жене, — он посмотрел на озеро, и в глазах его была такая тихая, светлая грусть, что Юрка замерла. — Скучаю.

Она постояла секунду, хотела что-то сказать, но не нашла слов. Повернулась и побежала к домику — лёгкая, неслышная. А Фёдор Иванович остался сидеть на бревне один, при свете луны, среди леса и тишины. И думал о том, как странно устроена жизнь. Лечит он чужие раны, а свои носит в себе. И что, возможно, разговор с этой девчонкой сегодня нужен был не столько ей, сколько ему. Чтобы вспомнить, почему он вообще стал врачом. Почему не бросил. Почему всё ещё верит, что доброе слово лечит лучше любого лекарства. А ещё о том, как хрупка бывает вера в себя. Особенно у тех, кто каждый день доказывает, что сильнее обстоятельств. И как легко её сломать. И как трудно собрать заново. Но можно. Если рядом есть кто-то, кто скажет нужные слова. В нужное время. У озера. Ночью.

Глава 17

Первые дни турнира прошли стремительно. Команда «Легиона» металась между залами. Одно додзё сменялось другим. Юрка едва успевала за ребятами: подать воду, подхватить полотенце, утереть пот, подбодрить взглядом.

На второй день случилось странное. После одной яркой, чистой, без сомнений, победы Пашка вдруг сказал:

— Швед в зале был. Видел я её.

— И что? — не понял Валера.

— А то, что, если она смотрит бой, то мы выигрываем.

Началось с шутки. Потом стало приметой. Юрка отмахивалась, доказывала, спорила:

— А вчера? Я была, но Серёжа проиграл!

— Не считается, — отрезал кто-то из молодых. — Ты отвлеклась. Смотрела в телефон.

— А позавчера? Меня не было, а Слава выиграл!

— У Славы соперник был слабый, ещё бы он не выиграл, — усмехнулся Валера. — А ты всё равно наш талисман.

Она махнула рукой. Но внутри, где-то глубоко, там, где пряталось всё, что она не показывала, стало тепло. Ребята верили в неё. Верили, что она приносит удачу. И это было важно.

Постепенно число участников соревнования уменьшалось. Дни стали более спокойные, размеренные. Бойцы нуждались в более длительном отдыхе на восстановление после боёв, переваривания поражения и победы.

А на пятый день настал её черёд.

Первый бой Шведа.

Зрители занимают свои места. Судьи проверяют готовность додзё. Раздевалка спортсменов забита до отказа. Те, кто уже вылетел, и те, кто ещё ждал своего часа, пришли посмотреть на загадочного бойца. На Шведа.

А Юрка сидела на скамейке в мужской раздевалке.

По привычке. Потому что все предыдущие дни она была здесь. Не как спортсмен, а как помощник. Подавала воду. Собирала мокрые полотенца. Сортировала дзюдоги для стирки. Её никто не выгонял, никто не косился. И для неё это была привычная работа.

Теперь же, в день её боя, она всё ещё была здесь. В той же раздевалке. Среди мужчин, переодевающихся, шумящих, обсуждающих схватки. Она опустила голову, смотрела в пол, перебирала завязки на своей куртке.

— Вот ты где!

Николай Сергеевич налетел на Юрку. Схватил за локоть и потащил по раздевалке, не глядя по сторонам. Взгляды, которые провожали их, были разными: кто-то приподнял бровь, кто-то замер с открытым ртом, кто-то потянулся было спросить, но передумал.

— Быстро за мной. Проверка, взвешивание, — чеканил он на ходу. — Ох, не дай бог… не дай бог, ты похудела. Утром всю кашу съела?

Юрка молчала. Только успевала перебирать ногами, чтобы не отстать.

В раздевалке за их спиной поднялся шум. Недоумение, вопросы, возмущение. Всё смешалось. Команда «Легиона» рванула было за тренером, но Валера поднял руку в коротком резком жесте, понятном без слов. Ребята остановились, переглянулись и потянулись к зрительским местам. Через пару минут пришли и остальные спортсмены.

— Швед выходит, — сказал кто-то из них. И все замолчали.

Комментатор спокойным, профессиональным голосом объявил участников показательного спарринга. Первым на татами вышел парень. Высокий, темноволосый, лет тридцати. Восемьдесят килограммов мышечной массы, зелёный пояс. Опытный, опасный, тот, кто уже не новичок.

А следом — Юрка.

Худая. Маленькая. С белым поясом — цветом начинающих, цветом чистого листа. Она вышла и остановилась у края татами, опустив глаза.

По рядам пробежал шепоток. Короткий, как вздох. А снова тишина. Такая густая, что слышно было, как скрипят маты под ногами соперника. И как бьётся сердце — нет, не у Юрки, у всех сразу. Потому что каждый в этом зале понимал, что сейчас произойдёт что-то необычное. Или великое. Или страшное. Или всё сразу.

Юрка подняла голову. Посмотрела на соперника снизу вверх, спокойно, без вызова. И сделала шаг вперёд. Навстречу своему первому бою.

Рефери дал отмашку начала схватки. Соперник не стал тянуть. Он сразу пошёл в захват. Девчонка вывернулась и одним движением оказалась у мужчины на спине, сразу применив приём удушения. Три минуты они кружили по татами. Он пытался бросить — она уходила. Она душила — он вырывался. Никто не мог перевести бой в партер. Только захваты, только мгновенные перекаты, только дыхание, сбитое до хрипа.

Рефери остановил схватку. Указал соперникам на необходимость оправить ги (спортивную одежду). Они разошлись, одёрнули куртки, встали в стойки. Схватка продолжилась. Каждый раз, когда дзюдоист выполнял захват и пытался провести бросок, девчонка непонятным образом умудрялась вывернуться. А потом она снова оказывалась у него на спине, снова смыкала руки. Он крутился, уходил, падал на татами сам, пытался выскользнуть снизу. Но захват становился всё глубже, увереннее. Ещё минута — и его рука поднялась. Хлопок по татами. Сдача.

Рефери остановил бой. Юрка спокойно поднялась, без улыбки, только поправила пояс. Её соперник остался лежать. Не потому, что был без сознания — он дышал, открыл глаза, но не вставал. Может, не мог. Может, не хотел.

Судья разрешил тренеру и врачу подойти к нему. Они помогли ему подняться, привели в порядок ги. Через минуту он уже стоял с одной стороны от рефери. Юрка — с другой, в ожидании оглашения победителя боя.

Глава 18

Трибуны гудели.

— Как так? Он же выше, сильнее!

— А техника? Видели, как вывернулся?

— Белый пояс против зелёного!

— Да это нечестно!

Голоса смешивались, спорили, накаляли воздух. А Юрка стояла, опустив голову, и чувствовала, как дрожат колени. От напряжения, которое наконец-то отпускало. Она сделала. Она вышла и сделала. Теперь оставалось только ждать.

На трибунах шум нарастал.

— Это же девушка! — воскликнула женщина средних лет, прижимая руки к груди. — Вы понимаете, девушка! Он же мог её просто раздавить! Она такая хрупкая, маленькая… Как они могли позволить им драться?

— С чего вы взяли, что это девушка? — отозвался мужчина через несколько рядов выше. В голосе его сквозила усмешка. — Я не вижу никаких признаков.

— Ну как же! Посмотрите внимательно. На ней эластичная футболка. — Женщина обернулась к соседке, юной девушке в спортивной куртке. — Как она правильно называется?

— Рашгар, мама, — ответила та.

— Вот! — Женщина победоносно выпрямилась. — А рашгар мужчины по правилам надевать не могут!

Мужчина хмыкнул, но возражать не стал. А перешёптывания тем временем росли. Потому что на краю татами собралась группа судей, а к ним подошёл сначала высокий, серьёзный, с непроницаемым лицом тренер побеждённого дзюдоиста, а следом и Николай Сергеевич.

— Мы же видели чистую победу, — нахмурился Валера, подавшись вперёд. — Они хотят аннулировать результат?

— С чего ты взял? — не понял Паша.

— Смотрите, — Валера обвёл взглядом команду и притихших зрителей рядом. — У Шведа белый пояс. Новичок. Но технику знает среднего уровня. Связки, переходы, удушение отработаны. Чувствуются собственные наработки. Вопрос: почему пояс не соответствует фактическому уровню подготовки? А если его намеренно занизили, то это введение в заблуждение соперника. Нарушение, однако.

Он развёл руками, словно взвешивая на ладонях тяжесть своих слов.

Ребята переглянулись. Кто-то побледнел, кто-то сжал кулаки.

— Да как же так, — выдохнул Паша. — Она же… её просто не успели аттестовать. В клубе только недавно…

— Судьям это не объяснишь, — перебил Валера. — Они смотрят на пояс. И на правила.

На татами тем временем разговор становился всё оживлённее. Николай Сергеевич жестикулировал, тренер соперника стоял, скрестив руки на груди. Юрка стояла на татами — маленькая, белая, с опущенными глазами. И в этом зале, где секунду назад гремели аплодисменты, теперь повисла тяжёлая, напряжённая тишина.

Все ждали решения. И никто не знал, каким оно будет.

И в этой тишине, где-то наверху, кто-то крикнул:

— Швед, ты лучший!

Она не посмотрела на зрителей. Не улыбнулась. Только сжала кулаки и выдохнула. Ещё не всё. Но самое страшное уже позади.

Судья татами подошёл к рефери, наклонился и, сказав пару слов, вернулся на своё место. Рефери кивнул, не глядя на трибуны, и медленно, высоко поднял руку Юрки.

Зал взорвался.

Аплодисменты хлынули с верхних рядов. Свои, кто сидел в секторе «Легиона», повскакивали с мест, орали, обнимались, прыгали. А потом всей толпой рванули к выходу встречать победительницу.

Юрка спустилась с татами на мягких, ватных ногах. И сразу попала в железные объятия дяди Коли. Он ничего не сказал, только прижал её к своему боку и повёл к выходу из додзё, как маленького ребёнка, который только что сделал первый шаг. Первый в новой, другой жизни, где она не мальчик Швед, а Юрико.

Они не дошли до двери. Команда налетела на них. Её обнимали, тискали, трепали волосы, говорили все сразу, перебивая друг друга. «Молодец!», «Так их, Швед!», «Я же говорил!». Её тащили, сжимали, хлопали по спине. Кто-то пытался пожать руку, кто-то обнимал ещё раз. В этой толкотне она вдруг обнаружила себя в мужской раздевалке среди мокрых полотенец, запаха пота и счастливого рёва.

Сюда же просочились девчонки из соседней раздевалки. И даже чужие спортсмены подходили, хлопали по плечу, жали руку, качали головами: «Круто, парень». Она не поправляла. Улыбалась. Кивала.

А потом подошёл он. Её соперник. Высокий, тяжёлый, с красным следом на шее от её приёма удушения. Он долго подбирал слова, потом выдавил из себя, ломано, по-русски:

— Спасибо. Хороший бой. Честный.

Она посмотрела на него снизу вверх и сказала:

— Спасибо. Вы тоже честно сражались.

И вдруг гомон в раздевалке стал затихать. Не сразу, а волной: сначала дальние углы затихли, потом ближе, потом все обернулись. От двери до Юрки, как по волшебству, образовался коридор. И по этому коридору шёл Николай Сергеевич.

Он остановился перед ней, молча, глядя сверху вниз. Потом снова обнял, коротко, по-мужски, с хлопком по спине.

— Молодец, Юрка. — Голос у него был ровный, но она услышала в нём то, что слышат только свои. — Иди в душ. Ждём в автобусе.

— Агась!

Она улыбнулась так, что глаза превратились в щёлки, вывернулась из его рук и вприпрыжку, легко, будто только что не было борьбы, не было веса соперника, не было страха от ожидания результата боя, побежала в женскую раздевалку.

За спиной снова зашумели. А она, уже у двери, обернулась на секунду. Увидела дядю Колю. Он смотрел ей вслед, и уголки его губ чуть дрожали. И почему-то от этого дрожания на душе стало тепло.

— Швед, — крикнул кто-то. — Ты сегодня легенда!

Она засмеялась и побежала в душ. Встав под горячую, почти обжигающую воду, закрыла глаза. И только сейчас, когда никто не видел, позволила себе выдохнуть. По-настоящему.

Почувствовала, как вода смывает пот с кожи, усталость мышц, неуверенность из души.

Она подставила лицо под струи воды, и слёзы смешались с ней. Никто не увидит их, потому что мужчины не плачут.

Глава 19

— Простите, — раздался вежливый, осторожный голос.

Николай обернулся. Перед ним стоял японец — сухой, подтянутый, в тёмной ветровке с нашивкой на рукаве. Токийская команда. Япония. Николай узнал иероглифы.

— Разрешите поговорить? — спросил тот на английском, медленно, с расстановкой.

— Да. Только я английский знаю плохо, — ответил Николай. — Предлагаю пройти в холл, здесь шумно.

Они вышли из коридорного гула в полупустой холл с мягким светом и пластиковыми стульями.

— Я Кавасаки Тáйга. Преподаю в институте Кодокан. Токио, — продолжил японец на ходу.

— О, — Николай слегка наклонил голову, вспомнив японский этикет. — Слышал о вас. Приятно познакомиться.

— Мой ученик будет спарринговать с вашим, — японец поднял ладони, словно отгораживаясь от недопонимания. — Но я не поэтому.

— А что тогда вас интересует? — немного напрягся Николай.

— Меня заинтересовала ваша ученица. Швед. Это фамилия отца или матери?

— Матери. Отца нет.

Кавасаки кивнул, будто проверял свою догадку.

— То, что её зовут Юрико, я уже узнал. А вот что означает буква «Р», — мужчина показал список участников турнира и указал на инициалы Шведа.

— Это отчество, то есть имя отца. Полностью её зовут Юрико Рю Швед.

Японец замер. Пауза затянулась. Секунда, две, три. В холле было слышно, как за стеной смеются спортсмены.

— Этот ребёнок… японец? — спросил он тихо.

— Нет, — Николай мотнул головой. — Русская. Отец был японец.

— Простите, — Кавасаки посмотрел ему прямо в глаза. — Мать зовут Светлана Швед?

Николай выдержал его взгляд. Кивнул. Один раз.

— Да. А что?

Японец вдруг выдохнул — не то облегчённо, не то тяжело. И покачал головой.

— О нет, ничего. Просто… кажется, я знаю её отца. Но не уверен, — задумался японец.

Николай молчал.

— Если найду, — продолжал Кавасаки, — вы разрешите ему связаться с ней?

Николай посмотрел в окно. За стеклом темнело, и в этом сумраке он вдруг остро, до боли, почувствовал, как легко сейчас сломать всё, что они строили годами. И как трудно защититься от этого.

Он перевёл глаза на собеседника, приняв решение.

— Давайте так. Если найдётся, то пусть свяжется со мной. И ответит на все мои вопросы. Честно, без утайки, открыто. И когда я пойму, что он не навредит Юрико, только тогда он сможет с ней увидеться. Понятно объяснил?

