Примерка

Глава 1

Примерка

I.

Седьмое марта в небольших конторах — это особенный день. Не сам праздник, нет. Праздник завтра, и завтра выходной. Но именно седьмого происходит что-то важное и немного неловкое: мужчины поздравляют женщин, говорят слова, которые не говорят в другие дни, дарят цветы и шоколад — и потом отпускают пораньше, как будто сам факт поздравления уже является подарком. Женщины благодарят, улыбаются, надевают пальто и уходят. Настоящий праздник, если он и случается, происходит потом — дома, в тишине, или вовсе не случается.

Катерина Андреевна в тот вечер задержалась.

Не потому что хотела. Просто деваться было некуда: завтра выходной, а финансовые документы ждать не умеют. Она была единственным бухгалтером в небольшой фирме — этот факт её не тяготил, она давно к нему привыкла, — и поэтому, пока коллеги разбирали конфеты и смеялись над чьей-то шуткой, она сидела за своим столом и проверяла цифры. Цифры не ошибаются. Это она знала точно. Ошибаются люди — и потом цифры честно об этом сообщают.

Отец позвонил в начале восьмого.

— Катюша, я встречу тебя. Поздно уже. Скажи, когда выходишь.

Она хотела сказать, что не надо, что она взрослая, что доедет сама. Но не сказала. Потому что знала: он всё равно придёт. Отец всегда приходил, когда обещал. Это было в нём самое надёжное — как колонны в проектном институте, где он всю жизнь проработал и дослужился до главного инженером проекта, или ГИПа. Колонны стоят, и он стоит.

— Через час, папа. Может, чуть больше.

— Хорошо. Жди меня у витрины, там светло.

Она улыбнулась трубке. По-настоящему, не для вида.

II.

Тридцать четыре года. Это возраст, когда человек уже знает о себе почти всё — и примерно половину этого знания он предпочёл бы не знать.

Катерина Андреевна выросла в семье, где всё было правильно. Отец — главный инженер проекта, человек точный, ответственный, из тех, кто не опаздывает и не бросает слов на ветер. Мать — учительница литературы, умная, начитанная, с тем особым достоинством, которое бывает у людей, проживших жизнь среди хороших книг. Они любили дочь — искренне, без притворства. И они учили её тому, что знали сами: быть правильной.

Правильной — это значит: аккуратной. Сдержанной. Неприступной.

«Ты должна быть принцессой», — говорила мать, причёсывая её перед школой. — «Настоящий мужчина сам придёт. Не надо бегать за ними. Не надо размениваться по пустякам. Жди своего единственного».

Она ждала. Честно. Сначала в школе, потом в экономическом университете, где окончила с отличием — красный диплом лежал дома в ящике стола, мать иногда доставала его и показывала гостям. Потом на работе, которую искала долго, без знакомств, по объявлениям, потому что пробивной характер в неё не вложили, а знакомств не завели. Нашла наконец — небольшую фирму, скромную зарплату и тихий угол у окна.

Принц не приходил. Но она не переставала ждать. Это тоже было правильно.

Красоту свою она не замечала — или не позволяла себе замечать. А красота была настоящая. Та, на которую оборачиваются на улице, но потом быстро отводят взгляд — потому что такая красота пугает. Слишком ровная, слишком серьёзная, слишком недоступная. Мужчины чувствовали это и не подходили. Умная и красивая — вдвойне страшно. Проще пройти мимо.

III.

Когда она наконец вышла из офиса, было почти девять вечера. Она позвонила папе, как должна была сделать.

У магазина рядом с остановкой она остановилась. Постояла секунду, глядя на витрину. Потом вошла — и вышла с тортом. Большой, красивый, перевязанный широкой лентой с бантиком. Она купила его на премию — маленькую, но всё же. Премию дали сегодня, вместе с гвоздиками, в конверте, со словами «за добросовестный труд». Она поблагодарила. Улыбнулась. Взяла конверт обеими руками, как учили.

Торт она несла осторожно — обеими руками, держа перед собой, чуть наклонив корпус вперёд. В другой руке зажаты три гвоздики в прозрачной бумаге. Не пять, не семь — три. Кто-то отсчитал, кто-то завернул. Она не считала.

Трамвай пришёл почти пустым — вечер седьмого марта, основная масса горожан уже давно разошлась по домам. В вагоне было просторно, пахло холодом с улицы и чьим-то парфюмом.

У передней двери сидели и стояли несколько молодых мужчин — шумных, подвыпивших, явно едущих куда-то продолжать праздник. Они говорили громко, перебивали друг друга, смеялись над чем-то своим. Остальные пассажиры смотрели в телефоны — кто в игру, кто в новости, кто в переписку. Обычный вечерний трамвай.

Катерина Андреевна вошла и сразу прошла к окну. Подальше от мужчин у двери. Встала так, чтобы никому не мешать — торт перед собой, гвоздики в руке.

Трамвай тронулся.

За окном плыл вечерний город. Витрины, лужи, силуэты. Она смотрела — и думала о цифрах, которые проверяла весь вечер, о том, что надо позвонить маме, о том, что папа уже, наверное, вышел. В отражении стекла смутно виднелось её лицо. Она не смотрела на него.