— Да, — Кавасаки склонил голову. — Я понимаю ваши опасения. Согласен с требованиями. Спасибо.

Он записал телефон, коротко, по-деловому поклонился и ушёл к своей команде. А Николай остался стоять в холле, глядя ему вслед и думая о том, что японцы не задают лишних вопросов. Если этот спросил, то он почти уверен, что скоро прошлое придёт в настоящее. И тогда всё изменится. Как оно умеет. В один миг. Без спроса.

Глава 20

Юрка выскочила из душа. Полотенце на ходу, футболка на мокрое тело, кроссовки не завязывая. Собрала вещи и вон из раздевалки, пока кто-нибудь не остановил, не похлопал по плечу, не сказал ещё что-нибудь тёплое, отчего снова захочется плакать.

Автобус стоял у выхода. Она забралась на заднее сиденье, свернулась калачиком у окна и уснула. Даже не заметила, как. Сначала просто закрыла глаза, а потом её уже трясли за плечо:

— Швед, приехали.

Лагерь. Тихо. Фонари горят тускло, сосны чёрными свечами уходят в небо. Кто-то нёс её сумку, кто-то шёл впереди, открывая дверь. А дядя Коля, обнимая за плечи, вёл по коридору, втолкнул в комнату, уложил на кровать. Она хотела сказать: «Я сама», но подушка оказалась слишком мягкой, а веки — тяжёлыми. И она снова провалилась в глубокий, без сновидений, спасительный сон.

Старший тренер попросил всех вести себя тихо. Через час собрались в холле. Уже не шумели, не смеялись. Рассаживались на диванах — кто в спортивках, кто в пижаме, — ждали. Николай Сергеевич пришёл последним, плотно притворив по дороге дверь Юркиной комнаты.

— Итак, ребята.

Он говорил негромко, но каждое слово било наотмашь.

— Вы видели сегодняшний бой. Надеюсь, впечатлились.

Николай сделал паузу, дав ребятам выразить свой восторг. Они заулыбались, закивали, зашептались. Николай поднял руку, и тишина вернулась.

— Завтра — второй. Соперник опытнее. Всего у неё четыре боя. Последний будет с японцем. Юрка по документам владеет японским стилем джиу-джитсу. Это не бразильский. Разница огромная. Соревнований в мире по японскому стилю не проводятся. Только в Японии организуют турниры, и то показательные. Потому что он считается боевым. Регламента по проведению спаррингов нет. Разрешено практически всё.

Он обвёл всех взглядом.

— Ей нужна ваша поддержка. Не просто «молодец» в раздевалке. А чтобы она вышла на следующие бои с верой в себя. Без потерь. Сохранив свой победный дух.

— Сделаем, тренер, — сказал кто-то из старших.

— Поддержим, — добавил Пашка.

— Не подведём, — выдохнули хором.

Николай кивнул, встал.

— Значит, решили. А теперь всем спать. День был тяжёлый.

Они разошлись по комнатам, тихие, сосредоточенные. А он задержался на секунду у её двери. Прислушался. Тихо. Только слышно ровное, глубокое дыхание из-за тонкой стены.

«Спи, Швед, — подумал он. — Завтра новый бой».

Он не знал, что ждёт их дальше. Пока он просто постоял у двери, развернулся и пошёл к себе. Усталый. Счастливый. И чуть-чуть напуганный.

Глава 21

Утро было таким же, как все предыдущие. Тихий подъём, воздух, пахнущий сосной и озером, разминка на поляне. Пробежка, растяжка, полноценная тренировка для тех, кому сегодня не драться. А тем, кто выходит на татами, — только лёгкая разминка. Юрка сидела на скамейке, смотрела на озеро и жевала банан, когда подошёл дядя Коля.

— Не напрягайся сегодня, — сказал он. — Береги силы.

Она кивнула. И снова уставилась на воду.

В спорткомплекс ехали молча. Каждый думал о своём. Юрка — о предстоящем бое, Пашка — о том, как бы познакомиться с блондинкой, которую видел вчера среди зрителей, а Валера просто смотрел в окно на убегающие сосны.

Выйдя из автобуса, Юрка вдруг обнаружила, что её сумки нет. Ей было непривычно с пустыми руками. Она догнала доктора, дёрнула за рукав.

— Дядя Федя, а где моя сумка?

— Хм, — он усмехнулся в усы. — После вчерашнего боя они тебя боятся. Подмазаться хотят. Чтобы ты их не придушила, когда уснут. Думают, если Швед тяжести носить не будет, то и характер у неё станет мягче.

— Какие же они… — начала было Юрка.

— Олухи, — закончил за неё доктор и пошёл вперёд, тихонько посмеиваясь.

Юрка постояла секунду, потом крутанулась на месте и рванула туда, где в толпе мелькали знакомые спины. Наскочила на Пашку с Валерой — те шли рядом, что-то обсуждая.

— Отдайте сумку! — заорала она. — А то покусаю!

— На, — Пашка тут же протянул ей сумку, даже не споря. — Ты чего орёшь? Напугала!

Она выхватила сумку, закинула на плечо и крикнула:

— Бегом за мной! Кто последний, тот стирает сегодня трусы всей команды!

Ребята переглянулись и рванули. Сначала удивлённо, потом с азартом. Топот по коридору, смех, крики «тормози!», «не догонишь!». К раздевалкам они прилетели одновременно. Влетели, ввалились, упали на скамейки.

— Кто последний? — Юрка крутила головой, пытаясь отдышаться.

— Я, — вдруг сказал кто-то сзади.

Все обернулись. В дверях появился тренер, выходя из тени коридора неспешно, как на прогулке.

— Это нечестно! — простонал кто-то.

— Не забирайте мой приз! — пропыхтел красный, но улыбающийся доктор, вваливаясь последним.

Команда захохотала. А Юрка, довольная, подхватила сумку и пошла в женскую раздевалку, напевая что-то себе под нос.

— Швед, — окликнул её Пашка.

Она обернулась.

— Ты сегодня победишь, — сказал он просто, без пафоса, без надрыва.

— Знаю, — ответила она и скрылась за дверью.

А за дверью уже ждала форма, пояс, запах матов и тишина перед боем. Та самая, в которой рождаются победы. Или не рождаются. Но сегодня она не думала о поражении. Сегодня она просто хотела выйти и сделать. Сделать всё и даже больше.

Переоделись быстро и собрались в круг. Николай Сергеевич стоял в центре, на плече — полотенце, в руке — планшет с расписанием. Он дал короткий инструктаж по сегодняшнему дню.

— Слушайте сюда, — он обвёл всех взглядом. — Сегодня у Шведа соперник низкий, но крепкий. Зелёный пояс, как у вчерашнего, но по уровню — почти синий. Не успел аттестоваться перед турниром.

Юрка кивнула.

Бой был трудным. Интересным, но менее захватывающим. Сразу ушли в партер, крутились на матах. Раз за разом она оказывалась в захвате. Пару раз была близка к поражению. Но каждый раз выкручивалась, выскальзывала, дышала. А на последней секунде соперник сдался. Просто хлопнул ладонью по татами.

Судьи даже не стали совещаться. Чистая победа.

Через два дня состоялась третья схватка. Сопернику тридцать лет. Владеет бразильским стилем джиу-джитсу уровня коричневого пояса, пятый дан. Серьёзный, гибкий, резкий. Он брал опытом, она — хитростью из японской школы, где техники удушения доведены до искусства. Они кружили, атаковали, защищались на равных. Зал болел за неё. Зрители желали ей победы.

Судьи отдали победу Юрке по очкам.

Она улыбалась, когда подняли руку. Но больше всего ей принесло удовлетворение то, что она получила опыт спарринга с представителем другой школы мастерства. Она почувствовала, поняла особенности движений соперника. У неё под конец боя стало получаться предугадывать его действия. Юрка радовалась новому навыку.

— Швед, — сказал ей потом Валера, — ты сегодня выросла. Не в росте. В голове.

Она засмеялась. И согласилась. Потому что это была правда. Самая настоящая, пропахшая потом и татами правда.

Глава 22

Настал день финальных сражений. Для того чтобы дать время судьям подвести итоги, а организаторам подготовить место награждения, и был поставлен в конце дня показательный спарринг. Без правил. Вернее, почти без правил. Правила были такими же, что и на соревновании, но с некоторыми изменениями. Отменили возрастной ценз. Сняли ограничение с некоторых техник захвата, бросков и удушения. Разрешили те, что обычно запрещены. Те, что на соревнованиях караются дисквалификацией.

Юрка знала о сопернике немного: японец, японское джиу-джитсу, высокий дан. Всё. Девчонке было немного страшно.

— Не дрейфь, — сказал тренер, хлопнув её по плечу. — Просто делай своё дело. Получай удовольствие. Проигрыш — тоже опыт. Полезный.

Она кивнула. Решила не нагружать себя переживаниями и не пошла смотреть бои. Ушла в раздевалку, забралась на подоконник, достала учебник. Экзамены за девятый класс никто не отменял. Ей нужны пятёрки. А турниры — это просто так, для души.

Тренер мотался от одного додзё к другому. Забегал несколько раз глянуть на неё. Увидев спокойную, с задачником в руках Юрку, бежал дальше.

Закончились финальные бои. На татами вызвали спарринг-партнёров. Бой был красивый. Динамичный. Изматывающий. Они выложились оба без остатка. Под конец Юрка потратила свои силы полностью и была готова сдаться. Когда прозвучали слова судьи-хронометриста: «Время», Юрка еле стояла. И соперник тоже.

Судья татами собрал боковых судей. Судья-секретарь показал протокол начисленных очков и отмеченных нарушений. После достаточно долгих переговоров, в течение которых зал был в полной тишине, судья татами передал рефери решение.

Рефери, встав между спортсменами, скрестил свои руки перед грудью с раскрытыми ладонями и произнёс:

— Хикиваке.

Ничья.

Никто не проиграл. И никто не выиграл.

Юрка поклонилась судьям, сопернику, его тренеру, зрителям. Потом повернулась и пошла к Николаю Сергеевичу. Подошла и рухнула в его руки. Прямо лицом в грудь, как маленькая, когда устала и больше не может.

А потом начались обнимашки, похлопывания, кто-то трепал её волосы, кто-то жал руку, кто-то просто кричал: «Швед! Швед! Швед!». А она улыбалась. Устало, счастливо, сквозь слёзы, которые никто не видел.

— Ну что, — сказал тренер, когда шум немного стих. — Домой?

— Домой, — ответила она.

И впервые за долгое время это слово не заставило её внутренне сжаться. Потому что дом состоит не из стен, а из тех, кто ждёт. И сегодня их было много. Целый зал.

В лагере, уже перед отъездом, дядя Коля отозвал её в сторону. Сказал шёпотом, будто боялся, что кто-то подслушает:

— Тебе в рейтинг начислили… немало. И официально присвоен пояс. Чёрный. Шестой дан.

Она не поняла сначала.

— Это сколько? — спросила.

— Столько, сколько раньше девятнадцати лет не дают. А тебе дали.

Он смотрел на неё и улыбался, и глаза у него блестели от восторга и накатывающих слёз радости. Юрка опустила голову, чтобы не видеть, а то самой бы не разреветься. А мужчины не плачут.

По приезде домой её ждала неожиданная новость.

— Юрка, — начал Сергей Николаевич, когда она переступила порог клуба. — Ты сядь.

Она села.

— Нашли твою маму. Она ведь пропала зимой. В декабре. Перед самым Новым годом.

Она молчала. Ждала.

— Погибла. Свалилась в овраг в парке, заснула и замёрзла. Не насильственно. Вот такие дела.

Юрка смотрела в пол. В голове было пусто и тихо. Ни боли, ни облегчения — ничего. Как будто внутри кто-то нажал на паузу.

— Её весной нашли, — продолжал Сергей. — Собачники. В овраге, где ручей бежит. Он зимой засыпан, а к апрелю стаял.

Она кивнула. Встала.

— Документы по опеке давно готовы, — добавил Николай. — Квартира теперь твоя. Полностью. Можешь жить там. Если захочешь.

Она не знала, захочет ли. Но кивнула.

— Я пойду, — сказала. — Вещи разберу.

Вошла в кабинет старшего тренера. Села на диван. Открыла сумку и стала доставать вещи. Сразу складывала отдельной стопкой ту, которую необходимо будет постирать. Вынула табличку с кулаком и долго смотрела на неё. Оторвав взгляд, положила табличку на учебники. Легла, свернувшись калачиком. Накрыла голову подушкой и затихла.

Мама умерла. Та самая, которая била её. Которая пила. Которая выносила из дома всё, чтобы купить спиртное. И которая в редкие трезвые минуты гладила её по голове и называла Юрико — драгоценный ребёнок.

«Драгоценный, — подумала Юрка. — А сама выбросила».

Она закрыла глаза и вдруг почувствовала, как по щеке течёт слеза. Одна. Вторая. Она не вытирала. Лежала и плакала тихо, без звука. О той, кого уже не вернуть.

Потом встала, посмотрела на себя в зеркало. Чёрный пояс. Шестой дан. Пятнадцать лет. Квартира, в которую не хочется возвращаться. Тренировки. Экзамены в школе. Занятия с детской группой по английскому языку.

— Ничего, — сказала она своему отражению. — Я справлюсь.

Собрала вещи для стирки и, заглянув в туалет, чтобы умыться холодной водой, пошла к дяде Коле. По дороге купит продукты и приготовит ему ужин. Постирает у него свою, да и его одежду. Попьёт у него на кухне чай. Послушает занимательные истории. Согреет рядом с ним свою душу. Потому что жизнь продолжается.

Глава 23

Далеко от России. В Токио. На кухне обычной многоэтажки, каких в этом городе миллионы, сидели двое. На столе — бутылки с пивом, закуска. Через открытое окно тянуло городом, бетоном, цивилизацией.

Миякэ Рю, хозяин квартиры, был выше среднего японца. Темноволосый, черноглазый, со слегка вытянутым лицом. В юности занимался дзюдо. Сейчас иногда — «для здоровья». Поэтому был стройным в свои сорок восемь лет: живот не вылез, плечи широкие. Через дзюдо познакомился со своим другом Тайгой. Семейный бизнес — онсэн (горячий источник) с небольшой гостиницей и рестораном недалеко от Токио — он отдал своей старшей сестре и её мужу. Его не тянуло этим заниматься. Он мечтал стать инженером по электронике. Выучился. Налаживал линии на заводах, потом открыл свою фирму. Небольшую, но прибыльную. В одежде предпочитал свободный и удобный стиль. Ни семьи, ни детей не было.

Напротив него сидел Кавасаки Тайга. Преподаватель института Кодокан. Это был подтянутый, накачанный борец дзюдо. На два сантиметра выше Рю. Из-за этих двух сантиметров они спорили до хрипоты и дрались до первого касания матов. А после выпивали. И болтали. Обо всём. И ни о чём.

— Я тебе говорю, — Тайга стукнул кружкой по столу, — это твой ребёнок.

Рю покачал головой.

— Не может быть, — мотал головой Рю. — Я искал. Светлану. Её адрес… никто не дал. Никто не сказал, где живёт, чем занимается, есть ли семья…

— Не думай. Просто поезжай. Сделай ДНК. И всё, — втолковывал Тайга.

Рю молчал. Смотрел на пиво в кружке, на пузырьки, которые поднимались со дна, лопались, исчезали.

— Да, — сказал он наконец. — Надо поехать.

— Мне с тобой поехать? — уточнил друг.

— Нет, — он помотал головой. — Это я должен сделать сам.

В окно влетал вечерний Токио, шумный, светящийся, чужой. А где-то далеко, в России, жила девочка. Ей было пятнадцать. У неё был чёрный пояс, шестой дан и пустая квартира, в которую она не хотела возвращаться. И она не знала, что на кухне, за тысячи километров, один человек только что решил приехать к ней.

Рю допил пиво, поставил кружку и посмотрел на друга.

— Ты веришь, что она моя?

Тайга усмехнулся.

— Я видел её бой. Она дерётся как ты. Только злее.

Японец кивнул. Встал. Подошёл к окну. Внизу, в толпе, шли люди. Никто не знал, что у одного из них, наверху, сейчас началась новая жизнь. Или старая, та, что оборвалась много лет назад.

Глава 24

Похороны помогли устроить дяди. Тело Светланы кремировали, прах подхоронили в могилу её родителей. Дедушки и бабушки Юрка никогда не знала. Их не стало ещё до её рождения. Всё это время девочка жила как в тумане. Тренировки, школа, работа в клубе, танцы. Всё как обычно. Но внутри — пустота и одиночество.

Через месяц она решила: надо прибраться в маминой квартире. Теперь — в её квартире.

Она вошла и остановилась у порога. Пыль на мебели, грязь на полу, запах запустения. Всё как раньше, только хуже. Юрка положила у двери несколько больших чёрных пакетов для мусора. И рядом синего цвета — в которые сложит то, что может пригодиться другим. Не пропадать же добру.

Она начала от порога. Подбирала всё подряд, не думая: пустые бутылки, старые журналы, рваные занавески. Всё это складывала в чёрный пакет. Иногда попадалась какая-нибудь интересная мелочь: смешная чашка, старая рамка, неразбитая статуэтка. Такое она откладывала на тумбочку. Может, пригодится для украшения дома. Её дома.

Коридор, ванная, кухня. Юрка двигалась как робот, без эмоций. Свой уголок в комнате разобрала быстро. Подобрала всё с пола. Потом взялась за мамину кровать. Схватила, вытащила, протащила через коридор, выволокла на улицу и выкинула рядом с контейнерами. Ничего не почувствовала.

Вернулась, передвинула на освободившееся место свой диванчик и письменный стол. Теперь комната выглядела иначе. Светлее, свободнее.

На улице стемнело. Юрка глянула на гору пакетов в прихожей и решила, что надо выносить сейчас. До утра не оставлять. Она подхватила пакеты и вышла на лестницу.

Там было темно. Лампочка на площадке перегорела. Она даже не заметила этого, когда возилась с маминой кроватью. Хотя отсутствие освещения ей не создавало проблем. Она знала каждую ступеньку, каждый поворот. Здесь она выросла. Здесь она научилась бояться. Здесь она поняла, что такое одиночество.

А теперь ей предстояло научиться жить заново.

Вернувшись домой, почувствовала, что сил почти нет. Согрела чайник. Достала бутерброды. Поела, глядя в стену. Вкуса не чувствовала. Только тяжёлую, липкую усталость.

Остался неразобранным только шкаф. Трёхстворчатый, старый, с мутноватыми зеркалами. Юрка знала, что там — мамина одежда. Платья, кофты, юбки. То, что носила та женщина, которая могла обнять, а через минуту ударить. Которая вынесла всё из дома, кроме этого шкафа.

Юрка боялась к нему подходить. Не потому, что боялась одежды. А потому что за ней стояла память, которая ещё не отпустила. Которая сжимала горло при каждом взгляде на эти створки.

«Потом, — сказала она себе. — Сил нет».

И занялась пылью. Прошлась тряпкой по всем местам: по полкам, по подоконникам, по батареям. Отскребла ванну, унитаз, раковину. Пол тёрла до тех пор, пока вода не стала прозрачной. На кухне перебрала сухие продукты, очистила плиту, отмыла холодильник.

Когда за окном начало сереть, а потом и вовсе рассвело, она взяла ведро с тряпкой и вымыла окна. Сразу стало светло, как будто в квартиру впустили воздух, которого здесь не было годами.

Она огляделась. И поняла, что шкаф уже не страшный. Он просто стоит. Молчит. Ждёт.

«Открою попозже, — решила Юрка. — Когда соберусь с мыслями».

Выдохнула. Села на подоконник и посмотрела на двор. Тот самый, где когда-то орал дядя Коля, а она не слезала с гаражей.

Тогда она была маленькой и боялась довериться людям. А теперь она боится открыть шкаф. Странная жизнь.

Она решительно соскочила с подоконника, подошла к шкафу и открыла створки.

Шкаф был пуст. Почти пуст. Несколько старых, выцветших, с пятнами платьев. Мятые, с дырами на локтях блузки. Внизу — комок грязного белья, перекрученный, как будто его выбросили в спешке. Юрка выдохнула. Значит, не зря она купила маме в морг новое бельё, чулки и платье. Чистое, белое. Последнее.

Она скинула всё в пакет, не глядя. Не разбирая. Не жалея.

На самой нижней полке она увидела большую коробку. Из-под обуви, старую, но целую. Без рваных углов, без пятен. Юрка замерла. Она вспомнила эту коробку. И мамин голос: «Это мои сокровища, Юрико. Не трогай».

Девочка стояла, смотрела и не могла пошевелиться. Потом аккуратно, двумя руками, достала коробку. Поставила на пол, на чистое место. Не открыла. Не сейчас. Не в грязи.

Она собрала оставшийся мусор, унесла его к входной двери, подмела, вытерла пыль внутри шкафа, протёрла полки. Закрыла створки. Ушла на кухню. Чайник уже вскипел. Она заварила чай, села, обхватила кружку ладонями.

В квартире было чисто.

Это чувство оказалось странным. Будто после долгой болезни наступает перелом в сторону выздоровления. Не больно, но ещё не радостно. Пусто и светло.

«Потом, — подумала Юрка. — Потом сделаю уютно. Куплю шторы, поставлю цветы, повешу на стену… что-нибудь. Своё».

Она допила чай, помыла кружку и вернулась в комнату. Коробка стояла на том же месте. Юрка села рядом на корточки, провела пальцем по крышке.

— Сокровища, — сказала она тихо.

Но открывать не стала. Пусть ещё немного постоит.

Она вынесла последний накопленный мусор до контейнеров. Забежала домой к дяде Коле. Он в это время был на работе. Приняла душ и переоделась в чистое. Разогрела и съела вчерашний суп. «Надо вечером ужин приготовить» — подумала, пока возвращалась обратно в свою квартиру.

Сняла обувь в коридоре. Ещё раз протёрла полы.

Юрка устроилась на диване с ногами и положила коробку рядом. Тихонько, двумя руками, подняла крышку.

Сверху лежало платье. Розовое, с белыми кружевами. И маленькие, розовые туфельки. Под ними нашёлся маленький квадратик клеёнки, на котором было выведено: «Швед Юрико». И дата её рождения. Под ним находились фотографии. Много. Штук тридцать. И футляр с кольцом.

Тонкий ободок кольца, возможно, был из золота. Камень в кольце был с мелкими гранями и почти прозрачный. Юрка не разбиралась в украшениях. Она отложила его в сторону.

Фотографии она вынула и стала перебирать, разглядывая. С первых фотокарточек на неё смотрела молодая мама. Красивая. Юрка помнила её такой. Длинная коса, синие глаза и улыбка, которая появлялась всё реже, а потом и вовсе исчезла. Рядом стоял мужчина. Стройный, выше мамы, но, зная, что мама была невысокой, выходило, он был среднего роста. Лицо непривычное. Не русское.

«Папа?» — подумала Юрка.

Она встала, подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Сравнила глаза, нос, губы. Она вертела головой, прищуривалась, пыталась увидеть в себе чужое лицо. Не получилось. Вернулась к дивану и продолжила перебирать фото.

На них она видела маму с ребёнком на руках, ещё совсем маленьким. На других ребёнок был уже лет двух-трёх. В том самом розовом платье и туфельках. Мама держала её за руку, гладила по голове, целовала в щёку. Смотрела с такой нежностью, что у Юрки защипало в глазах.

Она сползла на пол, разложила фотографии по порядку: вот она в год, вот в три, вот в пять, общая из садика, где все дети стоят в ряд. И ещё одна, последняя, с выпускного в четвёртом классе. Она была помята, сложена в несколько раз, с надорванным краем. Единственная грязная вещь в коробке.

Юрка долго смотрела на фотографию. На себя в красивом платье.

«Почему ты её помяла?» — спросила Юрка мысленно. — «Почему хранила всё остальное аккуратно, кроме неё?»

Ответа не было. Только тишина в пустой квартире и запах старых фотографий. Чуть сладкий и чуть горький, как воспоминания.

Глава 25

Выпускной в четвёртом классе — очень важный момент в жизни школьника. Юрка пойти на него не могла по очень простой причине: наряжаться было не во что. Мама одноклассницы, тётя Лена из соседнего подъезда, узнав об этом, принесла платье.

— Какая ты красивая! — сказала она, глядя на Юрку. — Дай-ка я тебя сфотографирую, на память.

Несколько дней спустя женщина передала через свою дочку вот это самое фото.

Дома Юрка протянула фотографию матери. Светлана схватила карточку, внимательно рассмотрела изображение, смяла, бросила на пол и с размаха ударила дочь по лицу.

— Где оно?! — закричала она, переворачивая вещи дочери. — Где, я спрашиваю?!

Нашла платье под подушкой. Схватила и вышла. Не сказав ни слова. Только хлопнула входная дверь так, что посыпалась штукатурка.

Юрка ждала. Вечером вернулась пьяная мать.

— Пусть ещё одежду дарят, — проговорила она, тыча в дочь пальцем.

— Где платье? — осмелилась тихо спросить Юрка.

— Обменяла, — Светлана усмехнулась, довольно, гадко. — На бухло. Очень выгодно обменяла.

Она помотала пальцем перед лицом девочки и, с трудом сделав пару шагов до кровати, рухнула на неё лицом в подушку.

Юрка стояла посреди комнаты, смотрела на смятую фотографию у своих ног. Не плакала. Только сжала кулаки и сказала себе: «Никогда. Никогда не буду такой».

Это было тогда, раньше. А сейчас она, пытаясь руками разгладить фотографию, смотрела на разложенные перед ней осколки её детства. Она смотрела, а слёзы текли по её щекам в полном молчании.

Она всё гладила складки фотографии. Пальцы не слушались, края картонки загибались обратно. И вдруг — крик. Не громкий даже, а какой-то рваный, из самой глубины её души.

— За что?! — орала она в пустоту. — За что ты так со мной, мама? Что я сделала не так? Почему бросила? Ты же любила меня? Почему твоя любовь… угасла?

Она сгребла фотографии в охапку, прижала к груди.

— А я люблю тебя. Даже такую. Злую. Пьяную. Всё равно люблю. Почему ты снова бросила меня? Второй раз? Что мне теперь делать? Нет у меня никого родного. Никого. Мне так плохо без тебя…

Юрка раскачивалась на полу из стороны в сторону. Плакала. Не вытирая слёзы. Они капали на руки, на фотографии. Она завалилась на бок, свернулась калачиком, поджала колени к животу, подминая под себя снимки. Через какое-то время затихла и, устав, уснула. Прямо на полу, среди маминых сокровищ.

Солнце следующего дня заглянуло в окно, тронуло её лицо тёплым светом. Юрка открыла глаза. Посидела немного. Потом встала, умылась, расчесалась. Привела себя в порядок.

Собрала фотографии обратно в коробку, поставила её на нижнюю полку шкафа. Теперь шкаф был пустой и чистый.

Она взяла лист бумаги, ручку, прошлась по квартире, записывая, чего не хватает. Веник, ведро, занавески, кружки, тарелки… Список получался длинным. Она свернула его, сунула в карман и вышла на улицу за покупками.

День был солнечный. Дышать было легко. Потому что слёзы вышли. Потому что она наконец-то сказала всё, что держала в себе невысказанным. Не важно, что её никто не услышал. Она услышала сама себя.

Вечером она собрала свои нехитрые пожитки в клубе и перенесла их домой. В ту самую квартир, которую теперь называла своим домом. Не чужим. Не временным. Своим.

Дни потекли в работе и учёбе. Потихоньку наводила уют. Квартира преображалась. Одновременно каждую свободную минуту зубрила, решала, повторяла. Усиленно готовилась к приближающимся экзаменам.

И у неё всё получилось. Экзамены сдала на отлично. Аттестат об основном общем образовании с отличием она получала вместе с дядей Колей. Он стоял рядом, в своём единственном костюме, и улыбался так, будто сам сдавал. В приложении к аттестату были только пятёрки.

— Молодец, Юрка, — сказал он, приобняв, когда они вышли из школы.

Теперь ей надо было определиться со своим дальнейшим путём. Выбрать профессию и место, где обучаться.

Юрка думала долго. Листала сайты, советовалась с доктором, с Сергеем Николаевичем, даже с Пашкой.

— Иди в тренеры, — ляпнул он, как всегда, не подумав. — Ты ж наш Швед.

Эти слова её зацепили. Она не хотела расставаться со спортом, но и в профессиональный спорт идти желания не было. Тренер. Это то, что ей нужно. Но не простой: «иди сюда, делай раз, делай два». А с педагогикой, с психологией, с умением научить не только драться, но и думать. Защищать себя и тех, кто рядом.

В Педагогическом колледже была возможность получить знания по методам спортивной подготовки не только по избранному виду спорта, но и по адаптивной физической культуре. Она захотела стать тренером для тех, кто не такой, как все. Кто слабее, кто боится, кто не верит в себя. Юрка знала таких детей. Она сама была такой.

Она подала документы. Заполнила анкету, приложила аттестат, написала заявление. И выдохнула.

— Всё, — сказала она дяде Коле. — Теперь ждать.

— Подождать — не проблема, — ответил он.

Юрка вдруг поймала себя на мысли, что за спиной — гора сделанных дел, а впереди почти три летних месяца свободы. Можно работать, копить деньги.

Она взяла ещё одну подработку. В клубе. Теперь — полная ставка, младшая группа, дети, которые смотрят на неё круглыми глазами и слушаются с первого слова. А всё потому, что она — Швед. Все знают, что эта маленькая и худая может объяснить так, что запомнишь на всю жизнь. И не только приём, но и то, зачем он нужен. И когда его можно применять, а когда лучше промолчать и отойти в сторону.