IV.

На следующей остановке вошла она.

Дверь открылась резко, впустив мартовский холод — и её вместе с ним. Она появилась в проёме как будто специально выбрав момент: яркая куртка с пушистым мехом на воротнике, короткая юбка, длинные ноги в тонких колготках. В обеих руках — огромные букеты, в каком-то смысле несуразные, слишком большие для трамвая, роскошные. За спиной — бумажные пакеты с подарками, туго набитые. Так поздравляют секретарш и офис-менеджеров — щедро, шумно, на публику.

Мужчины у передней двери замолчали первыми. Потом кто-то достал телефон из кармана — не чтобы позвонить, а чтобы было чем занять руки. Взгляды скользнули по ногам, задержались.

Она это знала. Она всегда это знала — именно так и работало. Мама учила с детства: длинные ноги — это богатство, не надо его прятать. И она не прятала.

Она даже не прошла внутрь. Просто остановилась у входа и посмотрела на сидящих мужчин — спокойно, без злости, без кокетства. Как смотрят на то, что должно произойти.

— Ну и почему вы сидите? — сказала она. — Не видите, кто зашёл?

Голос был мягким. Совсем не требовательным — почти ленивым. Но в нём было что-то такое, отчего трое мужчин переглянулись и вскочили одновременно, как по команде.

— Да-да, конечно… — — Присаживайтесь, пожалуйста…

Она села. Не торопясь.

Привычным движением — не нарочитым, почти автоматическим — она устроилась на сиденье так, как её научила улица: чтобы было видно то, от чего мужчины теряют голову. Это был инструмент. Простой, надёжный, проверенный.

Но прежде, чем мужчины успели заговорить, зазвонил телефон.

— Ну ты где уже?! — раздался в трубке весёлый, чуть нетрезвый женский голос. — Мы тебя ждём, всё готово, давай скорее!

— Еду, еду, — засмеялась она. — Ещё две остановки.

— Мы уже шампанское открыли!

— Ну вы даёте, на улице... Всё, скоро.

Она убрала телефон. Подружки ждали на остановке — нетерпеливые, уже навеселе, готовые праздновать на её съёмной квартире, а потом идти в ночной клуб. Впереди был желанный вечер. Она это знала и от этого знания была возбуждена и весела.

С ней заговорили. Конечно, заговорили.

— Это вам столько подарили? За один день?

Она посмотрела на говорившего — весело, без кокетства, просто с удовольствием от разговора.

— Ну а что, нельзя?

— Можно, можно. Повезло вашему офису с таким украшением, как Вы.

Она засмеялась. Один потянулся к букетам:

— Давайте помогу, тяжело же…

Она чуть склонила голову и улыбнулась уголком губ:

— Вы серьёзно? Хотите оставить меня без цветов?

Смех. Он смутился.

— Да я просто…

— Просто будьте рядом, мне это приятно —

сказала она мягко, почти нежно.

Он остался. И остальные тоже. Разговор завязался сам собой — лёгкий, праздничный, ни о чём и обо всём. Вагон ожил ещё сильнее.

V.

Катерина Андреевна видела всё это.

Сначала — краем глаза. Потом — внимательнее. Потом поймала себя на том, что уже не смотрит в окно вовсе — смотрит туда, вперёд, на эту сцену, разворачивавшуюся в нескольких метрах от неё.

Это не была зависть. Катерина Андреевна знала зависть — она иногда приходила, холодная и острая, когда кто-то получал то, чего хотелось ей. Это было другое. Это было что-то похожее на удивление, смешанное с чем-то неловким, почти болезненным.

«Я тоже так могла бы», — мелькнуло внутри.

Она почти вздрогнула от этой мысли. Что значит — могла бы? Вот так сесть? Вот так улыбнуться? Вот так заговорить первой, не ожидая, пока к тебе подойдут? Она представила себя на том месте — и внутри немедленно стало неловко. Нет. Не она. Она не такая. Мама учила, что достоинство — это молчание и сдержанность. Что мужчина сам должен сделать шаг. Что не нужно бегать за вниманием.

Но мысль не уходила.

Потому что — а где он, этот мужчина, который должен был сделать шаг? Тридцать четыре года. Принц на белом коне что-то задерживается. Может, конь захромал. Может, принц потерял адрес. А может — и эта мысль была самой неудобной из всех — может, принцы не ходят в дома, где не открывают дверь.

Она сделала маленький шаг вперёд. Почти незаметный — просто перенесла вес. Но сердце ударило быстрее.

А если заговорят — что я отвечу? А если не заговорят — что тогда? А вдруг я покажусь смешной? Глупой? Навязчивой?

Она вернулась к окну.

К своему отражению. К торту, который держала перед собой. К трём гвоздикам.

Впереди смеялись. Говорили. Жили — может, немного громко, может, не так, как написано в книгах о достоинстве. Но живо.

VI.