Из привычек неистребимой оставалась одежда. Мешковатые штаны, футболки на размер-два больше, мужские рубашки, накинутые поверх, и кроссовки. Удобные, стоптанные, свои. Платья? Юбки? Каблуки? Нет, это не про неё.

Чтобы успевать везде: из дома в клуб, из клуба на танцы, с танцев на курсы иностранных языков (она сама преподаёт там) и опять в клуб — Юрка купила велосипед. Железный конь, видавший виды, с облезшей краской и скрипучей цепью. Во всех местах, где бывала Юрка, его знали. Она оставляла его непристёгнутым. Не боялась и не волновалась за него.

— Уведут? — спросил как-то Пашка.

— Попробуют, — усмехнулась Юрка. — Вернут с бантиком. И извиняться будут.

Она не шутила. Не потому, что могла «больно ударить». Хотя и могла. Но дело было не в этом. Дело в том, что её знали. Как ту, кто помогает старушкам донести сумки, кто занимается с соседскими детьми бесплатно, кто может прийти ночью, если случилась беда. Её уважали за добрые дела, за помощь, за отзывчивое сердце. Ну и за то, что может «больно ударить».

А велосипед? Он просто железка. Люди дороже.

И всё же, когда она проходила мимо припаркованного «коня», лёгкая улыбка появлялась на её лице. Не украли. Стоит. Ждёт.

— Хороший мальчик, — говорила она, похлопывая по седлу. И мчалась дальше по летнему городу, свободная, как ветер. Или как человек, который наконец-то перестал бояться.

Глава 26

Июль. Лето. Завтра — первая суббота месяца. Николай Сергеевич в отпуске. У Юрки будет выходной. Рано утром они поедут на озеро с ночёвкой. Будут рыбачить, купаться. Прогуляются по лесу за ягодами и грибами.

Дверь в квартиру Юрка открыла своим ключом.

— Я пришла, — крикнула она от порога и прошла на кухню.

За столом сидели двое. Дядя Коля и незнакомец. Тот встал и сделал шаг ей навстречу.

— Добрый день, — проговорила она, внимательно рассматривая мужчину. — Вы присаживайтесь. Я сейчас приготовлю чай.

Она метнула в дядю Колю укоризненный взгляд: «Стол пустой, а ты?» Прошмыгнула мимо гостя, загремела тарелками, банками, чашками. Печенье, конфеты, сыр, колбаса — всё быстро, ловко. Выбрала несколько баночек с чаем и поставила на стол: зелёный, чёрный, фруктовый.

— Какой заварить? — спросила у незнакомца.

— Он плохо понимает по-русски, — ответил дядя Коля. — Завари на свой вкус.

— Хорошо, — убирая баночки на место, проговорила девочка.

Она выбрала чёрный, заварила крепко, разлила по чашкам. Всё посматривала на гостя. Кого-то он ей напоминал. Кого-то очень знакомого, но… не могла вспомнить. И было не по себе. Мужчина смотрел на неё не отрываясь. Дядя Коля сидел, уставившись в стол, и рисовал на нём что-то пальцем по привычке.

— Угощайтесь, — подвинула Юрка печенье. — Вот сахарное. Вкусное. А вот шоколадные конфеты.

— Спасибо, — сказал мужчина с акцентом.

Юрка кивнула, отошла к плите, делая вид, что занята. А сама искоса наблюдала.

— Если хотите поесть серьёзно, то я приготовлю. Яичницу? С гренками? — повернувшись к мужчинам, взяла она сковороду.

А мужчина молчал. И смотрел. Так, будто искал в ней что-то, давно потерянное и найденное на чужой кухне, в чужом городе, в чужой стране.

— Юрка, — поднял голову Николай. — Тут такое дело…

Голос дяди Коли был странным, не тренерским, не домашним, каким-то… виноватым. Он вздохнул, достал из папки на подоконнике несколько фотографий.

— Посмотри, — протянул он их.

Она взяла, вернув сковороду на плиту. На снимках был незнакомец, только моложе. Он обнимал женщину. Светлану. Её маму. Девочка вспомнила фотографии из коробки. Там лежали такие же. Значит, гость на кухне — её отец?

Юрка встала, положила карточки на стол и пошла к входной двери.

— Ты куда? — встревожился Николай.

— Сейчас, — не останавливаясь и не оборачиваясь, ответила. — Я вернусь.

— Точно? — уточнил дядя.

— Точно, — ответила, кивнув головой.

Она вышла. Медленно дошла до своей квартиры. Открыла коробку и достала футляр с кольцом. Вернулась.

Гость сидел на том же месте. Юрка подошла к мужчине вплотную, заставив его замереть и не оставляя возможности встать.

— Это ваше? — спросила она по-японски твёрдым, без дрожи голосом.

Он открыл футляр, посмотрел на кольцо.

— Я подарил его Светлане, — сказал тихо. — Когда просил стать моей женой.

— Вы мой отец?

Она смотрела в его глаза. Не моргая.

— Я — Миякэ Рю. И я твой отец.

Он встал. Она отступила на шаг. И он поклонился. Низко, как перед императором. Прося прощения. За всё. За годы молчания, за то, что искал и не нашёл, за то, что опоздал.

Он пытался выразить этим всю глубину понимания своей вины перед ней и желание всё исправить.

— А если я не хочу, чтобы вы были моим папой? — продолжала она спокойным, пустым голосом — без боли, без злости.

— Но я… — выпрямился Рю растерянно. — Я…

Чего он ждал? Криков, слёз, объятий, злости, презрения, радости? Всего, кроме этого. Ледяное безразличие в глазах его удивило и испугало.

— Прости, — поклонился снова. — Я плохой отец. Но я буду стараться.

— Не надо стараться, — мотнула она головой. — У меня есть дядя Коля и дядя Серёжа. Я учусь, работаю, живу хорошо. Через три года у меня будет профессия. Уезжайте туда, где вы жили всё это время. Вам там лучше. А про меня забудьте.

Она говорила на японском ровно, без акцента, будто всю жизнь на нём говорила.

— Удобно заводить детей, когда они выросли. Я вас не звала. Вы меня не искали. На этом заканчивается наше общение. Вы мне чужой. Хорошей дороги. — Развернулась и вышла из квартиры, держа спину прямо, подбородок вверх, не оглядываясь.

Шла по улице, не обращая внимания на окружающих, не видя ни машин, ни людей. Свернула в парк, к оврагу. Тому самому, где весной нашли маму. Спустилась по скользкой тропе, села на камень.

— Ну вот, мама, — прошептала она, глядя в сухое русло. — Ты ушла, а он пришёл. Почему так несправедливо? Ты бы обрадовалась? Ты бы снова полюбила меня?

И заплакала. Не сдерживаясь, не вытирая слёзы. Потому что здесь, внизу, никто не видел. Потому что мужчины не плачут, а она — девочка, которая устала быть сильной. Хотя бы на минуту.

Глава 27

— Что она сказала? — спросил Николай. Он сидел, не понимая ни слова. Японский — не его язык. А переводить никто не собирался.

— Она сказала, что я ей не нужен, — ответил Рю, складывая руки на столе и опуская на них голову.

Мужчины замолчали. Чай остыл. Каждый думал о своём.

Николай не требовал доказательств. Он видел фотографии. Родство было видно невооружённым глазом. И по непонятной причине этот человек ему нравился. Рассудительный, спокойный, скромный, внимательный. В нём чувствовалась надёжность. Такая, какая бывает у людей, которые не бросают слов на ветер.

«Неплохо бы, — подумал Николай, — если бы Юрка признала отца. Он мог бы забрать её в Японию. Там джиу-джитсу, перспективы, будущее».

— Я пойду, — голос Рю вырвал его из размышлений. — Можно прийти завтра?

— Да. Приходите, — кивнул Николай.

Он посмотрел вслед. На сгорбленную спину, на медленную, тяжёлую походку. Казалось, японец стареет с каждым шагом — год за годом. Он нёс на плечах груз, который копился шестнадцать лет. И сейчас, в этой пустой кухне, в чужой стране, он платил по счетам. Опущенные плечи, сожаление, боль. Понимание того, что потеряно безвозвратно.

Он уходил из дома, где надеялся найти счастье. А нашёл пустоту.

Николай закрыл дверь, вернулся на кухню, сел за стол. Чайник ещё был тёплым. Он налил себе чашку, но пить не стал. Смотрел в окно и думал: правильно ли он сделал, что не остановил Юрку? Что не сказал ей: «Послушай, он ведь старается. Он приехал за тобой. Он твой отец».

Но он молчал. Потому что знал: Юрка должна решить сама. И никто, даже он, не имеет права давать советы, настаивать или принимать за неё решение. Только ждать. И надеяться, что она не закроет дверь навсегда. Не только перед Рю. Перед собой тоже.

Рю вышел из подъезда. Ноги сами принесли его в парк недалеко от дома. Он сел на лавочку, закрыл глаза и провалился в воспоминания. В прошлое.

Как они гуляли со Светланой по улицам города. Он вспомнил этот небольшой, их любимый и наполненный прекрасными моментами парк. Как приятно было, прогуливаясь по его дорожкам, держаться за руки, прятаться за толстыми стволами, обниматься, целоваться. Смеяться. Он был тогда так счастлив. И она — тоже. Он обещал: «Я скоро вернусь, и ты поедешь со мной». Он хотел семью. С ней. Навсегда.

Но жизнь не всегда идёт так, как хочется нам.

Он ещё в России сделал запрос на продление командировки. Начальство согласилось. Он не волновался. Вернувшись в Японию, он собирался за несколько дней оформить нужные документы и вернуться обратно. К ней.

В аэропорту Токио его встречал муж сестры. Он сообщил, что его родители в больнице. Землетрясение. Онсэн накрыло выбросом горячей воды. И мама, и папа пострадали, но не сильно. Бизнес встал. Нужно действовать. Страховка, ремонт, лабораторные анализы воды. Родители не в силах. А он наследник. По документам. Родители не дооформили передачу онсэн на его сестру. На словах бизнес принадлежит ей, а юридически — нет. Пришлось оформлять, бегать, платить, ждать.

Четыре месяца ушло на семейные проблемы. Ещё два — на ожидание разрешения новой командировки. А когда всё утряслось, выяснилось, что линии на заводе запущены, контроль не нужен. Командировок больше не будет.

Он писал. На завод. Просил адрес Светланы. Ответов не было. А она в это время переехала из общежития в семейное, родила ребёнка, вышла на работу в другой цех, получила квартиру, уволилась. Письма возвращались: «Адресат не найден». Вскрывать их было больно. Однажды, вынимая из ящика очередной конверт с пометкой «не доставлено», Рю решил, что она не хочет, чтобы её нашли. Может, замуж вышла. Может, забыла. Может, никогда и не ждала.

Он сидел на скамейке, смотрел на аллею, где когда-то они гуляли вдвоём, и корил себя. За нерешительность. За то, что сдался. За то, что не приехал, не нашёл, не настоял. Теперь — поздно. Светланы нет. А дочь сказала: «Ты мне не нужен».

Он выдохнул, упёр локти в колени и спрятал лицо в ладонях. Сгорбленный, старый, хотя ему было всего сорок восемь. Но внутри — все сто. Потому что потерять можно за минуту. А найти не всегда получается даже за годы. Особенно если искать плохо. Или не там.

— Что вы здесь делаете? — услышал он сказанные на японском языке слова слегка хрипловатым голосом.

Рю поднял голову. Перед ним стояла она. Юрико. С опухшими, красными глазами. Она точно плакала.

— Сижу. Думаю, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Когда уезжаете? — смотрела на него холодным взглядом.

— Когда? — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Когда ты от меня окончательно откажешься. А пока буду ждать твоего решения.

— Вы оставили свои данные дяде Коле? — продолжила она.

— Да.

В груди что-то шевельнулось. Маленькая искра. Надежда.

— Тогда я пошла, — Юрка уже разворачивалась. — У меня дел много.

И пошла быстрым, уверенным шагом. Не оглядываясь. В сторону дома.

Рю смотрел ей вслед. Губы сами собой растянулись в улыбке. По щекам текли горячие, солёные слёзы.

— Не отказалась, — прошептал он. — Сразу не отказалась. Буду ждать. Буду надеяться.

Он чувствовал, как сердце наполняется огромной, тёплой, почти болезненной любовью. К этой девочке. К своей дочери.

— Я сделаю для тебя всё, — шептал он в пустоту. — Чтобы ты не чувствовала себя брошенной. Никогда. Неважно, как ты будешь относиться ко мне. Я тебя люблю. И горжусь.

Она уже скрылась за поворотом. А он всё сидел на скамейке, глупо улыбался и вытирал слёзы рукавом. Прохожие оглядывались, но ему было всё равно. Впервые за шестнадцать лет он знал, куда идти. К ней.

Глава 28

Через два дня, вечером, Николай Сергеевич позвонил Рю. Сказал коротко: «Приходите». Через час они сидели на той же кухне. Но теперь мужчин было четверо: дядя Коля, дядя Серёжа, доктор Фёдор Иванович и он, Рю. Сидели молча. Ждали.

— Я пришла.

Голос из коридора. Все вздрогнули, засуетились. Поправили одежду, выпрямили спины.

— Ух ты, сколько вас! — Юрка застыла на пороге, оглядела стол. — Печенья на всех не хватит. Придётся бутерброды делать.

Она засуетилась: тарелки, хлеб, сыр, чайник. Сергей потянул её за рукав.

— Сиди уже. Хватит хлопотать.

— Ладно, — она села, сложила руки на коленях. — Я слушаю. Что вы хотите мне предложить? — спросила у Рю по-японски, спокойно, без вызова.

Он заговорил — тихо, стараясь не сбиться.

— Мы говорили с Николаем Сергеевичем. Учитывая мои возможности, сложился следующий план. Сначала оформляем японское гражданство. Россия разрешает двойное. По Японским законам такое не допускается. Но всегда есть исключения. Право на несколько гражданств в Японии могут иметь лица иностранного происхождения, которые состоят в близком родстве с японцами. Например дети. То есть для этого… — он запнулся. — Для этого ты должна признать меня отцом. У тебя будет время получить образование и изучить японские техники. В двадцать два года придётся определится со страной. Но до этого еще есть время.

Она молчала. Не кивнула, не мотнула головой. Просто ждала.

— Далее, — Рю прокашлялся. — Я хочу предложить тебе занятия в институте Кодокан. Это центр мирового дзюдо в Токио. Там есть группы для любого уровня. Но главное то, что в институте преподают джиу-джитсу в боевой форме. И есть возможность получить опыт во время занятий с монахами буддистского монастыря Эйсё-дзи. Они считаются хранителями древних техник, которые не передаются иностранцам. Но если у тебя будет японское гражданство… — он сделал паузу. — Всё станет доступно. Язык ты знаешь отлично. Акцент можно объяснить особенностями речи из отдалённых районов.

Юрка слушала, не перебивая. Допила чай, поставила чашку на блюдце. И подняла глаза.

— А если я не захочу в Японию?

— Тогда мы придумаем что-то другое, — быстро ответил Рю. — Я не настаиваю. Я предлагаю.

Она кивнула, встала, посмотрела на всех — на дядю Колю, на дядю Серёжу, на доктора, на отца. Улыбнулась уголками губ.

— А бутерброды я всё равно сделаю. Вы голодные, я же вижу.

И снова загремела тарелками, зашуршала пакетами, засмеялась чему-то своему. Мужчины сидели и молчали.

Миякэ отпил несколько глотков чая. Потом заговорил снова, тихо, но твёрдо.

— Среднее российское образование ты закончишь в русской школе. В Токио их несколько. Так же сдашь экзамены на сертификат по японскому и другим языкам. Если захочешь, то поступишь в Токийский университет. Жить можно у меня, места хватит. Но моя квартира далеко от института. Придётся тратить много времени на дорогу. Но есть вариант — снять небольшую комнату в доме для студентов. Вокруг института таких домов много. О деньгах не беспокойся. Я зарабатываю достаточно плюс процент от семейного бизнеса. Бабушка с дедушкой пока не знают о тебе, но уверен, что они будут счастливы. Будут рады баловать тебя своими подарками.

Он поставил чашку, посмотрел на Юрку.

— Думай, Юрико, — смотрел Рю на дочку с надеждой. — Я готов сделать для тебя всё. Прости, что не знал о твоём существовании. Не знаю, как выразить, как мне жаль.

Он встал и низко поклонился, до самого пола.

— Прости и прими меня в отцы.

Он продолжал стоять, склонившись перед Юркой. Она смотрела на него, а из глаз текли предательские слёзы.

— Ты… правда хочешь быть моим папой? — всхлипнула она. — Ты не обманешь? Ты не бросишь меня? Я точно нужна тебе?

— Нужна, дочка, — он поднял голову, и в глазах его стояло что-то огромное, невысказанное. — У меня никого нет. Я счастлив, что ты появилась в моей жизни. Я до сих пор люблю твою маму. Я не был женат, у меня нет детей. Я буду стараться быть хорошим папой. Можно, я буду твоим отцом?

— Можно, — прошептала она.

И шагнула. Прижалась к нему так сильно, будто хотела стать частью его, раствориться, не отпускать никогда.

— Мы, конечно, ничего не поняли, — подал голос Фёдор Иванович. — Но судя по обнимашкам — всё путём?

— Я еду в Японию! — Юрка оторвалась от отца, подпрыгнула и закричала так громко, что, наверное, весь дом услышал.

— Ох уж эта женская логика, — вздохнул Сергей, но глаза улыбались. — То уходи, то поехали. Ты смотри там, за японца не выскочи замуж. Рано ещё, — погрозил он пальцем.

— Ладно вам, — Николай поднял руку, призывая к тишине. — Давайте спокойно всё обсудим. Отцовство, документы, план действий. Юриста подключим. Согласны?

В ответ он увидел четыре кивка. Один — быстрый от Рю. Второй — солидный от дяди Сергея. Третий — чуть скептический от доктора. И четвёртый — радостный, дробный, Юркин.

А она стояла, прижавшись к плечу отца, и чувствовала, как в груди разливается тепло. Там, где долгие годы была только пустота, теперь поселилось что-то новое, хрупкое, но очень-очень сильное. Надежда. Семья.

Глава 29

Миякэ старался каждый день видеться с Юркой. Он буквально превратился в её хвостик, следуя за ней. Его интересовало всё: работа, тренировки, друзья.

Он появлялся в клубе каждое утро, за полчаса до разминки, сидел на скамейке, пил зелёный чай из термоса и ждал. Когда Юрка выходила на татами, он вставал и шёл следом.

— Покажешь? — спрашивал он.

Она показывала. Он кивал, повторял, поправлял. Иногда просил разрешения показать своё — дзюдо, старые приёмы, которые помнил с юности. Ребята обалдевали.

— У тебя клёвый отец, — сказал как-то Пашка, вытирая пот после броска.

— С ума сойти, — добавил Валера. — Он же объясняет на пальцах, а всё понятно.

Юрка улыбалась, но молчала. Ей было достаточно того, что отец рядом.

После разминки — пробежка. Первые дни она убегала вперёд, проверяла — догонит ли? Он догонял. Не потому, что быстрее, а потому, что не сдавался. Тогда она сбавила шаг, подстроилась, и они побежали рядом, в такт, как будто всегда бегали вместе. Никто не обгонял, никто не отставал. Просто — дышали одним воздухом, видели одно небо, и в этом было что-то важное, то, что не выразить словами.

Юрка выбирала маршруты. То через новые кварталы — показать, как вырос город. То через старые улочки — с деревянными домами, крошечными храмами, вековыми соснами. Рю смотрел, слушал, кивал. Иногда останавливался, фотографировал на телефон.

— Потом покажу твоей бабушке, — говорил он.

Юрка смеялась.

— Она всё равно не поймёт, где это.

— Поймёт. Я расскажу.

Потом они бежали дальше.

После Рю уходил по своим делам. Но каждое утро, каждый без исключения, он приходил. Чтобы размяться с ней. Чтобы пробежать рядом. Чтобы просто быть.

— Не устал? — спросила она однажды.

Он удивился:

— Устать? От счастья?

И он действительно был счастлив. Каждым этим утром. Каждым шагом. Каждым вдохом рядом с ней.

Юрка не знала, что чувствуют обычные дочери по отношению к отцам. Но ей казалось, что это и есть любовь. Без условий. Без сомнений. Как утренний бег. Как чай из термоса. Как его рука на её плече.

«Спасибо», — думала она каждый раз, когда он уходил.

К вечеру Рю снова приходил. В языковую школу, где Юрка вела английский для малышей. Летом детей было мало. Кто уехал к бабушке, кто на море. Но находились родители, которые не хотели, чтобы их чада теряли знания за каникулы. Они приводили своих первоклашек, второклашек, и те послушно сидели за партами, выводя палочки и слушая смешную девочку-учителя с хрипотцой в голосе.

Рю сидел в углу класса. Смотрел. Слушал. Учился.

Юрка объясняла сложные вещи просто. Через игры, картинки, смешные звуки. Дети хохотали, повторяли, ошибались, начинали заново. А когда получалось, в её глазах вспыхивали искры. Настоящие, живые. Рю любовался этим. Он видел её на татами — жёсткую, быструю, беспощадную. И здесь — мягкую, терпеливую, готовую в сотый раз объяснить разницу между «in» и «on».

Она обнимала учеников в конце урока, улыбалась, что-то шептала на ухо. Они уходили счастливые, а она поворачивалась к отцу и спрашивала:

— Ну как?

— Ты прирождённый учитель, — отвечал он.

Рю давно заметил странную русскую черту. Внешне люди холодные, суровые, а внутри они тёплые и внимательные. И Юрико была такой же: открытой, доброй, сочувствующей, заботливой и даже ранимой, но при всём этом жёсткой, требовательной, не допускающей грубости и насилия. Как это сочеталось с её боевым искусством? Он не понимал. И, наверное, никогда не поймёт. Это было за пределами логики. Что-то женское, древнее, русское и одновременно японское, потому что в Японии умеют прятать чувства.

— Ты не устал сидеть? — спросила она, собирая вещи.

— Нисколько, — соврал он.

На самом деле спина затекала ужасно. Но он готов был терпеть что угодно, лишь бы видеть её. Такой, какая она есть. Учитель. Друг. Дочь.

Как только закрывалась дверь класса, как только последний малыш выпархивал в объятия родителей, Юрка запирала кабинет и выходила на улицу. Там уже ждал отец. На велосипеде, купленном специально для их вечерних прогулок. «Потом дяде Коле оставлю», — сказал он тогда.

Они ехали медленно, без спешки. Город зажигал огни: витрины, фонари, гирлянды на деревьях. Прохлада сменяла дневную жару. Они держались рядом.

Останавливались в красивых местах. Ужинали в маленьких ресторанчиках. Пили кофе, ели мороженое, спорили, какой вкус лучше. Или сидели на траве в парке, смотрели на звёзды. И говорили. Обо всём. Юрка рассказывала про своё детство, о планах на будущее, мечтах и надеждах. Миякэ — о своём, о родителях, сестре, онсэне, победах и поражениях.

Только о Светлане молчали. Он не хотел знать её плохие стороны, чтобы сохранить добрые воспоминания о женщине, которую любил и любит до сих пор. Которая подарила ему дочку. Юрка уже простила мать за всё — за каждый удар, за каждую слезу. Но ворошить прошлое не желала. Оно осталось там, в другой жизни. А здесь — только настоящее. Только они двое.

Постепенно, день за днём, они узнавали друг друга. Не как отец и дочь по крови — это было дано сразу. А как люди. Со своими страхами, привычками, секретами. Они учились дышать в одном ритме, смеяться над одними шутками, замолкать в одни и те же моменты. Они становились семьёй. Не по обязанности, а по желанию.

— Ты знаешь, — сказал как-то Рю, глядя на закат, — я счастлив.

— Я знаю, — ответила Юрка и улыбнулась.

Глава 30

Однажды вечернюю прогулку пришлось отложить. Дождь, начавшийся ещё днём, не хотел отпускать город из своих мокрых объятий.

Стоя под козырьком входной группы, они смотрели на ровный поток капель и круглые разводы на лужах от их падения.

— Ты хочешь есть? — спросил он. — Поужинаем?

— Я устала, — опустила она голову и тихо спросила: — Пойдём ко мне домой? Чай с пирожками будешь?

— Да, — улыбнулся Рю в ответ. — Сама готовила?

— Ага.

— Тогда пошли, — сказал, открывая большой зонт и тихонько притягивая Юрико к себе.

Они шли молча. Им не нужно было много слов. Они были рядом.

Сразу, как только пришли, она ушла на кухню ставить чайник и греть пирожки. Миякэ положил зонт в ванну, чтобы обсыхал. Устроился за кухонным столом. И, наблюдая, как хозяйничает Юрка, задумался над будущим девочки. Она такая светлая, чистая, а увлечена достаточно жестоким боевым искусством.

Он сам когда-то отказался от профессиональной карьеры в дзюдо. Не потому, что не мог — мог. Не потому, что не хотел — хотел. А потому, что испугался.

Не соперников. Себя.

Он заметил, как его характер меняется. С каждым днём, с каждой победой, с каждым новым приёмом он становился жёстче. Грубее. Нетерпимее. И — злее. Эта злость не была направлена на кого-то конкретного. Она просто была. Внутри. Как тлеющий уголёк, который мог разгореться в любой момент.

Однажды вечером он шёл с тренировки. Улица, фонари, темнота. Увидел группу парней, которые приставали к девушке. И первое, что возникло в его голове, была не мысль о спасении. Не желание помочь. А желание наказать. Ударить. Сделать больно. Так, чтобы они запомнили.

Он сдержался. Помог девушке, увёл её, вызвал такси. Всё сделал правильно. Но внутри возник страх и стыд. Не за поступок, а за порыв.

Дома он долго сидел в темноте, смотрел в окно и думал. О том, во что превращается его душа. О том, что спорт, который он любил, становится оружием. Не против врагов, а против него самого. И принял решение. Единственно возможное для себя.

Он отказался.

Не от спорта совсем. Остались тренировки для здоровья, для души. Отказался от карьеры. От побед. От славы, которая ждала. Потому что недостаточно быть сильным. Надо ещё оставаться человеком. И это оказалось сложнее любого броска, любой схватки, любого чемпионства.

Сейчас, глядя на Юрку, он иногда думал: а не повторит ли она его путь? Не сломается ли под тяжестью того, что умеет? Не станет ли злой, жестокой, закрытой?

Но она улыбалась детям на занятиях, помогала слабым, защищала тех, кто не мог защитить себя. И он успокаивался. А что будет завтра — никто не знает. Даже он, её отец, который прошёл через то же самое и выбрал другое. Но не жалел. Ни разу. Потому что спас себя. А теперь, возможно, спасает и её — просто тем, что рядом. Тем, что понимает. Тем, что молчит, когда нужно молчать, и говорит, когда нужно сказать.

— Папа, — тронула она его за плечо. — О чём задумался?

Перед ним на столе уже стояла тарелка с пирожками, блюдце с земляничным вареньем и крекеры.

— Да вот подсчитываю, сколько пирожков в меня влезет, — усмехнулся он.

— Хоть все ешь, — засмеялась она. — Завтра снова напеку. — И подала чашку с травяным чаем.

— Бесподобно, — вдыхая аромат с закрытыми глазами от удовольствия, буквально застонал Рю.

Они оба с уважением относились к чаю. Потому что чай — это важно. Чай заставляет сидеть рядом. Он расслабляет и объединяет. С ним разговоры ведутся плавно, не спеша и честно.

Глава 31

К середине августа всё было готово. Документы, гражданство, паспорт. Юрка собрала два чемодана. В один она сложила учебники, книги, а в другой — то, что посчитала нужным: одежду, мелкие памятные безделушки, подарки от друзей. Рю стоял у двери, молчал, только иногда трогал ручку своего кейса, будто проверял, не забыл ли чего.

Дядя Коля, дядя Серёжа, Фёдор Иванович — все провожали её в аэропорту. Обнимали, хлопали по спине, давали советы, которые тут же забывались. А потом объявили посадку, и она шагнула в будущее. Оставляя прошлое здесь, на этой земле, под этим небом.

Сказать, что ей было страшно, значит ничего не сказать. Ей было жутко страшно. Она понимала, что многим рискует. Всё может пойти не так. Чужая страна, чужие люди, отец почти незнакомый, но уже такой родной. И всё же она решилась. Потому что нельзя всю жизнь бояться. Потому что хотела изменить свою жизнь, хотела поверить в возможность стать счастливой. Потому что она — Швед.

Перелёт был долгим. Юрка сидела, смотрела в иллюминатор на облака, на океан, на солнце, которое не спешило садиться. Ноги затекли, спина заныла. Она встала, вышла в проход и начала разминку. Медленно, плавно, как учили. Сначала наклоны, потом выпады, отжимания, стойка. Пассажиры оборачивались, кто-то охнул, стюардесса замерла с подносом. Юрка не обращала внимания. Медленно, чтобы не надорвать суставы, встала в мостик. Переход в продольный шпагат, сгиб в колене ноги за спиной и стыковка стопы с затылком, фиксация на несколько секунд, плавное выпрямление тела и поперечный шпагат. Наклон к правой ноге, касание стопы пальцами левой руки и расслабление всего тела. Голова удобно легла на колено. Мышцы горели, но тело благодарило.

— Юрико, ты пугаешь людей, — услышала она голос отца.

— Что? — она открыла глаза, которые всё это время были закрыты.

— Распрямись, сядь на место. Пассажиры не привыкли к такому, — улыбнулся отец.

Юрка медленно вышла из положения, встала и поклонилась. Сначала стюардессе, потом соседям, потом тем, кто сзади.