Есть вещи, которые случаются только в трамваях. Не потому, что трамвай — особое место. А потому что в нём нельзя уйти. Несколько минут ты едешь вместе с незнакомыми людьми — и в эти минуты всё настоящее. Потом разойдётесь. Никто никого не запомнит. Но пока едете — это жизнь, не репетиция.

На нужной остановке яркая встала.

Движение было немедленным — вагон как будто качнулся вслед за ней.

— Давайте провожу! — Я помогу с пакетами! — Вам куда?

За окном уже была видна группа девушек — они стояли прямо у остановки, в пальто нараспашку, смеялись над чем-то, махали руками. Нетерпеливые, раскрасневшиеся, явно не трезвые. Подружки.

— Спасибо, мальчики, —

сказала яркая мягко, вставая. — Вы и так молодцы.

Один всё же взял пакет. Она позволила. На ступеньках — обернулась.

Случайно. Или нет — кто знает.

Её взгляд скользнул по вагону — и остановился. Прямо на Катерине Андреевне. На той, с тортом и тремя гвоздиками, у окна. Секунда. Она посмотрела — внимательно, без жалости, без насмешки. Так смотрят на что-то знакомое, узнаваемое. Как будто всё поняла с первого взгляда — и саму Катерину Андреевну, и её торт на премию, и её родителей, и красный диплом в ящике стола.

И чуть улыбнулась.

Спокойно. Без злости. Почти сочувственно — но не снисходительно.

Словно сказала без слов:

«Так тоже можно. Но тогда — вот так и будет».

И вышла. Забрала пакет.

Снаружи сразу вспыхнул смех подружек — громкий, радостный, безоглядный. Двери закрылись. Трамвай поехал дальше.

В вагоне шумные мужчины ещё немного поговорили — и быстро вернулись к своей теме. Забыли про яркую. Пассажиры кто продолжал смотреть в окно, кто в телефон.

Всё встало на свои места.

VII.

Катерина Андреевна стояла у окна.

И теперь не смотрела на улицу. Только в отражение.

То же лицо. Та же красота — настоящая, живая, та, на которую оборачиваются, когда она идёт по улице сияя красотой. Только вот оборачиваются — и проходят мимо. Потому что неприступная принцесса сама выстроила вокруг себя стены — высокие, прочные, надёжные. Папа мог бы сказать: хорошая конструкция. Мама могла бы сказать: так и должно быть.

Но стены — это стены. Они защищают. И они же не пускают.

На своей остановке она вышла. Тихо и незаметно, как вошла. Никто не заметил.

На улице был холод — мартовский, честный, без злобы. Обещание весны без гарантий срока.

У витрины она остановилась. Папа задерживался — он написал: «Иду, пять минут». Значит, было время.

Свет из витрины падал прямо на неё — тёплый, ровный. И она увидела себя. По-настоящему, не мельком.

Тёмно-серое пальто — они выбирали его с мамой долго, заходили в магазин несколько раз, трогали ткань, спорили. «Вот это», — сказала мама в конце, и оказалась права. Волосы убраны аккуратно. Лицо — усталое, но живое. В руках — большой торт с бантиком, купленный на премию, и три гвоздики, лепестки которых по краям начинали темнеть — чуть-чуть, почти незаметно.

Она смотрела долго.

Толстой писал, что всё великое просто. Достоевский — что красота спасёт мир. Мама читала ей обоих вслух, когда она была маленькой. Тогда эти слова казались ей большими и важными, как колонны в папином институте. Сейчас она стояла у витрины в мартовский вечер — с тортом и тремя гвоздиками — и думала о том, что красота, может быть, и спасёт мир. Но сначала ей нужно, чтобы её увидели. А для этого надо иногда выходить из-за стен.

Подальше в переулке показалась знакомая фигура. Отец шёл быстро, чуть наклонившись вперёд, как всегда, когда торопился. Он увидел её — и помахал рукой.

Она помахала в ответ.

И вдруг — совсем чуть-чуть, почти незаметно — выпрямилась. Плечи назад. Подбородок чуть выше. Не для кого-то. Просто — примерила другое состояние. Как примеряют пальто, которое долго не решаются взять.

Отец подошёл. Поцеловал в щёку. Взял торт — аккуратно, двумя руками.

— Тяжёлый. Зачем такой большой?

— На премию купила.

— Молодец, —

сказал он просто. И ничего больше не добавил. Он умел так — сказать одно слово, и этого было достаточно.

Они пошли рядом. Молча. Как ходят люди, которым не нужно заполнять тишину словами.

Катерина Андреевна несла гвоздики теперь немного иначе. Не как что-то чужое, что надо куда-то пристроить. Просто — в руке. Как держат то, что принадлежит тебе.

Впереди был дом. Ужин. Мамин звонок. Завтра — выходной, восьмое марта, настоящий праздник, который можно провести, как угодно.

И мысль — небольшая, тихая, но упрямая, как первая трава сквозь

Весна будет. Но не сегодня.

Этот рассказ — из сборника «Третья смерть» на Ридеро. Семь историй о людях, которые исчезают, не умирая, и повесть о женщине, которая ухаживает за матерью, теряющей разум.

Полная книга [