— Простите, — сказала она по-японски. — Не хотела напугать.

Он откинулся на спинку, закрыл глаза и улыбнулся. А в соседнем кресле устраивалась дочка. Сквозь ресницы приоткрытых век он наблюдал, как девочка выпрямила спину, сложила руки на коленях, закрыла глаза и очень скоро тихонько засопела. До Токио оставалось ещё несколько часов полёта.

Таможня, багаж, зона прилёта.

На выходе из аэропорта их ожидали четверо. Рю представил их: мама, папа, сестра и её муж. Юрка стояла, не зная, что делать. Кланяться? Обниматься? Говорить «хадзимемаситэ»? Но бабушка всё сделала сама. Она подошла, крепко обняла девочку. И прошептала на ухо чуть дрожащим голосом:

— Я выпорю своего сына за то, что не нашёл тебя раньше. Обращайся ко мне с любым вопросом, с любой просьбой. Нам будет трудно завоевать твоё доверие. Но мы будем стараться. Моё сердце теперь принадлежит тебе.

И поцеловала в лоб. Юрка стояла, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. «Только не сейчас, — подумала она. — Мужчины не плачут». И улыбнулась.

Потом была поездка в онсэн. Машина, горные дороги, зелень, влажный воздух, пахнущий серой и деревьями. Два дня отдыха, горячие источники, разговоры за ужином, прогулки по саду. Юрка слушала, рассказывала, задавала вопросы. О традициях, правилах, этикете. Она знала больше, чем они ожидали. Бабушка удивлённо поднимала брови, дедушка кивал с одобрением.

— Она настоящая японка, — сказал он однажды за ужином.

Юрка покраснела, но не возразила. Она чувствовала спокойствие и уверенность.

Глава 32

Институт распахнул двери без экзаменов. Хватило бумаг от российской спортивной ассоциации и записей спарринг-боёв. Русская школа в Токио тоже приняла без вопросов. Аттестат с отличием, положительная характеристика, почётные грамоты. Юрка выдохнула. Первый этап пройден.

Дом для студентов нашли быстро. Оказалось, что он стоит почти ровно посередине между школой и институтом. Двадцать минут туда, двадцать обратно — идеально. Комната досталась небольшая, но какая-то сразу своя: окно на восток, утром солнце, пол скрипит, но тепло. Отец притащил из магазинов целую гору коробок: кухонная техника, настольная лампа, полки, вешалки, даже маленький чайный столик. Вместе раскладывали, привинчивали, расставляли. Рю с важным видом изучал инструкции, Юрка крутилась рядом, подавала инструменты, смеялась, когда у него падал шуруповёрт.

— Ну ты и помощница, — ворчал он, но беззлобно.

Потом обошли квартал: магазины, прачечная, аптека. Нашли небольшое додзё. Неприметное, с виду староватое, но маты новые, пахнет деревом и потом. Хозяин, седой мужчина с цепкими глазами, спросил:

— Тренироваться будешь?

— По необходимости, — ответила Юрка.

Он кивнул, не стал расспрашивать. Просто дал ключ и сказал: «Приходи, когда захочешь».

Отец проводил до дома, махнул рукой и, бросив на дочку грустный взгляд, уехал к себе. Уставшая, но довольная Юрка вытащила из шкафа футон и упала на него в своей новой комнате, раскинула руки и долго смотрела в потолок.

— Всё, — сказала она вслух по-русски. — Я дома.

Не навсегда. Где-то между школой, институтом, отцом и самим Токио. Где-то в том месте, где можно быть собой. Просто Юрико. Драгоценный ребёнок.

Глава 33

Остаток августа пролетел незаметно. Документы, переезд, обустройство, разговоры, планы. И вот — первое сентября. В Японии, конечно, оно не было началом учебного года, но для Юрки, русской девочки, оно им оставалось. Обучение по русской системе сильно отличается от принятой в Японии. Начиная с учебных программ и способов проверки знаний и заканчивая днём начала учебного года.

Она встала рано, надела строгую форму с галстуком и пошла в школу.

Русскую. Токийскую. Ту, где вместо привычных соотечественников её встретили любопытные взгляды детей, родившихся здесь, но говоривших по-русски почти без акцента.

Как было сказано при зачислении, Юрка пришла сразу в учительскую. Учитель, молодая женщина с усталыми глазами, сказала: «Пойдём, познакомимся». В классе оказалось шестнадцать человек вместе с ней. Мало. Тихо. Юрка кивнула, представилась, села за парту у окна.

Она не собиралась сближаться и дружить со школьниками. Не для этого она приехала. Её цель — институт, додзё, техника, спарринги. Именно там ей надо будет найти друзей, сильного и опытного партнёра для спарринга и показать свои умения преподавателям.

Отец советовал не торопиться: «Закончишь нормально, потом тренировки». Но она стремилась к тренировкам. А для этого постарается закончить школу побыстрее.

В классе к ней отнеслись спокойно и даже как-то равнодушно. Уроки пролетели быстро. На переменах никто не подходил, не расспрашивал. Юрка собрала рюкзак и побрела домой. Шла медленно, разглядывая вывески, витрины, прохожих. Зашла в магазин. Изучила цены, ассортимент, поговорила с пожилым хозяином, который понимающе кивал:

— Подработка? Хорошо. Со следующей недели можешь выходить.

Она обрадовалась. Она хотела независимости от отца, хотя бы в карманных деньгах. Учёбу, правда, оплатить она не сможет. Слишком дорого. Здесь надежда только на него. Но, как он сам сказал, это его долг и проявление его любви.

Выйдя из магазина с пакетом продуктов, она сразу их увидела. Их было пятеро. Одноклассники. Две девушки, три парня. Прислонились к стене, курили, смеялись. Заметив её, переглянулись.

— Новенькая, — сказал самый высокий, симпатичный, с наглой улыбкой. — Правила знаешь?

— Какие правила? — спокойно спросила Юрка.

— Какие? — снова оскалился он, а за ним и все остальные. — Новенькие всегда становятся слугами.

— Это чьими же? — продолжала девчонка выяснять обстановку.

— Нашими. Ты чё, глупая? — начал он кулаком толкать её в плечо. — Совсем дура? А? Иди купи снеки, газировку. — И сделал более сильный удар.

Толчок был таким, что Юрка шагнула назад, но удержалась на ногах.

— И завтра принесёшь, — пропела одна из девушек.

— И послезавтра, — добавил другой парень. — Пока нам не надоест.

— И так каждый день, — высказался третий парень.

— Нет.

Юрка сказала это тихо, почти безразлично. Но все услышали.

— Что? Да ты… Я тебя раздавлю, — взбесился красавчик и замахнулся.

Что произошло дальше, никто не понял. В одно мгновение их главарь оказался на земле, на спине, а новенькая сидела у его головы. Одна её рука обхватила его горло, вторая надавила сверху. Парень захрипел, забил ногами.

— Если согласен, что я не слуга, — сказала Юрка спокойно, как на уроке, — хлопни по земле.

— Да! — парень заколотил ладонью по асфальту. — Согласен! Пусти!

Она отпустила, встала, отряхнула колени. Медленно оглядела компанию — каждого по очереди.

— Если хоть раз увижу или услышу, что вы на кого-то наезжаете, — голос был тихий, но холодный, как лёд, — переломаю всё, что можно сломать.

Одна из девушек открыла рот в попытке возразить или закричать. Юрка прижала палец к её губам.

— Не говорите, что вас кто-то сломал. С лестницы упали. С кем не бывает? А сейчас — пока.

Она подхватила пакет, перекинула рюкзак через плечо и пошла в сторону дома, не оглядываясь.

Пятеро остались стоять у стены. Молча. Главарь всё ещё лежал на земле и трогал свою шею.

— Она кто, блин? — прошептал кто-то.

Ответа не было. Только удаляющиеся шаги по вечерней улице. И чувство, что сегодня они познакомились не с новой одноклассницей, а с кем-то, кто не прощает. И не забывает. И умеет всё объяснять без слов.

А Юрка по дороге заглянула в додзё. Размялась. Домой вернулась, когда уже зажглись фонари. Сбросила туфли, заварила чай, села у окна. Токио шумел. Далеко, приглушённо, по-чужому.

«Ничего, — подумала она. — Разберусь».

И была в этом уверена.

На следующий день, как только она вошла в учебный класс, все разговоры стихли. Она спокойно прошла к своей парте, села, достала учебник. Взгляды сверлили спину, но она не оборачивалась.

— А правда, что ты красавчика побила? — спросила староста тихо, почти шёпотом, подойдя к её парте. — Или это только слухи?

— Спроси у него, — ответила Юрка, не поднимая головы.

— Его сегодня нет. И всей компании, — проговорил её сосед, не вставая с места. — Отстранение от занятий в наказание.

— Это как? — посмотрела она на старосту с удивлением в глазах.

— Ну, если провинился, — староста развела руками, — то идёт отстранение от занятий. А это штрафные баллы.

— А когда их много, — продолжил сосед, — не допускают до экзаменов, а это второгодничество или перевод в другую школу.

— Ух ты, — улыбнулась Юрка. — Я их не била. Я показала приём. Джиу-джитсу. И пообещала в следующий раз сломать все кости.

Староста хмыкнула, сосед засмеялся. Кто-то на задней парте сказал: «Крутая». А учительница, вошедшая в класс, только подняла бровь: «Тишина».

С того дня учёба пошла ровно. Никто не лез, не задирался. Компания красавчика, как выяснилось, перевелась в другую школу. Говорили, что родители сами перевели после того, как сын пришёл домой с синяками и дрожащими руками.

Юрка не радовалась. Не гордилась. Она ходила на уроки, отвечала, иногда улыбалась. И всё чаще думала не о школе, а о додзё, о тренировке, о том, как тело становится лёгким и сильным. И это было хорошо.

Глава 34

Через месяц начались тренировки в институте. И здесь, конечно, не обошлось без курьёзов. Маленькая, худая, стриженая. Студенты сразу окрестили её «малышом», «пацанчиком», «ребёнком». Она не обижалась. Привыкла. Только голову вскидывала и говорила своё:

— Я Швед.

— Ну да, Швед, — смеялись старшие, трепали её по голове, совали конфеты. Отношение было снисходительным, почти ласковым, но несерьёзным. Ей предстояло это изменить.

Путаница с полом стала обычным делом. Японский язык не различает мужского и женского рода. Короткие волосы, мешковатая одежда, резкие движения. Многие искренне не понимали, кто перед ними. Ни по разговору, ни по внешнему виду не понять. А она не поправляла. Зачем?

Группа, в которую её определили, оказалась полностью мужской. У всех чёрные пояса от второго до четвёртого дана. Всего десять человек, включая её.

Инструктор, седой мужчина с жёстким взглядом, сказал:

— Пока будешь ходить с белым поясом.

Юрка не возражала. Она понимала: титулы, присвоенные в России, здесь не принимаются сразу. Ей надо доказать. Показать. Подтвердить.

На первом занятии преподаватель объяснил студентам: «Она училась дома, по частной методике. Дана пока нет. Будем смотреть».

Юрка стояла в углу, белый пояс, скромная поза. Но внутри — огонь. Тот самый, который помогал ей выживать, побеждать, не сдаваться.

Уже после первых занятий студенты оценили её мастерство. Они перестали снисходительно улыбаться, начали уважать. Но после тренировок… После тренировок начиналось веселье.

Ребята шутили над «малышом». Самый старший из них был ещё и самым большим, сильным. Он хватал Юрку поперёк тела, заталкивал себе под мышку и так нёс в столовую. Парни любили сажать её себе на шею и кричать на весь этаж:

— Пропустите мужчину с ребёнком. Мы опаздываем в садик.

Парни ржали. Юрка отбивалась, смеялась, пихалась, но не вырывалась. Было по-настоящему весело.

Иногда они устраивали соревнование. Призом, конечно, была Юрка. Победивший или кормил «малыша» обедом, или тащил в кино. В итоге в кино ходили все вместе, но билет и попкорн оплачивал счастливчик.

После упорного надувания щёк — а по-другому Юрка не могла, так как было очень смешно — про кличку «малыш» позабыли. Стали называть по-разному: Швед, Швед-кун или просто по имени. Но с уважением.

В начале декабря Юрка сдала стандартизированные экзамены по владению японским и английским языками и получила сертификаты международного образца первого, самого высокого, уровня. Отцу отправила фото, он ответил смайликами и «Молодец, дочка». Без лишних слов.

В середине декабря у Юрки было несколько боёв на подтверждение дана. Три спарринга, три соперника, три победы. На следующий день новость облетела институт. Юрка пришла в зал в белом ги, перевязанном чёрным поясом. Шестой дан официально подтверждён.

По дороге в учебный кабинет она встретилась с Кавасаки Тайгой. Друг отца. Преподаватель.

— Вижу, всё прошло удачно, Швед-сан, — с небольшим поклоном сказал он. — Я очень рад вашим успехам. Надеюсь, в выходные вы приедете в онсэн ваших старших родственников. У сестры Рю-сана день рождения.

— Да, конечно. Я обязательно приеду поздравить её, — ответила с поклоном Юрка.

— Значит, увидимся.

Он ушёл, а Юрка осталась стоять в коридоре. Швед-сан. Уважительное обращение. Не «малыш», не «пацанчик». Сан.

Она улыбнулась, поправила пояс и пошла на занятия.

С этого дня она вернула своё прозвище в виде Швед-сан.

Глава 35

Попасть на день рождения своей тёти у Юрико не получилось. В субботу, когда вся семья Миякэ пошла отдохнуть и хорошо провести время в караоке и поесть торт, она трудилась на татами.

На один день в институт приехал преподаватель бразильского джиу-джитсу. Юрка не могла упустить возможности посмотреть технику, поучиться новым приёмам. Предполагалось, что занятие будет часа на три. Но все так увлеклись, что общение затянулось на все десять.

Гость внушал некий трепет своим видом. Высокий, плечистый, брутальный. Лицо квадратное с ухоженной бородкой. Тяжёлый взгляд из-под густых бровей. Но не это привлекло внимание Юрки. А волосы. Куртка-уваги не закрывала грудь, и из выреза, до самой шеи, лезли кудри. Чёрные. Густые. И это очень сильно смешило её. Непонятно почему. Просто смешно.

Лекция, потом практика. Бразилец вызывал студентов парами, отрабатывали приёмы. Вызвал и Юрку. Но спарринговаться решил сам.

По правилам время боя установлено в три минуты.

— Вы согласны на бой в пять минут? — сразу уточнил бразилец.

— Да, — не раздумывая, дала согласие она.

Сошлись. Отсчёт пошёл. Бразилец усмехнулся и атаковал. Рост соперников различался так сильно, что Юрка видела только его мохнатую грудь. Каждый раз, когда её руки касались его волос, она дёргалась. Не от боли — от смеха. «Мне срочно надо его придушить, — подумала она, проводя уход от захвата. — Быстро. А то я со смеху умру и проиграю». Подкат, захват, перевод в партер. Удушение. Бразилец сопротивлялся, но сдался — хлопнул по татами. И тут Юрка не выдержала. Отпустила его, откатилась и захохотала, держась за живот.

Все находившиеся в додзё смотрели на неё в недоумении и ожидании. Отсмеявшись и встав, она поклонилась сопернику и всем зрителям.

— Прошу меня простить за столь нелепое поведение, — ещё раз поклонилась она бразильцу. — Но волосы на вашей груди так сильно щекотали мои руки, что я не смогла сдержаться, — хихикнула она снова.

— Так бой закончился так быстро, — удивлённо смотрел на неё борец, — потому что было смешно?

— Да, — ещё раз улыбнулась она. — Простите. — Ещё один поклон.

Потом, когда все ушли, гость долго расспрашивал преподавателей о странном мальчике. Ему понравился бой. Хитрые приёмы, непосредственность, смех. А узнав, что это девушка, он всплеснул руками:

— Я влюбился в этот талант! Обязательно привезите её на турнир. Приглашение я обеспечу! Такое чудо надо показывать миру.

Юрка не слышала этого разговора. Она уже была дома, в своей комнате, собиралась в поездку и улыбалась. Не потому, что вспоминала волосатую грудь. А потому, что чувствовала: её приняли. Не как женщину, не как мужчину — как бойца. И это было важнее всех слов.

Глава 36

Она выехала на ночном автобусе. Тряска, темнота за окном, чужие профили в тусклом свете. Юрка спала. Солнце только трогало вершины гор, когда она вошла в онсэн. Тишина. Все спят. Она тихо подошла к крыльцу и поставила на него красиво упакованную корзину с разными фруктами. Это подарок тёте.

Конец декабря, но зима выдалась хоть и снежной, но тёплой. В дороге Юрико выспалась, и ей не хотелось заходить в дом. Она прошла по расчищенным дорожкам в сад, где росла старая сосна. Под ней был сделан деревянный настил. На нём было удобно сидеть. А летом можно было и полежать. Особенно ночью, наблюдая за звёздами.

Подходя к дереву, Юрка удивилась. Настил был занят. Дедушка, закутанный в большое одеяло, устроился на футоне и тихонько посапывал.

— Дедушка, — позвала она его.

Старик открыл глаза и медленно, будто нехотя, не шевеля телом, повернул голову. Усмехнулся уголками губ.

— Приехала, — проскрипел он. — Я так и знал.

— Вчера занятия были. Не могла раньше, — виновато посмотрела в его глаза.

— Не волнуйся, — немного покашляв, продолжил он. — Всё правильно. Для тебя учёба сейчас главнее.

— Не замёрз? — потрогала руки старика. — Давно сидишь?

— Не, не замёрзну, — снова усмехнувшись, не спеша поднял край одеяла.

Под ним оказался маленький чайный столик — чайник, чашки, жаровня. Юрка улыбнулась, села рядом. Заварила чай, как учил. Пиалы маленькие, горячие. Пар поднимается в утренний холод.

— Будешь?

— Конечно, — прикрыл глаза старик.

Под старой сосной с маленькими пиалами в руках сидели два человека. Старик и девчонка. Внучка и дед, которые знали друг друга всего полгода, но казалось — всю жизнь. Сосна шелестела, где-то вдалеке просыпались птицы. Они встречали рассвет. В молчании. С чаем. С тишиной и спокойствием в сердцах. Думая каждый о своём.

— Мне так уютно с тобой, дедушка, — прошептала Юрка.

Он промолчал. Мужчины не показывают чувства. Но по щеке скатилась слеза. «От холода, — подумал он. — Просто от холода».

Подтянул одеяло, закутал внучку.

— Можно к вам? — раздался голос Рю. — Я пришёл с одеялом.

Он уже несколько минут любовался этой парочкой, наблюдая с крыльца. А увидев, что его отец практически стянул всё одеяло с себя, укрывая Юрку, принёс им ещё одно. Для тепла.

Юрико переставила столик на землю, освобождая место. Прижалась к деду. Отец сел рядом, накрыл всех троих.

Под старой сосной, в предрассветной тишине, сидела семья.

— Спасибо, — сказала Юрка.

Не оборачиваясь. Но дедушка услышал. И отец услышал.

И никто не ответил. Потому что не надо слов. Просто — сидеть рядом. Просто — пить чай.

Глава 37

Через час проснулся весь дом. Захлопали двери, зазвенела посуда, запахло жареным рисом и мисо-супом. Женщины на кухне – торопятся с завтраком. Мужчины во дворе — с мётлами, вёдрами, важными разговорами о погоде и ценах. У всех были свои обязанности.

Юрка вписалась в суету, как будто всегда здесь жила. Что сказали — делала. Что попросили — приносила.

Тётя была рада подарку. Она очень любила фрукты.

— Зимой, да ещё из Токио, — забеспокоилась она. — Дорого же…

— Я хорошо зарабатываю в магазине. Могу себе позволить, — отмахнулась Юрка. — Не волнуйтесь.

В заботах и суматохе дел время летело быстро.

Ближе к обеду бабушка дала ценные указания мужчинам. Посадила дочь и внучку в машину.

— Шопинг, — коротко сказала она.

Юрка открыла рот, чтобы отказаться, но бабушка подняла палец.

— Я давно тебе ничего не дарила.

— У меня всё есть, — попробовала возразить Юрка.

— Бесполезно, — вздохнула тётя. — Если мама решила — сделает.

Юрка тоже вздохнула и смирилась. Она уже сталкивалась с этой стороной бабушки. Знала, что спорить бесполезно. Оставалось только ехать, примерять, улыбаться и благодарить.

Машина выехала на заснеженную дорогу. Бабушка сидела впереди, рядом с водителем. Тётя и Юрка — сзади.

— Ты не переживай, — шепнула тётя. — Она быстрая. Два магазина — и домой.

— Два? — переспросила Юрка.

— Ну, может, три.

И они обе засмеялись. Потому что знали — бабушку остановить невозможно. Но это было даже приятно. Немного утомительно, но по-семейному, по-тёплому. Как и должно быть, когда тебя любят. И хотят заботиться. Даже если ты уже взрослая.

Они приехали в городок, тот самый, что приткнулся у подножия гор. Бабушка вышла из машины первой, как генерал. Тётя — следом, спокойная, чуть улыбающаяся, глядя на витрины без жадности, просто так. Юрка вылезла последней и сразу захотела обратно.

— Быстро, — сказала бабушка. — У нас мало времени.

Бабушкино «быстро» оказалось синонимом «долго». Очень долго.

Первый магазин — платья. Бабушка выбрала три, Юрка покорно ушла в примерочную. Вышла. Бабушка вздохнула.

— Снимай. Не то.

Второй — тоже платья. Третье, четвёртое, пятое. Юрка уже перестала считать. Она просто выходила, крутилась, смотрела в зеркало и видела чужую себя. Мешковатую, неуклюжую.

— Ты не девочка, — ворчала бабушка. — Ты парень.

Юрка молчала. Тётя отводила глаза.

В седьмом или восьмом магазине бабушка уже топала ногами.

— Ну почему?! Это невозможно!

В девятом — застыла, глядя на Юрку в очередном платье, и сказала тихо, почти без голоса:

— Я разучилась выбирать одежду…

Юрке стало жалко бабушку.

В десятом магазине бабушка вдруг схватила бежевый брючный костюм, сунула Юрке в руки: «Примерь!». Юрка надела. Вышла. Бабушка засияла.

— Хорошо! — закрутила она внучку. — Ещё галстук…

— Окаа-сан, — робко подал голос продавец. — Простите, это магазин мужской одежды.

Бабушка зыркнула на него так, что он прижал уши.

— А что мне делать, если женская одежда на ней не смотрится? Принимайте оплату.

Продавец принял.

Они вышли на улицу. Бабушка сжимала пакет с костюмом, тётя несла галстук, Юрка — новые кроссовки. Тоже мужские, но с розовыми шнурками. Бабушка настояла.

— Ты счастлива? — спросила бабушка, глядя на неё.

— Да, — сказала Юрка. — Счастлива.

И это была правда. Не потому, что костюм. А потому, что рядом с ней шли те, кто хотел сделать её счастливой. Даже если не всегда получалось. Они старались.

Вернувшись к машине всего с одной покупкой, старушка устало села на заднее сиденье.

— Я больше не могу, — откинулась она на спинку со вздохом. — Я не знаю, как из неё сделать девушку. Прости меня, внученька.

— Я благодарна твоей заботе. Мне не нужны подарки. Просто разреши приезжать в гости в любое время, — улыбнулась Юрка и прижалась к женщине.

— У меня идея! — вдруг подскочила тётя. — Мама, сиди. Мы скоро.

Схватила Юрку за руку и потащила. Быстро, по-деловому, не оглядываясь. Занырнули в какой-то магазин.

Юрка ахнула.

Кимоно. Вдоль стен висели они: традиционные, тяжёлые, шёлковые, лёгкие, современные, с короткими и длинными рукавами. Цвета — от белоснежного до чёрного, с переливами, с вышивкой, с драконами, цветами, птицами.

— Раздевайся! — скомандовала тётя.

И началось. Её крутили, вертели, натягивали, одёргивали. Кимоно менялись как в калейдоскопе. Одно, другое, третье. Юрка перестала понимать, где верх, где низ, где право, где лево. Она просто поднимала руки, поворачивалась, задерживала дыхание, когда затягивали пояс.

— Хороша, — выдохнула тётя. — Смотри.

Она повернула Юрку к зеркалу.

В зеркале стояла незнакомка. Кимоно — глубокого красно-бордового цвета, как вишня в ночи. По нему разбегались бело-розовые цветы — от крупных до мелких, от груди к подолу. Длинные рукава, почти до пола, тоже в цветах. Казалось, что они осыпаются, падают, кружатся в воздухе.

Юрка провела рукой по ткани. Шёлк. Холодный, скользкий, живой.

— Кто это? — спросила она.

— Это ты, — ответила тётя.

Юрка смотрела на своё отражение. На тонкую шею, на острые ключицы, на чужие, непривычные очертания тела в этой одежде. Кимоно… обнимало её.

— Покупаем, — сказала тётя продавцу.

— Но… — начала Юрка.

— Молчи, — перебила тётя. — Это подарок. От меня.

Юрка замолчала. Она стояла перед зеркалом, укутанная в шёлк и цветы, и чувствовала уверенность в своей красоте. Теперь она не боялась остаться одинокой.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответила тётя и улыбнулась. — Ты моя родная. И ты прекрасна.

Вдруг рядом возникла девушка с чемоданчиком, достала косметику, легонько коснулась щёк, век, губ.

— Вуаля, — сказала она и отошла.

Юрка посмотрела ещё раз на себя в зеркало. Из отражения на неё глядела японка с голубыми глазами, со светло-русыми волосами, с тонкими чертами лица.

— Пойдём, скорее! — тётя схватила её за руку, чуть не прыгая. — Я заплатила, всё, пошли!

Юрка вышла на улицу. Засмущалась. Ей было неловко, как будто вышла на татами не в форме, нарушая правила.

Из машины вылезла бабушка. Замерла, открыла рот.

— О… — только и сказала.

Всю дорогу до онсэна она не отводила глаз от внучки.

Заехали во двор. Тётя выскочила и побежала в дом, созывая всех. Через минуту онсэн опустел. Все высыпали на улицу. И замерли.

Рю смотрел на дочь. Сглотнул.

— Красавица, — выдохнул он.

Её не отпускали переодеваться до самого вечера. Крутили, вертели, усаживали, фотографировали. Сделали семейный снимок. Для этого все надели кимоно. Все серьёзные, как на старинных портретах. Только глаза смеются.

На прощание бабушка поцеловала её в лоб — как всегда.

— Приезжай, — сказала. — В любое время.

Юрка кивнула, села в автобус и уехала. В Токио. Где её ждали учёба и тренировки.

Она улыбнулась, закрыла глаза и почувствовала, что счастлива.

Глава 38

Январские каникулы прошли за учебниками. Юрка сдала экзамены за девятый класс и перешла в следующий, почти не заметив разницы. Учёба в Токио была другой, но оценки оставались прежними. Одни пятёрки.

В июне сдала выпускные экзамены. И 25-го числа, когда на экране ноутбука возникли родные лица дяди Коли и дяди Серёжи, она молча развернула аттестат. Во весь экран. Без единой четвёрки.

— Ну, смотрите, — сказала она.

Дядя Коля шмыгнул носом, дядя Серёжа отвернулся к окну. Потом спросил хрипло:

— А медаль?

— Золотую не дали, — ответила Юрка. — Но справка есть. Я её вам вышлю. Получите за меня.

Она говорила буднично, но внутри всё трепетало. Она сделала. Сдержала слово. То, которое дала много лет назад, в другой жизни, на старой кухне, под взглядами двух мужчин, ставших ей отцами.

10 июля она поехала к бабушке с дедушкой. В онсэн, к горячим источникам, к тишине и зелени. В рюкзаке — два новых сертификата по знанию французского и корейского языков. Первый уровень, высший. Сдала в прошлое воскресенье.

В автобусе она сидела у окна, смотрела на горы, на бегущие мимо деревья и рисовые поля.

Достала телефон, написала: «Еду. Скоро буду. Ждите».

Ответ пришёл через минуту: «Ждём, дочка».

Она улыбнулась и спрятала телефон. За окном светило солнце, и всё было хорошо.

От автобусной остановки Юрка бежала. Бежала, сжимая в руке сертификаты и аттестат. Распахнула калитку в воротах онсэна, влетела во двор и остановилась, будто налетела на невидимую стену.

Чайный столик, бабушка разливает чай, пар поднимается над чашками. А вокруг сидят мужчины. Дедушка, папа… и ещё двое.

Двое.

— Дяди… — прошептала она и потёрла глаза, не веря.

И заорала на весь онсэн:

— ДЯДИ!

Она рванула так, что Николай Сергеевич и Сергей Николаевич едва успели вскочить и перехватить её в воздухе. Ещё секунда — и чайный столик полетел бы вверх дном вместе с чашками и чайником.

Юрка не могла совладать с собой. Она повисла на них, обнимала, цеплялась, говорила что-то несвязное, смеялась, плакала, снова смеялась. Бабушка только развела руками и даже не пыталась вмешаться. В её глазах читалась обречённость: «Ну что с этой девчонкой сделаешь». Дедушка улыбался в усы. А Рю стоял в стороне, смотрел на эту суматоху и, кажется, впервые за много лет чувствовал, что сделал всё правильно. Хороший подарок он подготовил своей дочери.

Постепенно Юрка затихла. Прижалась к дяде Коле, уткнулась лицом в его плечо и заплакала. Тихо, беззвучно. И мужчины тоже не сдерживались. Улыбались, прятали слёзы, гладили её по голове.

— Соскучилась, — сказал дядя Серёжа, и голос у него дрогнул.

Они гостили всего три дня. Но всё это время Юрка не отпускала их рук. Сидела между ними за столом, ходила с ними по онсэну, показывала горячие источники, уговаривала залезть в воду, смеялась, когда дядя Коля окунулся слишком резко и обжёгся.

А на прощание обняла обоих так, что, казалось, не разжать.

— Я приеду, — сказала она. — Скоро. Документы подам в университет и прилечу.

— Ждём, — ответил дядя Коля.

— Домой, — добавил дядя Серёжа.

Юрка кивнула, вытерла слёзы и долго смотрела вслед машине, пока та не скрылась за поворотом. А потом повернулась к отцу, улыбнулась и сказала:

— Спасибо тебе.

Он обнял её, ничего не ответил. И не надо было. Всё и так было сказано. В этих объятиях, в этой тишине, в этом тёплом вечере, пахнущем серой и цветами. Подарок, который она не ждала, но получила.

Спустя два года учёбы и тренировок Юрико получила приглашение на международные соревнования. В этом году ей восемнадцать. Возраст, когда на соревнованиях смотрят не на дату рождения, а на календарный год. Значит, она может выходить против старших. Без ограничений.

Но комиссия института Кодокан решила иначе. Ей разрешили участвовать только в показательных выступлениях. В качестве бойца на турниры теперь дорога закрыта.

Всё потому, что ей присвоили седьмой дан. Седьмой! Но пояс не сменили на красно-чёрный, вместо этого оставили чёрный, добавив одну красную полоску. По правилам, красно-чёрный пояс дают не раньше достижения пятидесятилетнего возраста. А ей только восемнадцать. Формально красно-чёрный пояс ей не положен. Но преподаватели подтвердили, что мастерство в джиу-джитсу, техника приёмов, методы удушения, философское понимание боевого искусства достигли уровня воина. Юрико сама по себе стала оружием. Выпускать её против обычных спортсменов, даже чёрных поясов, не только бессмысленно, но и опасно. Для них.

Теперь ей доступны только спарринги с бойцами, близкими или уже достигшими красно-чёрного пояса. Показательные выступления на соревнованиях, праздниках, фестивалях. А после прохождения специального курса педагогики она сможет преподавать джиу-джитсу в каком-нибудь додзё или открыть собственную школу.

— Ты не жалеешь? — спросил как-то отец. — Что не можешь соревноваться?

Юрка улыбнулась.

— Нет. Я никогда не хотела соревноваться. Я хотела учить детей и тех, кто слабее. Давать им уверенность, учить защищать себя и своих близких. Учить давать отпор и добиваться своего.

— Я помогу, — сказал Рю. — Тайга-сан рассказал мне о твоём уровне. Я уже присмотрел дом. Небольшой. Перестроим его. Первый этаж — под школу, залы, раздевалки. Второй — для тебя и твоей будущей семьи.

Он говорил, и глаза его светились. Юрка прижалась к нему.

— Спасибо, папа. Что нашёл меня.

— Спасибо, что приняла, — он поцеловал её в лоб.

Они стояли в саду онсэна, под старой сосной. Вечер опускался на горы, и где-то далеко, за Токио, за океаном, осталась та, другая жизнь — голодная, злая, одинокая. А здесь, сейчас были они — отец и дочь, которые нашли друг друга.

Глава 39

Петтер Эрлинг вышел с тренировки. Плечи горели, мышцы ныли приятной усталостью. Завернул в кафе, заказал кофе и сэндвич, сел у окна.

Петтер был из Гётеборга. Города, который знают не все, но который по праву считается вторым в Швеции. История его семьи началась с русской девушки — сейчас она его бабушка, — которую дед привёз в Швецию много лет назад. Она стала его женой, родила пятерых детей, а потом и внуков дождалась. Семья разрослась.

Отец Петтера был старшим сыном и унаследовал бизнес от деда. По традиции он с семьёй жил в родовом поместье. Бабушка, уютная, с морщинистыми руками и острым взглядом, каждый год просила сыновей, а потом и внуков назвать кого-нибудь в честь её отца — Петром. И когда у старшего сына родился мальчик, сомнений в его имени не было: Петтер.

Бабушка звала его Петенькой и говорила с ним только по-русски. Русский язык стал для него вторым родным. Он свободно читал, писал и говорил на нём. А когда спрашивали, почему он так хорошо им владеет, отшучивался: «Бабушка воспитала».

Внешность у Петтера была под стать характеру — спокойная, северная. Высокий, плечистый, подтянутый. Короткие светло-русые волосы, зелёные глаза, прямой нос, тонкие губы. Очень большие ладони. Кожа светлая, как у всех, кто вырос на севере.

Иностранные языки давались легко. К двадцати пяти годам он знал английский, немецкий, русский, ну и шведский, конечно. Куда без родного. Правда, русский любил больше за певучесть, за сказки, за то, что он был не просто языком, а ниточкой, связывающей его с той, другой, далёкой родиной любимой бабушки.

Каждый раз, думая о семье, он задавался вопросом: «А не съездить ли в Россию? Повидать места, где выросла бабушка. Увидеть своими глазами».

В ожидании заказа, сам не зная зачем, начал прислушиваться к разговорам за соседними столиками. Люди говорили о турнире, о тренировках, о погоде, о пустяках. Он улыбнулся — всё как везде.

Через проход от него, за соседним столом, трое парней заканчивали обед. Стройные, поджарые, с квадратными челюстями — типичные борцы. Но не это привлекло его внимание. Они говорили по-русски.

«Из российской команды», — решил Петтер.

Кафе находилось на территории спортивного городка, расположенного в спортивном комплексе. В городке в данный момент проживали спортсмены, участвующие в международных соревнованиях по смешанным боевым искусствам: бокс, кикбоксинг и муай-тай, борьба (вольная и греко-римская), дзюдо и самбо, бразильское джиу-джитсу. Со всего мира.

Петтер представлял Швецию. Четвёртый дан, чёрный пояс по дзюдо. Ещё не вершина, но уже не начало. Ему было к чему стремиться.

За русским столиком вдруг возник суматошный парень. Он буквально влетел в кафе.

— Всё, ребята, — выдохнул он. — Нам хана.

— Эй-эй, притормози, — старший из них, с цепким взглядом, поднял руку. — Что за кипиш?

— Информация точная, Валера, — обратился он к нему. — Ты Шведа знаешь?

— Знаю. А что? — приподнял бровь парень, которого назвали Валерой.

— И я знаю, — вскинулся другой, помоложе.

— Да погоди, Паша, — отмахнулся парень от второго собеседника. — Короче, Швед здесь. На соревнованиях. Будут показательные бои без ограничений. Японское джиу-джитсу против всех.

— Точно? — Павел аж привстал.

— Точно. Тренер в списках увидел. Запрыгал, как ребёнок, и побежал японцев искать. И ещё у Шведа седьмой дан и чёрный пояс с красной нашивкой.

Четвёртый парень, молчавший до сих пор, наконец подал голос:

— А кто такой Швед? Седьмой дан дают лет в пятьдесят. Он что, старик?

— Ох и дурень, — усмехнулся Валера. — Шведу восемнадцать в этом году.

— Ни фига себе… — потёр затылок молчун. — А он японец?

— Да нет. Из России, но учится в Японии. — Валера встал. — Короче, Швед и в Африке Швед. Пошли, всё узнаем.

— Идёмте, салаги, — хихикнул Павел и махнул рукой.

Компания высыпала из кафе.

Петтер не спеша допил кофе, вытер губы салфеткой и достал из папки перечень участников. Дисциплины, бои, имена… Он пробежался по списку показательных выступлений. И удивился, наткнувшись на имя Швед Юрико.

— А я думал, Швед — прозвище, — задумчиво пробормотал он. — А это, оказывается, фамилия.

Где-то он её слышал. Точно. Институт Кодокан. Прошлым летом он ездил в Японию на двухмесячные курсы. Повышал уровень, готовился к четвёртому дану. Там, в коридорах института, в разговорах между преподавателями и учениками постоянно мелькало это имя. Швед. Гений. Седьмой дан и чёрный пояс с красной нашивкой в восемнадцать лет.

Он тогда ещё хотел познакомиться, но не получилось. А теперь есть возможность. Посмотреть его технику. Оценить. Убедиться самому: правда или просто громкие слова?

Официант принёс и выставил на столик заказ Петтера. Он отложил бумаги и стал наслаждаться едой. Мысли отодвинул в сторону, на потом.

После обеда вернулся в свою комнату. Повалялся на кровати, в подробностях рассматривая потолок. Спать не хотелось. За окном — хорошая погода. Ярко светит солнце, но не жарко. Вечером тренировка, а пока делать нечего. Сидеть в четырёх стенах надоело. Он собрал сумку, проверил экипировку и вышел на улицу. Решил погулять по городку.

А в голове крутилась мысль: может, ему повезёт, и он увидит Шведа раньше, чем тот выйдет на татами?

Петтер усмехнулся своим мыслям. Но ничего не мог с собой поделать. Он хотел увидеть. Поговорить. Может, даже подраться. Проверить, какой тот, о котором говорят все.

Глава 40

Городок был устроен удобно. Дорожки для бега. Разминочные комплексы чуть не каждые сто метров. Клумбы, цветы, аккуратные скамейки. А в центре — фонтан с прохладной водой и тихим журчанием.

Петтер устроился на бортике, вытянул ноги, закрыл глаза. Солнце не пекло, ветерок обдувал лицо.

— Простите, — раздался рядом мягкий голос с лёгкой хрипотцой. — Вы можете подсказать, где здесь можно выпить хороший кофе?

Речь была чёткой. Английский почти без акцента.

Петтер открыл глаза. Перед ним стоял молодой человек. Невысокого роста, худой, в мешковатой одежде: футболка на два размера больше, штаны свободные, кроссовки.

Азиат? Разрез глаз говорил об этом. Но цвет не привычный — голубой, яркий, как северное небо. Волосы короткие, светлые. Может, крашеные? И линзы? Мало ли.

Пол? Петтер прищурился. По одежде и манерам вроде парень. Но слишком тонкокостный. Слишком… хрупкий. На его запястья больно смотреть. Кажется, что чуть надави — и они раскрошатся в пыль.

— Я могу подсказать, — ответил Петтер по-английски, стараясь говорить ровно. — Если вы скажете, какого кофе ищете.

Незнакомец улыбнулся чуть заметно, уголками губ.

— Просто хорошего. Без горчинки, с молоком.

— Тогда вам в кафе через дорогу, — Петтер кивнул в сторону вывески. — Заказывайте латте. Они делают отлично.

— Спасибо.

Парень (или девушка?) повернулся, чтобы уйти, но Петтер вдруг спросил:

— Вы спортсмен?

Незнакомец обернулся, приподнял бровь.

— А почему вы решили?

— Городок спортивный. Все, кто здесь, — либо участники, либо тренеры. Я угадал?

— Угадал. — Короткая пауза. — Я участник.

— А я тоже участник.

— Здорово, — незнакомец кивнул. — Тогда, может, увидимся.

— Может быть.

— Мне скоро на тренировку, — опомнился Петтер, поднимаясь. — Я тоже выпью кофе. Составлю вам компанию?

— От компании не откажусь, — ответил незнакомец и протянул руку. — Юрико Швед.

Петтер едва не поперхнулся воздухом.

— Петтер Эрлинг, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Очень приятно.

Внутри всё ликовало. Он так хотел узнать хоть что-то про Шведа, а он вот — рядом стоит.

— Каменный вождь? — звонко захихикал Швед.

— Откуда вы знаете перевод моего имени? — заинтересовался Петтер.

— Учу шведский, — Юрико улыбнулся. — Вы ведь из Швеции?

— Да. Живу с семьёй в Гётеборге.

Они пошли по дорожке к кафе. Петтер тараторил без остановки: о городке, о расписании, о том, где хороший кофе, а где лучше не брать. Юрико кивала, слушала, изредка вставляла «понятно». И казался Петтеру совсем обычным человеком: маленьким, худым, в мешковатой одежде — и никакого намёка на грозного бойца.

В кафе взяли по чашке: Петтер — американо, Юрико — латте с корицей. Сели у окна.

— Вы давно в спорте? — спросил Петтер, стараясь говорить непринуждённо.

— С детства, — ответил Юрико. — А вы?

— Тоже. Дзюдо, четвёртый дан.

— Здорово, — Юрико отпил кофе, помолчал. — Я джиу-джитсу.

Петтер знал. Он знал про седьмой дан, про чёрный пояс с красной полоской, про победы и легенды. Но спрашивать не стал. Неловко как-то. Вместо этого спросил:

— А почему вы учите шведский? Сложный язык.

— Нравится, — Юрико пожал плечами.

Петтер всё мучился над несоответствием в мелочах. Голос слишком мягкий для парня, но с непринятой для девушки хрипотцой. Руки слишком изящные, тонкие, неспортивные. Хотя таких сейчас можно встретить, но не у спортсмена. Шведа сильно боятся русские парни, а у человека, сидящего напротив него, совсем не ощущается наличие мышечной массы. Как так? Лицо чистое, без намёка на щетину. Опять же сейчас модно делать депиляцию, чтобы не мучиться с ежедневным бритьём. Шея длинная, изящная, ровная. И никакого кадыка. Совсем.

— Простите, — сказал он, чувствуя, как краснеет. — Если обижу вопросом — готов к наказанию. Вы девушка?

Юрико посмотрела на него, улыбнулась.

— Да. Сбила с толку моя одежда? Я с детства так хожу. Привыкла, — пожала она плечами.

— Вам идёт, — улыбнулся в ответ Петтер.

— Покажете дорогу к спорткомплексу? — с интересом она смотрела на него.

— Конечно.

Но он не вставал. Сидел, смотрел на неё, боялся пошевелиться. Она тоже не торопилась.

— Идём? — спросила Юрка, приподняв брови.

— О да! — Он вскочил, едва не опрокинув стол.

Юрико смотрела на его внезапную неуклюжесть. И с каким-то внутренним восторгом радовалась тому чувству, которое в данный момент зарождалось в её сердце. Она никогда ещё не испытывала такое. Но ей это нравилось.

У здания с несколькими входами они остановились.

— Мне в третий вход, — сказал Петтер с надеждой.

— А мне в пятый, — Юрка заметила, как его глаза потускнели. — Спасибо за прогулку. Мне было приятно.

— И мне.

Она повернулась, сделала несколько шагов. Потом прошептала себе под нос:

— Если я обернусь, а он всё ещё смотрит… приглашу на свидание.

Обернулась.

Он стоял. Смотрел.

— Пойдём завтра на свидание? — крикнули они одновременно.

— Да! — прозвучал дружный ответ.

Они стояли, улыбались, не могли отвести глаз. Спортивный городок шумел вокруг. А они просто смотрели друг на друга и чувствовали, как мир меняется. Становится ярче, теплее, смешнее. Петтер не знал, что возможно влюбиться с первого взгляда, за кофе, у входа в спорткомплекс. А Юрико не знала, что её сердце умеет так биться — часто-часто, будто хочет выпрыгнуть. Теперь знали оба. И это было прекрасно.